Читать книгу: «Батенька, да вы трансформер (сборник)»

Name: Батенька, да вы трансформер (сборник)
Author: Коллектив авторов
ISBN: 978-5-17-097614-0

Коллектив авторов

Шрифт:

* * *

Глава 1
Как стать знаменитым

Как стать знаменитым, счастливым, найти себя и свою любовь, предсказать будущее и вылечить все болезни

Если верить социологам, около 30 % людей мечтают стать знаменитыми, а 40 % населения радуются, когда им перепадет немного случайной славы. Вообще-то, большие амбиции и стремление к славе – всего лишь последствие наших детских комплексов, но об этом позже. Главное – в этой главе есть все, что нужно, чтобы стать великим и известным в эру Постапокалипсиса. Ведь мир после Конца Света – это место, где все возможно. Поле чудес, гигантская русская рулетка, где один человек совершенно случайно становится известным участником преступной группировки, а другой превращается в супер звезду, играя на воображаемой гитаре. Можно стать великим маньяком-убийцей, а можно поставить на карту все, что у тебя есть, но так и ничего не достичь. Вы узнаете, как драться в клетке на глазах у толпы, что нужно сделать, чтобы вас показали по телевизору, а женщины просили расписаться на их голой груди, и можно ли превратиться в покойного и великого Дэвида Боуи и как это отразится на вашем здоровье. Все истории в этой главе – чистая правда, мы не выдумали ни одного персонажа (разве что существование горбуна из Глазго может вызвать некоторые сомнения). И все они появились в результате долгой журналистской работы, которая доказывает, что реальный мир – фантастичнее даже самой дикой выдумки.

Странная история доктора Брукера и майора Тома

Посвящается памяти Дэвида Боуи – «человека, который упал на Землю».
Юлия Дудкина

На секунду он и сам вдруг поверил, что он – Дэвид Боуи. Последние дни все к этому шло. Сначала пришлось на сутки застрять в аэропорту Лос-Анджелеса без багажа, потом – тринадцатичасовой перелет. В Мельбурне он наконец оказался 15 июля: к тому моменту он уже несколько дней почти не спал и не ел. В Австралии было прохладно, а он прилетел в одной футболке. «Так вот как чувствуют себя шотландцы в Лондоне», – подумал он, выйдя из аэропорта. От крепкого кофе и шампанского кружилась голова, и, когда он вошел в свой номер в отеле, стены качнулись навстречу. Но времени на отдых совсем не оставалось – переодевшись, он спустился вниз и поймал такси. Его уже ждали. Охранники перед входом не спросили билета. «Кажется, вам сюда», – сказали они, увидев его, и проводили внутрь.

Когда он появился в дверях, вокруг зашептались: «Смотрите, это же он! Он приехал!» Перепутать было невозможно: ярко-рыжие волосы, белое лицо, синие тени вокруг глаз. Журналисты защелкали вспышками, незнакомые люди пытались до него дотронуться или даже обнять. Он охотился по всему Лондону за винтажными костюмами 70-х, париками, куртками и галстуками, он заедал молоко красным перцем и пил энергетические напитки в огромных количествах. Все зашло слишком далеко, и теперь даже по ночам он иногда видит спутанные Боуи-сны – просыпается, записывает обрывки мыслей, а потом, хорошенько покопавшись в книжных биографиях, понимает, что такие же идеи приходили в голову и самому Боуи. Доктор Брукер поймал свое отражение в зеркале, улыбнулся сам себе и подумал: «Кажется, у меня получилось».

Один из парадоксов квантовой механики – квантовая телепортация. Состояние одной квантовой частицы разрушается и воссоздается там, где есть другая частица – запутанная. Когда-то Дэвид Боуи был психом № 1, парнем из космоса, звездой рок-н-ролла. Но в последние годы это был уже шестидесятивосьмилетний конформист, тень прежнего Боуи – он больше не красил волосы и не перевоплощался, тихо жил на Манхэттене с женой и дочерью и готовил сам себе подарок на свой последний день рождения – первый за три года альбом под названием Blackstar. Дэвид Боуи – квантовая частица, состояние которой разрушилось; Боуи расформировался, чтобы появиться в другом месте. Кажется, роль запутанной частицы в этой телепортации досталась британскому профессору, феминисту, исследователю кино и современной культуры Уиллу Брукеру.

Как-то раз в 1967 году в театральную труппу Линдси Кемпа, танцовщика, мима, известного актера и педагога, пришел совсем молодой парень Дэвид Джонс, который мучительно хотел прославиться. К своим двадцати годам Дэвид уже успел выпустить одну неудачную пластинку, записанную за пятнадцать минут, и спеть легкомысленную песенку для рекламы мороженого Luv. Дальше у него ничего не складывалось, и он решил заняться пантомимой – ему нравился театр кабуки, где мужчины играли женские роли. Ученики Кемпа ездили по всей стране и выступали в этом жанре. Дэвид точно знал, чего хочет: чтобы о нем и его творчестве узнал весь мир. Но он не понимал, как это сделать: очень застенчивый и замкнутый, на сцене он чувствовал себя неуютно.

Линдси Кемп хотел помочь ученику, тем более что у того явно был талант. И тогда Кемп посоветовал парню разрисовать лицо и раскрасить волосы. Ведь если ты надел маску, то ты – уже не ты. Ты – это твоя роль, и на тебя все смотрят. Играй, и люди поверят. У тебя уже нет выхода – ты надел костюм и вышел на сцену, а значит, спектакль начался. Самый длинный спектакль в твоей жизни, Дэвид Джонс, и ты в нем играешь Дэвида Боуи.

В 1969 году, когда американцы высадились (или сделали вид, что высадились) на Луну, майор Том из песни Боуи затерялся в открытом космосе. «Би-би-си» показывали репортажи об американских космонавтах, а на фоне играла Space Oddity. Застенчивый Дэвид Джонс наконец понял, что делать.

Удачная выдумка, набор образов, точное попадание в больной нерв эпохи – в придуманного Боуи так поверили, что он стал почти настоящим. Настолько, что и сам выдумал себе роль. Это был уже двойной спектакль, игла в яйце, а яйцо – в утке. На сцене появился Зигги Стардаст – космический музыкант из пластмассы, алкоголик и наркоман, прилетевший на Землю за пять лет до Апокалипсиса. Дэвид увлекся постановкой и уже с трудом различал собственные роли. «Никогда не могу решить, я ли придумываю персонажей или персонажи придумывают меня», – говорил он. А иногда он вдруг заявлял: «Вот сейчас перед вами настоящий я», – но даже тогда никто не знал, насколько ему можно верить. К 1973 году Зигги Стардаст стал вести себя совсем плохо: он забыл, зачем явился на Землю, и предал своих друзей. Боуи «убил» его прямо на сцене, а на смену Зигги быстро пришли новые персонажи. Боуи как будто бродил по лабиринту из кривых зеркал и в каждом из них видел то Зигги Стардаста, то Изможденного Белого Герцога, то Томаса Ньютона и в конце концов перестал понимать, есть ли там вообще его собственное отражение.

В это же самое время, в середине 70-х, маленький англичанин по имени Уилл ставил свой собственный спектакль. В полдень, во время обеденного перерыва, он приходил из школы домой и старательно переодевался: то в клоуна, то в ковбоя, то в космонавта, а иногда и во что-то совсем непонятное. Переодевшись, он, радостный, снова бежал на уроки. Ему было пять лет, и костюмы он делал из чего попало, так что они получались не очень правдоподобными. Но ему очень хотелось верить, что одноклассники его не узнают. Они и правда не узнавали. Точнее, они в глубине души знали, что перед ними – их друг Уилл, но им нравилось вместе с ним воображать, будто бы он превратился в космонавта или ковбоя. Когда дети вырастают, оказывается, что воображать себя ковбоем, солдатом или кем угодно и наряжаться в костюмы – «глупо» и «несерьезно». Тогда они становятся солидными мужчинами и женщинами, полезными гражданами своего государства. Уилл Брукер стал ученым.

Брукер изучал кино и культуру, написал известный научный труд под названием «Бэтмен без маски. Анализ культурной иконы», стал профессором в Кингстонском университете в области кино и телевидения. Потом он изучал поведение фанатов «Звездных войн» и влияние Льюиса Кэрролла на современную культуру. Выпустил серию феминистских комиксов о женщине-супергерое «Моя так называемая секретная личность», которую высоко оценили «The Guardian» и «Times Higher Education». Публичным человеком Уилл никогда не был. Его часто приглашали на разные передачи, и он принимал эти приглашения, но все-таки больше любил проводить время в одиночестве – читать, писать статьи для журналов, путешествовать. А еще он любил Дэвида Боуи – человека, который вырос, но так и не перестал играть. Еще подростком Уилл начал его слушать. Он ходил с кассетным плеером и снова и снова ставил альбом Let’s dance – его поражало, как это Боуи умудрился стать невероятно успешным при жизни и при этом оставаться очень странным, как он сумел быть прагматичным, но не терять своей индивидуальности.

Уиллу Брукеру всегда хотелось сделать что-то особенное, что было бы связано с Боуи. Например, написать книгу – в конце концов, это он умеет лучше всего. Но книг про Боуи написано уже столько, что ими можно запомнить целый концертный зал, а Уилл – не такой человек, чтобы просто написать еще одну и остаться в тени, сделать, как все. И тогда он решил написать особенную книгу, вложить в нее всю душу, а заодно понять Боуи так, как его не понимал никто. И для этого он решил на целый год стать Боуи: ездить по тем же странам, куда ездил он, и читать те же книги, придерживаться такой же диеты и так же одеваться. Может быть, тогда получится влезть в его голову и рассказать, что же все-таки в ней происходило все эти годы. Ведь если у тебя получилось стать ковбоем или клоуном, значит, спектакль уже начался.

Самый странный спектакль в твоей жизни, Уилл Брукер, и ты в нем играешь Дэвида Боуи.

«Вначале это все было проще, – говорит доктор Брукер. – Я смотрел фильмы, которые смотрел Боуи, слушал музыку, изучал биографии, занимался творчеством. Но потом понял, что, если я хочу по-настоящему понять, что было у него в голове, нужно пойти дальше. Может, если бы я знал, во что все это выльется, я бы подумал дважды прежде, чем начинать». Теперь Уилл, как и Боуи в свое время, пишет картины и занимается музыкой. Приезжая в города, где когда-то бывал Боуи, он пытается повторить его маршрут. Правда, больших концертов Уилл не дает – только иногда выступает в маленьких клубах. Зато, когда журналисты просят его об интервью, он никогда не отказывается, ему ведь надо почувствовать на себе, каково это – когда тебя постоянно фотографируют и задают одинаковые вопросы. Оказывается, не очень-то уютно – часто хочется спрятаться и побыть одному. Свой эксперимент Уилл начал с 1960 года – когда Боуи только-только стал строить карьеру. А вот на каком году стоит остановиться, он и сам пока не понимает – ведь, когда суперкнига выйдет в продажу, нужно будет наряжаться в Боуи на презентации, то есть снова возвращаться в старые образы.

Некоторые эпизоды из жизни музыканта удается пройти довольно быстро – например, те, когда у него было творческое затишье. На другие нужно много времени – так, Изможденным Белым Герцогом он был несколько недель. Иногда на проект приходится тратить очень много денег. Например, рубашка Изможденного Белого Герцога с высоким воротником обошлась в сто фунтов у портного, а для прически Томаса Ньютона – «Человека, который упал на землю» – приходилось раз в месяц красить волосы по два часа. А ведь еще перелеты. В Мельбурн Уилл прибыл прямо к открытию грандиозной выставки, посвященной Дэвиду Боуи, так что там его встретили, как звезду. Тем более, что настоящий Боуи на нее не прилетел.

Уилл решил сэкономить только на одном – в отличие от настоящего Боуи, он не стал принимать наркотики. Это дорого, нелегально, да и как он придет к своим студентам под кайфом? В конце концов, нельзя же потерять любимую работу из-за книги. Вместо того чтобы сидеть на кокаине, Уилл стал пить очень много энергетических напитков и заставлял себя не спать по несколько дней. Ощущения, конечно, не совсем такие же, но тоже довольно странные. Да и дело ведь не в костюмах и наркотиках. Иногда ученому даже надоедает, что его проект воспринимают как простой маскарад. Уилл пытается понять творчество Боуи – выяснить, откуда брались образы и идеи. А наркотические трипы и гомосексуальные отношения музыканта, говорит ученый, – это уже его личная жизнь, и Боуи имел на нее право.

На голове у Уилла – художественный беспорядок, лицо – абсолютно белое, а губы накрашены красной помадой. Через несколько часов он будет давать интервью австралийским журналистам. Профессор уже порядком устал. Он начал свой проект в июне 2015-го и успел дойти до 80-х годов. Сначала он был Зигги Стардастом – нервным и нетерпеливым. Он почти не ел и не спал, постоянно общался с прессой – ведь так ведет себя человек, который хочет прославиться. А Боуи очень, очень этого хотел. Зигги Стардаст – это яркий кусок пластмассы с блестками, за которым можно спрятать очень стеснительного парня.

Потом Уиллу пришлось стать Изможденным Белым Герцогом – фашистской сволочью из 1976-го. Элегантным накокаиненным Пьеро, почти не выражающим эмоций. Он расставил по комнате черные свечи, включил немецкую музыку и писал под нее странные полотна.

