Читать книгу: «Зов со дна любви»

Часть 1
Ромео и Джульетта

Чудак из 6-го «Б»

1

Мартовское солнце радостно заглядывало в школьные окна, забрасывая в них свои еще не очень теплые, но уже ласковые лучики. Один из таких озорных солнечных бликов пробежался по белому личику хрупкой девчушки, сидевшей за первой партой возле учительского стола и усердно выводившей буквы и цифры на листочке клеточной тетрадки, время от времени макая в стеклянную чернильницу деревянную ручку с железным пером.

Почувствовав на своем лице чье-то легкое солнечное прикосновение, она зачем-то поправила белый передник на коричневом ученическом платье стандартного образца и обернулась. И тут их взгляды встретились! Карие очи дерзкого мальчугана с непокорным чубом с «камчатки», облюбовавшего самую последнюю парту в третьем ряду и ее васильковые глазки, по праву круглой отличницы, занимавшей самую первую парту в первом ряду светлой просторной классной комнаты. Мальчика звали Тим, девочку Белла.

Белла была не только первой ученицей, но и считалась первой красавицей шестого «Б» класса. Вот в кого влюбился Тим! В одно мгновение! Он тут же, в тот мартовский утренний час понял, что она – эта девочка с двумя белыми пышными бантами и большими бездонными глазами – есть его Женщина, единственная и неповторимая, уготовленная ему самим Небом на всю его оставшуюся жизнь. Тим именно так и подумал «моя Женщина», а не «моя Девочка», хотя было-то ему в ту пору всего 12 годочков.

В 6-м «Б», да не только в 6-м «Б», во всех средних классах средней общеобразовательной школы имени А.С. Пушкина, появилась мода – мальчики писали любовные записки девочкам. Бумажные четвертинки, нарезанные из листочков школьных тетрадей, аккуратно сворачивались, подписывались и прятались в пустую парту. Любой мог проверить – пришла ли ему какая весточка. Авторство записок не указывалось, определить, кто кому что пишет было трудно, разве только по почерку. Адресат находил свою корреспонденцию по указанным координатам: ряд, парта, место. Если хотел, отвечал на том же клочке бумаги и возвращал записку в тот же «почтовый ящик». Анонимная почта работала бесперебойно, но получали ее далеко не все – кому-то густо, а кому – пусто.

Тим долго думал, чтобы ему такое написать Белле. Потом, не мудрствуя лукаво, стараясь изменить почерк, вывел банальнейшую фразу: «Кто из мальчиков нашего класса тебе нравится?», на которую юные красавицы 6-го «Б» обычно никак не реагировали. На переменке он незаметно подбросил свое послание в «почтовый ящик».

Ответ, как ни странно пришел, и он поверг Тима в страшное смятение. Ответ был коротким и насмешливым: «Уж не ты ли?» Лицо мальчишки стало покрываться пунцовой краской, мысли хаотично забегали, он испытывал сложные, самому себя непонятные, ранее неведомые чувства. Стыд, смущение, досаду, обиду, разочарование, сожаление – «и зачем я только написал эту записку!» Самолюбие Тима было сильно уязвлено.

Прозвенел звонок и начался урок математики. Вела его Людмила Карловна, плотная дама бальзаковского возраста с неспортивной фигурой, на коротких тумбообразных ногах. Людмила Карловна была классной руководительницей 6-го «Б», очень строгой и справедливой, как она сама думала. Про таких училок говорят: «У нее не забалуешь!»

Тим немного оправился от шока, стараясь более спокойно оценить колкий ответ Беллы. Во-первых, она не знает, кто написал ей эту дурацкую записку. Во-вторых, может, она просто так пошутила. В-третьих, в этих словах «уж не ты ли?» содержалась ведь и некая толика надежды – «возможно, это и на самом деле ты… то есть… я». Тим совсем запутался. Оторвав глаза от бумажки, он осторожно перевел глаза в сторону учительского стола, за которым торжественно восседала Людмила Карловна, но на самом деле он со своей «камчатки» глазел не на нее, а на предмет своих непривычных переживаний. В эту минуту Белла, словно почувствовав на себя чей-то взгляд, снова обернулась, – Тиму показалось, что она взглянула на него с какой-то насмешливой улыбкой.

«О, Боже! – испугался влюбленный мальчуган, – неужели она догадалась, кто написал ей записку?» И лицо его опять стало покрываться красной краской.

2

Нейля Ламаева тоже нравилась Тиму. Нет, конечно, не так, как нравилась Белла, как-то по-другому. Да ему много кто нравился из девчонок 6-го «Б». В том числе Нейля, маленькая, аккуратненькая, немножко пухленькая.

Но Тим выделил ее из общего ряда после того, как на День Советской армии, 23 февраля она подарила ему замечательную книжку «Чудак из 6-го «Б». Да, была такая традиция в советских школах – девочки на 23-е Февраля, а мальчики на 8-е Марта дарили друг другу подарки.

Давно известно, что книга – лучший подарок. Но надо же, как Нейля угадала с названием – «Чудак из 6-го «Б»! Тим за вечер прочел эту увлекательную повесть – книжки он глотал, как щука мелкие рыбешки. И начал сравнивать себя с этим «чудиком» Борей со странной фамилией «Збандуто». Не похож. Хотя в чем-то, может быть, и схож. Тиму особенно понравился его принцип: «Главное в жизни – не поддаваться, а то погибнет всякая индивидуальность». Тим и сам был такой.

Но подарок на 8-е Марта он подарил не Ламаевой. Тим про нее и думать забыл, и потом ему из-за этого было немножко стыдно. Впрочем, много лет спустя, когда Ламаева уже училась в Томском политехническом институте, а Тим работал скреперистом на Всесоюзной комсомольской ударной стройке и зашибал «большую деньгу», он вспомнил об этом «школьном долге» и переслал девушке на 8-е Марта перевод на баснословную по тем временем сумму – 300 рублей, что превышало ее полугодовую стипендию.

А кому тогда Тим преподнес подарок на «женский день» в 6-м классе? Кому, кому, ну, конечно же, Белле!

Как Тим стеснялся, как робел, то бледнел, то заливался краской, когда в парфюмерном отделе магазина «Улыбка» выбирал Белле духи. И вот, наконец, заветная коробочка с романтической надписью «Ландыш серебристый» оказалась в его руках. Месяц копил деньги, урезая свои школьные обеды. Ничего, что это был лишь пробник, Тим ведь об этом не знал, а Белла ему ничего не сказала. Тим целый день ходил, выпятив грудь колесом, словно совершил какой-то великий подвиг.

Но не заносись слишком высоко, гласит древняя мудрость, чем выше ты паришь в облаках, тем больнее будет падать, чем звонче твой смех, тем горше будут слезы…

3

Впереди были каникулы. И намечалась весенняя спортивная спартакиада среди учащихся средних классов, которая должна была проходить на центральном стадионе областного центра. 6-й «Б» мог выделить шесть участников: три мальчика и три девочки.

После уроков на классном часе Людмила Карловна объявила имена счастливчиков, попавших на спартакиаду. Почему-то ее организаторы опрометчиво доверили их отбор «классным дамам». Хотя определенная логика в этом, безусловно, присутствовала. Ну кто кроме классных руководителей должен был знать, чем живут и дышат их подопечные? «Классная дама» 6-го «Б» не знала. Вернее, она интересовалась и знала лишь об одной стороне жизни своих учеников – успеваемости и дисциплине. Именно по этому исчерпывающему, как ей казалось, критерию она самолично, ни с кем не посоветовавшись (могла бы узнать мнение хотя бы того же физрука), выбрала участников областных состязаний.

Людмила Карловна, поправив на толстом мясистом носу свое видавшее виды массивное песне, торжественно огласила список:

– Защищать честь нашего класса и нашей школы на спартакиаду поедут, – учительница взяла паузу и продолжила своим металлическим голосом «железной леди» (кстати, многие за глаза так ее и называли): – Из девочек: – Белла Ветрова, Лиана Барсова и Тамара Изотопова. Из мальчиков – Серж Телегин, Денис Сухарь и Вилен Немцов.

– Как? Почему? Это неправильно! – 6-й «Б» загудел, как растревоженный улей.

Действительно, из этой «великолепной шестерки» реально «защитить честь класса и школы» могли лишь двое, ну пусть трое. Из девочек Лиана – необыкновенно шустрая и спортивная девчонка. Не понятно даже, почему «железная леди» включила ее в свой «список отличников», ведь успехами в учебе она не блистала, да и примерным поведением не отличалась. Возможно, Людмила Карловна, это сделала из каких-то своих высших педагогических соображений. Лиана и Белла жили в одном доме по улице Тукая 1 и считались подружками. А посему, наверно, чтобы их не разлучать, классная руководительница решила присовокупить ее кандидатуру к безусловной фаворитке, круглой пятерочнице Ветровой (хотя, справедливости ради надо заметить, что Белла показывала неплохие результаты и на беговой дорожке). Нельзя было, конечно, обойтись и без отличницы Тамары Изотоповой – еще одной любимицы «Карлы» (в скобках заметим, что так строгую учительницу математики, «классуху» 6-го»Б» называли только самые отъявленные лодыри и прогульщики). Тамара в спорте была полный нуль, она имела даже освобождение от уроков физкультуры. Но при этом Изотопова обладала каким-то необъяснимым девичьим обаянием, многие мальчишки по ней сохли. Тим тоже был слегка в нее влюблен.

Если бы отбор участников спортивной спартакиады производился профессионально, а не по прихоти «Карлы», то в команду девочек непременно следовало бы включить Татьяну Сумину и Ираду Камалову. Первая серьезно занималась спортом, правда, плаванием, которое не входило в программу школьного четырехборья. Но она могла «выехать» на одной ОФП – общефизической подготовке. Что касается Камаловой, то это была огонь, а не девка! Длинноногая Ирада превосходила в беге многих пацанов из 6-го «Б». К тому же, она, как и Лиана Барсова, жила в одном доме с Беллой Ветровой и тоже считалась ее закадычной подругой, несмотря на плохую успеваемость и отвратительное поведение.

Еще хуже была сформирована команда мальчиков. Из-за чего, собственно, 6-й «Б» и встал на дыбы. Из объявленной некомпетентной «Карлой» тройки – Серж Телегин, Денис Сухарь и Вилен Немцов – лишь первый был подходящей кандидатурой.

Серж отлично учился, не дерзил учителям и посещал секцию легкой атлетики.

Верзила Денис Сухарь в отличие от своего брата, который выступал уже за сборную города по баскетболу, был равнодушен к спорту, увлекался больше музыкой. Но вымахал к 12 годам будь здоров так, что сходил за восьмиклассника. Из-за высокого роста, видимо, Людмила Карловна и включила его в список, вспомнив, что собирает она все-таки спортивных ребят на ответственные соревнования, а не «очкариков-батанов» на светскую вечеринку.

А почему среди «приглашенных» оказался увалень Немцов – это и дураку понятно. Отец Вилена был главврачом ЦГБ (центральной городской больницы), перед этой семейкой не только «Карла» стелилась, но и грозная директриса школы Звенигова Нина Георгиевна. Вилену Немцову всегда доставались бесплатные путевки в «Артек» и другие престижные оздоровительные лагеря и здравницы необъятного Советского Союза.

Среди ребят достойных претендентов было еще больше, чем среди девчонок. Ими могли стать два неразлучных приятеля Коста и Жебу, жившие в палубной многоэтажке по Тукая 9. Один занимался борьбой, а другой, как и Сумина, плаванием в олимпийском бассейне «Дельфин». И оба они, как Татьяна Сумина, могли «вылезть» на ОФП. Можно было попробовать и новенького – баскетболиста Шмеля, переведенного недавно в 6 «Б» из другой школы. Незаслуженно был забыт еще один мастер бега на короткие дистанции – троечник Ярыга, 30 метров он бежал не хуже Тима, а на 60 немного уступал.

Однако бесспорным лидером в школьном четырехборье был, разумеется, Тим. Причем, во всех четырех видах он показывал лучшие результаты – в беге на 60 метров, метании гранаты и в прыжках в длину и высоту. Все об этом знали, не знала только самонадеянная «классная дама». Главного чемпиона не взяли на спартакиаду! Тиму было очень обидно, из глаз его даже покатились слезы, которые он быстренько стирал ладошкой, не дай Бог, кто заметит… Последняя парта спасала, в его сторону никто не оборачивался.

– Я отзываю свою кандидатуру, – поднялся вдруг верзила Сухарь. – Пусть вместо меня едет Тим Беркут. Он настоящий чемпион, без него мы проиграем.

«Не нужно мне ваших подачек!» – зло подумал про себя Тим и, пряча рукой заплаканное лицо, выбежал из класса. Неожиданно с первой       парты кто-то вскочил и пустился за ним в погоню. Тим выбежал в школьный двор, легко перескочил бетонную ограду и немного притормозил. Он еще в классе, вышибая ногой входную дверь, каким-то «задним зрением» уловил, что за ним кто-то тоже побежал, ему почудилось, что это Белла. И теперь, когда отдалился немного от школы, он украдкой стал оборачиваться, чтобы посмотреть, кто же это?

Да, это была Белла!

– Тим, подожди-и, – надрывая свой тонкий голосок, вопила девчушка.

Мальчуган еще немного сбавил обороты. По его лицу продолжали течь слезы, но это уже были другие слезы, сладкие, он слизывал их кончиком языка, наслаждаясь их восхитительным вкусом.

– Тим, подожди! – продолжала надрываться Белла. – Остановись! Ты едешь, тебя включили в список.

Тим, умело управляя темпом бега, держал девчонку позади себя на удобном расстоянии и не останавливался. Ему было приятно слышать ее зовущий голос, но он не хотел, чтобы Белла увидела его заплаканное лицо. Наконец, впереди показалась пятиэтажка по Тукая 5, беглец включил высшую скорость и, оторвавшись от погони, скрылся в своем подъезде.

4

Тим сидел на стареньком диване в зале стандартной, скромно обставленной – диван, стол, стулья, этажерка с книгами, радиола «Рекорд» – двухкомнатной квартиры и перебирал свои «боевые награды». Несмотря на юный возраст, он накопил их уже немало: благодарственные письма и похвальные грамоты за отличную учебу, почетные грамоты за победы в футбольных турнирах «Кожаный мяч» и спортивные дипломы. Почти все они были 1-й чемпионской степени.

Вот этот диплом он завоевал еще в четвертом классе. На нем было написано: «За первое место в зимнем многоборье первенства легкой атлетики среди групп начальной подготовки ДСО-140 в беге на 500 метров с результатом 1.50».

А вот этим дипломом его наградила ДСШ имени Ю.А.Гагарина ровно год назад, 8-го марта – «За первое место в кроссе на дистанции 300 метров с результатом 56,7». Пятиклассник Тим тогда показал результат норматива на «отлично» для учащихся 8-х классов.

Однако самой дорогой наградой в своей коллекции юный спортсмен считал грамоту, в которой от руки было написано следующее: «Самому молодому участнику традиционного городского Новогоднего пробега…»

Он очень хорошо помнил этот недавний забег по заснеженным улицам города. Бегуны взяли резкий старт от главного входа Центрального стадиона. Падал редкий пушистый снег и приятно холодил разгоряченное лицо. Тим не спешил, он спокойно бежал в своем темпе. После трети пути – дистанция была 4 километра – многие участники Новогоднего забега перешли на легкую трусцу, а кое-кто и на пеший ход. Тим обходил выдохшихся соперников – взрослых дяденек и тетенек – одного за другим, не прилагая к этому никаких видимых усилий. Для него бежать было так же естественно, как дышать. Не меняя темпа, нигде не ускоряясь, ни капельки не устав, он завершил дистанцию, как потом выяснилось, с четвертым результатом.

За четвертое место награды не полагалось, разыгрывались лишь три первых призовых места. Но главный судья соревнований, поразившись, как легко и быстро преодолел такую сложную дистанцию столь юный бегун, грамоту, заранее приготовленную за третье место, вручил Тиму, самолично ее подписав…

В дверь громко постучали. Тим вздрогнул и, пряча награды, пошел открывать. В квартиру ввалился едва ли не весь 6-й «Б». Все наперебой стали просить его ехать на областную спартакиаду. Громче всех кричали Серж с Беллой.

– Мы убедили «Карлу», она включила тебя в список!

– Нет, ребята, не могу, – стал отнекиваться Тим. – Видите, у нас дома ремонт, надо помочь родителям довести его до конца.

Действительно, в комнатах были ободраны обои, в углу стоял огромный таз с жидким обойным клеем. Тим уже полностью взял себя в руки и, держа марку чемпиона, равнодушно оглядывал переговорщиков насмешливым взглядом. Дескать, зря стараетесь, ребятки, сказал не поеду – значит, не поеду, давайте уж как-нибудь без меня там справляйтесь.

Сколько одноклассники не уговаривали Тима, все безрезультатно, так и ушли, не солоно хлебавши.

Турист СССР

1

Летние каникулы перед 8-м классом Тим проводил на турбазе «Чимган».

Чимган – горная гряда в отрогах Тянь-Шаня. Еловые леса, горные луга, водопады в ущельях, а над ними вершины, покрытые снежными шапками. Красота!

И еще здесь можно было получить значок «Турист СССР». Его давали даже школьникам старших классов за марш-бросок на один из Чимганских холмов. Если преодолевал маршрут менее, чем за два часа.

Перед походом – обязательный медосмотр. С развитием медицины врачи поняли, что каждый человек индивидуален и требует особого подхода. Но в советское время всех мерили по единому шаблону. Артериальное давление считалось в норме в пределах 60—65/120-125.

А у Тима всегда зашкаливало за 130—140!

Короче, к походу его не допустили.

Слезы душили Тима! Как же так? Жирных девок с толстыми задами допустили, а его – спортсмена, чемпиона – не допустили.

Самолюбивый парнишка с этим смириться не мог. Тим бросился на штурм горной гряды. Но не по утрамбованному машинами пологому склону, а напрямую, по отвесным скалам. Цепляясь за острые выступы руками, нащупывая ногами трещины и выбоины, он отчаянно карабкался вверх, неудержимо приближаясь к своей цели. Вниз, где шумел и ревел горный водопад, Тим старался не смотреть.

Уже минут через 20 он взял эту неприступную, казалось бы, вертикаль и спокойно уселся на краю горной лужайки, дожидаясь прихода основной группы.

Заметив мальчишку, повара – машина с походной кухней прибыла сюда заранее – напоили его вкусным травяным чаем.

Первые участники похода показались лишь часа через полтора. Еще минут через 30 подтянулись аутсайдеры, в их числе и толстозадые девахи.

Инструктор, завидев Тима, удивился:

– А ты откуда здесь? Тебя же отстранили от похода.

Парнишка молча ткнул большим пальцем себе за спину, мол, оттуда.

Инструктор не поверил, стал расспрашивать поваров:

– Давно этот пацан тут сидит?

– Часа два уже, наверное.

Возбужденный инструктор снова подошел к Тиму:

– Ты действительно сюда по скалам залез?

– Ну да.

– Не может быть! Если это правда, то ты выполнил норматив мастер спорта. По этой отвесной стене забираются только опытные скалолазы. Да и то со страховкой.

Но значок «Турист СССР» Тим так и не получил.

Честь незнакомки

1

В 8-м классе как-то все резко поменялось. За длинное лето ребята сильно вымахали. Особенно пацаны, догоняя в своем половом развитии опередивших их девчат. Взыграли мужские гормоны – сопливые мальчишки превращались в брутальных парней и более уверенно ухаживали за своими прелестными, уже давно созревшими одноклассницами.

8-й «Б» стал чаще собираться вместе во внеурочное время. В запасе было две «блат-хаты». Одна у Шуры Правдолюба, он жил в своем доме в военно-строительном городке и у него была даже собственная комната, обвешанная фотографиями модных эстрадных артистов – «Битлз», Мирей Матьё, Джо Дассен. На Новый Год его «родаки» куда-то свалили, и все, кого, конечно, на ночь из дома отпустили, собрались у Правдолюба.

Второе место общего сбора – «двушка» по адресу Тукая 1, где обитала Белла Ветрова, мать которой работала по разным сменам на химкомбинате, и квартира часто пустовала. Здесь, успешно отрапортовав о «демократическом централизме», активисты 8 «Б» торжественно отметили вступление в ряды членов ВЛКСМ (Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи). Тогда Тим впервые испытал вкус вина – дешевого портвейна «три семерки» («777»). В голове шумело, было весело.

А по вечерам устраивали "тусовки" в открытой беседке возле того же дома по Тукая 1. В этой пятиэтажной новостройке проживала едва ли не половина «девчачьего царства» 8-го «Б»: Белла, Лиана, Ирада, Нейля… Большинство пацанов обитало в соседних домах по Тукая 5, 7 и 9 – кто хотел и мог, по вечерам приходил в излюбленную беседку. Слегка флиртовали, обсуждали школьные новости.

В тот теплый весенний вечер девушки были почти в полном составе. Не было только Ирады. Длинноногая девица, уже вовсю встречавшаяся с каким-то взрослым парнем, вообще редко посещала эти «детские посиделки». Тим пришел вместе с Сеней, который жил в его доме по Тукая 5 и, будучи большим любителем дамского общества, не пропускал ни одной встречи.

В 8-м классе появилась новая забава – дерзить учителям и доводить их разными «приколами». Переходной возраст – что тут поделаешь! Пацанам нужно было как-то самоутверждаться, и мишенью стали бедные педагоги.

Но не все. Классную руководительницу Людмилу Карловну как-то побаивались, не трогали и преподавательницу немецкого языка Анну Генриховну Штерн. Хотя она была совсем не строга, ее белое миловидное лицо, окруженное копной светлых волос, излучало неизменное дружелюбие и снисходительное «саксонское» добродушие. В общем, она была настоящей немецкой красоткой, и задевать такую красоту было неудобно. Влюбчивый Сеня даже поклялся, что по окончании школы непременно женится на белокурой немке Штерн. Но другим учителям доставалось по первое число. Большим докой по разным дерзостям был Шмель. Тим тоже не сильно от него отставал.

Ребята как раз обсуждали его последний «прикол» на уроке физики.

– Ты бы видел, Тим, лицо Лидии Муратовны после того, как она тебя выгнала с урока, – не без злорадства вспоминала Лиана, у которой были с ней, как впрочем, и с другими учителями, натянутые отношения.

Плохие отношения с учительницей физики были не только у Лианы Барсовой, ее тихо ненавидел почти весь класс. Только Серж Телегин, который держал уверенный курс на «золотую медаль», умудрялся находить с ней общий язык. Вообще-то, Лидия Муратовна была, наверное, не вредным человеком, а может быть, вполне себе и добрым. Но когда она своим нудным скрипучим голосом в слово в слово пересказывала очередной параграф учебника «Физика. 8 класс», тут поневоле взвоешь.

Вот Тим и не выдержал.

– Лидия Муратовна, Лидия Муратовна, а тут ошибка! – истошно завопил он, прерывая объяснения учителя.

– Что случилось? Какая ошибка? – испуганно промямлила физичка.

– Да вот здесь, в учебнике, – зацепил на крючок доверчивую жертву школьный хулиган. – Вы сказали: «этот закон НЕ РАБОТАЕТ во всех проводниках».

– Ну да, правильно, я так и сказала. В чем проблема? – недоуменно спросила Лидия Муратовна.

– А в учебнике написано по-другому: «этот закон НЕ ДЕЙСТВУЕТ во всех проводниках». Вы сказали «НЕ РАБОТАЕТ», а тут написано «НЕ ДЕЙСТВУЕТ», – прикинулся дуриком Тим.

Физичка целую минуту молчала, осмысливая услышанное. А когда до нее наконец дошло, исторгла свое возмущение заполошным поросячьим визгом:

– Вон из класса!!!

Ребята, переживая в беседке перипетии прошедшего дня, вновь посмеялись над бедной училкой.

– Классный получился прикол! – похвалил Сеня своего одноклассника.

– Но теперь физичка тебя сгрызет, – подала голос Нейля, выразительно посмотрев на Тима.

– Ничего, переживем как-нибудь, – беспечно отмахнулся тот.

– Классно-то классно, но Лидию Муратовну искренне жаль, – рассудительно, по-взрослому заметила Белла. – Это, по сути, несчастная, одинокая женщина. Не совсем еще старая, между прочим.

Помолчали.

Сеня вдруг стал прощаться, у него образовались какие-то срочные дела. Ушли и Нейля с Лианой. За ними – и Белла. Тим остался один в пустой беседке, домой идти не хотелось, и он направился на «пацанскую тусовку» к «палубной» пятиэтажке по улице Тукая 9.

2

"Палубной" пятиэтажка называлась потому, что квартиры в доме, как камеры в тюрьме, располагались вдоль длинного палубного балкона-коридора, объединенного лишь двумя крайними подъездами. Но счастливые обитатели первого этажа имели свои крошечные полубалкончики с выходом на свои маленькие земельные участочки, которые, как правило, обсаживались зелеными саженцами.

Жебу и Коста сидели, словно куры на насесте, на обшарпанных перилах полуоткрытого подъезда и кудахтали о последних школьных новостях. Тим поздоровался за руку с друзьями и уселся рядом с ними.

Новость, которую обсуждали ребята, была страшной, и связана она была с их одноклассником Сивым. Хотя Сивого в 8 "Б" никто за своего одноклассника не держал. Малого того, что Сивый был второгодником, его еще в конце учебного года перевели в обычную школу прямиком из детской колонии. За что он туда угодил, сам он не распространялся, да никто его об этом и не спрашивал.

С ним вообще старались поменьше якшаться. Уже сам вид Сивого отталкивал: короткая арестантская стрижка, лошадиная ухмылка на плоской сильно вытянутой физе, блатная манера говорить, сильно коверкая и растягивая слова…

Вел себя Сивый нагло и вызывающе. Дерзил учителям, докапывался до ребят, особенно тех, кто был послабее и не мог дать отпор. Доставалось и девчонкам.

Любимый прикол залетного шпанёнка был таким. На переменах он сидел на подоконнике, лузгал семечки и хищно щуря свои и без того маленькие серые глазки, высматривал подходящую жертву. Сивый останавливал какую-нибудь беззащитную девчушку и нарочито участливым голосом предлагал:

– Хочешь семечками угощу?

Та, лишь только для того, чтобы поскорее отделаться от неприятного собеседника, отвечала:

– Хочу.

– На вот, сама возьми в кармане, а то у меня руки в шелухе. – Сивый сползал на пол, подставляя свой оттопыренный карман.

Ничего не подозревающая девчонка опускала свою чистую невинную ручку в шаровары Сивого, рука куда-то глубоко проваливалась – в кармане была огромная дыра – и натыкалась на его… непотребство.

Жертва подлого обмана резко одергивала руку:

– Дурак!!! – и покрываясь красными пятнами стыда и позора, в слезах убегала прочь.

– Гы-гы-гы! – как заправский мерин, гоготал и радовался удавшейся мерзости Сивый.

Однажды, прямо на уроке, долговязый дебил довязался до Нейлы Ламаевой, маленькой, но бойкой девчонки. Тим, как и другие пацаны, влюблялся поочередно во всех своих симпатичных одноклассниц, от Тамары Изотоповой до Беллы Ветровой. Ламаева не была исключением, мало кто мог устоять перед ее тугой русой косой…

В шестом классе на 23 февраля она подарила Тиму весьма занимательную книжку "Чудак из 6Б". Уже много лет спустя, когда Тим работал на Всесоюзной комсомольской стройке "Днепр-Донбасс", он вдруг, вспомнив шестой класс, сделал девушке обратный подарок. Откуда-то прознав, что она училась в Томском политехническом институте, отправил на ее адрес огромный по тем временам денежный перевод (шальные деньги жгли ляжку) в размере 300 рублей – это ее полугодовая стипендия. Без всяких видов и претензий: где Томск, а где Донбасс…

Так вот, Сивый стал приставать к Нейле. Но не на ту нарвался! Он специально ронял на пол авторучку и просил Ламаеву, которая сидела через проход на соседней парте, ее поднять. Нейла это сделала только один раз, а потом послала его к черту. Сивый обещал разобраться с ней после уроков, но до "после уроков" он не "дожил".

Как только прозвенел звонок на перемену,Тим, Коста, Жебу, Шмель и Сеня, выпроводив девчонок в коридор и закрыв шваброй двери в класс, приперли вконец оборзевшего "школьного террориста" к исписанной мелом доске.

– Отпусти-те, пацаны! – маленькие глазки бывшего колониста трусливо забегали. – Я же только пошутил, я больше не буду, зуб даю.

Особенно этой победе, которая оказалась на удивление легкой и быстрой, радовался Сеня:

– Будет теперь знать, как к нашим девчонкам приставать!

Впрочем, совсем свои безобразия Сивый не прекратил, но стал заметно осторожней и сдержанней.

И вот новый случай в лесопосадке. За лесопосадкой, в военно-строительном городке, или как еще называли на ВСО, откуда было минут 20 скорым пешим ходом до школы, из  8»б» жил только один Шурка Правдолюб. И еще, как теперь выяснилось, Сивый.

Худшие предположения подтвердились – Сивый оказался сексуальным маньяком. Возвращаясь из школы домой через лесок, он изнасиловал там какую-то случайную попутчицу. Кем она была, ее имя и возраст огласке не предавались – шло следствие. Поговаривали, что несчастной жертве всего-то было годков 12…

Другие ребята тоже, конечно, уже проявляли интерес к девочкам, и клеились, и флиртовали, но при первом же выражении неудовольствия со стороны предмета их воздыхания тут же включали заднюю. Целомудренные восьмиклассники даже притронуться до руки своей одноклассницы боялись. А тут такое зверство! Вся школа была в шоке.

– Да таких гадов нужно пристреливать на месте! – высказал общее мнение впечатлительный Жебу.

– Да ну его этого Сивого, суд с ним разберется, да и на зоне ему придется не сладко, – подвел итог обсуждению Тим и переменил тему разговору: – Давайте лучше в нашу игру сыграем.

– "Выбери из трех", – догадался Коста.

– Точно.

– А что, можно, – подписался и Витька.

3

Игра заключалась в следующем. Нужно было познакомиться и задать один и тот же вопрос девушкам, чье число составляло бы кратное трем. А вопрос был лобовым: "За кого, из нас троих, ты бы через пять лет смогла выйти замуж?"

"Социологическое исследование" проводилось в мягкой, шутливой форме. Если "интервьюируемые" пугливо озирались по сторонам, следовали самые горячие извинения и опрос тут же прекращался.

Своих будущих суженных друзья начали искать прямо со двора.

Тим давно приметил здесь одну легконогую, голубоглазую пигалицу (она училась классом младше), чей восхищенный взгляд он не раз ловил на себе во время футбольных баталий в этом дворе. Еще с детсадовских времен весь прекрасный пол он поделил на 2 большие категории: на верных и красивых; и мучился потом всю жизнь от выбора, кому из них отдать предпочтение.