«Если ты решил быть Белым Герцогом, то ты становишься как пуля, как нож, – объясняет Уилл. – Боуи придумывал все эти образы не просто из пустоты, они были внутри него. Просто в тот или иной момент он вытаскивал их на поверхность. В 70-е ему было очень тяжело, и ему надо было стать именно таким, чтобы все это пережить. Белым Герцогом может быть не каждый, потому что не в каждом он есть. Во мне нашелся». Уилл говорит, что Боуи 70-х напоминает ему больную птицу – он как-то весь постоянно сжимается, поджимает под себя ноги, когда садится. «Семидесятые были настоящей катастрофой, – говорит доктор. – Нам повезло, что мы не потеряли Боуи в это время». Это то самое время, когда Боуи, по его словам, питался красным перцем и молоком. Уилл попробовал питаться так же и понял, откуда взялась эта странная поза больной птицы. Он почувствовал себя именно так. Уилл несколько недель бороздил Лондон в лихорадочном состоянии: если ты Белый Герцог, то ты – сверхчеловек и имеешь право делать все, что угодно. Ты сильный, жестокий, и за твое преступление никогда не будет наказания.

– Так ты что, правда что-то натворил? – спрашиваю я Уилла, но он уходит от ответа:

– Понимаешь, мне лучше об этом никому не рассказывать. Иногда я думаю, что Боуи не комментировал мой проект, потому что успел забыть, каким он был в семидесятые, и не очень хочел вспоминать. Это правда очень тяжело. Странно даже, что он тогда выжил. Иногда я думаю: вдруг он на самом деле умер намного раньше, а вместо него был его клон – этот бодрый подтянутый человек?

К тому моменту, когда Уилл добрался до Берлина, куда Боуи поехал успокаиваться в конце 70-х, он уже порядком перестал понимать, что происходит. На экскурсии по излюбленным местам Боуи он слушал рассказы экскурсовода и иногда вдруг думал, что тот рассказывает про него – Уилла.

Сейчас профессор уже добрался до 80-х. Майора Тома, который много лет назад затерялся в космосе, наконец нашли. Оказалось, что он был всего лишь никчемным наркоманом, который за свою жизнь не сделал ничего хорошего, только дышал космическим эфиром. «Мама говорила: лучше не связывайся с Майором Томом». В 1980-м вышла песня Ashes to Ashes. На видео Боуи, съежившись, сидит один в углу комнаты с мягкими стенами. Жестокий Пьеро по берегу моря уходит к закату, чтобы исчезнуть навсегда. Это – дно, с которого постепенно начинается перерождение Дэвида Боуи. И это настоящее облегчение для Уилла: больше ему хотя бы не нужно есть красный перец и запивать его молоком.

Непонятно, как к эксперименту Уилла Брукера относился сам Дэвид Боуи – он отказался комментировать проект ученого. Уилл хочет, чтобы его самая-лучшая-книга-про-Боуи стала для того как бы подарком, выражением любви. Но ведь могло получиться и так же, как когда-то у самого Боуи с Энди Уорхолом.

В 1971 году супруги Дэвид и Анджела Боуи подошли к дому 33 по Юнион-сквер в Нью-Йорке. Выглядели они впечатляюще: у мужа – волосы до плеч, женские туфли с золотым ремешком и шляпа с широкими полями. Анджела была коротко пострижена и одета почти по-мужски. Вместе они вошли внутрь и поднялись на лифте на шестой этаж, там находилась знаменитая «Фабрика» Энди Уорхола, нью-йоркское гнездо разврата, место, где рождался поп-арт. Дэвид очень хотел туда попасть – он обожал Уорхола и мечтал с ним познакомиться.

Дэвид и Анджела вышли на шестом этаже и увидели перед собой кирпичную стену. Они постучали, к ним вышли какие-то люди и отказались впускать на «Фабрику» – они не поверили, что перед ними известный музыкант с супругой. Пара снова спустилась вниз и поднялась обратно, на этот раз на стук вышли другие люди, и Дэвида с Анджелой наконец впустили. Постоянные гости «Фабрики» никак не могли опомниться после того случая, когда несколько лет назад в лофт ворвалась сумасшедшая феминистка и три раза выстрелила Уорхолу в живот, поэтому смотрели на новеньких с недоверием. Когда Дэвид нашел Уорхола, он тут же решил спеть ему песню, которую написал в его честь. Она так и называлась: «Энди Уорхол».

«Andy Warhol looks a scream, hang him on the wall…» – кажется, эти слова не очень понравились художнику. Он как-то неопределенно хмыкнул и отошел в сторону – разговаривать с Боуи ему не хотелось. Дэвид стоял один посреди комнаты и выглядел страшно растерянным – он ведь не хотел никого обидеть. Кто-то, проходя мимо, сказал ему: «Ух ты, да Энди просто взбесился из-за этой песни».

– Простите, – ответил Дэвид. – Я думал, ему будет приятно.

– Да, но ты намекнул на его необычную внешность, – ответил ему незнакомый гость «Фабрики». – А у Энди проблемы с кожей, и ему постоянно кажется, что это всем бросается в глаза.

Дэвид был ужасно подавлен – он чувствовал себя здесь лишним. Но тут Уорхол, проходя мимо, вдруг обратил внимание на его женские туфли – желто-золотые с ремешком. Он, кажется, тут же забыл, как сильно его задела песня.

– Я обожаю эти туфли! Где ты их купил? – обратился он к Дэвиду. После этого они начали обсуждать обувь, и недоразумение было забыто. Через несколько лет Уорхол даже стал поклонником музыканта.

Впрочем, если бы у профессора Брукера все-таки появилась возможность показать Боуи свою книгу, и тому она бы не понравилась, то у Брукера точно нашлась бы подходящая пара туфель, чтобы все исправить. Он истратил уйму времени и сил, чтобы подобрать себе гардероб для своей роли.

Профессор выглядит уставшим. Он хотел, чтобы этот проект принадлежал только ему, был частью его самого. Но получается, что все его время и силы посвящены другому человеку. У Уилла накопилось много идей для новых работ, никак не связанных с Боуи, но пока он просто не может за них взяться. Потому что, если ты решил играть роль Дэвида Боуи, ты играешь ее до конца, как делал когда-то стеснительный парень Дэвид Джонс.

Нет, Уилл совсем не жалеет, что за все это взялся: это будет длинное путешествие, из которого он вернется немного другим. Но иногда он все-таки заходит в «Твиттер» и обращается к читателям: «Напомните мне, почему я вообще начал все это делать?»

В 70-е годы Боуи-Зигги был уверен, что конец света вот-вот наступит. Уилл из 2015-го все больше удивляется тому, что он так и не наступил. Ведь ученый, чтобы погрузиться в прошлое, стал меньше пользоваться соцсетями, он в основном сидит дома, занимается музыкой, живописью и другими старомодными вещами. И, когда он выходит на улицу, ясно понимает, что теперь с миром что-то не так. С каждой журнальной обложки, с каждого билборда кто-то выкрикивает очередную несусветную глупость. Попробуй включить телевизор – на одном канале люди говорят ни о чем, продают воздух и покупают его. На другом – стреляют друг в друга в упор, режут головы, насилуют кого-нибудь впятером. Зайди в интернет – каждый хочет рассказать тебе, какого цвета на нем трусы и что он съел на завтрак. Информации так много, что она не задерживается в голове – мы уже почти как рыбы, которые могут сохранять что-то в памяти от тридцати секунд до нескольких дней, но никак не дольше. «А может быть, конец света все-таки наступил?» – думает доктор. Наступил, просто мы не заметили. А Боуи все знал с самого начала. Если он, конечно, вообще существовал. Все это еще только предстоит узнать профессору, когда он пройдет свой путь до конца.

На прощание доктор Брукер говорит мне: «Знаешь, как делал Боуи, когда уходил со сцены? Это значило, что представление окончено, на него больше не смотрят и он может снять маску». И Уилл медленно стирает с губ помаду.

Боуи давно уже стер свою помаду, и в его последние годы вы едва узнали бы его в толпе, прогуливаясь по Нью-Йорку, вряд ли нашли бы в том немолодом джентельмене хотя бы отголосок Майора Тома. Может быть, Дэвид Боуи – этот гениальный симулякр – просто утратил свой смысл? Псих № 1 перестает быть психом, если все кругом сходят с ума. Пластмассовый парень из космоса теряет свою уникальность в пластмассовом мире. В конце концов, Боуи всегда пытался быть зеркалом своей эпохи. Но, кажется, однажды ему стало уже просто нечего отражать.

Внутри Кирилла Блюменкранца

Способы высечения звука из мира не знают границ – old man blues на подмышках, соло на колючей проволоке, игра на страшной смеси укулеле, флейты и пианино, создание саксофона из овощей и виртуозное овладение инструментом из распиленной бутылки и хозяйственной перчатки. Да, игра на необычных музыкальных инструментах – это целая бездна удивительных постапокалиптических явлений, и особое место в этой системе координат занимает воздушная гитара – инструмент, который даже не умеет издавать никаких звуков. В конце августа в финском городе Оулу прошел юбилейный, двадцатый Чемпионат мира по игре на воздушной гитаре (Air Guitar World Championship), и впервые в истории соревнования победителем стал россиянин, Кирилл Your Daddy Блюменкранц. «Батенька, да вы трансформер» встретился с чемпионом и проследил его тяжелый путь в мире эрзац-рока.
Владислав Моисеев

Скрип кожаных штанов. Тяжелое дыхание. Хаотичный топот и шорох одежды. Едва слышный свист длинных волос. Чемпион мира по игре на воздушной гитаре Кирилл Блюменкранц неистово носится по сцене, он ломает воздушную гитару о воображаемый комбик, рвет струны и вгрызается в гриф. Никакой музыки, кроме скрипов, шорохов и топота, не слышно – так звучит воздушная гитара, когда она не подключена. Блюменкранц сам себя называет Человеком-Лапшой, и это чертовски точно подмечено. Он растягивается во все стороны, как Бумер, и занимает собой все пространство сцены. Сложно представить, что за безумная музыка играет у него в голове.

Мы снимали Блюменкранца в девять часов утра в воскресенье, когда все рок-звезды если и не захлебнулись ночью собственной рвотой, то безмятежно пускают кисловатые лужицы слюны в пупки своих юных фанаток. Кирилл высокий, худощавый, тихий, деликатно здоровается, просит помочь застегнуть его серебристые доспехи, купленные в каком-то секонд-хенде. Он натягивает кожаные штаны со звездами, интересуется, нужно ли включать светящуюся красным маску. Кажется, что нет на свете человека скромнее и спокойнее – он совсем не бешеный Кит Ричардс, в 62 года упавший с пальмы, на которую он за каким-то чертом взобрался. Кирилл выходит на сцену в полной амуниции, но это все тот же робкий субтильный парень с длинными черными волосами. Он широко расставляет ноги, в его руках появляется воздушная гитара. И вот на сцене уже другой человек, Your Daddy – безумный гитарист с планеты глэм-рока, яростный дикарь с оскаленными зубами. Это как фильм «Маска», только Блюменкранц получает свою силу из воздуха.

Чемпионаты по игре на невидимой гитаре проводятся по всему миру уже двадцать лет – соревнования оккупируют бары и городские площади, на них собираются тысячи зрителей, в исступлении выкрикивающих имена любимых воздушных музыкантов, будто они настоящие рок-звезды. Фанаты просят автографы и заваливают кумиров фан-артом. Your Daddy – трехкратный чемпион Москвы, двукратный чемпион России и первый россиянин – чемпион мира, и он убежден: воздушная гитара может подарить любому желающему мимолетное ощущение того, что он чуть-чуть, но рок-звезда. К собственной славе Кирилл относится скептически. «Это как пена. Взбалтываем содержимое – она естественным образом возникает. В ней есть приятные моменты, у нее может быть свой особый аромат, но потом она оседает, и остается суть. Меня больше заботит суть, чем пена».

Загадка только одна: что остается, когда оседает пена славы воздушного гитариста?

На свете существуют миллионы способов продать людям воздух: тренинги личностного роста, религия, политика, импортозамещение. Но воздушная гитара, пожалуй, – самый честный и гуманный из них. Для того чтобы начать играть на воздушной гитаре, требуется всего ничего – фантазия и, может быть, немного музыки на фоне: нужно представить, что в руках у тебя гитара. Вот и все, не нужно даже уметь играть на акустической или электрогитаре. Первые и малочисленные соревнования проходили в 80-е годы XX века в Швеции и Соединенных Штатах, а в 1996 году в Финляндии Чемпионат мира, начавшийся как шутка, отсоединился от ежегодного музыкального фестиваля в северном городе Оулу и быстро превратился в международное явление. Каким-то образом финны умудрились привлечь к этому состязанию внимание тысяч человек со всей планеты. Эта северная страна вообще известна своими чудными состязаниями вроде чемпионата по сидению на муравейниках. Еще у них есть конкурс по метанию телефона «Нокиа», по сидению в сауне, а также гонки с женами на плечах и многое другое. Так что чемпионат по игре на воздушной гитаре не кажется слишком уж странным – он отлично вписывается в остальной культурный контекст этой загадочной скандинавской страны.

Сегодня финны продают лицензии на проведение чемпионата по игре на воздушной гитаре, и соревнования уже проходят в двадцати странах, включая Тайвань и Таиланд, Румынию, Бразилию, Новую Зеландию и Японию. Лицензия для одного города стоит в среднем тысячу евро и на три года дает право устраивать там свой чемпионат. Городские соревнования срастаются в национальный турнир, в конце каждого лета на всемирные соревнования съезжаются десятки чемпионов из разных стран, начиная от Казахстана и заканчивая США. Все это превращается в прекрасную попойку и вдохновенную вакханалию, как и все хорошее, что есть в этом мире.