Чуйка его не подвела. Голубоглазая, вся зардевшись, как спелый персик от такого внимания к своей скромной персоне и от серьезности такого "взрослого вопроса", не задумываясь, выбрала Тима. Так он набрал первое очко и вырвался в лидеры. Впрочем, не сильно обольщаясь, он понимал, что в родном дворе «фотокарточки» Косты и Жебу уже примелькались и выглядели не столь романтично…

Следующую "дичь" охотники вели до самого Дома культуры "Фархад". Сзади эта грациозная лань выглядела сногсшибательно! Белоснежные каблучки-копытца выстукивали по черному асфальту веселую дробь, от точенных ножек под короткой синей юбкой нельзя было отвести взора.

– Вы что, мальчики, клеитесь, что ли? – прелестная «дичь» неожиданно повернулась и уставилась в преследователей в упор.

Ее насмешливые глаза смотрели вызывающе и дерзко. У лани оказались не только стройные ножки, но и соблазнительная грудь под ослепительно белой блузкой. Девочка была очень ухоженной и красивой, словно сама Анни Жирардо с любопытством взирала на ребят с обложки французского киножурнала.

– Извините, барышня, мы не замышляем причинить вам ничего худого, – самым изысканным и учтивым тоном начал свою заранее подготовленную речь дворовый футболист Тим, по обыкновению ведущий партию главного нападающего переговорщика. – Позвольте вас заверить, что нами движут самые благие, самые серьезные намерения, мы ищем своих будущих избранниц, верных, так сказать, подруг и спутниц жизни…

И далее в таком же духе.

– А не рано ли вы, ребятки, собрались жениться? – деланно удивилась упакованная красотка, принимая игру, но несколько оглушенная столь витиевато высокопарным слогом.

– Что вы, что вы, – зачастил Тим, боясь упустить установленный контакт, – мы ничуть не торопимся под брачный венец, мы только пока присматриваемся…

Потрепались еще минут 5. Потом расфуфыренной девице это наскучило и она, ткнув лакированным ногтем в оробевшего Жебу, зацокала своими копытцами дальше.

Это не было удивительным. Ну кого могла выбрать блистательная Анни Жирардо, если не великолепного Дина Рида! Своим смазливым личиком, обрамленным копной волнистых каштановых волос Витька чем-то смахивал на известного американского певца и киноактера.

На площади возле центрального Дома культуры всегда было людно. Гигантская скульптура национального героя Фархада с киркой и щитом в левой руке как бы символизировала надежную защиту и мирный созидательный труд. А под высоко поднятой правой дланью простиралась водная сеть, состоящая из мелких канальчиков, бассейнов и фонтанчиков. Фархад добывал людям воду, а вода в пустыне – это жизнь.

Днем в этих бассейнах плескалась малышня, по дорожкам разгуливали мамаши с кричащими колясками, вечерами здесь тусовалась молодежь.

Следующий объект чуть не сорвался с крючка. Рыбки оказались великовозрастными, чего поначалу не заметили рыболовы, ослепленные их пленительными формами:

– Кыш отсюда, малолетки, у вас еще хотелки не выросли, чтобы задавать такие вопросы взрослым женщинам, – погнала их не высокая, пышнотелая и очень миловидная тетка.

"Портрет Ламаевой через десять лет", подумалось Тиму.

– Постой-ка, Зоя, не спеши, дай-ка я погутарю с хлопцами, – перебила ее подруга с украинским акцентом.

Жгучая брюнетка, чем-то похожая на певицу Софию Ротару, строгим учительским взглядом внимательно оглядела притихших пацанов.

– Так, вот этот красавчик, – "училка" указала на Жебу, – для семейной жизни точно не годится. Дюже гарный, вряд ли будет верным.

– Ты, – напрямую обратилась красавица-хохлушка к Тиму, у которого в ожидании приговора душа в пятки ушла, – ты, хлопчик, конечно, интересный, с тобой, видать, не соскучишься. Но семейная жизнь – это не фейерверки и бенгальские огни, а сплошные трудовые будни. Не знаю, не знаю…

– А вот этот, – проткнув накаченную борцовскую грудь Косты, "училка" повернулась к своей подруге, как бы приглашая ее полюбоваться редкостным экземпляром мужской особи, – возможно, и годится. Взгляд честный и простой, может и станет надежным отцом и защитником.

Счет сравнялся: один, один, один!

Но забегая на многие годы вперед, скажем, что сей прогноз не оправдался. Из этой тройки только как раз Жебу оказался примерным семьянином.

Ребята до самого вечера кружили по городу, победитель, однако, так и не выявился.

Результат остался прежним: два, два, два. Боевая ничья! И вот что интересно: к Коста благосклонность проявляли дамы постарше, к Жебу – ровесницы, а к Тиму – те, кто помоложе.

4

На город уже спустилась теплая южная ночь. Звезды в небе сверкали низко и ярко. В парке из "клетки", так в народе называли огражденную железными прутьями танцплощадку, доносилась музыка, была суббота и были танцы.

Вдруг, когда ребята подходили уже к стыку улиц Театральной и Тукая, послышался испуганный крик убегающей девушки:

– Помогите! помогите!

В глубине двора мелькнул лишь ее смутный силуэт. Свернув с тротуара, за ней гнались каких-то два темных типа. Наши герои тормознули их как раз возле подъезда, от которого они начали свое увлекательное путешествие по вечернему городу. Приятного женского общества в этот вечер, похоже, жаждали не только они одни. Но способ знакомства у этих ублюдков, как и у их бывшего одноклассника Сивого, был совершено иным.

Боевая диспозиция и расклад военных сил сложились следующим образом. Возле большой лужи остановился плотный шкаф лет 25-26, рядом с ним высокий жердь примерно тех же лет. По их наколкам и звериному оскалу можно было догадаться, что это соскучившиеся по женской ласке заключенные – бывшие или только что сбежавшие с исправительно-трудовой колонии, базировавшейся вблизи города.

Матерым зекам противостояли три желторотых птенца, правда, титулованные: чемпион среди юниоров по классической борьбе, бомбардир группы подготовки мастеров по футболу и обладатель призового Кубка по плаванию брасом. Коста и Кирпич, как сразу прозвал своего врага Тим, стояли лоб в лоб и сверлили друг друга глазами. Рожа этого бандита на самом деле напоминала красный кирпич. Тим, держа правый кулак наготове, страховал Косту. Но был неуверен, способен ли он пробить этот монолитный Кирпич. В мозгу лихорадочно вспыхивали мысли, может, лучше задней подножкой попытаться свалить главного амбала в дождевую лужу… Правда, справа над ним завис долговязый Жердь, но от него Тима должен был страховать Жебу.

А Кирпич тем временем наседал на Косту:

– Я тебя поймаю и на ремни порежу, понял, сучонок!

Опытный, поднаторевший в лагерных разборках зек явно брал верх в этом психологическом поединке. Коста повернулся вправо, Кирпич отшатнулся, ожидая удара, но паренек, обегая Тима и Жебу, метнулся к подъезду, решив уйти по палубному коридору. Вслед за ним юркнул в темноту двора Жебу, а Тим рванул в противоположную сторону.

Бандюки допустили большую ошибку, что погнались именно за ним. Тим легко и свободно бежал по тротуару, время от времени бросая небрежный взгляд через плечо на своих преследователей, тем самым дразня и раздражая их. Он не испытывал ни малейшего страха. Если бы преследователь был один, он бы мог его подпустить поближе и резко присесть на корточки, чтобы тот перевернулся через него – а произвести потом контрольный удар ногой в пах или живот не составило бы труда.

Но Тим не стал рисковать. План был такой: добежать до больничного городка, там взять вправо и совершив быстрое ускорение метров на 200 до диетической столовой, окончательно оторваться от погони. Неуклюжие зеки, однако, безнадежно отстав, потеряли его на первом же повороте.

Тим, совершив круг почета, легкой трусцой добежал до своего дома. Возле подъезда на лавочке, как он и предполагал, его ожидали Жебу с Костой, чтобы удостовериться, что с их другом все в порядке.

– А лихо мы их надули! – резюмировал Жебу.

Друзья пожали друг другу руки и с чувством исполненного долга мирно разошлись по домам.

Иногда даже позорное бегство может спасти чью-то девичью честь.

Противоположный ответ

1

В один из теплых еще осенних вечеров на место собора в беседку возле дома по Тукая 1 никто кроме Беллы не пришел, и Тим оказался с ней наедине.

Парень с девушкой сидели не на скамейке, а рядышком, в соседних оконных пролетах беседки, волнительно касаясь друг друга коленками.

– Помнишь, в шестом классе я написал тебе записку? – нарушил молчание Тим.

– Какую? Я тогда много записок получала.

В восьмом классе эта «почта» уже перестала работать.

– В ней было написано «Кто из мальчиков нашего класса тебе нравится?» – ответил влюбленный паренек и натужно засмеялся.

– Записок с таким содержанием тоже было много, не помню, – улыбнулась Белла.

Девушка знала о своем статусе «первой красавицы» и умело его поддерживала, слегка подразнивая Тима.

Но тот не унимался.

– Ну как же не помнишь! Ты тогда еще обернулась и, посмотрев на меня, насмешливо усмехнулась. Ты догадалась, что это была моя записка?

– Ни о чем я не догадалась и никуда не оборачивалась. Просто на первую парту из окна светило солнце прямо мне в глаза, поэтому я часто вертела головой.

– А помнишь, как ты ответила на мой вопрос?

– Какой? – невинно переспросила Белла.

– Ну как какой! – начал терять терпение Тим. – Я только же сказал, что в записке был вопрос «Кто из мальчиков нашего класса тебе нравится?»

– Ах, этот. Нет, не помню.

– А свой ответ помнишь?

– Тоже нет.

– Ты ответила едко: «Уж не ты ли?»

– Да-а? Вот теперь вспомнила. Но я не знала же, что это твоя записка, и почерк там был

какой-то непонятный, вроде как левой рукой писали.

– Ага! – обрадованно воскликнул Тим. – Ты даже на почерк обратила внимание. Значит, все ты помнишь, а только притворяешься.

– Может, и так, – уклончиво сказала девушка, посмотрев Тиму в глаза и загадочно улыбнувшись.

– И как нужно понимать твой ответ «Уж не ты ли?»

– А как ты сам его понял?

– Я сомневался между «я и не я», но больше склонялся ко второму варианту.

– Ну и дурак!

– А какой же правильный ответ? – с замиранием в сердце спросил Тим.

– Противоположный, – твердо ответила Белла.

Парень с девушкой одновременно соскочили с оконных рам на землю.

– Это что же получается, что мы сейчас признались друг другу в любви, – произнес парень.

– Получается, что так, – подтвердила девушка. – И что же нам теперь делать?

– Я знаю, что делать.

– Что?

– Целоваться.

Тим обнял любимую девушку и приблизил свои губы к ее, она ответила ему неумелым движением своих влажных губ.

Это был первый поцелуй в жизни Тима и в жизни Беллы, нужно полагать, тоже.

После обоюдного признания в любви Тим и Белла стали неразлучны, как сиамские близнецы. Они всюду ходили вместе. Тим встречал девушку утром на дороге, проходившей возле его дома, и они, взявшись за руки, вместе шли в школу. После уроков он провожал Беллу до ее дома, благо их пятиэтажки по Тукая 5 и 1 находились рядом, через один дом.

На уроках в школе они тоже теперь сидели рядом – Тим перетащил Беллу на свою последнюю парту, выселив оттуда гитариста-барда Шмеля, с которым посещал баскетбольную секцию. Помимо своего любимого футбола Тим всегда занимался еще в какой-нибудь параллельной спортивной группе.

Классная руководительница Людмила Карловна, привыкшая, что Белла Ветрова сидит у нее под носом, была категорически против переселения своей любимицы на «камчатку». Но ничего с этим поделать не могла и пожаловалась директрисе. Собирался даже специальный педсовет с повесткой «Моральный облик советского школьника». Однако все безрезультатно, разлучить влюбленную пару было невозможно.

А 8-й «Б» воспринял эту новость совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся – «первый чемпион» и «первая красавица», конечно же, должны быть вместе, разве это непонятно? Серж Телегин, который вроде нечем кроме учебы не интересовался, отвечая на вопросы какой-то анкеты, написал, что его одноклассники Тим и Белла – самые счастливые люди, и он им по-хорошему завидует.

Тим с Беллой любили гулять по аллеям парка с зажженными фонарями после вечерних киносеансов. Об этой необыкновенной любовной связи узнали приятели-футболисты Тима и стали над ним подшучивать. Но не злобно, именно с их легкой руки за Тимом и Беллой закрепилась романтическая кличка «Ромео и Джульетта». Когда Ромео и Джульетта, держа друг друга за руки, проходили через городские дворы, за ними бежала малышня и кричала: «Тили-тили тесто, жених и невеста». Казалось, весь город с любопытством наблюдал за этой любовной историей, нервно ожидая ее финала.

Однажды Тим со Шмелем и Сухарем засиделись допоздна на скамейках, расположенных среди облетавших тополей между домами Тукая 5 и 7. Шмель любил дворовой шансон, а Сухарь – «Битлз». Каждый поочередно играл га гитаре и пел свое, Тим только слушал.

Вдруг Сухарь отложил гитару и спросил в лоб:

– У вас с Беллой это серьезно?

– Серьезней не бывает.

– Ты уверен? И что она готова за тобой пойти хоть на край географии?

– Да. И я сейчас вам это докажу.

Тим поднялся со скамейки и скорым шагом, почти бегом направился к дому по Тукая 1, где жила Белла. Он обошел пятиэтажку и подал из кустов условный свист. Сначала на балконе пятого этажа зажегся свет, а потом, минут через пять девушка уже была рядом с ним. Взяв за руку Беллу, Тим повел ее по дороге, которой они ходили в школу. Ромео и Джульетта чинно профланировали мимо Сержа и Шмеля, скрывавшихся на скамейках среди тополей. Совершив «круг почета», Тим отвел девушку домой и вернулся к школьным приятелям. На часах было 12 ночи.

– Вот это любовь! – восхищенно воскликнул Сухарь.

Об этой безумной любви скоро узнали родители Тима и мать Беллы, и провели тайный семейный совет. К чему они пришли – неизвестно, на отношениях их детей это никак не сказалось.

Тим узнал, что его отец написал о любовной связи своего сына с одноклассницей в Москву своему брату профессору, с которым всегда советовался в трудных жизненных ситуациях. Тиму даже удалось прочесть ответ. Ну что тут можно было посоветовать?

Московский профессор глубокомысленно заметил:

– От такой связи иногда рождаются дети.

2

Профессор ошибся. До того таинственного акта, после которого обычно на свет появляется новое потомство, у Тима с Беллой не дошло. Хотя они были в шаге от него.

Правда, это уже происходило, когда они стали постарше и учились в выпускном 10-м классе.

Мама Беллы работала по скользящему графику, и двухкомнатная квартира на пятом этаже по Тукая 1 часто оставалась в полном распоряжении молодых. За два года Ромео и Джульетта научились классно целоваться, и никогда не отказывали себе в этом удовольствии. Но они придумали еще одну любовную забаву.

Планировка комнат в Беллиной «двушке» отличалась от той, что была в квартире Тима. Комнаты тоже были смежными, но дверь в спальню располагалась не с торца, а посередине несущей стены зала. Спаленка была маленькой и очень уютной. К письменному столу, где девушка готовила уроки, прислонялся большой книжный шкаф, книг в нем было гораздо больше, чем у Тима – целая библиотека. Белла тоже любила читать и тоже, как и Тим, вела личный интимный дневник, из которого иногда зачитывала ему отрывки.

Однажды он без нее случайно прочитал в нем одну страничку. Белла на весенних каникулах ездила с матерью к ее сестре в гости в городок на Волге. Дорога была дальняя, и девушка описывала, как она на жесткой вагонной полке отлежала все бока. А потом к ним в купе подсел какой-то симпатичный белокурый парень, с которым Белла увлеченно проболтала всю ночь. Неприятный скребок ревности больно царапнул душу. Тим захлопнул тетрадку и постарался забыть о прочитанном.

А главной «достопримечательностью» спальни была огромная тахта, где Ромео с Джульеттой предавались невинным любовным утехам.

– Подожди, – произнесла Белла задыхающимся голосом и, освободившись от ласковых рук Тима, встала и стала быстро снимать через голову свое яркое с желто-синими ромашками платье.

– Не смотри,– Белла, стыдливо прикрывая свои белые полные груди руками, быстро юркнула под простынь, придвинувшись к стенке, чтобы высвободить место рядом с собой.

Но Тим все равно успел разглядеть ее розовые соски и почти такого же цвета трусики с бантиком посередине лобка. Тим тоже разделся до трусов и скользнул под простынь, его бок и левое бедро соприкоснулись с разгоряченным телом девушки. Но такая позиция показалась ему неудобной, он осторожно перевалился через нее, задевая ее высокие груди (он никогда не ласкал и не целовал их), и занял место у стенки,– с тех пор Тим привык, что женщина на любовном ложе всегда должна находится по правую руку от него.

Так Тиму почему-то было более комфортно. Он ощущал тяжелое дыхание Беллы, ее теплое бедро, по которому пробежала легкая волна. Тим медленно провел свою правую руку под ее приподнявшуюся шею и обнял ее нежное плечо. Девушка напряглась, Тим почувствовал, как вытянулись ее ноги и поднялась грудь. Он хотел прикоснуться к ней левой свободной ладонью, но на полпути остановил движение своей руки, – они всегда останавливались перед последним барьером, оставаясь целомудренными. Волосы Беллы пахли полевыми цветами. Тим целовал ее влажные полуоткрытые губы и сомкнутые веки, крепкими объятиями прижимая девушку к себе. Белла прерывисто дышала, ее тело начало дрожать, послышался легкий стон…

Тим, не выдержав напряжения, резко отстранился от полуобнаженного тела девушки и, отворачиваясь от него, сел на конце кровати спиной к Белле, обхватив руками свои голые колени.

– Что, опять?– Белла тоже быстро привстала, обнимая Тима сзади за плечи.– Я понимаю, что тебе трудно. Но пойми меня тоже, я не могу, не могу… нельзя… нельзя, понимаешь. .. это будет не правильно. Но у нас с тобой обязательно все будет,– жарко шептала она ему в ухо, продолжая какой-то давний неоконченный разговор, и вдруг добавила:  – Совсем скоро, потерпи, милый…

В эту минуту дверь в спальню неожиданно отворилась и в ней показался силуэт очень полной и высокой женщины. Увидев полуголые тела, она тихо вскрикнула «Ах!» и, хлопнув дверью, убежала.

Убежавшая женщина была ее мамой, раньше времени вернувшейся со смены.

Мать Беллы выбежала на лестничную площадку, громко хлопнув входной дверью. Ребята оделись и перешли в зал. Белла тихо плакала и причитала:

– Какой ужас… какой кошмар! Она же подумала… она подумала… – захлебывалась в рыданиях девушка,– что у нас с тобой все было, а у нас с тобой ничего не было!

Тим убирал слезы с побледневшего лица Беллы и утешал, как мог:

– Ничего она не подумает, мы ей все объясним, и она поймет,– Тим не собирался оставлять девушку одну в столь трудную для нее минуту, и стал вместе с ней дожидаться возвращения ее матери.

– Так она и поверит!

– Конечно, поверит. Мы же ничего плохого не делали.

Тим до самого вечера успокаивал девушку, и ушел домой лишь после того, как она его сама настойчиво выпроводила.

Эта история не имела никаких последствий.

Запах взрослой женщины

1

Жаркая звездная ночь спускалась на южный город. Люди вываливались из раскаленных за день бетонных склепов на улицы и направлялись к площади возле ЦУМа, чтобы прильнуть к живительной прохладе городских фонтанов.

Тим с товарищем – коренастым крепышом из соседней школы – чинно фланировали меж зеленых скамеек, украдкой взирая на загорелые коленки, нагло сверкавшие из под коротких юбок расфуфыренных красавиц.

Товарища звали Вова, Тима с ним познакомил Шмель. Откуда Шмель его знал, – Тим понятия не имел. Может, по старой школе, где они раньше, возможно, вместе учились, – ведь Шмель перевелся к ним лишь в 6-м классе. Но точно он знал Вову не по двору – Володя жил на другом конце города, на Театральной, а едва ли не половина 10-го Б, включая Шмеля– на Тукая. И знал он его не по спорту. Вова был штангистом, Шмель же занимался баскетболом, и еще лихо лабал на гитаре. А до того учился в музыкальной школе, по классу аккордеона. Там он и мог познакомиться с Володей, который тоже, кажется, на чем-то пиликал.

Но в последнее время Володя увлекся тяжелой атлетикой, выполнил норматив КМС. У него даже дома на балконе штанга была, и он спокойно жал лежа 150, Тим это мог подтвердить – сам блины навешивал.

Вообще-то, Тиму нравилось с ним гулять. Хоть Вова был и не велик ростом, но выглядел, как настоящий качок. Из под коротких рукавов его белой рубашки выпирали огромные бицепсы – 45 см. На них завороженно пялились беспечно гуляющие вокруг фонтана любопытные зеваки, среди которых попадались и симпатичные девушки. Правда, юное и откровенно простодушное лицо нашего "Аполлона" несколько дисгармонировало с его мощной фигурой, что смотрелось слегка комично.

– Слушай, Вован, а давай мы с тобой в одну игру поиграем – "Кого хочешь выбирай" называется, – предложил Тим своему товарищу.

– Что за игра? – как-то вяло отреагировал Вова.

– Игра – ништяк, очень простая, я ее сам придумал, чтобы удобнее было «бикс кадрить». Мы с пацанами уже играли. Правда, давно, в классе восьмом, кажись.

– Закадрили кого-нибудь? – как будто оживился собеседник.

– Ну-у, в тот раз не получилось, – замялся Тим и, стараясь придать голосу больше уверенности, добавил: – Но ты, Вова, не очкуй, когда-нибудь обязательно получится.

Тим вкратце рассказал Володе, что это была за игра.

– Игра очень проста. Смысл ее заключается в том, чтобы небрежно подвалить к какой-нибудь приглянувшейся «чувихе», а лучше не к одной, а к группе девушек (когда в стае, они побойчее), и набравшись смелости, вежливо спросить: "Извините, девушка (девушки), мы вот тут с другом поспорили, не поможете нам наш спор разрешить?» И не дожидаясь согласия, перейти в атаку: «Скажите, а кто по вашему из нас двоих больше похож на Дон Жуана? И если это вас не затруднит, обоснуйте свой выбор".

– Главное, не менжеваться, – наставлял Тим своего приятеля. – Говорить быстро, уверенно и весело.

– А если пошлют? – Вова явно дрейфил.

– Не пошлют, нас же тогда не послали, а мы полгорода опросили. Ну если и пошлют – не беда. Пошлют одни, найдем других, вон, смотри, сколько их здесь ходит, – Тим махнул рукой в сторону группки о чем-то весело щебечущих девчат.

– Очкованно как-то.

– Не ссы Маруся, я Дубровский! Говорить буду я. Ты только тупо стой и лыбу дави на весь хавальник. Бабы качков любят.

– А Шмель тогда тоже с тобой был?

– Нет, твоего карифана с нами не было.

– А кто был?

– Коста, Жебу и я.

– Что за ребята?

– Нормальные пацаны. Коста борьбой занимается, чемпион города по юношам, между прочим. Жебу, как и ты, КМС, только по плаванию. Ты их, точняк, не знаешь, они оба из нашего 10-го Б.

– Ну и кто из вас тогда победил?

– В смысле? – не понял Тим вопроса Вовы.

– Ну за кого девки больше голосовали? Ты же говоришь, что много «бикс» опросили.

– Шесть штук, те, кто пошел на разговор, – признался Тим. – Представляешь, у нас случилась боевая ничья – 2:2:2. Причем, заметь, Косту выбирали те, кто постарше, и выбирали не за то, что он похож на Дон Жуана, а за то, что из него может якобы получится верный муж. Лицо у него такое, вызывающее доверие, понимаешь? А на Жебу западали ровесницы и называли писанным красавчиком.

– Ну а тебя?

– А что меня? Я почему-то приглянулся только малолеткам.

– И за что?

– Говорили, что я вроде какой-то интересный.

– М-м, похоже, они были правы, – задумчиво произнес Вова.

– Кончай мозги пудрить, скажи прямо, мы играем или вечер пропал?

Тима начала раздражать нерешительность стеснительного товарища и он стал догадываться, что Вован просто заговаривает зубы, чтобы не обидеть сразу резким отказом.

– Подожди, не гони лошадей, нужно собраться с духом… Вон там скамейка освободилась, пойдем присядем, обмозгуем, – словно подтверждая предположения Тима предложил Володя.

Но облюбованную скамейку им занять не пришлось. Рядом с ней, на желтой выгоревшей траве, присев на корточки, по-хозяйски расположилась ватага хиповатого вида парней с длинными волосами, в широких клешах и завязанных на пупе морским узлом разноцветных рубахах. Не то, чтобы приятели испугались, с таким компаньоном, как Вован, сам черт не страшен. Хипари пили прямо из горла "Жигулевское", дико ржали и курили, передавая друг другу папироски "Беломор канал", начиненные "планом" – анашей. А Тим с Вовой не переносили табачного дыма. Некоторые пацаны из футбольного клуба «Согда» баловались табачком, и Тим знал, как это сказывается на дыхалке. Через месяц Тиму предстояло выступать на юношеском чемпионате Союза, и он заботился о свой форме.

Когда товарищи устроились на пустой скамейке вдали от спасительных фонтанов, рядом с самозабвенно целующейся парочкой, Тим окончательно понял, что вечер действительно пропал. Белла усиленно готовилась к выпускным экзаменам, к последнему, кстати, – она, как и «Телега» шла на золотую медаль, и парень не хотел ей мешать.

– А какой у вас завтра экзамен? – как-то уж слишком вежливо (видимо, чувствовал за собой вину) прервал тягостное молчание Вова.

– Не, знаю, химия, кажись.

– Как! Это же последний экзамен, как ты не помнишь? Ты че, не готовился, как будешь сдавать?

– Сдам как-нибудь, сам же говоришь – последний экзамен. Не завалят же меня на нем. Я вообще, мог не ходить на выпускные, на меня из горкома освобождение пришло. Ребята сейчас на сборах, к чемпионату Союза готовятся, а я решил остаться. Но не люблю я эту химию.

– Ты, наверное, из этих, из лириков.

– Ну точно не физик.

– А у нас завтра как раз физика. Это мой любимый предмет, и я уже все билеты вызубрил. Мне нужна «пятерка» на экзамене. Тогда я получу золотую медаль!

– И ты туда же! И на фига она тебе? Я вот тоже до восьмого класса на медаль шел, а потом неинтересно стало, зачем пуп рвать!

– Мне медаль во как нужна! – Володя сделал характерный жест, поднеся большой палец к своему кадыку. – Я в Москву поеду, в Плехановку буду поступать.

– Ого, вона куда хватил! А если не поступишь, там, наверное, конкурс будь здоров?

– Должен поступить, медалисты отдельно идут.

– Ну удачи тогда!

– Спасибо. Ну а ты чем думаешь после школы заняться? Мячик будешь по полю гонять?

– Не-а, – сплюнул Тим небрежно сквозь зубы в направлении не прекращавшей целоваться парочке. – У меня другие планы, мы поедем с Костой на Украину, а может, махнем на БАМ.

– Куда, на БАМ? Байкал-Амурскую магистраль? – изумленно воскликнул Вова.

– Да, ее родимую будем строить. Завербуемся по комсомольской путевке.

– Но вас же уже осенью в армию забреют.

– Вот и хорошо. Армейскую школу нужно обязательно пройти. Каждый уважающий себя мужчина должен уметь держать оружие в руках и защитить свою любимую женщину, – страшно перевирая, повторил Тим слова из недавно прочитанного романа Хемингуэя «Прощай, оружие!».

– А после армии опять на БАМ поедешь или все-таки в институт попробуешь поступить?

– Там видно будет, может, и в институт.

– А нельзя сразу после школы в институт? Зачем зря время терять.

– Нельзя. Сначала нужно познать жизнь во всем ее многообразии, – на этот раз Тим ответил своей заранее подготовленной фразой.

– М-да, – думая о чем-то своем, неожиданно согласился Вова, – возможно, ты и прав, брат. Если не поступлю в Плехановку сразу после школы, пойду в армию, в спортроту. И снова буду поступать, с золотой медалью да с сержантскими погонами – пусть только попробуют не принять!

2

Южный город не желал спать и продолжал жить своей ночной жизнью, как растревоженный муравейник. Несмотря на поздний час, народ не хотел возвращаться в раскаленные квартиры. Дневной зной как будто забыл, что ему по законам природы нужно переходить в ночную прохладу.

Зато Вован ничего не забыл, он тоже жил строго по закону – он соблюдал режим.

– Поздно уже, давай по хатам. Завтра экзамен, нужно хорошенько выспаться.

– По хатам, так по хатам. Я тебя провожу, Вова.

– Тебе же в другую сторону, а автобусы в это время уже не ходят.

– А зачем мне автобус, я домой за 15 минут добегу.

И Тим не врал. За 15 минут он добегал не только до магазина "Радуга", возле которого в угловом доме жил Володя, но и дальше, через искусственный перелесок, до искусственного озера, созданного искусными озеленителями практически в голой пустыне. Он бегал туда по утрам минувшей зимой.

Какое это наслажденье, ломая хрупкий тонкий лед, окунуть после быстрого бега разгоряченное тело в ледяную воду!

Чем дальше ребята отступали от центра города и ближе подступали к его окраине, тем глубже погружались в ночную мглу. Лишь редкие фонари и желтый свет луны озаряли им путь. Неожиданно из проема одного из переулков брызнули огни лампочек, послышались веселые крики, музыка. Люди вынесли столы во двор и, установив подле них самодельные лавки, прямо на улице, под деревьями, отмечали какое-то торжество.

– Ах, эта свадьба, свадьба пела и плясала, – оглашал всю округу усиленный динамиками голос Муслима Магомаева.

Да, это была свадьба! Из-за большого Т-образного стола высветились белоснежная фата невесты и черный галстук жениха.

Ребята на минутку приостановились, чтобы издали понаблюдать за праздничным зрелищем, в котором рано или поздно каждому из них предстояло выступить в роли главных героев.

По ночному огненному воздуху пробежала первая робкая прохладная струйка. Ноздри с жадностью впустили ее в себя.

– Что, мальчики, на свадьбу опоздали? – вдруг откуда-то сверху послышался бархатный женский голос.

Тим с Володей, как по команде, вздернули подбородки к крыше пятиэтажки, возле подъезда которой стояли. На балконе третьего этажа мигал огонек сигареты.

– А то поднимайтесь ко мне, чаем угощу, – последовало приглашение.

Таинственная незнакомка, стряхнув пепел с сигареты, поманила оробевших пацанчиков к себе. Тиму почудилось, нет, не почудилось, он ясно видел, несмотря на дальность расстояния и ночную темень, он отчетливо увидел, разглядел красный длинный ноготь на ее изящном указательном пальце, которым девушка завлекала ребят в какие-то неведомые сладостные выси.

Тим с Вовой молча переглянулись. Володя мелко-мелко затрясся, замахал руками и со словами "Экзамен, экзамен, завтра экзамен!" в мгновение ока растаял в ночи.