Преданные фанаты дисциплины изучают ее корни, пишут диссертации и ищут все новые доказательства того, что воздушная гитара если и не всегда была с нами, то точно здесь уже давно. Последние изыскания показали: первый задокументированный факт игры на воздушной гитаре состоялся летом 1956 года – на одной архивной видеозаписи молодой Элвис Пресли мимолетно между делом бренчит руками по воздуху. Все действо длится меньше трех секунд, и сегодня этого было бы недостаточно, чтобы стать легендой в мире воздушной гитары.

Восемь тысяч человек орут, хлопают, обливаются пивом, смеются и радуются. Перед ними безумный дикарь Your Daddy. У него в руках воздушная гитара. Как потом напишут в комментариях на Youtube, она как гигантский резиновый фаллоимитатор размером с дом. И это правда – гитара Your Daddy возмутительно большая. Но Кирилл говорит, что бессмысленно предъявлять к воздушным гитаристам и классическим одни и те же требования. Это просто совершенно другой инструмент: «Я могу позволить себе делать с ней невероятные штуки – проводить воздушную гитару сквозь себя, прокручивать вокруг головы, перепрыгивать. Она может быть с шестью деками и двенадцатью грифами. Главное – не ограничивать себя».

Не ограничивать себя – вот что видели эти восемь тысяч человек на сцене Оулу, когда Your Daddy боролся за свой титул.

Решение о том, кто лучше всех в мире играет на воздушной гитаре, принимается не просто так: за двадцать лет сформировался регламент, судейская система оценки и внутренний этикет, а национальным чемпионам даже оплачивают перелет и проживание. Все по-настоящему.

– В первом раунде участники выступают под минутный трек, который они заранее подготовили, – объясняет порядок соревнований Кирилл. – Трек должен длиться одну минуту. Просто пять минут затейливо кривляться может далеко не каждый. После выступления все участники получают оценки по системе, которая принята в фигурном катании: от четырех до шести баллов. Жюри поднимают таблички: «4.9», «5.6». Пять судей. Самая высокая и самая низкая оценки снимаются, остальные три суммируются. Судьи оценивают по трем критериям: Stage presence, то есть артистичность – это как ты взаимодействуешь с толпой, используешь сцену; Technical merit – техничность: насколько твои движения коррелируют с музыкой. Это не значит, что нужно попадать в струны и аккорды, но, если слышишь высокие звуки, лучше играть ближе к деке. И третий, самый субъективный критерий – Airness. Воздушность. Для кого-то это харизма или что-то еще. Но мне кажется, что это как порнуха. Это ни с чем не спутать: ты видишь Airness, и ты понимаешь, что это оно. Во второй тур проходят топ-десять участников. Там они должны кривляться под композицию, которую услышат непосредственно перед выступлением. Это раунд на лучшую импровизацию. И тут включается настоящее мастерство: подготовиться может любой дурак, а вот круто сымпровизировать надо умудриться. При том песни подбирают в основном от финских исполнителей. Потому что их никто не знает. Но надо отдать финнам должное – треки у них крутые.

Эрик Mean Melin Мелин, кинокритик из США. Александр Devilseducer Готт, юрист из России. Джейсон Lieutenant Facemelter Фарнан, дизайнер, США. Гитарист Корентин AirGus Фермонт из Бельгии. А еще Nordic Thunder, Operation Rock a Pussy, Gunther Love и сотни других диких псевдонимов. Все это участники Чемпионата по игре на воздушной гитаре. Адвокаты, водители грузовиков, японские хиппи-хикки, случайные прохожие. Понять, как люди становятся воздушными гитаристами, невозможно – просто судьба.

На Чемпионате мира-2015 Your Daddy схлестнулся в безумном батле с двукратным чемпионом США по кличке Эйрстотиль. Мэт Airistotle Бернс – высокий очкарик с детским лицом и очень длинными руками, приятель Кирилла. Он выступал в простой футболке, ничего особенного не придумывал – он же босс! В обычное время он живет в США и работает чирлидером – то есть он одевается в огромные костюмы зверей и поддерживает бейсбольные команды. Возможно, этот опыт как-то помогал ему раньше, но в этом году он набрал одинаковое количество баллов с Your Daddy. В мире воздушной гитары это случается не часто, и для таких случаев есть дополнительный бонусный раунд, Air-Off. Организаторы опять предложили неизвестную выступающим композицию, и двадцать восьмого августа 2015 года американец второй год подряд взял серебро, а после соревнования отчаянно надрался вместе с Блюменкранцем, чемпионом.

Кирилл Блюменкранц немного расстроился, что победил, – он очень хотел, чтобы его приятель наконец-то стал Чемпионом.

Кириллу Блюменкранцу 24 года. Он родился в Москве в семье работников кино и телевидения, закончил ВГИК по специальности «режиссер анимации и мультимедиа», рисует мультфильмы, раскадровки, картинки, его страница ВКонтакте заполнена фотографиями его самого в разных самодельных и странных костюмах. На жизнь он зарабатывает в небольшой студии, которая, среди прочего, создает мультики для YouTube-канала «Сыендук». Кирилл говорит, что, если рисовать хорошо, на жизнь вполне хватает. Его любимые мультфильмы, из современного – «Удивительный мир Гамболла», «Рик и Морти», «Конь БоДжек», полнометражные фильмы Масааки Юаса. Большую часть своей жизни он провел, слушая AC/DC, Metallica, Beatles, Motorhead и играя на воздушной гитаре.

– Впервые я взял ее в руки после того, как в далеком детстве посмотрел фильм «Невероятные приключения Билла и Теда» с молодым Киану Ривзом и тем парнем-блондином, имя которого никто не помнит. Главные герои очень любили играть на воздушной гитаре, это была их фишка. Это как в ситкомах закадровый смех: когда что-то крутое случалось, они играли на воздушных гитарах с характерным проигрышем за кадром. Мне показалось это уморительным, и я стал делать то же самое. Это переросло в своего рода танец на всяких вечеринках, где звучала рок-н-ролльная музыка.

Для Блюменкранца воздушная гитара – это возможность почувствовать себя настоящей рок-звездой. Об этом, убежден он, хотя бы раз мечтал каждый. «Я понимаю, что мне уже не стать легендой рока, как все эти охренительные титаны из прошлого века. Но с воздушной гитарой совершенно простые люди могут почувствовать хотя бы десятую долю того, что испытывают они, когда зажигают перед многотысячной толпой, – говорит он. – А самый привлекательный момент в том, что играть на воздушной гитаре может каждый. УМЕТЬ НЕ НАДО ВООБЩЕ НИЧЕГО». Например, сам Кирилл играет только на воздушной гитаре, а на других – нет.

В России первый чемпионат по Air Guitar прошел в 2008 году в Москве. Собралось едва ли не три участника. За три года это явление разрослось: отборочные туры проходили в пяти городах России – Красноярске, Новосибирске, Москве, Саратове и Санкт-Петербурге. В 2010 году студент Блюменкранц впервые вышел на сцену.

– Мы с друзьями возвращались из ВГИКа и завалились в бар «Куклы и пистолеты», где проходили московские отборочные соревнования. Мы знали, что там будет, но воспринимали все как хохму и ни на что особо не рассчитывали. Я даже не представлял, что меня ждет, – вспоминает он. – Огромное количество участников… Ну, как «огромное» – огромное по меркам воздушной гитары, – то есть десять человек. И все они были серьезно настроены на победу. У них были специальные костюмы, пафосные псевдонимы, присутствовало авторитетное жюри в лице Александра Анатольевича, Блондинки Ксю и еще других представителей отечественной эстрады. Я был абсолютно трезв и очень нервничал, выступал под композицию Black Sabbath «Iron man», потому что в том году вышел фильм «Железный человек-2», и я думал, что ничего круче быть уже не может. У меня была пластмассовая маска Железного человека, купленная в «Детском мире», кеды с колесиками «хиллиз» и мои верные трусы – больше ничего. Вот и весь костюм.

Перед самым выходом на сцену Блюменкранц узнал, что ему нужно придумать псевдоним, чтобы выступать: «Игра на воздушной гитаре похожа на рестлинг – нужно создать своего персонажа, костюм, характер, коронные движения. А у меня всегда было плохо с придумыванием псевдонимов. Меня окружили соперники со сценическими именами в духе Fred-Hot-Chilly-Peppers или Operation Rock a Pussy. Я понял, что мне хочется чего-то хлесткого, емкого и запоминающегося». Из предложенных друзьями вариантов «Your Daddy» показался будущему чемпиону наиболее привлекательным: «Я спросил своего друга, который придумал этот псевдоним, почему «Твой папа»? Он ответил: «Ну, ты же не мама». И для меня это был достаточно убедительный аргумент».

В том же году, после победы в баре, Блюменкранцу пришлось отправляться сразу же на мировой чемпионат. Он репетировал все лето, даже занимался с хореографом, но в итоге занял только тринадцатое место из двадцати четырех. За первым мировым чемпионатом последовало еще четыре подряд, сценический образ менялся от года к году – сначала Your Daddy был Железным человеком, потом Моцартом, потом появился этот космический человек, похожий на участника группы KISS. Персонаж эволюционировал хаотично, но постепенно, и дешевая маска из детского магазина сменилась маской, сделанной на заказ по собственному эскизу.

Пока Your Daddy взбирался на вершину, в российском мире воздушной гитары за последние два года все слегка подугасло, и национальный чемпионат больше не проходит. Специально для тех, кто не стал национальным победителем (а также для тех, в чьих странах не проводились отборочные туры), в рамках Чемпионата мира есть мини-турнир «Темные лошадки» – нужно только приехать, заплатить символический взнос в 15 евро и выступить. Лучшие пройдут в финал. Your Daddy два раза становился чемпионом России, но в этом году ему пришлось соревноваться с группой темных лошадок из тех стран, где не осталось места настоящему буйству фантазии.

Чемпион мира 2013 года, кинокритик и барабанщик из Канзаса Эрик Мелин под псевдонимом «Суровый Мелин», познакомился с миром воздушной гитары довольно поздно, в 38 лет. И первое время пробовал просто выступать под произведения, которые ему нравились. Он делал трюки со срыванием одежды и звуковыми примочками, вмонтированными в композицию, но у него ничего не получалось. Мелин долго искал музыку, под которую он смог бы показать все свои лучшие качества и, когда не нашел ничего подходящего, понял – нужно написать свою собственную! Эрик вместе с гитаристом из своей группы придумал минутную композицию, подстроенную под те движения, которые хотел использовать. И он победил. Но такой путь не подходит Your Daddy. Воздушная гитара непредсказуема, как перемена температуры воздуха и направление ветра. Несмотря на то что существуют строгие критерии оценки, все подчиняется какой-то непонятной магии. Когда Your Daddy занял всего лишь тринадцатое место на своем первом мировом турнире, он взял на вооружение правило – начинать репетировать как можно позже, чтобы тратить как можно меньше времени, ведь никогда не знаешь, куда подует ветер.

После победы на Чемпионате мира у Your Daddy впервые взяли автограф, как у настоящей рок-звезды. Кирилл Блюменкранц наконец заполучил ту самую толику славы настоящего рок-героя. Известность, фанаты, тонны фотографий в каком-то диком угаре, народное творчество, десятки коллажей, портреты и видеообращения, которые приходят со всего мира. Блюменкранца пригласили в эфир «Вечернего Урганта», где после отвязного выступления Your Daddy Кирилл смущенно и неумело парировал шутки ведущего о том, что «ой, у вас гитара упала». И пока в воскресенье в девять часов утра какой-нибудь старый рокер болтается где-то между смертью от передоза и пробуждением от жуткого похмелья, Кирилл Блюменкранц приезжает на фотосессию: он верит, что это нужно для развития движения Air Guitar в России.

– Вся эта история совсем не про призы и не про титул короля кривляк, – говорит Кирилл. – Это, прежде всего, общение с добрейшими и милейшими людьми со всей планеты, очень искренними и миролюбивыми. На официальном сайте чемпионата написано, что сакральная идея всего этого – мир во всем мире. Звучит довольно дешево и притянуто за уши. Но это так. Не нужно стараться устроить какое-то сверхфееричное шоу. Нужно просто быть искренним и веселиться.

На сайте чемпионата эти слова и в самом деле написаны: идеологи Air Guitar World Championship верят, что войны закончатся, глобальное потепление прекратится и все плохое исчезнет, как только все люди на планете начнут играть на воздушной гитаре. Ну а самому Кириллу Блюменкранцу все-таки придется освоить настоящую гитару – в качестве приза ему досталась новенькая финская электрогитара Flying Finn.

По следам старого козла

FIND WHAT YOU LOVE AND LET IT KILL YOU.
Сергей Жданов

Все началось с ошибки. Ошибкой было то, что Чарльз Буковски родился в 1920 году в бежавшей из поствоенной разоренной Германии семье эмигрантов. Ошибкой была порка отца каждую среду и пятницу. Ошибкой было то, что к окончанию школы его обсыпало громадными прыщами, которые приходилось вскрывать в больницах огромными иглами. Ошибкой были бомжатские ночлежки и искусанная клопами молодость. Ошибкой была открывшаяся язва и две недели в палате для смертников. Ошибкой были двадцать лет работы на почте. Нельзя сказать, что вся жизнь состояла из ошибок, – но Буковски явно не везло. Как оказалось после пятидесяти, главными удачами в жизни Чарльза стали голод, алкоголизм и стая сумасшедших фемин. Благодаря голоду у него было время, чтобы стать писателем. Все жизненные беды получилось переплавить в жизнеутверждающую и упругую литературу. Алкоголизм защитил его от безумия и петли, сработав, как анестезия во время операции, которую проводила над ним жизнь. Бешеные женщины, неоднократно пытавшиеся прикончить его, заряжали энергией и придавали смысл тягомотным дням. Так за пятьдесят лет созрел писатель и поэт Чарльз Буковски, которого можно было бы назвать Антоном Чеховым – если бы это не были разные люди.