А Тим, набрав в грудь воздуха и резко выдохнув, решительно шагнул во тьму подъезда…

Хозяйка квартиры уже ждала у раскрытой двери:

– Что застыл, как пень, заходи, коли пришел.

Паренек быстро нырнул вглубь лона комнаты и сразу же плюхнулся в покрытое коричневым пледом кресло, стоящее у низкого журнального столика. Тим унимал охватившую его дрожь, незаметно осматривая убранство квартиры, тускло освещенной лампой из под синего абажура.

На столике стояла бутылка початой "Мадеры", рядом валялась раскрытая пачка тонких черных сигарет неизвестной Тиму марки, из хрустальной вазы свисали набухшие гроздья красного винограда. На левой стене в полусвете лампы вырисовывался плакат с изображением обнаженного мускулистого торса индейца, похожего на югославского актера Гойко Митича. На противоположной стене висело большое зеркало, под ним находились вместительная тумбочка и мягкий пуфик, который обнимала небрежно брошенная ночная сорочка. Тумбочка была вся обставлена какими-то флакончиками, склянками, пудреницами, кремами, мазями и прочей женской парфюмерией. В углу комнаты, возле настежь раскрытой балконной двери, из полумрака выступала широкая тахта, укрытая сине-звездной измятой простыней.

И над всем этим витал какой-то особый запах, запах, наполненный ароматами знойной южной ночи, тонких духов, дамских сигарет, винных паров, свежего белья…

Тим жадно вдыхал этот незнакомый для себя запах. Для него всё было внове. В комнате у Беллы такого запаха не было. Это был Запах Взрослой Женщины, дразнящий, манящий, зовущий, влекущий в какие-то неиспытанные ощущения, в какое-то сладостное, пьянящее и неведомое ранее ему Царство Любви. С Беллой были лишь детские шалости. А здесь…

То, что случилось дальше, происходило словно во сне. У Тима словно «крыша съехала», ему удалось зафиксировать лишь неясные контуры, смутные очертания, отдельные детали, обрывки фраз, фрагменты впечатлений… Иногда время замедлялось, как будто останавливалось, и одно короткое действие длилось вечно… А порой секунды и минуты мчались с такой космической скоростью, что сознание не успевало их зафиксировать…

– А где же твой друг, почему он не поднялся? – хозяйка квартиры разливала по бокалам вино и смотрела на Тима испытующим взглядом.

Паренек, как завороженный, следил за тем, как ее белая чуть-чуть пухлая, но тонкая в запястье рука медленно подносит ему бокал с бордовым вином, и не мог ничего вымолвить в ответ. Язык пересох, слова застряли в горле.

– Может, он побежал в ресторан, чтобы угостить даму шампанским? – весело предположила девушка, включив игривые частоты своего бархатного низкого голоса.

– Нет, просто завтра экзамен, – наконец Тиму удалось разлепить запекшиеся губы.

– Какой еще экзамен? – недоуменно пожала она своими белыми, совсем почему-то не загорелыми плечами, перехваченными узкими полосками легкого халатика.

– Выпускной, у меня по химии, у него по физике… И он пошел… Это… Готовиться… – Тим опять начал терять дар речи.

– Подожди-ка, подожди-ка, – девушку осенила догадка, – так что, вы школьники что ли!

– Не школьники, а выпускники, завтра – последний экзамен, – от обиды Тим вновь заговорил.

– Ха-ха-ха, школьники, – не унималась хозяйка.

При смехе она откидывалась далеко назад на высоком стуле, и ее и без того короткий полупрозрачный халатик задирался еще выше, и обнажались не только ее круглые аппетитные коленки, но и стройные плотные бедра, от которых Тим не мог отвести своих восхищенных глаз.

– Так, что же это получается, – хозяйка хлопнула себя по коленкам и, прогнувшись гибким девичьим станом в обратном направлении, вернула себя и свой халатик в исходное положение. – Так, это получается, вам всего по 16 годочков. А с балкона мне твой друг показался вполне зрелым мужчиной. В темноте не разглядела что ли?

– Он штангой занимается,кандидат в мастера спорта, – промямлил Тим.

– Но ты-то, милок, на штангиста не больно похож, – то ли с сожалением, то ли с насмешкой произнесла хозяйка.

– Я за клуб мастеров по футболе в дубле выступаю. Левый хавбек, – гордо заявил Тим.

Девушка поднесла бокал с вином к своим пухлым красным губам, отпила небольшой глоток.

– Спортсмен значит. Спортсмен – это хорошо, я спортсменов люблю.

– Меня в сборную Союза зовут, – ободренный словами хозяйки, соврал Тим и тихо добавил: – За юношескую.

– А скажи-ка, футболистик, вот ты тут со мной вино распиваешь, а завтра у тебя экзамен. Мамка не заругает?

Ее откровенно насмешливый тон взбудоражил Тима.

– Да чихать я хотел на экзамены! Если хотите знать, у меня от них есть освобождение. Официально я сейчас нахожусь на сборах, понятно?

– Ух, какой горячий мальчик! Темпераментный, а главное, искренний. Я искренность люблю, – хозяйка, похоже, тоже стала воспламеняться.

– Никакой я вам не мальчик, понятно? И мне не 16, а 17! А через пять месяцев будет 18! И вообще через неделю я уезжаю на БАМ.

– А как же сборная Союза? – поддела хозяйка.

– Плевать я хотел на сборную, БАМ для меня важнее.

– Да, ба-ольшой мальчик…

– Никакой я вам не…

– Тс-тс, – хозяйка приставила к губам парнишки указательный пальчик (тот самый указательный пальчик с изящным красным ноготком, который снизу, еще с улицы сумел разглядеть Тим), и он вмиг затих. Спустился как надувной шарик. Словно из него выпустили пар.

– Тихо, тихо, знаю, никакой ты не мальчик. Это же я любя тебя так называю. Ты мне нравишься. Не сердись.

После этих слов Тим и вовсе растаял. Девушка снова пригубила вино. Юный гость последовал ее примеру.

– Ты говоришь, завтра у вас последний экзамен. Химия, кажется?

– Да, – подтвердил Тим.

– А я ведь химфак окончила. В школу училкой пойти не захотела. Вот по направлению и попала сюда, в эту дыру. Я инженером на химзаводе в лаборатории работаю.

– На "Азоте"?

– На нем, родимом… И вот, мне уже 25, а я живу все еще без мужа, без детей в теткиной квартире.

– Так, это не твоя квартира? – юный гость осмелился перейти на «ты».

– Нет, конечно. Тетка умудрилась выскочить замуж в 45, и сдала мне на длительный срок свою хату. А мне 25, и у меня – никого.

– Как никого у тебя нет? – мальчишка хотел добавить "а я?", но постеснялся.

– А вот так – ни-ка-го. Но ничего, нынче заканчивается моя трехлетняя отработка, и – прощай пески и саксаулы, здравствуй город на Неве!

– Грустно.

– Се ля ви.

– Все равно грустно. Ты уезжаешь, а я остаюсь.

– Подожди, ты ведь тоже уезжаешь. На БАМ. Или соврал?

– Ты не поняла, мне грустно, что я остаюсь без тебя.

– А как же ты хотел?

– Забрать тебя с собой на БАМ или поехать с тобой в Ленинград.

Хозяйка расчувствовалась.

– Милый, милый, мой мальчик, ты хоть понимаешь о чем-то ты говоришь, – Тиму показалось, что в ее больших карих глазах заблестели слезы.

Но потом она вдруг резко поднялась со стула, сорвала с его спинки махровое полотенце и со словами "что-то душно, я – в душ" отправилась в ванную комнату.

А Тим остался наедине с собой обдумывать создавшееся положение.

Для Тима были очевидны две вещи.

Первое – он понял, что он окончательно и бесповоротно в нее влюблен, возможно, до конца своей жизни. Белла была напрочь забыта, он о ней даже ни разу не вспомнил.

Второе – гостеприимная хозяйка квартиры тоже влюбилась в Тима. Впрочем, второе для него было не совсем очевидным. И он искал аргументы, чтобы закрепить свою уверенность в ее ответном чувстве.

«Она по меньшей мере трижды за этот вечер призналась мне в любви.

Она сказала, что любит меня за то, что я спортсмен.

Она сказала, что любит меня за то, что я честный и искренний.

И, наконец, она призналась, что я ей нравлюсь».

Пусть это лишь косвенные признаки подтверждения ее любви, думал Тим, но вот сейчас, перед тем, как пойти в душ, она же прямо сказала "мой милый, я тебя люблю". Стоп! Кажется, она не произнесла этих слов "я тебя люблю", а сказала лишь "мой милый". Ну и что! Разве этого недостаточно?.. Кстати, а что она там сейчас делает в душе? Хоть бы краешком глаза взглянуть…

Тиму вдруг вспомнилась одна история.

Это случилось года три-четыре назад, в классе шестом-седьмом. Одноклассник Тима и его сосед по двору Сеня как-то очень быстро созрел и поэтому знал больше всех о том, что касается отношений между мужчинами и женщинами. Он с пятого класса был тайно влюблен в "немку" – учительницу немецкого языка и говорил, что обязательно женится на ней после окончания школы.

Сеня-то и подбил Тима пойти в женское рабочее общежитие, чтобы через раскрытую форточку украдкой понаблюдать, как взрослые тети принимают душ. "Ты не представляешь, без одежды они совсем другие. Ну совсем другие. Они голые, понимаешь! Если пойдешь со мной, сам увидишь", – с жаром агитировал Сеня. Агитации Тим поддался, и потом подтвердил – да, мой друг Сеня, ты был прав. Насчет голых баб.

… Жара наконец-то начала спадать, из открытой балконной двери повеяло долгожданной прохладой. Но в разгоряченном сознании Тима возникали картинки одна смелее другой. Распалившееся воображение легко дорисовывало те обольстительные формы и округлости, которые скрывал халатик хозяйки.

Тима беспокоила одна деталь. Он вдруг вспомнил, что роскошные белые плечи хозяйки обвивала не одна узкая полоска, а две. Первая – лямки от халатика, вторая – белые, едва заметные лямки от ее лифчика. Тим боялся, что не сумеет его расстегнуть, и случится конфуз. С Беллой таких проблем не возникало, она свой бюстгальтер снимала всегда сама.

Опытный Сеня рассказывал ему недавно, как нужно справляться с этими хитрыми женскими замочками, охраняющими доступ к девичьим прелестям и даже демонстрировал некие манипуляции у себя за спиной. Но Тим начисто забыл его инструкции.

– Скучаем? – вкрадчиво-ласковый голос хозяйки оторвал Тима от сладостно-мучительных грез.

Девушка устроилась на стуле в вполоборота к синему абажуру, его тусклый свет едва освещал ее лицо и не позволял заглянуть в глаза.

– Давай, родной, допьем вино – и по коням.

После душа девушка показалась Тиму еще прекраснее, даже его безудержная фантазия не смогла создать такой обворожительный образ – свежая, озорная, воздушная, пленительная. Он откровенно любовался ее красотой.

– Что ты на меня так смотришь, – кокетливо вопросила девушка и разлила по бокалам остатки вина. – Нравлюсь?

– Ты восхитительна!

– Тогда почитай мне стихи, – хозяйка капризно сжала свои красивые губки и властно спросила: – Ты знаешь стихи про любовь?

Знал ли Тим стихи про любовь? Что за вопрос! Даже если б и не знал, то тут же сочинил бы в честь своей Богини любовную поэму.

 
Сияла ночь. Луной был полон сад.
Лежали лучи у наших ног в гостиной без огней
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.
 

Хозяйке понравились стихи, которые прочитал Тим.

– Красиво, – мечтательно вздохнула она. – Молодец.

– Это не я, это Фет, – скромно потупил глаза Тим.

– Я знаю, мне вообще нравится романтический классицизм поэтов золотого века. Особенно любовная лирика.

И хозяйка продекламировала своим бархатным голосом:

 
Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна – любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звуки не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
 

Тим, услышав продолжение стихотворения Фета, почувствовал в хозяйке родственную душу и мысленно прослезился, его давно уже преследовал всепоглощающий жар любви этих боговдохновенных строк.

– А теперь почитай что-нибудь из своего, – снова властно попросила девушка.

Она даже не поинтересовалась, а пишет ли Тим стихи, она и так про него все знала. И от этого стала Тиму еще ближе.

– Только сначала допьем вино… За любовь… А теперь читай…

Влюбленного поэта дважды просить не надо.

 
Я грустный пес, коричневый и добрый,
Лежу в твоих ногах, но я не сплю.
Твой легкий сон от страшных сновидений
Большущими ушами стерегу.
 

– Душевно. Это твои стихи?

– Я посвящаю их тебе.

– Спасибо, милый.

И тут случилось то, чего так опасался и так вожделенно ждал Тим. Девушка поднялась со стула… И время начало замедляться… Медленно, очень медленно, как на видеоклипе монтажного стола с функцией сниженной скорости, ее тело склонялось к Тиму… Тим почувствовал, как бешено забилось его сердечко, он видел, как трепетали ее пухлые красные губы… Ее лицо было уже совсем близко, взгляд соскальзывал ниже, от пухлых губ к гибкой белой шее, а потом еще ниже, к ее открытой восхитительной груди… Вот уже показались ее соблазнительные выпуклости, они увеличивались, превращаясь в округлые холмики… Лифчика на ней действительно не было… Уже чувствовалось ее горячее дыхание… А главное – запах, этот умопомрачительный запах духов, вина, девичьей свежести… Запах Женщины…

Девушка быстро поцеловала Тима в губы, тут же отстранилась и стремительно упала обратно на свой стул.

Чуть помедлив, она продекламировала холодным бесстрастным голосом:

 
Стара я, мальчик, для тебя
Мне завтра утром на работу
Да и на экзамен вам пора.
 

Разрыв

1

Душная летняя ночь врывалась в распахнутое окно. Тим сидел на подоконнике, ожидая прохладного ветерка, и о чем-то грезил.

Неделю назад, накануне последнего выпускного экзамена по нелюбимой Тимом химии, который, кстати, он сдал на «троечку», произошел этот волнительный случай с таинственной незнакомкой, вспоминая который, паренек заново переживал будоражащие кровь пикантные моменты.

… Сколько так грезил Тим, сидя на подоконнике и предаваясь сладостным воспоминаниям, – Бог весть. Ему показалось, что из зеленых зарослей, буйно разросшихся под его окном, раздался чей-то голос. Голос был знакомым. Он напряг слух, действительно кто-то тихо, но настойчиво звал его.

– Тим, Тим…

Парень легко спрыгнул из окна на улицу, благо жил на первом этаже, и углубившись в кусты, очутился в жарких объятиях Беллы. Девушка плакала и, всхлипывая, приговаривала:

– Не бросай меня, Тим, я не смогу жить без тебя.

Тим целовал ее мокрое от слез лицо и не знал, как успокоить, что сказать.

После сдачи выпускных экзаменов и получения аттестата зрелости Ромео и Джульетта расстались. По вине Ромео. Хотя говорить «по вине» тут будет неправильно, лучше сказать «по инициативе».

Дело было вот как. Белла предлагала после школы поехать поступать в Тольяттинский педвуз на литературное отделение. Жить можно у тети. Вместе, после свадьбы. А там видно будет.

Тим молчал, отнекивался. Потом объявил о своем решении: он вместе со своим другом Костой, с которым особенно сблизился в старших классах, поедет на Украину, в город Никополь, в училище мелиорации.

– Какая мелиорация! – недоумевала Белла. – Тим, ты спятил? Ты же всегда мечтал стать писателем.

– Вот поэтому я туда и еду.