ТЕРПЕТЬ

WHAT MATTERS MOST IS HOW WELL YOU WALK THROUGH THE FIRE

Буковски часто повторял, что порки отца научили его писать. Чарльз – второе имя писателя. Первым именем было Генрих, потом оно сменилось на Генри-младший. Отца-военного звали Генри-старшим, и минимум раз в неделю он заводил будущего писателя в ванную, заставлял снять штаны и выдавал десять-двадцать ударов ремнем для заточки бритвы. Так немецкий эмигрант понимал воспитание настоящего мужчины и достойного члена общества. Поводов для порки был миллион, например, пропущенная во время стрижки газона травинка. Мать считала такие экзекуции само собой разумеющимися, так что маленькому Генри не у кого было искать защиты – да ей и самой нужен был защитник. Она учила сына, что нужно быть счастливым: «Улыбайся, Генри», – повторяла она, как будто бы это действительно могло сделать его счастливым. Буковски говорил, что не видел в жизни улыбки печальнее. В последний раз, когда отец порол его, он ни разу не вскрикнул и не всплакнул. А после говорил, что отец испугался этого и больше не смел поднять на него руку. Можно также предположить, что твердолобый немец просто посчитал обучение правде жизни законченным.

Когда у тебя систематически выбивают почву из-под ног и причиняют мучения безо всякой причины, перестаешь бояться говорить правду. Потому что бить будут в любом случае, даже если попытаешься угодить. Так почему бы не сказать и не сделать то, что на самом деле думаешь и чего на самом деле хочешь? Буковски считает, что отец и его воспитание научили его писать.

«Потому что даже в старости, в сложных ситуациях и сталкиваясь с проблемами, я никогда не плачу, никогда не ною. Я прохожу ситуации молча, не прошу пощады, просто двигаюсь дальше. И это хорошая тренировка, хоть я никому такого не пожелаю. Если у людей спускается колесо, они сходят с ума, а я говорю: «Ну, так вот, опять говно, но это естественно». Я потеряю ногу, или кто-то от меня уйдет, или дом ограбят – ну и все, поехали дальше. Родители меня подготовили».

Ничто не учит лучше, чем тот момент, когда после поражения все же встаешь – и продолжаешь идти дальше. Большинство людей снедает страх: они так сильно боятся проиграть, что неизменно проигрывают. Привыкнув к муштре дома, в школе, в институтах, на работе, люди становятся привычными к послушанию и не могут жить без него. Буковски принципиально не хотел никого слушать, потому что знал, что слушаться приходится из-за того, что у кучки говнюков есть власть и они обязательно хотят ее применить.

«Хлеб с ветчиной» (англ. Ham on Rye) – поздний автобиографический роман, в котором Буковски, как и любой серьезный писатель, вспоминает детство. Название романа состоит из первых трех букв фамилии Хемингуэй и окончания названия романа Сэлинджера «Catcher in the Rye». Еженедельная порка, многочасовые драки с районными мальчишками, знакомство с алкоголем, жестокая форма acne vulgaris, изгнание с выпускного бала, женское нижнее белье, увиденное из-под деревянных трибун на авиашоу, – все это ключевые воспоминания, формирующие травмы и триумфы. Был Генри-младший, школьник и сын тираничного отца, а стал Чарльз – писатель, на каруселях вертевший всех работодателей. Конечно, шеф может устроить тебе кошмар из работы, ну а ты можешь в любой момент уйти, – и вряд ли такая пытка когда-нибудь сравнится с садистскими экзерсисами отца. Друзья Буковски утверждают, что он драматизировал обстоятельства своего детства. Били в ту пору многих, творческие и инакомыслящие тенденции подавляли что в школе, что дома, и делать из мухи слона, мол, не стоит. Но все же именно такое проблемное детство закалило и сформировало художника. Счастливое детство заставляет в зрелом возрасте искать в жизни недостатки, а несчастное детство бросает вызов: попробуй-ка найди, чего в жизни есть хорошего.

ЖЕНЩИНЫ

SEX IS KICKING DEATH IN THE ASS WHILE SINGING

И все-таки в жизни было кое-что хорошее, с чем Буковски познакомился не сразу. Один из самых известных бабников американской литературы лишился девственности в двадцать четыре года. В одном из баров, распалившись алкоголем, он влюбился в стокилограммовую проститутку, привел ее домой, сдал экзамен по мужской состоятельности и сломал кровать своими стараниями. Проснувшись, он по привычке, оставшейся после жизни в ночлежках, стал искать бумажник, а не найдя его, обвинил новоиспеченную любовницу в краже и выставил ее за дверь. Позже бумажник нашелся, Буковски «устыдился своей клеветы», но так и не смог найти свою первую женщину, чтобы извиниться.

Впоследствии у писателя было много женщин: чем старше он становился, тем большую известность приобретали его книги. После выхода в 1978 году романа «Женщины» почти шестидесятилетний Буковски стал объектом паломничества для многих поклонниц, которые хотели как минимум переспать с великим знатоком жизни (лишь немногие хотели остаться подольше с этим сумасшедшим). Они приезжали без предупреждения, прямо к его двери, от совсем юных и светящихся до таких же истрепанных и замученных, как он сам. Те, что не могли приехать, вступали с Буком в нежную переписку. Из этого обмена письмами у Хэнка, бывало, вырастали долгосрочные полуроманы-полудружбы, дававшие повод к новым и новым опусам о женщинах.

«Просто большинство женщин, с которыми я сталкивался, были не подарочек… Господи, однажды я отправился повидать одну даму, и возле ее дома меня поймала моя подруга, принялась визжать, а потом исчезла. Сначала у меня в сумке все пиво перебила, разбила бутылку виски, металась взад-вперед по улице – целую пинту виски расколола, шестнадцать или восемнадцать бутылок пива. Пару проглядела, но, когда я сметал стекло с тротуара, подымаю голову – шум какой-то. А это она загнала машину на тротуар и пытается меня переехать. Вот же любовь…»

Буковски соревновался со своими женщинами в юродстве, в умении выпивать и устраивать скандалы. Большинство своих любовниц он описал в романах и стихах – пьянчужки, практикующие промискуитет, действующие на нервы, заставляющие ревновать и откровенно стервозничающие. Но писатель видел в этом безумии саму жизнь: кажется, что человек, который не сходит с ума, просто мертв внутри. Его любовь к сумасшедшим дамам облагораживает и возносит склоку до уровня поэзии, в припадках страсти и в спокойных бытовых сценах раскрывается светлая сторона любовной связи. Ради моментов ясности и умиротворения рядом с внезапно спокойной любовницей и возможности вдохнуть запах ее свежевымытых волос стоит терпеть девяносто процентов хаоса и вампиризма. Чем неожиданнее и беспощаднее женщина, тем ценнее моменты нежности.

Буковски приходилось защищаться от нападок феминисток. В эпоху хиппи защитницы женских прав и обязанностей активничали как никогда. И тут в поле их зрения появился предельно циничный старый козел, который позволяет героям своих книг унижать и бить женщин, не скрывая, что они для него только средства справить плотскую нужду, и выставляя их истеричками. На деле же Буковски легко можно назвать феминистом, потому что женщины у него – это люди с грудью и красивыми ногами, а мужчины – люди с членом и яйцами. Но все они в первую очередь – люди и в этом равны, а женщины к тому же и опаснее, чем мужчины.

ФАКТОТУМ

I WANTED THE WHOLE WORLD OR NOTHING

Фактотум (лат. facere – «делать», totum – «все») – человек, всюду сующий свой нос, во все вмешивающийся. Философия фактотума, сформулированная в одноименном романе, во многом похожа на дауншифтинг. Только это хардкорная версия, где к «творческому образу жизни» в пакете идет восьмичасовой рабочий день на самых черных работах. Работа всегда неказистая, чаще всего тяжелая, платят за нее копеечный минимум, но зато она не претендует на душу. На таких работах никогда не задерживаешься подолгу, потому что работодатель быстро понимает, что ты не просто ленивый работник, но и не пытаешься этого скрывать. Плюс ко всему – презираешь и работу, и начальника, и сослуживцев, и в придачу самого себя. Бросить работать вовсе невозможно, потому что без этих грошей быстро становится нечего есть и негде жить. Эти восемь, а часто и все десять часов ты зарабатываешь пять-шесть часов свободного времени, когда от усталости руки не можешь поднять, зато можешь выпить и потрахаться. Жизнь разнорабочего обеспечивает тебя стабильной нехваткой денег, мозолями, болью в мышцах, а иногда и кровоизлияниями в мозг. Однако она дает возможность путешествовать, так как, по сути, все равно, где бродяжничать. В 40–50-х годах Буковски объездил десятки городов, крупных и не очень. Жил в дешевых ночлежках с клопами, сутенерами, обиженными и оскорбленными. Посещал все местные бары, бордели, каталажки и больницы. С мужчинами чаще всего дрался, изредка вступал в душевные беседы. Маргиналов и работяг котировал выше карьеристов и людей в костюмах.

Жизнь прожигается и проходит не только в бессмысленных попойках и интрижках, она еще сильнее прожигается на работе. От обычного забулдыги и люмпена человека, исповедующего фактотум, отличает наличие высокой цели, которая и спасает его от выгорания. В случае Буковски этой целью была литература: все годы такой мышиной возни он не прекращал писать и тратил последние деньги на то, чтобы купить конвертов и марок и разослать свои тексты по журналам и газетам. «С девяти до пяти – одно из величайших зверств, навязанных человечеству. Отдаешь свою жизнь на функцию, которая тебя не интересует». Если при такой жизни высокой цели нет, человек либо спивается, либо сходит с ума, либо остаток жизни проводит в сомнамбулическом состоянии.

АЛКОГОЛЬ

IF SOMETHING BAD HAPPENS YOU DRINK IN AN ATTEMPT TO FORGET; IF SOMETHING GOOD HAPPENS YOU DRINK IN ORDER TO CELEBRATE; AND IF NOTHING HAPPENS YOU DRINK TO MAKE SOMETHING HAPPEN

«Под пиво лучше пишется и говорится, чем под виски. Можно дольше продержаться и излагать глубже. Конечно, многое зависит от говоруна и писателя. Однако пиво полнит сильно и ослабляет тягу к сексу – в смысле, и в тот день, когда пьешь, и на следующий. Пьянство по тяжелой и любовь по тяжелой редко ходят парой после тридцати пяти».

Пиво и другой алкоголь в поэзии Буковски превращаются в вино суфиев. Опьянение несет мудрость и понимание, а не забвение и смерть. В старости Чарльз перестал напиваться, перешел на хорошее вино и биопродукты, начал медитировать и больше времени смотреть на кошек. Задор никуда не делся, просто лев постарел, да и жизнь отпустила. Вместо комнатушек в трущобах он перебрался в респектабельный район, в дом с камином, «Фольксваген» сменил на «БМВ» и обзавелся молодой женой. Друзья говорят, что Линда подарила старине Буку десять лет жизни: впервые отношения не были мазохистским испытанием – вместе со славой и деньгами пришла и настоящая любовь.

Алкоголь стимулирует воображение Буковски и помогает ему обретать спонтанное хмельное сатори. В одном из рассказов он попадает на свадьбу, на которой венчание проводит дзенский священник с большими прозрачными ушами. Поэтический гость успевает набраться, рассказать несовершеннолетней девочке, что значит быть взрослым, и к моменту бракосочетания у него чешутся кулаки и подкашиваются коленки. После дзенской свадьбы Буковски догоняет священника на заднем дворике особняка. На длинной каменной лестнице он пристает к монаху и пытается дернуть того за ухо. Священник уворачивается и приемом айкидо спускает поэта вниз по ступенькам. Стиль Генри Чарльза Буковски, конечно, уступает утонченной восточной традиции, но его носитель вполне заслуживает звания Пьяного Мастера.

ПИСАТЕЛЬСТВО

IF YOU’RE GOING TO TRY, GO ALL THE WAY

Я жил с худшими из женщин, они убивали то,

что не удалось убить работе.

Я знал, что я умираю.

что-то во мне говорило, давай, умри, усни, стань таким,

как они, прими.

Потом что-то другое во мне говорило, нет, сохрани маленький

кусочек.

много не надо, просто искру.

искра может сжечь целый

лес.

просто искра.

сохрани ее.

Мне кажется, я сохранил.

Я рад, что сохранил.

Какая, черт побери,

удача.

Этой искоркой для Буковски стало писательство. Он много лет продолжал неблагодарные попытки стать признанным писателем. Ты никогда не знаешь, писатель ты или фальшивка. Чтобы выяснить это, тебе нужно пройти длинный путь, без уверенности, что в конце тебя ждет хоть что-то, кроме конца. Буковски часто спрашивали в интервью, что делает человека писателем. Он говорил: «Ну, все очень просто. Или ты вываливаешь все на бумагу – или бросаешься с моста». О том, чтобы зарабатывать словами себе на хлеб, он и не думал. В юности он пытался учиться на журналиста, но весь первый курс провалялся на газоне перед кампусом, потому что на занятиях еще сильнее хотелось спать. Он пробовал устроиться в газету, но быстро оставил какие-либо попытки. Выходцу из простой семьи с окраин Лос-Анджелеса казалось, что зарабатывать себе на хлеб интеллектуальным трудом – фантастика и обман. Деньги можно добыть только честным трудом, то есть руками и ногами, а все остальное – от лукавого: «Кратчайший путь между двумя точками часто невыносим».

Чтобы творить, нужна свобода. Чтобы обеспечить эту свободу, нужны деньги. Получить их можно только через работу – то есть через несвободу. Писателю, крайне непопулярному типу в наше время, часто приходится либо обдирать близких и жить за их счет, либо голодать, чтобы обеспечить необходимую свободу и все-таки писать. Приходится жертвовать материальным благополучием и радужными карьерными перспективами ради дела, которое, скорее всего, прогорит. Потому что из тысяч голодающих художников всего пара десятков хоть чего-то да стоят. Остальные живут и работают вхолостую, большую часть времени не подозревая об этом. Это как стоять в помещении без света с пистолетом в руках, в котором всего один патрон. Нужно прицелиться и попасть в сердце поэзии. Целишься вслепую и стреляешь, а потом много лет идешь к телу своей добычи, без малейшего понятия, подстрелил кого-нибудь или нет. Скорее всего, нет. Верить нужно – но не жди, что за это будут гладить по голове, скорее постараются отмудохать. Так что дело сомнительное и рисковое, подумай, прежде чем начинать. Но если начал – иди до конца. Этот путь может означать потерю подружек, жен, родственников, даже собственного разума. Этот путь может означать неделями не жрать, замерзать на скамейке в парке, попасть в тюрьму, быть презираемым, оказаться в изоляции. И все эти обстоятельства – только свидетельства того, как велико твое желание прорваться. И когда это случится – это будет лучше, чем ты себе представлял. Если выбрал путь – иди по нему до конца: это единственная стоящая битва в жизни.

СТИЛЬ

YOUR LIFE IS YOUR LIFE. KNOW IT WHILE YOU HAVE IT

Выбирать всегда нужно то, чего на самом деле хочешь. Чем бескомпромисснее выбор, тем больший успех тебя ждет (если, конечно, он тебя ждет). Маньяками, по словам философа трущоб Бука, люди восхищаются потому, что они делают пускай и странные вещи, зато ровно те, которые хотят. Если ты видишь два окошка, в которых что-то выдают, и в одно из них выстроилась громадная очередь, а у другого вообще никого нет – тебе туда, где без очереди. Не потому что ты нетерпеливый, а потому что большинство всегда заблуждается. К такому выводу легко прийти, если просто проанализировать жизнь людей вокруг. Много ли наших знакомых счастливы? Долго ли длится их счастье? В большинстве своем люди все же кажутся несчастными и живут с ощущением, что они не на своем месте, или что в личной жизни все не так, или что нужно чего-то новенького. В каких-то базисных взглядах на жизнь эти люди сходятся – вот в этом общем и нужно искать причины типичных неудач.

Буковски видел основную задачу в том, чтобы избавиться от автоматизма жизни: жизнь – не просто скучный процесс со всякими бюрократическими нюансами и экономическими осложнениями. В ней есть свет, в ней есть чудо, в ней есть шансы, которыми можно воспользоваться. Как бы низко на социальной лестнице ты ни стоял – ты можешь пойти этой жизни навстречу. И как бы высоко ты ни забрался – твоя слепота делает тебя мертвым, таким же мертвым, как все окружающие тебя вещи. Многие ценности Бук отрицал, потому что превозношение обстоятельств и вещей над жизнью лишало последнюю смысла. Так, природа навевала на писателя сон, он был абсолютно городским парнем.

Квинтэссенцией города для него были ночные забегаловки, в которых собирались сутенеры, проститутки и грабители, решившие между делом перекусить в полчетвертого утра. Буковски призывал нас полюбить инфляцию и загрязнение воздуха, адаптироваться, мутировать и наслаждаться «благодатью в смутное время». В людях из тюрьмы, говорил он, больше стиля, чем в людях из банка. Любая девиация и отклонение от нормы норовят попасть на страницы книг Буковски. Негр, которого выдернула из дикого племени и привезла в Америку престарелая искательница приключений, отрезает ей голову и кладет ее мясо в холодильник. Проститутка обдирает романтика как липку. Двое алкоголиков решают выкрасть труп из морга напротив и попробовать, каково это – переспать с трупом. Обывателя крадут спецслужбы и отдают в лапы бывшему нацистскому врачу для экспериментов. Человеку кажется, что он покрылся чешуей, и он решает убить как можно больше людей, прежде чем превратится в непонятно что. Пожилую звезду фильмов ужасов убивает пара поклонников. Все описано бытовым и прозаичным языком без особых метафор и аналогий – как будто чистые факты, хоть и немного приукрашенные. И все же в большинстве рассказов и романов Буковски главным героем выступает он сам, точнее, улучшенная версия его самого: жизнь его не щадила – зато на страницах своих книг Хэнк король (а всем, кто не согласен, советует писать свои книги).

ЛИЧНАЯ ГИГИЕНА

I’M THE BEST FORM OF ENTERTAINMENT I HAVE

Буковски был засранцем и щеголял перед гостями в драных трусах, однако сложно найти человека более щепетильного в вопросах душевной гигиены. Надрывные романы и бури жизненного говна можно объяснить склонностью к драматизации, но основной посыл Буковски – примите себя, поговорите с собой, узнайте, чего хотите и что не дает вам свободно дышать. Шумные компании – это способ забыться, одиночество – способ опомниться. Бук был убежден – когда медицина и наука шагнут вперед, они докажут, что он был прав и каждому человеку действительно нужно время от времени лежать в кровати по два-три дня, чтобы снова напитаться соками. А потом встать и делать. Хорошо отвлечься от лихорадочного делопроизводства и позволить мыслям блуждать. Полезно спокойно переварить прошлое, избавиться от тяжести на душе и разбудить аппетит к жизни. «Дерзость – это жить дальше, когда все кругом ужасно. Ставишь машину в гараж – если у тебя есть гараж или машина, – хлопаешь дверцей, дрочишь и читаешь журнал, а не режешь себе глотку. Это значит – жить дальше, когда кажется, что вокруг такой ужас, что и двигаться бесполезно, а ты не идешь к богу, не идешь в церковь. Поворачиваешься лицом к стене и сам во всем разбираешься». Буковски имел непреодолимую тягу к одиночеству, которое, по его словам, не могло нарушиться ни толпой гостей, ни присутствием женщины: все это пятничное копошение пытающихся веселиться людей Бук наблюдал свысока, цитируя про себя Ибсена: «Наиболее сильные люди одновременно и наиболее одинокие». С ума сводят не смерть близких, не проблемы со здоровьем, не увольнение с работы. На самом деле, с ума сводят мелочи, дьявол прячется в деталях, и порвавшийся шнурок, нахамивший прохожий или спущенное колесо могут послужить последней каплей – и тогда бедняга срывается и сходит с ума, с ним случается нервный срыв или инсульт. «Я стараюсь на людей не смотреть. Опасно. Говорят, если долго на кого-то смотришь, начинаешь на них походить». Несмотря на такие заявления, Буковски любил посещать бары, скачки, постоянно принимал гостей у себя дома и зависал в гостях по несколько суток подряд. Однако затем необходимо было удаляться в уединение, чтобы собраться с мыслями и упорядочить все пережитое в словах. Кровать Буковски считал самым лучшим местом на земле: там ничего не происходит, никого нет, тихо и спокойно. Возможно, потому, что настоящее одиночество – не снаружи, а внутри. И когда ты один, его не так слышно.

ЧЕЛОВЕК

THE PROBLEM WITH THE WORLD IS THAT THE INTELLIGENT PEOPLE ARE FULL OF DOUBTS, WHILE THE STUPID ONES ARE FULL OF CONFIDENCE

Основной мишенью иронии Хэнка были корпорации – и обыкновенный «маленький человек» в них. Да, система устроена неправильно, но зачем же быть такими сволочами друг к другу, ведь мы все от нее терпим. Зачем и кто устроил эту систему – неясно, однако ее существование очевидно, как существование дня и ночи. Система заставляет людей работать много-много, зарабатывать мало-мало, всегда испытывать недостаток чего-то и пытаться этот недостаток восполнить. Худшее, что эта система делает с нами, – она делает нас стандартным, средним человеком. Любить человека легко, если ты плохо его знаешь, – а Буковски знал его, как самого себя. Средний человек опасен в своей средней любви – на большую он не способен. Зато он великолепен в своей ненависти: куда-то пропадает вся его серая неуверенная невзрачность, когда он находит причину для ненависти. Этих внешне ничем не примечательных людей полны улицы и офисы, и по большей части они, в общем-то, не живут, а механически бродят туда-сюда до самой своей смерти. Они трахаются, смотрят фильмы, делают деньги, семью и прочее. Но в голове у них – опилки. Они проглатывают, не раздумывая, звезд, бога, патриотизм, свою великую страну. Многие из них вообще разучились думать – поэтому им так нужны те, кто станут думать за них. Они обычно боятся смерти, но Буковски советует не бояться: там уже нечему умирать.

Именно поэтому Хэнк очень ценил свободную душу: она очень редко встречается, но ее легко узнать – просто потому, что рядом с ней истерзанному человеку вдруг наконец хорошо. Несмотря на свои многочисленные драки и склочный характер, старый циник жалел даже муху, попавшую в сеть к пауку, говорил, что сам напоминает себе муху, запутавшуюся в сетях. Несмотря на трезвый взгляд на окружающую действительность, Буковски проповедовал парадоксальную смесь циничной осознанности с трепетным и добрым отношением к человеческому существу: «Лица, которые ты видишь на улице каждый день, не были созданы совсем без надежды – будь добр к ним: как и ты, они не смогли освободиться».

ПОЭЗИЯ

POETRY IS WHAT HAPPENS WHEN NOTHING ELSE CAN

Гений – это способность выражать трудное просто. Большинство писателей же объясняют простое сложно. Сартр, считавший Буковски величайшим американским поэтом современности, чтобы описать ужас жизни, должен был накропать толстенный том под названием «Бытие и ничто». Буковски же, подобно дзенскому мастеру, удавалось передать экзистенциальное ощущение парой строк. Все дело в том, что для него первичным было именно чувство, а не форма: поэзия оказывалась синонимом души. Поэтическое творчество – не хобби и не работа: оно рвется из нутра как ракета, но только если пришло время и ты был избран. Поэзия, как Синяя птица, появляется в сердце сама по себе и делает свое дело, пока ты не умираешь и она не умирает вместе с тобой. Другого пути нет и никогда не было.

Поэт Буковски вышел на белый свет раньше, чем писатель Бук. Его стихи начали захватывать самиздаты, когда поэту исполнилось сорок с лишним. Постепенно он завоевал славу короля поэтического андерграунда и в одиночку конкурировал с битниками. Но такие расклады все равно не могли обеспечивать Генри деньгами, выпивкой и крышей над головой. Так что он продолжал работать на почте, пока его не заприметил издатель Джон Мартин. Он поверил в талант Буковски настолько, что основал целое издательство Black Sparrow Books, которое специализировалось на издании начинающего сорокалетнего девственника от поэзии. В какой-то момент Мартин попросил Буковски посчитать, сколько ему нужно денег, чтобы жить как нравится. Аскетичный Бук уложился в 100 долларов в месяц. Конечно, для алиментов на дочь Марину придется суетиться и искать деньги, но на квартирную ренту, печатную машинку и пиво хватит. Выяснив цифры, Джон Мартин предложил Буковски пожизненное содержание: сто долларов в месяц – даже если он не будет писать. Уверовавший издатель заставил сомневающегося поэта бросить рабскую работу на почте и полностью сосредоточиться на творчестве. В благодарность за такой рыцарский жест высвободившийся из уз капиталистической соковыжималки Буковски буквально за пару недель написал свой первый роман «Фактотум». В нем он подытожил все свои бедствия на государственной службе и борьбу за счастье с противоположным полом. Проза продавалась лучше, чем поэзия, и немолодой, но дебютирующий писатель сделал серьезную заявку на карьеру литератора.

«Для меня творчество – просто реакция на существование. В каком-то смысле почти второй взгляд на жизнь. Что-то происходит, затем пробел, а затем, если ты писатель, перерабатываешь происшедшее в словах». Буковски удается превратить самое бытовое переживание – вроде поездки в автосервис или починки часов – в поэзию жизни. Стихотворения похожи на фотоснимки, атмосфера ощущается всеми органами чувств, автор не делает никаких выводов и просто проводит вместе с тобой время, но проводит как-то волшебно, как карточку через кассовый аппарат. Буковски приглашает немного выпить и дает лотерейный билет – все, что нужно бедняку. По словам одного зэка, он очень гордился тем, что его книги передавали из камеры в камеру, что для тюрьмы – крайняя степень популярности.