– Ничего не понимаю! Объясни.

– Так будет правильно.

– А если подробнее?

Тим ничего не мог объяснить Белле, ни тогда во время расставания, ни сейчас, сидя на зеленой траве и обнимая свою любимую девушку. Интуиция ему подсказывала, что пока они не могут быть вместе, время для этого еще не наступило. Но он не мог перевести свои ощущения в слова, в голове бродили какие-то обрывочные мысли, которые нельзя было произносить вслух: «если я сейчас на ней женюсь, то не смогу уже познать никакую другую женщину», «как и с кем тогда мне ее сравнивать», «мне нужно познать мир во всем его многообразии», «как я буду писать свои книги, если у меня кроме школы, института и ее не будет больше никакого другого жизненного опыта», «какое-то время я должен пожить без нее»…

Слова придут позже, через несколько лет. Вот что Тим должен был тогда сказать, но не сказал своей «любимой Женщине», единственной и неповторимой, уготовленной ему самим Небом на всю оставшуюся жизнь.

– Пойми, милая, мы сейчас расстаемся, но это не навсегда. Ты правильно сказала, что я хочу стать писателем, и эта мелиорация мне на фиг не нужна! Но о чем я буду писать в своих будущих книгах, если в моем жизненном багаже не будет никакого опыта, только школа, институт и сразу семья. А смогу ли я позаботиться о тебе и о наших детях, которые у нас непременно будут? Я ведь должен еще отслужить в армии, чтобы стать настоящим солдатом, настоящим мужчиной, чтобы суметь защитить тебя и нашу семья. Пойми, пожалуйста, меня, придет время и мы обязательно будем вместе, а сейчас отпусти.

Но 17-летний Тим не сказал этих слов, он не мог их сказать, он тогда еще до них не созрел.

И Ромео с Джульеттой расстались.

Часть 2
Путевка в жизнь

Даешь, канал «Днепр-Донбасс»!

1

Все побережье Каховского водохранилища, на берегу которого просторно расположился портовый город Никополь, было усыпано уютными домиками с цветущими виноградниками и зелеными каштанами вдоль заборов из деревянных штакетников. Один из таких домиков, точнее комнату в доме, и сняли Тим с Костой на время поступления в Школу мелиорации. После нехитрого собеседования, мельком взглянув на аттестаты об окончании средней школы, вчерашних десятиклассников зачислили на отделение «Землеройно-транспортные машины» и предоставили комфортабельное общежитие. И сразу же авансом выдали по 75 полновесных советских рубликов. Это было привилегированное училище, нигде таких больших стипендий не выплачивали, даже в высших учебных заведениях – 40 рублей, отличникам – 50. Друзья решили устроить по этому поводу скромный сабантуйчик и поплелись в центральный универмаг за провизией.

На выходе из продмага их перехватил какой-то незнакомый чернявый паренек. По выговору поняли, что местный.

– Выручайте, хлопцы! Трубы горят. Вчера кореш с зоны откинулся. Погуляли малость.

Друзья переглянулись. Ну кто в Советском Союзе, пусть даже и на гарной Украине, не был увлечен воровской романтикой! Кореш вернулся из тюрьмы – это святое. Как тут не порадеть. У Чернявого в заначке был рупь, ему не хватало 70 копеек на бутылку знаменитого портвейша «777».

Уж как он благодарил:

– Спасибо, хлопцы, выручили! Я тут на Богдана Хмельницкого живу, вона моя хата. Заглядайте, если шо.

Не успели будущие мелиораторы отойти и на 500 шагов, как их нагнала ватага подвыпивших парней.

– Долг платежом красен, – блеснув железной фиксой, процедил блатарь в клетчатой кепке. – Вы моему корешу помогли, теперь я вас угощаю.

Похоже, это и был виновник торжества, вернувшийся после отсидки в лагерях в свой славный град Никополь.

…Дальнейшее проходило, как в тумане. Тим с трудом восстанавливал в памяти отдельные эпизоды. Пили на какой-то блат-хате самогон из большой бутыли, закусывая салом. Звучала громкая музыка. Оглушительно визжа, танцевали полуголые девицы.

Потом Тима и Косту вывели в сад, начали обыскивать. Обе «стипухи» – а это 150 хрустов – были аккуратно приколоты булавкой во внутреннем кармане ветровки Тима. Он был держателем «общака».

Кряжистый борец Коста раскидал окружавшую его шпану и через калитку выскочил на улицу, истошно вопя «Помогите, там человека убивают!»

Тим ударил по руке с ножом, приставленном к его горлу, и побежал в противоположную сторону, огородами уходя от погони. Когда, наконец, добрался до общаги, он увидел, что его дружок Коста, постыдно сбежавший с поля боя, спит мертвецким сном на своей железной кровати. Именно это обстоятельство больше всего поразило Тима. Не то, что сбежал, оставив друга на растерзание гоп-стопникам. А то, что спал, когда его близкому другу угрожала серьезная опасность, быть может, даже смерть от бандитской финки.

В мелиораторы шли в основном ребята, отслужившие армию, и в общаге было полно «дембелей», готовых впрячься в любой кипиш. Тим был уверен, что Коста, его самый лучший школьный товарищ, поднимет все общежитие на уши и приведет их на выручку.

Но Коста мирно дрых.

Похмельное утро было мрачным и молчаливым. Тим не единым словом не попрекнул своего бывшего друга. Но с тех пор их пути-дорожки разошлись.

Через полгода, по окончание Никопольского училища, Тим получил распределение на Всесоюзную комсомольскую ударную стройку «Днепр-Донбасс» и Косту больше не видел.

2

Сколько уже было на Донбассе, как пел поэт, «взорвано, уложено, сколото» черного, надежного золота! Не счесть! Миллион вагонов и миллиард маленьких тележек! А объемы добычи, претворяя решения ВКП(б) и КПСС, от пятилетки к семилетке продолжали наращивать. Дошло до того, что начался сухостой. Запасы воды в местных водоемах иссякли, а вода – основной компонент технологического процесса добычи угля, без воды на шахте не туды и не сюды… Короче говоря, было решено прорыть рукотворный чудо – водоканал Северский Двинец – Донбасс.

Но когда его построили, появилась новая проблема – Двинец стл катострофически мелеть. Поэтому в 1969 году, за семь лет до того, как на стройку приехал Тим, было начато строительство нового канала, для того чтобы перебросить воду из Днепра в обмелевшую реку в Донецкую область. Стратегически важный объект был объявлен Всесоюзной комсомольской ударной стройкой, куда вербовались рабочие со всей страны. Планировалось построить две очереди канала, но была пущена лишь одна в 1982 году.

В начале же 1976 года основные работы велись в районе населенного пункта Краснопавловка, где и базировыалась ПМК (передвижная механизированная колонна), куда Тим был направлен на работу после окнчания училища в качестве скрепериста 4-го разряда.

По началу здесь были баснословные заработки – механизаторы в зависмости от выроботки зашибали по 300-500 рублей в месяц. 18-летний паренек никогда не держал в руках таких деньжищ, и не знал, как ими распорядиться. Большшую часть он переводил домой       родителям, а однажды, вспомнив про свой «школьный долг», отправил бывшей однокласснике, студентке Томского политехнического института Ламаевой денежный перевод на сумму 300 рублей. Но в один прекрасный день заработный фонд вдруг иссяк, и люди на стройке начали получать сущие копейки. Воровство в Союзе тоже процветало…

Краснопавловка в ту пору была большой деревней, где даже общественной бани не было. Работники канал обитали в грязных вагончиках и раз в неделю на электричке ездили на большую узловую ж/д станцию Лозовая – на людей посмотреть и себя показать.

Об одной такой поездке Тима с его новым другом Жекой наш рассказ ниже.

Татарский акцент

1

– Ну, как парок, Жека?

– Зашибись, Тим.

Тим называл своего нового друга Жекой, хотя полное его имя было Жинтарас, он был родом из Вильнюса. Но здешнему уху такое имя непривычно, поэтому литовского паренька все сразу стали кликать «Жекой», да никто бы на стройке и не выговорил это мудреное имя «Жинтарас». А Жека – просто и понятно. Жека быстро привык, и не обижался.

Наши герои, имеются в виду машиниcт скрепера 4 разряда Тим Беркут и его коллега, бульдозерист 4 разряда Жинтарас Чеснаускис после банных процедур тщательно изучали меню в местом ресторане. Вернее, тщательно изучал меню только Жинтарас, а Тим свой выбор уже сделал. У Жеки был страшный прибалтийский акцент, и Тим, дурачась, тоже нарочно включил татарский акцент, хотя мог говорить на чистом литературном русском языке. И это невинная забава спасла их от больших неприятностей.

Выбор Тима был не оригинален:

–В убщим так, бурщ украински, кутлет киевски, вутка стулищный… э-э, грамм..

–Двiстi,– подсказал долговязый официант с черной бабочкой на белой рубашке и со свежей салфеткой на изогнутой руке.

–Тущны, двисти,– подтвердил Беркут.

Официант быстро записал заказ в блокнотик и повернулся к Чеснаускасу.

–А чшто такойе деруни?– с заметным литовским акцентом поинтересовался Жинтарас.

–Що такэ деруни?– дружелюбно улыбнулся официант.– Це картопляни млинци.

–Чшто, чшто?– не понял литовец.

–Оладки картопляни. Це наша фирмова страва.

–Как-кая ешче отрава?– испугался Жинтарас.

–И – и, ни утрава, а блинщики из картушки,– догадался Тим.– Шту син, малай, ни понил шту ли? Вруди наша кыстыбый, а бульбаши называют дранка.

Официант утвердительно кивнул и, продолжая улыбаться, уточнил:

–Деруни з грибною пидливою або з подчеревкою? Чого хочите?

Увидев вытянутые в недоумении лица «хлопцив з водоканалу»,– официант наметанным глазом сразу определил социальный статус своих клиентов,– человек с черной бабочкой наконец сжалился над ними:

–Добре, хлопчики, шуткую я. Бачу ви не мисные, украинской мови не розумиетэ, ось и ришив трохи пошутковать. А ви, хлопци, на канале робитэ?

–Ни-и, мы тута… эта… пруездым,– соврал Тим, хотя плохо очищенные от строительной грязи сапоги и висящие в гардеробе промасленные фуфайки прямо свидетельствовали об их причастности ко Всесоюзной комсомольской стройке Днепр – Донбасс.

Жинтарас выбрал таки деруни с подчеревкою – картофельные оладьи с салом, прореженным мясными прослойками. Когда словоохотливый официант ушел выполнять заказ, Жинтарас набросился на друга с расспросами:

–Ми же на канале работаем. Патчему ти его обмануль?

–Птамушта. Пусли узнаиш.

–А у тебя тотчна деиньги есть?

–Тущны, тущны,– заверил Тим, обещавший другу взять все расходы на себя.

–Многа их?

–Хватит нам на дваих, – дурашливым голосам пропел Тим и добавил: – Минем окщам хуть кут блян щайня!

–Чштот-та я не пониял,– беспокойно заерзал на витом стуле с высокой спинкой Жинтарас.

–Мин айтам – я говорю, динег мно-ога.

–А-а,– успокоился литовец.– Пуйку!

–Нарся, нарся – что, что?– не понял теперь татарин.

–Я гаварю, карашо!

Беспокойство Жинтараса имело законное основание. На канале перестали выплачивать зарплату. Нет, деньги, конечно, платили, но какие это были деньги? По сравнению с тем, что платили раньше – это были какие‑то жалкие гроши, просто курам на смех. Да и ждать их приходилось по два-три месяца. А Жинтарас завербовался на стройку с целью «зашибить большую деньгу», чтобы обустроить потом собственную ферму. Экономя на всем, он каждую свободную копейку откладывал и отправлял домой в Литву.

Жинтарас знал, что друг его Тим тоже слал какие‑то денежные переводы своим родакам. И не только им одним. По началу на канале платили такие деньжища, что многие молодые хлопцы чесали репу, а что с ними робить? Солить что ли!

Тим жил на широкую ногу. В то благословенное времечко, когда в карманах водились еще «шалені гроші», в выходные дни «хлопци з водоканалу» ездили в большие города малость прибарахлиться да чуток покуражиться (чего уж там греха таить, что было, то было). Причем, ездили не в Лозовую, а в «Харькив» – вот где был настоящий столичный град. О какие шикарные в Харькове были рестораны, какие дорогие модные универмаги! Отвалив едва ли не месячную зарплату, Тим как-то прикупил себе пару рубашек, носки-трусы, стильный свитерок с изображением оленей и великолепный костюм-тройку из плотного синего сукна. И тут же облачившись в него, отправился обмывать обнову в кабак.

А когда Тим проснулся на следующее утро на жестком деревянном топчане рабочего вагончика в Краснопавловке и разодрал с похмелья свои заплывшие зенки, то не увидел ни одной вновь приобретенной покупки. Забыл в вагоне электровоза. Экая досада… Впрочем, какие все это мелочи! Бывают в жизни огорчения, вместо хлеба ешь печенье. Главное, костюм, дорогущий синий костюм-тройка – «мечта дипломата» – никуда ведь не делся, пропасть костюм мог разве только вместе с Тимом, поскольку Тим в нем, видите ли, как загулявший гусар, изволил почивать! Правда, на его левом борту красовалось большое жирное пятно – след ресторанного похода. Костюм был безнадежно испорчен – что его обратно в Харьков в химчистку теперь вести? Себе дороже.

Но Тим горевал не долго. Точнее, не горевал вовсе, не в его вольной широкой натуре было убиваться по тряпкам. Что он, футсен какой али фармазон?

Нет и нет! Тим Беркут – скреперист 4 разряда комсомольской ударной стройки Днепр – Донбасс! А это вам не халам-балам, скреперист 4 разряда – это звучит гордо.

Так, в новом костюме, не переодеваясь в грязную робу, Тим отправился заводить пускач своего железного коня. Можете представить картинку: небритый механизатор в синей тройке с концертной бабочкой за рычагами грозно урчащего Т-130? Весь канал укатывался со смеху.

… Тим добивал остатки водки, закусывая киевской котлетой, а Жинтарас потягивал мадеру – водку он не пил. Друзья мирно беседовали.

Чтобы не засорять великий и могучий татаро-литовским акцентом, дальнейшие диалоги в ресторане «Шахтер» автор романа постарается передать в изложении. Хотя в виртуозных выражениях Беркута и Чеснаускиса легко угадывался даже не акцент, а вполне самостоятельный диалект русского языка, такой же как, скажем, своеобразный говорок южноуральских казаков или местное наречие северных поморов. И все же, чтобы не затруднять понимание, автор постарается адаптировать корявую речь персонажей романа к современным языковым нормам. И впредь к языку оригинала прибегать лишь в исключительных случаях.

3

Редкий литовец долетит до канала Днепр – Донбасс. Жинтарас долетел, но сейчас, кажется, жалел об этом.

Литовец признался другу, что хочет уехать домой. Стройка, кажется, подходит к концу, заработки упали, и лично ему, Чеснаускису, всё по чесноку, ловить здесь больше нечего. Кое-какой капитал он уже сколотил, пусть не такой, на какой рассчитывал, но на пару коров, пяток хрюшек, небольшую стаю уток хватит.

–Ты скотину купишь, а калхуз заберет,– мрачно предрек Тим.

–Хрена им!– разгорячился обычно спокойный и выдержанный Жинтарас.– Я на хутор отселюсь.

–У тебя же бронь, тебя не отпустят со струйка.

–Кто их будет спрашивать! Сказал уйду – значит, уйду,– литовец был настроен решительно.