СМЕРТЬ

I CARRY DEATH IN MY LEFT POCKET. SOMETIMES I TAKE IT OUT AND TALK TO IT: «HELLO, BABY, HOW YOU DOING? WHEN YOU COMING FOR ME? I’LL BE READY»

Героиней последнего романа Буковски Pulp была Леди Смерть. Вообще смерть как явление занимала почетное место в мифологии Хэнка. Смерть всегда несправедлива, забирает лучших раньше других, позволяет худшим убивать всех подряд, совращает многих делать работу за нее. В стихотворении «Стиль» Буковски перечисляет своих героев: Жанна д’Арк, Иоанн Креститель, Иисус, Сократ, Цезарь, Гарсия Лорка. И так получается, что каждый из них принял насильственную смерть: Орлеанскую Деву сожгли на костре, Крестителю отрезали голову, Спасителя распяли, философа отравили, правителя изрешетили ножами, а поэта расстреляли. Такова правда жизни, и несмотря на нее, а может, и благодаря ей, имеет смысл делать все со вкусом. Это вкус жизни с ароматом смерти.

В японском воинском трактате «Хагакурэ» самураю, попавшему под дождь, советуют никуда не спешить. Если он будет бежать, пытаться спрятаться под козырьками и суетиться – он все равно промокнет, но потеряет достоинство. Вместо того чтобы бежать, нужно размеренно принимать судьбу. В одном из стихотворений Буковски описывает концерт классической музыки под открытым небом. Начинается дождь, и вся публика разбегается. Остается только один слушатель, и тогда оркестр продолжает играть. «Тебе придется не раз умереть, прежде чем ты сможешь по-настоящему жить», – говорит Буковски, выпивая залпом полбутылки вина, ни на секунду не вспомнив о том, как реанимировавший его доктор грозил, что с первой же рюмкой его жизнь оборвется. Первое, что он сделал, выйдя из больницы, – отправился в бар и заказал пиво. Куда больше страха смерти нас пожирает быт, рутина, нас уничтожает фактически пустое место. Чтобы прийти к смерти в хорошей форме, Бук предлагает забыть все, чему учит церковь, государство, закон, образование и прочие умники: пейте пиво, спорьте и деритесь, смейтесь над трудностями, любите того, кто рядом сегодня вечером, – и живите так, чтобы самой Леди Смерти было стыдно обрывать ваше выступление.

Российский районный хтонический суд

В 2015 году сотрудник Фонда борьбы с коррупцией Григорий Албуров, гуляя по Владимиру, увидел приклеенную к забору картину (позже выяснилось, что она называется «Плохой хороший человек»). Она висела прямо на улице, и ничто не указывало на то, что это чья-то собственность или что она представляет какую-либо художественную ценность. Поэтому Албуров, которому картина показалась забавной, снял ее, отвез в Москву и подарил своему коллеге Алексею Навальному. За «похищение» Албурова судили и приговорили к 240 часам обязательных работ, но позже амнистировали.
Андрей Текстов

Курский вокзал, глубокая ночь, плацкарт. Она сидит в темноте на противоположной лавке, в шапке, с толстым ремнем фотоаппарата на шее. Поезд стоит в Москве всего 15 минут, по пути из Санкт-Петербурга в Нижний Новгород. Ей около тридцати, и живет она, скорее всего, вдвоем с мамой. Сосед с верхней полки приходит и садится. Деловито переобувается в тапочки, потрошит сумку, уходит и возвращается в домашнем – в коротких черных шортах. Ворочает белье, кряхтит. Между едва различимых коек ползет щедрый дух спящих из Санкт-Петербурга. Пальцы ног на фоне медленно отъезжающих вокзальных фонарей.

Она долго готовится, расфокусированно расправляет белье. Она по-прежнему в шапке. У нее пакет, толсто набитая сумка с чем-то шерстяным, до конца не поместившимся, фотоаппарат и теплая длинная куртка. Она ложится на спину, укрывшись курткой и пледом. Она снимает шапку. Полтора часа на сон – спать, несмотря на вонь. Проводница трясет за плечо в 3:45 – Владимир через полчаса. Она громко вскрикивает, когда проводница пытается ее разбудить. Сначала она делает просто короткое «Ааа!», а потом:

– Мама!

Проводница отшатывается.

– Я не сплю, не сплю, совсем.

* * *

Поезд прибыл. Владимир. В широкой оранжевой от фонарей арке я встречаюсь с Пьяной Пожилой Женщиной в сапогах. Половина пятого утра, и она – единственный человек, у которого можно спросить дорогу в хостел «Эверест». Хостел «Эверест» находится в угловом подъезде дома номер 88 по улице Большая Московская. На домофоне нужно набрать 26 и подняться в двадцать шестую квартиру. Там меня ждет семейный номер на две двухъярусные кровати. Но пока Пьяная Пожилая Женщина в сапогах внимательно слушает мой вопрос про Большую Московскую улицу.

– Сама я из Суздали, – говорит она, чуть выкатив бедро, – 20 рублей. Молодой человек? Не хватает.

Я отсчитываю, она спрашивает:

– Это же угол Горячего Хлеба?

– Я не знаю. Дом номер 88.

– Да, там угол Горячего Хлеба, – она машет рукой и удаляется.

На пороге владимирского хостела «Эверест», который на самом деле оказывается двухкомнатной квартирой, следует сменить обувь на резиновые шлепанцы из большой корзины и встретить велосипед и его хозяина – Владимира Блинова. Владимир приятен и вежлив, показывает зафиксированный на правильной температуре душ и «печеньки» для бесплатного чая. Они хранятся во втором ящике снизу. До хмурого рассвета я лежу на нижнем ярусе кровати в семейном номере и по-всякому кручу в голове слово «джэкрэком». В семь удается заснуть, снится длинная история о приключениях большой собаки.

Владимирское утро сильно холоднее, чем я думал, а здание суда – сильно дальше. Я почти опоздал – все места уже заняты, в зал пускают неохотно.

– Кто?

– Журналист.

– Ваши там?

– Там.

– Удостоверение есть?

– Нет.

– А ваши там?

– Там.

– Ну-ка, – охранник Владимирского городского суда приоткрывает дверь, чтобы проверить – знаю я кого-нибудь из присутствующих в зале или собираюсь его надуть.

Ближайшие двое узнают меня в лицо, ему достаточно.

У судьи не до конца отросшие усы над длинной верхней губой и выражение лица, как у хитрого пасечника. Секретарь – крупная блондинка с баранкой на голове и в белой блузе. Адвоката потерпевшего зовут Олег Раль, ему идет эта фамилия. Потерпевший Сотов выглядит слегка потерянным, ему жарковато, он часто и нервно зевает. Во время оглашения материалов дела прокурор уютно складывает руки на животе и становится похожим на молодого суриката в синем кителе. Потерпевшему немного неловко. Происходящее одинаково удивляет всех участников процесса, даже охранников в бронежилетах. Двое из них работают стоя, третий сидит на табуреточке – в его обязанности входит торжественно открывать дверь и расчищать проход перед новыми свидетелями. На зеленой кофте оператора «Лайфньюз» – хоккеист с клюшкой и надпись: EAT. SLEEP. PLAY HOCKEY.

Прокурор приступает к оглашению результатов расследования. «Располагая сведениями, что на заборе располагается рисунок. Действуя согласованно с Кулаченковым. Путем свободного доступа тайно похитил рисунок «Плохой хороший человек» и обратил в пользу другого лица – Навального, в подъезде передав его жене Навального».

Адвокат обвиняемого Албурова говорит об отсутствии функционального назначения забора и об отсутствии идентификации забора как места для хранения картины. В зале нас около тридцати человек, и примерно половина из нас получает за это деньги. Переходим к допросу потерпевшего.

Первый вопрос прокурора – лысеющего человека в чине полковника – звучит так:

– Сергей Николаич, как вы себя чувствуете?

Потерпевший Сотов отвечает, что чувствует себя хорошо. Видно, что он приятный, по-своему принципиальный и немного странный человек. Трудно не быть странным, если ты провинциальный художник, написавший свою первую картину в 1977 году. Он работает дворником, живет с бывшей женой и сыном – «иногда вместе, иногда нет». Картины пишет в подъезде дома своей мамы, под лестницей, в пространстве метр на метр, потому что больше писать негде. Ему шестьдесят три года. Во время допроса он несколько раз сворачивает на тему творчества, он пишет для того, чтобы показать прохожим, что такое хорошо, а что такое плохо. Его картина, ради которой все тут собрались, называется «Плохой хороший человек». Он писал ее ни с кого, это собирательный образ. Один – плохой, другой – хороший. Он разоблачал пороки. С сентября прошлого года он написал 67 картин, вешал их на заборе, ведущем от вокзала к центральной городской улице. Выставок, правда, на заборе у Вокзального спуска больше не проводится, и прохожим больше нечего обсуждать. Хотя именно один из них как-то сказал Сотову, еще не знавшему, что скоро он станет главным героем «Чрезвычайного происшествия»:

– Сотов, а что ты все черно-белые рисуешь? Нарисуй цветное.

И он пошел к маме, в свою мастерскую метр на метр, один к другому наклеил на фанеру четыре белых листа А4, вынул гуашь, размочил акварель, и через два часа картина была готова. Он повесил ее на забор. Часто, развесив свежие картины, он стоял неподалеку от этого забора и «подслушивал». Ему было важно, что скажут. Он был художником, а стал потерпевшим.

Второй вопрос прокурора звучит так:

– Кто вы, Сергей Николаич? По сути? По жизни?

Это уголовное дело состоит из пяти томов. Сотов отвечает, что с детства любил рисовать и «выставки делать». Что в 1992 году кто-то приобрел у него дюжину картин, а после этого он никому ничего не продавал.

– Вы рисовали картины по заказу? – настаивает прокурор.

– Что значит «по заказу»? – негромко изумляется Сотов.

– Каким образом вы занимаетесь художественной деятельностью?

– Направление моего творчества – отражение жизни.

– Основную массу вашего времени какое занятие занимает?

– Крестьянством занимаюсь. У меня дети, внуки.

– А к своему творчеству вы как относитесь?

– К творчеству… Я живу духовно.

– Какие понятия вы вкладываете в стоимость картины?

– Краски, ДВП, клей и труд.

– На момент совершения преступления вы где выставлялись?

– На заборе. В сторонке стою и слушаю мнения.

– Почему вы оценили свою картину «Плохой хороший человек» в 5 000 рублей?

– Почему? Миллион за нее просить как-то… Я на 5 000 месяц могу прожить. А может, и нет.

– Вы хранили картины на заборе?

– Я не хранил – я их берег, проверял. Один раз забор почти на 40 градусов наклонился, я его поднял, подпер. Старые картины пропадали – я новые вешал. Иногда дождь смоет, иногда клей отойдет.

– А где вы храните свои картины?

– Храню, где работаю. В туалете. В туалетном помещении.

– Картина «Плохой хороший человек» является для вас предметом первой необходимости?

– …

– Какие действия вы предприняли, когда исчезла картина?

– Жалко было.

– Вы рады тому обстоятельству, что картина к вам вернется?

– Я очень рад.

– Как вы обнаружили кражу?

– Вечером иду, вижу – нет картин. Тут подходят двое или трое человек: «Картины пропадают?» – «Пропадают». – «А в полицию хотите заявить?» – «Хочу». – «А вот тут как раз и автомобиль полицейский стоит. Пойдемте заявление писать?»

– А почему раньше не обращались?

– Да как-то у меня и мыслей таких не было… Но вот товарищи… подсказали. Такую интересную мысль. Они мне и заявление дали…

Прокурор и судья вскидываются.

Первый вопрос обвиняемого Албурова звучит так:

– Где еще, кроме этого забора, проходят ваши выставки?

– У меня на разных старых заборах были выставки, – отвечает Сотов, – разломанный дом. Железный забор, где стройка идет. То есть разрушенные места.

– Вы сами писали заявление?

– Это я не помню. Но подписывал точно я.

– А выставка на заборе у Вокзального спуска была согласована?

Сотов смущается.

– Согласовано не было. За согласованием не обращался. Выставка была без разрешения.

В каждом томе этого уголовного дела примерно по триста страниц. Ему посвящено четыре страницы официальной переписки между Генеральным прокурором Чайкой и начальником Следственного комитета Бастрыкиным. Прокурор настаивает на оглашении показаний, которые давал потерпевший во время следствия.

– Вы кому-нибудь разрешали снимать ее с забора? – спрашивает судья, глядя на Сотова со значением.

– Снимать – не разрешал, – Сотов нахмуривается и вдруг становится серьезен и конкретен. Словно получил невербальный сигнал. – Нет, никому не разрешал, – повторяет Сотов.

По залу проносится шепот. Дело принимает интересный оборот. Судья торопливо приглашает свидетеля Мясникова. Мясников, сопровождаемый человеком с табуреточки и облаком свежего аромата «Кензо», занимает место на трибуне. Видно, что перед сегодняшним выступлением свидетель Мясников нервничал и не угадал с рубашкой, она у него голубоватая, в нарядную объемную полоску. Прокурор уже не в первый раз произносит фразу:

– Ну, расскажите нам все в свободном рассказе.

Согласно свободному рассказу Мясникова, записанному у него на бумажке, потерпевшего Сотова он встретил вечером в июне, сидя в автомобиле на привокзальной площади города Владимира. Тот подошел к нему и попросил оформить заявление о пропаже картины. С ним были несколько мужчин, про которых он не знает, кто такие, и предполагает, что это были поклонники Сотова или просто его знакомые. После того, как он согласился принять заявление, мужчины пропали и больше не появлялись. Сам ли Сотов писал заявление или нет – Мясников точно сказать не может, потому что прошло много времени и он не помнит.

– Культурные ценности довольно часто пропадают во Владимире, – говорит Мясников. Ничего странного в том, что пропала картина художника Сотова, он не видит. – Я не курирую выставки в городе, – настаивает он, – я просто принимаю заявления.