Честно говоря, Тим тоже уже давно подумывал о том, как ему слинять с водоканала. Не только подумывал, но и предпринимал конкретные шаги. Сдёрнуть со стройки он хотел с помощью… военкомата. Это после развала Союза станет всем фиолетово, служил ты в армии или нет, пожалуй, престижней будет даже откосить от армии, поскольку «священный долг» мачехе – Родине отдают лишь одни законченные лохи. А в те суровые и жестокие, но в чем‑то и чистые годы, получить «белый билет», если ты не футсен или фармазон какой, было большим несчастьем. Ни одна уважающая себя девка с тобой на одном гектаре и… кушать бы не села.

Тим по-тихому прошел с осенним призывом медкомиссию. Его, как механизатора, приписали к танковым войскам, объявили номер команды, приехали уже и «покупатели» из танковой части. Но фокус не удался – в последний момент позвонили из управления водоканала и, козыряя бронью, отозвали своего работника обратно на стройку…

–А ты где живешь тама в своей Литве?– нарушил тягостное молчание Тим.

–О, это есть отчень красивое место,– оживился Жинтарас,– хутор Данилюшко под Таркае. Когда‑то это была столица свободного государства Литва,– литовец сделал особое ударение на слове «свободный» и продолжил: – Слушай, друг, тебе это будет интериесно, у нас в Данилюшко есть гора, Татарский курган называется.

–Вай-хай!– удивился Тим.– А здеся в Пантелеймоновке, говорят, есть Байская гора, ее тоже называют Татарская. Эта что же и тама, и тута татары жили?

–Насчет тута не знаю, а в Таркае тотчна жили, и сейчас живут. Старики говорят, что раньше в Таркае и мечеть стояла, рядом с костёлом.

–И много у вас татар?

–Много, их у нас называют липки, у нас еще евреи и поляки живут.

–Как мои земляки татары-липкилар у вас поживают, никто не обижает?

–Нет, их уважают,– заверил коренной таркаец,– они отчень хорошо работают, у них большие красивые дома, скромные девушки. Липки – грамотный и образованный народ. Они даже имеют свой собственный нобелевский лауреат – писатель Генрих Сенкевич. Правда, он уже умер давно, и книжки писал, кажется, по-польски.

Тим выпрямил спину и расправил плечи, переполняясь гордостью за своего знаменитого соплеменника. Его гордость была бы еще полнее, если бы его «совковый» кругозор был чуточку шире. Тогда он мог бы знать и о том, что таких знаменитостей, помнящих свои татарские корни, но забывших родной язык и культуру, пруд пруди в истории любого государства, тем более российского. Карамзин, Чаадаев, Аксаков, Куприн – список можно плодить до бесконечности.

Тим заказал еще «двисти» водки, а Жинтарас – еще одну бутылку Мадеры.

После таких возлияний наших друзей потянуло на подвиги. На подвиги, слава Богу, пока вполне мирные, проявляемые сугубо, так сказать, на любовном фронте. Тим все чаще стал поглядывать на соседний столик, за которым одиноко сидели две гарные дивчины явно скучающего вида. Девушки были одеты по последнему писку моды. Чернявая демонстрировала прилегающий лиф, откровенно обнажающий большую мягкую грудь. А рыженькая невинно болтала ножкой в красной туфельке, соблазнительно выглядывавшей из под ее пышной черной юбки.

Красотки тоже стали постреливать намалеванными глазками в сторону парней. По правде говоря, «стреляли» они больше в Жинтараса – голубоглазый блондин с простым открытым лицом показался им, видимо, легкой добычей. Тим был пониже ростом, но более коренастый, его карие глаза блестели озорным огоньком, желваки нервно играли на скулах, выдавая серьезность его намерений.

Несмотря на свой еще довольно скромный любовный опыт, Тим знал, что внешние данные – не главное в нелегком искусстве покорения капризного дамского сердца. Нет, мужская выправка и стать, безусловно, играют свою роль, но нужно и что‑то другое. Что именно? Напор и страсть. Щедрость и великодушие. Уверенность и сила. Однако это должна быть не тупая упертость разгоряченного быка, а мягко обволакивающая мощь благородного тигра. Хотя, если честно, на тигра Тим похож был мало, скорее, на взъерошенного волчонка.

–Рыжая – моя, а ты займись черненькой,– предложил Тим другу.

–Лиетувайтес – ура гражёс!– как‑то не к месту проявил свой местечковый патриотизм захмелевший Жинтарас.

–Переведи-и,– Тим от нетерпения даже икнул.

–Литовские девушки – самые красивые!

–А-а, ну, наши кызлар тоже нищаво, бик та матур,– Тим не хотел уступать Жинтарасу в патриотизме, однако, бросив взгляд на красную туфельку и облизнув губы, не мог не заметить: – Хотя, знаешь, что я тебе скажу, дусткаем, хохлушки тоже… эта…как его… дюже гарны!– с трудом подобрал он нужный эпитет.

–Да это просто кабацкие лярвы,– попытался сдержать любовный зуд друга Жинтарас.

–А нам татарам лишь бы даром!– весело воскликнул Тим и хищно заиграл желваками.

–В том‑то и дело, что даром они не дадут.

–А это мы будем еще посмотреть,– Тим подкрутил свои наметившиеся запорожские усы и принял боевую стойку.

Он готов уже был ринуться в бой, как его остановил подошедший к столику официант:

–Ну шо, хлопцы, скоро и нам – по коням. Платити будемо?

–А як же,– подтвердил Тим и в широкой пьяной улыбке оскалил свою хищную волчью пасть.– Только, браток, принеси еще пачку «Беломор-канала»… Подожди-ка, две пачки папирус, для моего кореша тоже. И еще бутылку шампанского вот этим девощкалар, от нашего стола, так сказать, вашему.

–Добре,– сказал официант и побежал за шампанским и папиросами.

4

Выскочив из ресторана, Тим с Жинтарасом зашлепали сапогами по грязи, едва успев заскочить в городской автобус, уходящий к вокзалу.

Беглецы уселись на задних сиденьях полупустого салона, и Жинтарас тут же принялся стыдить своего друга:

–Ти патчему меня обмануль, чшто у тебя деньги есть!

Тим лишь криво усмехался.

–Как ти не боялся, нас же могли задерживать!

–Не боись, за все уплачено!– беспечно отмахнулся Тим.

–Уплачено? А затчем ми тогда бежим? Патчему ти меня заранее не предупредил?

–А защим? Щтоб ты сидел и бздел? Нищава, ни обидниют, они, эти ушлые официанты, своё еще возьмут.

Немного поостыв и успокоившись, Жинтарас уже другим, дружелюбным тоном, в котором чувствовались даже нотки восхищения, обратился к другу:

–А ти, Тимчик, молотчик! Принесит – тэ пачку папирос… ха – ха – ха,– не удержался он от смеха.– Нет, две… Для моего кореша тоже… ха – ха – ха… Я еще подумаль, я же не курю, затчем мне папироси… ха – ха – ха!!! ха – ха – ха!!!– увлек он своим нервным смехом и Тима.– И еще шампанского для дефчонков… ха – ха – ха!!!– ой мамотчки! Я не могу!.. ха – ха – ха…

Друзья пьяными голосами гоготали на весь салон, и лишь завидев беспокойный взгляд то и дело оборачивающегося на них кондуктора, затихли.

–Ловко ти их надуль! Я бы так не смог,– отдышавшись, резюмировал Жинтарас.

…Электричка, на которой ребята собирались добраться до Краснопавловки, приходила только через час. Конечно, можно было пойти и пешком,– так даже, может быть, было и безопасней, но три часа ночью пёхать по грязи – удовольствие сомнительное. Поэтому решили дождаться поезда. Жинтарас задремал в зале ожидания на вокзальной скамейке, а Тим от нечего делать пошел бродить по вокзалу в поисках приключений на свою неугомонную задницу.

Приключения не замедлили нарисоваться в виде милицейского патруля, состоявшего из двух сержантов в темно – синих шинелях с красными петлицами. Подозрительно принюхиваясь к Тиму, милиционэры вежливо, но твердо предложили пройтись «до дежурного виддилення».

Весь 1976 год прошел под знаком борьбы с пьянством и самогоноварением. В секретном докладе министра внутренних дел СССР приводились вопиющие факты. Целые деревни превратились в предприятия по изготовлению самогона. Рабочий день в колхозах, заводах и даже в госучреждениях начинался и заканчивался одинаково: со стакана горилки. Особенно широкий размах самогоноварение приобрело на Украине, где горилка отгружалась целыми бидонами и флягами из под молока, бочками и цистернами из под солярки.

Вот милиция и усердствовала, устраивая повсеместно рейды и облавы.

–Значит, вы, гражданин, утверждаете, что не пили самогон?– пытал Тима в дежурной комнате милиции железнодорожного вокзала усатый «литёха», пытаясь через него выйти на подпольных самогонщиков.

–Так тущны, товарищ старший лейтенант, нищаво не пил,– по-военному отрапортовал задержанный, багоразумно включив «татарский акцент»..

–А мы вот сейчас экспертизу проведем,– пугал милиционер.

–Айдагез, пажалуста,– Тим не боялся, что его обвинят в том, что он в нетрезвом виде расхаживает в общественном месте, хмель уже почти выветрился, и он держал себя в руках.

Тим опасался другого – не сдал ли их ментам человек с черной бабочкой – официант ресторана? Правда, Тим скрыл, что они с Жинтарасом работают на водоканале. Однако, учитывая их внешний вид и литовско-татарское произношение, не трудно было догадаться, что первое место, где их будут искать – это вокзал.

–А ты откуда сам‑то будешь, землячок? Не из Казани, часом?– заслышав татарский акцент, вдруг сменил тему разговора старший лейтенант.

–Казаннан мин, Казаннан,– быстро и радостно подтвердил Тим.

–В самой Казани живешь? А где?

–Нахальный поселок.

–Что‑то я не слышал о таком.

–Как не слышал, нащальник! Джиляк бистасы – Ягодная Слобода.

–А-а, это от Декабристов по Тверской вниз?

–Тущны, вниз под горка.

–А у меня мама в Слободе Восстания живет,– в голосе лейтенанта послышались ностальгические нотки.– Давно был в Казани?

–Тульки приехал, сичас обратно еду,– соврал Тим.

–Ждешь поезд на Харьков?

–Так тущны,– опять соврал землероец, на самом деле он ждал электровоз, идущий в обратном направлении в краснопавловку.

–А в Лозовой что делал?

–Абый, дядя, у меня тута в депо работает. Кустанащ, гостинцы из Казани привез – казылык, ичпычмак, чак-чак…

–О! от татарских треугольников я бы тоже сейчас не отказался…

В дежурке зазвонил телефон. Лейтенант взял трубку и тут же вскочил, как будто из седалища табуретки неожиданно вылез гвоздь:

–Слушаю, так точно!.. Есть, понял, от полковника Пономаренко,– и прикрывая трубку ладонью, приказал одному из сержантов: – Гаврилюк, быстро садись, пиши.

Старший лейтенант стал вслух повторять телефонограмму, передаваемую дежурным помощником начальника Горловской милиции, а сержант записывал:

–Ресторан… Официант Кудло… Предполагаемое направление – Харьков… Особые приметы…

Тим от страха чуть в штаны не наложил:

–Кардаш,– шепотом обратился он к милиционеру,– Товарищ лейтенант, ну я… эта… я пошел, да?

Тот лишь поспешно замахал рукой, дескать, давай, чеши отсюда, не мешай, видишь, срочное дело, не до тебя сейчас…

Тим мухой вылетел из дежурки. На миг притормозил возле привокзальных дверей, которые располагались как раз напротив дежурки. Бежать дальше прямо к выходу или сначала разбудить Жинтараса? Каждая секунда была дорога! Менты через пару минут поймут, что отпустили «ресторанных кидал» и бросятся в погоню. Тим все же взял вправо, в зал ожидания. Быстро подскочил к скамейке, на который мирно сопел Жинтарас, не подозревая, какая им грозит опасность, и стал его тормошить:

–Жека, вставай, быстро! Уходим, пока лягавые не замели! – забыв про татсркий акцент, стал тормошить друга Тим.

Кем был доблестный старлей бдительной ж/д милиции: казанским татарином или русским казанцем? Это уже не важно. Кем бы он ни был, через 25 минут наши друзья уже были далеко и от вокзала Лозовой, и от самого городка. Они вышагывали в кромешной тьме вдоль железнодорожного полотна в направлении Краснопавловки и, утопая по уши в грязи, громко пели:

 
По тундре, по железной дороге,
Где мчится поезд
«Воркута – Ленинград».
Мы бежали, два друга,
Опасаясь тревоги,
Опасаясь погони
И нагана разряд.
 

Часть 3
Самоволочка

Драка в «Подкове»

1

После благополучного возвращения Тима в свое воинское подразделение, прикомандированное к Кировоградскому авиционному полку – как ни странно, к нему ни на вокзале, ни в поезде не подошел армейский патруль с проверкой документов – друзья решили отметить его приезд в "Подкове". Это старинное питейное заведение, еще с царских времен, когда Кировоград еше не носил имя советского большевика Кирова, а назывался Елисаветоградом, пользовался большой популярностью в казачьих и семинаристких кругах.

Тим, Сеня и Пата, рванув в очередной самоход, заняли свободный столик. С гражданской одеждой проблем не возникало: у каптерщика Сени в тайной подсобке был припрятан целый гардероб, спонсором же этого дорогостоящего мероприятия выступил Пата – сынок грузинского подпольного миллионера, торговца мандаринами. Пата был на полгода младше призывом. Тим, как командир отделения, всячески покровительствовал богатенькому черпаку», имеяя в виду не только его, благодаря регулярным денежним переводам из солнечного Тбилиси, не скудеющую мошну, но и незлобливый компанейский характер Паты.

Посетителей еще было не много. Музыканты тихонько наигрывали входящий в Союзе в моду негритянский блюз, мягко горели электрические свечки. Уютный полумрак настраивал на откровенное общение, Тим понимал, что ему не избежать расспросов друзей, хотя он вкратце уже рассказал им о результатах своей поездки. Тим принял решение и поэтому решил быть кратким.

К столику подошел официант и услужливо подал меню в красиво оформленной папке. Сеня заграбастал ее своими длинными разболтанными руками – сенины передние конечности, как perpetuum mobile, были в постоянном движении и время от времени угрожающи приближались на опасное для носов собеседников расстояние.

– Слушай, шеф,– обратился Сеня к официанту, не открывая меню,– говорят, здесь раньше раки с пивом были, мне батя рассказывал. Сделаешь, шеф?

Официант в безупречно отглаженном черном костюме вытянулся в профессиональную стойку, на его бесстрастном, покрытом маской холодной вежливости лице, не появилось ни малейших признаков замешательства.

– Извините, товарищи, раков нет, но могу предложить пиво, чешское, свежее, только завезли.

– Да пошел ты в задницу со своим пивом!– Сеня всегда заводился с полуоборота, но сегодня был особенно взвинчен – вечерок обещал выдаться веселым.– А пельмени есть?

– Извините, не готовим – не пользуются спросом.

– Эх, махнуть бы сейчас в Саратов, в деревню – моя маманя такие пельмени варганит, м-м, пальчики оближешь. Да со сметаной, да с водочкой,– размечтался Сеня.– А выпить что по-крепче у тебя найдется?

– А як же! Чего изволите? – вежливо спросил официант.

– Слушай, шеф,у тебя брат есть? – панибратски обратился к нему Сеня.

– Извините, не понял.

– Я говорю, брат, родной брат у тебя есть?

– Нет.

– Хорошо, ну а друг?

– Извините, товарищи, меня ждут клиенты, вы будете делать заказ?– невозмутимо произнес заученную фразу официант, терпению которого мог позавидовать даже муж-подкаблучник.