Судья вызывает свидетеля Черемисину, уроженку Якутии и корреспондентку телеканала НТВ. Когда Черемисина входит в зал, адвокат Раль оживает. Черемисина – молодая женщина на каблуках, в джинсах и черной водолазке – признает, что действительно работает корреспондентом на телеканале НТВ, и утром 4 июня 2014 года продюсер отправил ее на задание в Марьино, где вместе с оператором она дежурила у дома Навального, ожидая встретить там обвиняемого Албурова с картиной. Он приехал, с картиной, вошел в подъезд Навального и передал картину Навальному через жену Навального, потому что у Навального в этот день был день рождения. Об этом Черемисина и сделала свой сюжет, который потом был дополнен остальной историей – про Владимир, Сотова, заявление и пропажу культурных ценностей.

– Что было изображено на картине? – спрашивают Черемисину.

– На ней были изображены два человека: один – плохой, другой – хороший.

– Вы как догадались, что с одной стороны плохой, а с другой хороший?

Черемисина немного плывет и неожиданно, кажется, для самой себя признается, что продюсер не только отправил ее на задание в Марьино, но и показал фотографию картины. Адвокат Раль одними губами произносит слово «кабздец».

Занавес.

Расходятся зрители, устало присаживаются на освободившиеся лавки охранники в бронежилетах. В последнем ряду, в своей ночной шапке, ночной куртке и с тем же фотоаппаратным ремнем сидит она. Лицо ее по-прежнему выражает изумление и испуг. Кажется, она не очень верит в то, что все закончилось. Художника Сотова выводят из здания двое широкоплечих мужчин в черных кашемировых бушлатах – они могут быть как поклонниками, так и его знакомыми. Обвиняемый Албуров дает интервью. Она выходит на Октябрьский проспект и как сквозь сон бредет в сторону вокзала. С реки налетает ветер. Над городом сгущаются холодные тучи.

Ты не спишь, не спишь, совсем.

Как меня задержали за экстремизм, я попал в телевизор и расписался на сиськах

Григорий Туманов

Кажется, это был две тысячи четвертый. Мне было 16, я вяло доучивался в школе. Шел второй год моего существования в новом качестве: за позапрошлое лето из пухлого ребенка с розовыми щеками я превратился в долговязого дрища. Очевидно, я был и остаюсь конформистом. Чтобы подчеркнуть свою, прости господи, непохожесть на других, я выбрал самый консервативный способ: красить голову в красный цвет, ходить на панк-концерты, слушать мейнстримовые группы и носить шипастые напульсники. После концертов бывали феназепамо-водочные кутежи и прочее свинство, но все это были лишь довольно поверхностные попытки прикоснуться к субкультуре. Мои сверстники, ходившие на те же панк-концерты, порой накрываемые представителями националистической молодежи, в моем возрасте выглядели не менее дико и отвратительно, но погружались куда глубже. Кто-то с этой националистической молодежью дрался, встав впоследствии у истоков антифашистского движения в Москве, кто-то плотно дружился с членами известных нам всем панк-коллективов. Я же воспринимал все как развлечение и, наверное, правильно делал. Зато свой литр водки, который, как считается, необходим для отсутствия проблем с алкоголем в зрелости, я выпил до 20 лет. И не один литр.

Почувсвовать, что я выбрал правильный способ отличаться от других, помогали московская милиция и чиновники. В ту пору в городе проходила операция «Неформал», так что у метро «Октябрьская», где собирались посетители клуба «Точка», нередко становившегося мишенью для националистически настроенной молодежи, можно было часто налететь на патруль, который долго и нудно проверял документы. Директор нашей школы в микрорайоне Царицыно встречала меня и моего друга Стаса, чья голова была выкрашена в желтый, в предбаннике школы и долго опрашивала на предмет принадлежности к конкретной «молодежной группировке». Желтые волосы придавали Стасу сходство то ли с молодым Буйновым, то ли с Пенкиным, Стас же не без кокетства считал, что похож на вокалиста группы Linkin Park Честера Беннингтона. Ох, радио «Ультра», что же ты сделало. Мы хором отвечали, что «так сейчас носят», указывая на проколотые бровь и губу, а также на шипастые браслеты. Директор, к ее чести, на том успокаивалась и чаще раза в неделю не досаждала. Но если директор школы № 870 нам верила, то московская милиция – нет.

С 1998 года в Москве стали проходить Всемирные юношеские олимпийские игры. Главой оргкомитета был выбран Юрий Лужков, замом – вице-мэр Шанцев. О том, что это какая-то идиотская казенщина, я узнал в 2004 году, когда всех старшеклассников нашей школы принудительно отправили ходить на эти игры на стадион «Лужники». Всем выдали по желтой майке с символикой Южного административного округа, а также пакеты с сухпайком, где можно было найти вафли, гематоген и какой-то отвратительный химический сок, которым мы со Стасом, конечно, активно друг друга поливали. В том, что все эти веселые старты – какая-то херня, я убедился, когда увидел трибуны «Лужников», сплошь заполненные такими же недовольными школьниками в выданных майках с символикой других административных округов.

Ответственным за нашу ежедневную доставку на стадион был выбран учитель ОБЖ Виктор Онуфриевич. Пользуясь случаем, приношу ему здесь свои глубочайшие извинения за все: и за четыре маскхалата, и за восемь противогазов, вынесенных нами, гогочущими идиотами, из коптерки (в них мы потом совершенно спокойно катались на скейтах у школы), и, конечно же, за то, что в ходе этой поездки в «Лужники» поставил его на грань увольнения. Виктор Онуфриевич существовал в каком-то своем отдельном мире, что-то постоянно бубнил под нос, но вид имел всегда чрезвычайно бравый. Кроме того, он имел поразительное сходство с инопланетянином Альфом, за что и получил от нас со Станиславом соответствующую кличку.

Виктор Онуфриевич искренне верил, что для школьника не может быть ничего интереснее ОБЖ, и всеми силами пытался нас в этом убедить. Подключая какие-то свои связи в МЧС, он привозил на школьный двор нескольких спасателей и собирал нас в кружок. Оставлив нас смотреть, как сотрудники ведомства Шойгу перекусывают все, что им предложат, какими-то циклопических размеров ножницами, Виктор Онуфриевич скрывался в дверях школы. Но лишь для того, чтобы вскоре с гиканьем спуститься с ее крыши на лебедке, выкрикивая что-то вроде «Ребята, идите в спасатели, это же вон как ого-го!» и стукаясь копчиком о каждый встречный подоконник.

И вот этот преданный своему делу человек в очередной раз повез группу юных лосей в сторону стадиона «Лужники». Мы со Станиславом за пару дней таких поездок, конечно же, успели разрисовать свои майки черным маркером, чтобы они сообщали одновременно и о наших музыкальных предпочтениях, и о наших соображениях относительно префектуры ЮАО, а также Олимпийских игр – юношеских и всемирных. В таком виде мы, чуть отстав от остальной группы, и предстали перед милиционерами, дежурившими у рамок металлодетекторов. Те с сомнением оглядели нас и сказали, что рюкзаки нам все же придется оставить в камере хранения. Не знаю, может, они рассчитывали, что мы просто не вернемся, поскольку, чтобы сдать вещи, нужно было обойти Лужники чуть ли не по кругу. Но мы вернулись. Не переставая пищать своими цепями и браслетами, мы прошли сквозь рамки. Ровно в это же мгновение мимо пробегал какой-то усатый полковник. Заметив, как мы беспрепятственно проходим на юношеское спортивное мероприятие, он остановился. «Так, это же холодное оружие», – сказал он нам и подчиненным, указывая на наши шипастые браслеты. Все четверо уставились на высокопоставленного сотрудника МВД. «Чего стоите? Принимайте, оформляйте, это же провокаторы», – я и сейчас думаю: интересно, откуда он вообще знал-то тогда такие слова.

Милиционеры пожали плечами, взяли нас под руки, предварительно обезвредив – сняв все украшавшее нас железо (кроме пирсинга, конечно же), и повели в ОВД при стадионе. Там нас долго переписывали, не переставая уточнять, какая экстремистская группировка нас сюда отправила. Мы пучили глаза и, не без гордости за свою уникальность, утверждали, что нас на всю школу двое таких придурков, да и то я часто прогуливаю, так что об устойчивой преступной группе говорить не приходится. В это время в дверях кабинета по очереди толпился весь наш класс. Одноклассников наше задержание привело в восторг, в связи с чем нам показывали одобрительные «козы» и сообщали, что мы чрезвычайно крутые. Это несколько примиряло с действительностью меня, а Станислава заставило прочитать милиционерам проникновенную речь о том, что внешние отличия от большинства – еще не гарантия преступных намерений, причем он так разошелся, что в итоге прочитал еще и лекцию о недопустимости расовых предрассудков. Милиционеры кивали, кому-то звонили и сообщали: «Да, двое. Группировка, да. Молодежная, приезжайте». Пока мы гадали, не едет ли к нам сам товарищ Нургалиев, в дверях появился бледный Виктор Онуфриевич.

Увещевания преподавателя ОБЖ на милиционеров не действовали. Нам он успел сообщить, что родители Стаса приехать за нами не смогут, поэтому вызволять нас приедет мой отец. Надо сказать, что ничего хуже этой ситуации придумать было нельзя. Мой отец, помимо того, что человек старой закалки (хотя и любящий меня до беспамятства), еще и армянин, а потому в нашей семье всегда царил патриархат – ну, точнее, моя мудрая мама позволяет ему так думать. Мои подростковые метаморфозы отец не одобрял, и все свои железные украшения я, поскандалив, предпочитал надевать уже после выхода из дома.

Пока я ждал отца, в ОВД приехали собеседники милиционеров. Ими оказались члены съемочной группы программы «Петровка, 38» – ведомственной передачи, в представлениях не нуждающейся. Будущие, с позволения сказать, коллеги были явно возбуждены свалившейся на них удачей: девушка-корреспондент постоянно спрашивала нас, каково быть членом экстремистской молодежной группировки, и уточняла, был ли у нас план сорвать лужковские олимпийские игры. Я продолжал уходить в отрицалово, Станислав, при виде камер совсем раздухарившийся, с еще большей страстью продолжал читать лекцию о расовых предрассудках. Выслушав нас, съемочная группа скрылась за дверью. А потом зашел мой отец.

Когда этот мужчина злится, его нижняя челюсть всегда ползет вперед, буквально вдавливая объект ненависти в стену. Даже сейчас, когда ему 76 лет, а я перестал быть долговязым дрищем, движущаяся вперед челюсть оказывает на меня парализующее воздействие. Что уж говорить о 2004-м. Молча подписав бумаги, он сгреб со стола все наши со Станиславом железки. Вернув другу его браслеты, мои он кинул на заднее сиденье машины. Проезжая по набережной, он приоткрыл окно – и весь нехитрый ассортимент арбатского магазина «Зигзаг» полетел в Москву-реку.

Проблем наше задержание, как выяснилось, доставило немало – в первую очередь Виктору Онуфриевичу. Его, допустившего создание на территории школы экстремистской ячейки, намеревались уволить с работы, и его спасением пришлось заниматься моему отцу – в силу убедительности и магического воздействия его низкого голоса на нашу директрису. Виктор Онуфриевич был, к счастью, спасен.

Следующий день я провел дома, стараясь не попадаться никому на глаза. Зазвонил телефон. В трубке был Стас: «Врубай ТВЦ!» Я послушался и увидел выпуск «Петровки, 38». Там были мы. Сюжет начинался с рассказа о том, как бдительные милиционеры предотвратили чуть ли не политическую акцию, которую собирались организовать члены молодежной экстремистской группировки. НБП напрямую не называлась, но полунамеками корреспондентка давала понять, что в Лужниках пойманы члены чего-то очень разветвленного и очень опасного. В кадре, естественно, были мы. К чести сотрудников милицейской передачи, речь Станислава вошла в сюжет практически полностью. «Охренеть», – только когда передача закончилась, я осознал, что меня впервые показали по телевизору и что я продолжаю прижимать трубку к лицу. «И чо будет?» – отозвался в трубке Стас. «Не знаю», – ответил я. «Ты знаешь, я посмотрел рюкзак. Я, оказывается, охотничий нож, который батя подарил, не выложил. Хорошо, менты не поняли, что он в потайном кармане, и не нашли», – виновато сообщил Стас. Стоило мне положить трубку и представить, чем могла обернуться эта оплошность друга, как телефон снова стал разрываться. Звонили одноклассники и одноклассницы, сообщавшие, что мы просто герои. История, деформируясь от одного к другому, начинала звучать совсем фантастически. Те, кто передачу не смотрел, звонили уточнить, правда ли мы громили предбанник «Лужников» бейсбольными битами и правда ли жгли файеры и дрались с ментами. Меня, к слову, обрушившаяся на голову локальная популярность в восторг не приводила совершенно.

Следующим утром школа встретила нас чуть ли не массовыми овациями. Виктор Онуфриевич решил взять внеплановый отпуск, хотя с ним после инцидента мне хотелось пообщаться больше всего. Но тут пришло время ощутить реальные плюсы от вчерашней передачи. К нам со Станиславом, когда мы, совершенно осоловелые, курили на школьном крыльце, подошли две одиннадцатиклассницы. Обе были на голову выше нас, красились ярко, казались мне тогда прекраснее любого лукбука Agent Provocateur и вообще были девушками месяца в нашем со Станиславом несуществующем мужском глянце круглый год. «Это вас же вчера в Петровке показали?» – спросила волоокая красотка. Мы стали мямлить, что, в общем-то, да, но нас не так поняли, бит не было, мы вообще не группировка. Девушки, усмехаясь, выслушали нас и протянули нам по черному маркеру. Пока мы, сжимая их, пытались понять, что к чему, они оттянули вороты маек вниз. Мне казалось, что меня обдало божественным свечением, как в мультфильмах. «Распишетесь?» – спросили они.

Не помню, сколько потов с меня сошло в этот момент, не помню, ровной ли вышла подпись, не знаю, зачем им это было нужно. Знаю только, что это был первый случай, когда меня показали по телевизору, и первый раз, когда я расписался на сиськах. Надеюсь, будет второй. И не последний. Только без задержаний и швыряния моего имущества в реку.

Майкл Сванго, сериальный убийца

Александр Носков

Эстетские изыски Ганнибала Лектера приучили нас к тому, что маньяк должен быть собранным, пресыщенным, очень организованным и чопорным подонком с надменной ухмылкой превосходства над остальным человечеством. Но наш врач-убийца совсем не таков. По отзывам коллег и преподавателей из Southern Illinois University School of Medicine, Сванго – крайне неаккуратный разгильдяй. По способу умерщвления – тоже отнюдь не искатель. Правда, последовательный и эффективный, словно чума. Он травил всех подряд: пациентов своих и чужих, коллег, любимую женщину. В больницах он выписывал опасные лекарства или превышал дозировку, а сослуживцев регулярно подкармливал крысиным ядом, сердобольно выслушивая жалобы на плохое самочувствие.

История Майкла Сванго – повествование прежде всего о том, как люди с готовностью отворачиваются от реальности, лишь бы не допустить Апокалипсис в свою комфортную жизнь. И, конечно, он – явно не последний маньяк, которому имидж врача, уважаемого члена общества, долгое время помогал избегать наказания. Его карьера убийцы длилась почти двадцать лет.

Эпизод 01

О детстве Майкла Сванго в Такоме (штат Вашингтон) известно не слишком много. Его родным повезло больше, чем мачехе другого знаменитого отравителя Грэма Янга, и все они выжили. Когда Сванго подрос, он пошел в медицину и там лицезрел угасание и смерть. Работая врачом скорой и медбратом, он буквально ощущал ее кончиками пальцев.

Будучи талантливым студентом, особенно в связанных с химией дисциплинах, он отдавал предпочтение работе на вполне рядовых должностях и не особенно стремился идти вверх по карьерной лестнице. В конце 70-х никто не думал о нем плохого, хотя позже, конечно, звучали заявления, что уже тогда он проявлял чрезвычайный интерес к умирающим.

Многие из пациентов, за которыми присматривал Сванго, страдали от неожиданных осложнений, временами смертельно опасных. Автор биографии Сванго Стюарт Джеймс утверждает, что за время его учебы в Southern Illinois University как минимум пятеро скончались. От однокашников Майкл получил прозвище Ноль-ноль-Сванго – с лицензией на убийство. Они, конечно, считали это офигенно остроумной шуткой.

В это же время проявил себя и второй талант Сванго – умение подделывать документы. И он же его чуть не подвел. Выяснилось, что во время работы в гинекологии он от балды заполнял отчеты об обследованиях, причем, вероятно, не один год. Его почти исключили из университета. Лишь один член комитета, рассматривавшего его дело, пожелал дать студенту второй шанс. Голосование было анонимным, так что благодарить нам некого. Однако представьте, как себя должен чувствовать этот человек сейчас, зная, кому он подстелил соломку.

Эпизод 02

1983 год. Изрядно подмоченная репутация не помешала Сванго после учебы устроиться интерном в Ohio State University Medical Center. Спустя год медсестры забили тревогу: смертность в отделении нейрохирургии значительно возросла. Напрямую Сванго с этим связать не смогли, несмотря на то что подозрительные смерти происходили именно на тех этажах, где он отрабатывал свои смены. Руководство обвинило медсестер в паранойе, а поверхностное внутреннее расследование ничего не доказало. Тем не менее за халатную работу убийцу выперли из заведения. По крайней мере, такова официальная версия.

Летом 1984 года он устроился техником в службу скорой помощи в Куинси. На этой позиции его взаимодействие с пациентами было ограничено, и Сванго переключился на коллег. Многие стали замечать, что после кофе или пончиков, принесенных новым техником, их самочувствие ухудшалось. В октябре чаша терпения переполнилась (мышьяком), и Сванго после обыска арестовали. У него дома нашли яды, жернова правосудия хрустнули – его обвинили в отравлении сослуживцев и в следующем году упекли в тюрьму на пять лет.

Но не думаете же вы, что на этом недоразумении медицинская карьера нашего героя была закончена?

Эпизод 03

Отсидев пару лет, Сванго выходит на свободу – с чистой совестью и грязными мыслями. С первой работы в центре занятости городка Ньюпорт-Ньюс его увольняют, поймав за составлением зарисовок стихийных бедствий, которые постигнут нежно любимое им человечество. Есть ли в трудовом законодательстве статья «за мизантропию»? Так или иначе, долго он нигде не задерживается.

Скитаясь по разным офисам, в конце 80-х он встречает главную, но мимолетную любовь своей жизни – медсестру Кристин Кинни. Поправ все законы жанра, Кристин не становится его союзницей. Напротив, после расставания с маньяком она перестает жаловаться на мучившие ее жуткие мигрени (с чего бы это?), а через несколько месяцев кончает жизнь самоубийством. С любовной линией у Сванго не заладилось. Может, это потому, что наш маньяк куда больше занят подделкой собственных документов?

Чтобы восстановить реноме, Сванго проделывает немалую работу, которая требует от него нехарактерного внимания к мелочам и скрупулезности. Для начала он меняет имя – отныне он Дэниел Адамс. Затем фальсифицирует юридические документы – и тяжкие обвинения оборачиваются безобидной дракой с коллегой, а пятилетний срок «сокращается» до полугода. Предъявив также «письмо от губернатора Иллинойса» о восстановлении своих гражданских прав, доктор Адамс вскоре получает работу в Stanford Medical Center в СуФолс. А его пациенты снова плохо себя чувствуют. Жизнь – хрупкая штука.

В этом месте Майкл наконец-то ощущает себя всесильным мастером лжи и конспирации, способным обдурить весь мир. Он решает подать документы еще и в Американскую ассоциацию врачей. Те проверяют его еще раз, находят несоответствия – и пишут руководству его клиники. В это же время Сванго впервые попадает на телеэкран: о нем упоминают в программе канала «Дискавери» о судебных разбирательствах. В Стэнфорде от звонков обеспокоенных коллег и обывателей разрывается телефон, и его таки увольняют.

Задача становится все интереснее: Сванго удается найти людей, которые, по-видимому, не смотрят телевизор и не подходят к телефону – в университете СтониБрук, штат Нью-Йорк. Там он устраивается назначаемым психиатром и вновь получает путевку в жизнь. Его посылают работать в госпиталь ведомства по делам ветеранов в Нортпорте, где он в своем духе травит пациентов на протяжении нескольких месяцев.

Медицинская ассоциация – единственное к этому времени учреждение, у которого есть серьезно осложняющие жизнь Сванго претензии, – потеряла его след. Ведомство по делам ветеранов, в больнице которого работает наш убийца, – федеральная структура, что со временем привлечет к нему внимание ФБР и других компетентных разгильдяев. Но это потом.

Эпизод 04, в котором Сванго узнает, что любовь сильнее смерти

Свои противоправные деяния в ветеранском госпитале наш маньяк вершит не так долго, как мог бы. Смерть его бывшей девушки Кристин вынуждает ее мать заинтересоваться прошлым. Прямо как в «Настоящем детективе». Вскрытие обнаруживает в организме Кристин крысиный яд – надежный признак непреодолимого обаяния Майкла, – и ее мама бьет тревогу. Блестяще работает теория шести рукопожатий. Маме удается связаться с подругой Кристин – тоже санитаркой в больнице Стэнфорд. Та бежит к начальнику Роберту Талли, и он звонит коллеге в Стони-Брук. И вот наш маньяк, наконец, на допросе у главы департамента психиатрии Алана Миллера и директора заведения Джордана Коэна. Все это имена людей, которые не побоялись впустить маньяка в свой упорядоченный мир. Четверо из десятков, которые могли бы изобличить Сванго. Майкл под грузом доказательств признается – конечно же, не в убийствах, а в подделке документов. Даже, наверное, раскаивается. И потому его не сдают в полицию, а с позором увольняют. История снова в прессе – потому и Коэна, и Миллера на фоне вспыхнувшего скандала тоже отправляют в отставку. Коэн, впрочем, успевает спасти множество невинных в США: он рассылает информацию о Сванго во все сто двадцать пять медицинских университетов и тысячу больниц и, наконец, прерывает карьеру врача-убийцы в четырех штатах.

Эпизод 05

В жизни Сванго наступают черные дни – сначала в фигуральном смысле, а затем и в буквальном, когда ему приходится бежать в Зимбабве. Происходит это в 1994 году, когда на его след – тут нужен полный сарказма пассаж, но в мире нет столько сарказма – когда на его след все-таки выходит ФБР. Доблестным агентам удается размотать последний эпизод из бурной биографии маньяка, и его объявляют в розыск по обвинениям в подделке документов при трудоустройстве в госпиталь для ветеранов.

В это время Майкл уже ломает жизни в зимбабвийской больнице Mnene Lutheran Mission Hospital. Сколько пациентов погибли от его рук здесь, достоверно неизвестно из-за наплевательского отношения к вскрытиям – то ли по религиозным причинам, то ли по недосмотру. Видимо, жертв было немало, так как его все-таки отстраняют от работы. Далее (Н – Наглость) Сванго с помощью адвоката пытается получить право практиковать на общественных началах в другой больнице. К счастью, он наталкивается на активное противодействие профессора Абдуллы Месбаха, хирурга в Mpilo Hospital. Тому приходилось видеть, как Сванго слоняется по коридорам вне своего рабочего времени, он что-то заподозрил. Впрочем, доказать его связь с «тяжелыми пациентами» Месбах не может.

В африканской главе похождений нашего доктора есть пробелы, но заполнить их нетрудно. Если бы у Эйнштейна был лишний десяток лет жизни, чем бы он занимался? Вот и Сванго, очевидно, пытался приложить свои усилия к любимому делу.

В конце концов он подставляется сам. Изрядно одичав без добычи и практики, травит домохозяйку, у которой снимает жилье. Не насмерть, и это его губит. Местный врач Майкл Коттон, заподозрив у пациентки отравление крысиным ядом, убеждает ее послать образцы волос на анализ. Диагноз подтверждают в авторитетной для этих мест клинике в Претории, власти Зимбабве направляют запрос в Интерпол. И вскоре в страну прилетают агенты ФБР, чтобы опросить Коттона и еще пару врачей. А Сванго пускается в бега: Замбия, Намибия, Саудовская Аравия. Поймай меня, если сможешь.

Эпизод 06

Как обычно бывает с историей, имена тех, кто ловил маньяка, сохраняются гораздо лучше, чем тех, кто его игнорировал на протяжении двадцати лет. Занимавшемуся расследованием произошедшего в госпитале ветеранов инспектору Тому Валери повезло найти нужного человека. Сотрудницу Управления по борьбе с наркотиками Шарлин Томлесен, профессора медицины с достаточной компетенцией, чтобы разобраться в сути действий Сванго, а также с достаточными связями в силовых ведомствах, чтобы убедить иммиграционную службу задержать злодея. Вместе с Валери они доводят до ума кейс о подделке документов. И в июне 1997 года Сванго наконец-то не выпускают из США в Саудовскую Аравию, когда он мельком появляется в аэропорту О’Хара в Чикаго.

На втором в своей жизни суде в начале 1998 года Сванго еще надеется выйти сухим из воды: он с легким сердцем признается в подделке документов – это тянет всего на три с половиной года тюрьмы. И, вполне довольный сохранением своей тайны, готовится к отсидке. Однако на оглашении приговора становится ясно, что это лишь цветочки: отправляя «бумажного мошенника» в тюрьму, судья особо указывает, что Сванго не следует допускать до приготовления пищи ни под каким соусом. Очень толстый намек.

И вот, пока Сванго сидит, в ФБР кипит работа над предъявлением ему существенных обвинений. За две недели до конца срока новое дело готово: Ноль-ноль-Сванго обвиняют в трех убийствах, нападении и мошенничестве с документами. Доктор не особенно настроен сотрудничать – сами подумайте, можно ли такого напугать смертной казнью? Но приходит сюрприз из Африки: в Зимбабве власти приготовили для маньяка процесс по обвинению в убийстве пятерых пациентов. И ждут в гости. Сванго вряд ли об этом задумывался, но у этой страны, оказывается, есть договор об экстрадиции с США. А тюрьмы вовсе не такие уютные. Под угрозой высылки маньяк обменивает признание на пожизненный срок в американской тюрьме. Вернее – три пожизненных в легендарной тюрьме режима супермакс.

Эпилог

Тюрьма ADX Florence в Колорадо – единственная в своем роде. Место для самых отпетых ублюдков, которых опасно содержать даже среди других убийц и насильников. Вероятно, и среди здешних душегубов Сванго стал бы знаменитостью. Если бы они когда-нибудь встретились. Максимальный режим строгости – это жизнь в вечном одиночестве и часовая прогулка по индивидуальному дворику-зиндану. Так что Сванго вряд ли кому-то расскажет о своей интерпретации клятвы Гиппократа.

Бесплатный фрагмент закончился.