– Подожди, братка, не торопись,– не унимался Сеня: если ему что втемяшится, покуда своего не добьется, не угомонится.– Прикинь, у тебя, не у нас, а у тебя,– уточнил Сеня,– случилась ситуация. Ну, я к примеру говорю. К тебе, к примеру, приехал твой лучший кореш, которого ты сильно уважаешь и которого ты давно не видел.

– С зоны откинулся что ли?– в голосе официанта впервые появились человеческие нотки.

– Допустим. Так вот, ты здесь – шеф, ты знаешь, что к чему, какое вино с каким блюдом подавать, какой повар, что лучше готовит. Короче, если бы ты, хотел устроить своему другу праздник, какой бы стол, как специалист, ты ему накрыл? Такой и нам сделай, в обиде не будешь. Усек?

– Добре, заказ принят.

После того, как понятливый официант удалился исполнять поставленную перед ним задачу, Пата с кавказской горячностью набросился на Сеню:

– Э-э, что ты делаешь! Ты знаешь, что он нам сейчас принесет? Ананасы в шампанском. Антрекот по-сигайски. Икру красную, икру черную. Платить кто будет?

– Не боись, Пата, солдат ребенка не обидит. Не обеднеет твой папаша, пару лишних ящиков мандаринов загонит – и все дела. А у нас горе, понимать должен.

Тим бросил недовольный взгляд на Сеню, но тот уже рассеянным оком опытного донжуана вычисляд симпатичных дам, сидящих за соседними столиками. Тим подумал, что они сегодня точно вляпаются в очередную авантюрную историю, по части которых Сеня был большой дока.

– Смотри, живут же люди!– кивнул Сеня на соседний столик, за которым отдыхала кампания из трех парней и одной девушки.– Они, эти подпольные цеховики, каждый день так жрут и пьют, а мы не можем один раз оторваться? – эти слова были уже адресованы Пате.

– То что позволено Юпитеру, не позволено быку. Это деловые ребята, у них котелок на месте, не то что у тебя, охломона.

– Э, не скажи, мы тоже кое-чего кумекаем. Но как ты не поймешь, Патажан, они жируют за наш с тобой счет, на деньги наших родителей и других простых работяг,– затеял Сеня давнишний спор.

– Не пойман – не вор.

– Да, тут как в той пословице получается: кто крадет деньги, тот вор, кто похитит царство, тот царь… Ничего, придет времечко – их царству наступит конец, поймаем, всех поймаем до единого, ворюг, и – к стенке, как в старину деды ставили,– когда разговор заходил о богатых людях, которых называли «подпольными миллионерами»; когда разговор касался этой больной в нищей стране темы, злость так и перла из всего большого и нескладного сениного тела и не было ей исхода.

– Ненавижу, гадов!

– Да не ори ты, не дай Бог, патруль нагрянет,– озираясь по сторонам, громким шепотом остановил разошедшегося приятеля благоразумный Пата.– Зря ты кипятишься, я тебе могу все объяснить просто и популярно. Нервы, Сеня, надо беречь – Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать. Давно и не нами сказано, что Россия построена на воровстве и пьянстве.

– Ну не скажи! Это быть в вашей солнечной Грузии так, но не везде так, не везде. Хотя на Украине тоже полно жуликов и ворюг. Вот ты в университете учился, философию изучал, растолкуй мне лаптю деревенскому, почему в этой жизни одним – всё, а другим – ничего. Вон, смотри,– Сеня снова кивнул на соседний столик,– баб самых смазливых, и тех под себе подгребли. А если б она за меня пошла, может, я ее всю жизнь на руках носил. Но чтобы не за деньги пошла, а по любви…

Пата по обыкновению хотел что-то возразить, но тут появился официант и стал быстро заполнять стол напитками и фруктами. Хотя икры и не было, но насчет всего остального Пата оказался провидцем.

2

–То, что ты, Тим, решил эту су…– Сеня осекся на полуслове, натолкнувшись на колючий и гневный взгляд Тима.– Ну я.., то есть.., я хотел сказать, в общем, ты правильно сделал, что решил сразу все забыть. Все бабы одинаковы. Если не веришь мне, поверь моему бате. А он дело говорил. Знаешь, что он говорил: девушка, дождавшаяся солдата из армии – музейная редкость. Это в их времена еще так было, а в наше – они, сучки, это я не о твоей девушке, извини, Тим, я вообще о бабах, – поспешил поправиться Сеня,– их кроме толстого кошелька вообще ничего не интересует.

Сеня успел уже порядком поднабраться, да и его приятели не отставали. Гулянка достигла той стадии, когда все обычно заканчивается либо крупной дракой, либо пьяными дружескими признаниями. Сеня, кажется, был настроен на лирический лад:

– За что я тебя, Тим, уважаю, за то, что ты мужик. Она тебя обманула, да? Но когда ей в одном месте припекло, ты же на все наплевал и дернул в самоход. Не знаю, поступил бы я на твоем месте также, но вот этот,– Сеня указал на Пату, расправлявшегося с остатками дикованного плода ананаса,– точно бы – нет. Он же пока в своей умной башке все не просчитает, ни шагу не ступит.

– Что ты вообще про меня знаешь,– с явной обидой в голосе протянул Пата и даже на какое-то время забыл про заморское лакомство.

– Знаю, Патажан, я все знаю. Ты меня прости, но ты жмот, ты же за копейку удавишься.

– Мне надоели твои глупые намеки!– Пата резко соскочил со стула и упер в своего приятеля пьяный ненавидящий взгляд.– А кто вам эту поляну накрыл? А кто самоход Тима оплачивал? От Кировограда до Волги – не ближний свет! Да не собираюсь я перед тобою оправдываться, лапоть неотесанный!

– Это я лапоть?– как будто удивился Сеня и тоже медленно стал приподниматься над столом, но Тим усадил его обратно:

– Кончай базар, ребята, не хватало нам еще между собой разборки устраивать. Пата прав, мы должны быть ему благодарны. Пата, и ты, Пата, сядь! Сядь, я тебе сказал! Атас, патруль!

Последние слова отрезвили Пату лучше, чем ведро холодной воды, он тут же опустился на стул, как дрессированный пес послушно залезает в конуру после знакомой команды. Сеня осторожно повернул голову к входной двери бара и увидев, что там никого нет, громко захохотал:

–Ха-ха-ха, ну он тебя и купил, Пата, ха-ха-ха, ой , не могу, мамочки мои…

– Хорош ржать, лучше выпей.

Тим плеснул в сенину рюмку водки, налил и себе.

– А ты что будешь, Пата? – до этого кавказец пил только сухое грузинское вино.

– А-а, давай мне тоже водяры.

– Не мешай, Патажан, завтра головка бо-бо будет,– посоветовал Сеня.

– Если у меня и бывают головные боли, то только от твоей болтовни,– съязвил Пата.

– Ну-ну, шутник, завтра посмотрим.– не обиделся Сеня.– Давай, мужики, поехали. За дружбу и … – Сеня сделал паузу, во время которой одним махом опрокинул рюмку себе в пасть,– … за любовь. Ух, хорошо пошла, зараза!

Захватив вилкой салат, Сеня продолжил свою речь:

– Так вот, мужики, об чем я гутарю. Ну, хорошо, Тим, ты съездил посмотрел на ее хахаля, что он из себя хоть представляет? Точно, какой-нибудь задохлик, но при деньгах и хате. Вот бабы, вот народ, она же счастья своего не понимает, потом всю жизнь локти кусать будет. А может и не будет – их, баб, не поймешь, ты к ним всей душой и сердцем, ну и телом, конечно, тоже, а они тебе обязательно подляну какую сотворят. Хотя на-стоящая баба в мужике силу больше, чем деньги ценит. Вот человек, все бросил, все отдал, душу положил на алтарь любви, как в старых романах писали, а что получил?…

– Завязывай, Сеня, я же сказал, тема закрыта.

– Хорошо, ладно, – согласился Сеня, но тут же продолжил больно задевшую его тему. – Я, Тим, просто высказаться хочу. Ну обидно же, блин, ты же рисковал, дернув в этот самый самоход аж до самой Волги. Кстати, Тольятти не так далеко от моего родного Саратова.. А если б попался? Точняк был бы дицбат, военные законы нынче суровые. Слушай, Тим,– по тому, как возбужденно заблестели глаза друга, Тим понял, что его осенила очередная идея, – давай мы с Патой… Патажан, ты спишь что ли?

– Говори, говори, я слушаю,– уже совсем нетрезвым голосом промямлил, не привыкший к крепким напитком Пата, и все еще не теряющий надежды добраться до нетронутой мякоти в скорлупе ананаса.

– Я предлагаю написать ей письмо. Пата – грамотный, он поможет. Так мол и так, дорогая подруга, вашему знакомому Тиму за его благородный порыв души, так сказать, светят тюремные нары, а пока он сидит на гарнизонной гауптвахте…

– Накаркаешь, черт!

– Да это ж мы понарошку, чтоб совесть пробудить. Посмотрим, как она тогда запляшет! А не приедет, поедем сами ее хахалю морду бить. Пата, ты поедешь?

– Я? П-по-едуу. Хоть на край … ик … света.

– Все, ребята, все! Больше к этой теме не возвращаемся. Табу. Запрет.

3

Между тем народу в баре прибывало – почти все столики были заняты. Стоял пьяный галдеж, две-три пары – бар, разбитый перегородками на несколько комнат, не был приспособлен для танцев – обнимались в полутьме под негромкие звуки тягучих мелодий, исполняемых музыкантами. В их репертуаре была в основном "фоновая" музыка, которая создавала нужное настроение и не мешала клиентам общаться друг с другом. Но исполнялись песни и по заказу.

Сеня прикурил сигарету, спрятал зажигалку в карман и направился к маленькой сцене в углу самой большой комнаты бара, где расположились музыканты.

– Опять какой-нибудь фокус выкинет,– предположил Пата, заметно протрезвевший после того, как Тим с Сеней произвели в туалете оздоровительную процедуру посредством засовывания пьяной головы под кран с холодной водой.

– Как рассчитываться будем? Ты же на мой самоход не хило потратился, гворил, что на мели сидишь.

– Не переживай. У меня вот тут кое-что есть – Пата достал бумажник из внутреннего кармана выделенного из каптерки Сени синего костюма-тройки. – Вчера из Тбилиси перевод пришел.

А их непоседливый приятель между тем возвращался к столу небрежной походкой бывалого матроса, заглянувшего в портовый кабак, чтобы подцепить очередную красотку. Сеня плюхнулся на стул и, не дав никому рта раскрыть, изрыгнул фонтан клокочущих эмоций:

– Гниды, скоты! Я им говорю: плачу наличными, сыграйте, Христа ради. Не знаем, говорят, такую песню. Как это не знаете? А на хрена тогда вы здесь вааще нужны. Такая классная вещь – и не знают. Ее мой батя любил, "Мертвая петля" называется. Там еще такие слова есть – «а что мне стоит подняться в небо и сделать мертвую петлю». Вы-то хоть слышали, Тим, Пата?

– Что ты как попугай, целый вечер долдонишь "батя да батя", зациклился, что ли?– поинтересовался Пата с легким раздражением в голосе.

– Ты моего батю не тронь, он настоящий мужик был,– как-то неожиданно грустно, не в присущей ему усталой манере, отреагировал Сеня.– Боевой летчик-истребитель, он в небе Кореи летал, на МиГ-15. Сейчас у нас в части переворужение проходит, на МиГ-23 переходим, а тогда на МиГ-15 летали. Вы не знаете, это секретная информация, а в начале 50-х в Корее крупная заваруха была. Более 100 советских лктчиков погибло. Батю моего тоже подбили, но он выжил, хотя получил тяжелые ранения. И скончался от боевых ран в 1968, когда мне было всего 9 лет. Сегодня как раз годовщина.

Сеня разлил остатки водки по рюмкам:

– Помянем, мужики. Пусть, батя, земля тебе будет пухом, спи спокойно, наше дело правое – мы победим!

За столом стало тихо-тихо. Сеня уперся лбом в свои здоровенные кулаки, из которых торчала вилка с подернутым кружочком салями, и ушел в свои мысли. Тим и Пата, уважая чувства друга, деликатно молчали. Однако не такова была вольная казацкая душа Сени, чтобы долго предаваться грусти и печали. К жизни его пробудили звуки мелодии, когда-то очень-очень давно бывшей популярной на Британских островах, да и во всем мире тоже.

– Qirl, o qirl,– старательно выводил солист припев знаменитой некогда песни.

– Это "Beatles",– узнал мелодию Сеня.– Это я заказал, ребята. Говорю, если "Мертвую петлю" не знаете, хоть битлов сыграйте, черти,– их мой батя тоже уважал.

Услышав знакомую музыку, Сеня сразу ожил и принял свой обычный бравый вид.

– Ну я пошел, мужики,– сказал он, поправляя руками коротко остриженную под ежик прическу.

Цель его следования на сей раз оказалась совсем близко, всего в пяти шагах.

– Разрешите пригласить вас на танец,– галантно обратился Сеня к даме, сидящей за соседним столиком.

Пата и Тим разом повернулись на своих стульях и стали внимательно следить за происходящим. Девушка подняла на нежданного кавалера выразительные глаза, она была в явном замешательстве и, не зная, как поступить, перевела взгляд на своих спутников. Нельзя сказать, чтобы девушка была очень красивой, но ее едва заметный испуг, робкий и вместе с тем грациозный поворот головы, какая-то незаконченность и легкая неуклюжесть в движениях, предавали ей особое очарование, свойственное цветку в момент начала его распускания.

– Девушка не танцует,– вежливо, но твердо сказал мужчина в дорогом твидовом пиджаке и очках с золоченной оправой.

Такой ответ Сеню не устроил:

– Пусть она сама об этом скажет.

– Девушка не танцует,– еще раз, но с большим металлом в голосе, повторил мужчина.

– Молчи, козел, тебя не спрашивают,– Сеня полез буром, не думая о последствиях.

Девушка вскричала:

– Мальчики, не ссорьтесь, прошу вас! Я на самом деле не танцую.

Но Очкарик не смог спустить нанесенного ему оскорбления.

– Та-ак,– протянул он удивленно, но вместе с тем очень спокойно, как будто констатировал какой-то банальный, давно известный ему факт.– Это уже становится интересным.

В тот же миг рядом с хозяином оказались два выдрессированных бульдога-телохранителя, готовые разорвать Сеню на мелкие части. Но Очкарик остановил их взглядом. Не заставили себя долго ждать и Тим с Патой – будучи наготове, они в два прыжка подскочили к соседнему столику.

– Ладно, извини, кореш, погорячился, с кем не бывает,– миролюбиво сказал Сеня и поворачиваясь через левое плечо, сделал вид, что собирается уходить.

Но тут же с разворота нанес левой мощный удар по переносице Очкарика. Почти в ту же секунду кулак Тима вошел в соприкосновение с квадратной челюстью телохранителя, что и спасло Сеню от ответного удара. Боец лишь слегка зашатался, но второй удар в подбородок толстой подошвой армейскогокого ботинка завалил его на богато сервированный стол. Девица завизжала, Пата отбивался от яростных атак Китайца, Сеня вцепился в горло Очкарику…

Обходительный «племянник»

1

В мозгу засела колючка. И потому – все болит. Нужно вытащить колючку, выбросить ее прочь, иначе не заснуть…

Как же Белла могла на такое пойти, как же она не поняла, что этот разрыв, эта разлука были необходимы! Испытание было запрограммировано свыше. Кем? А бес его знает! Еще чуть-чуть нужно было подождать – и тогда все было бы по-другому, тогда…

Нет, это нужно прекращать, с этим нужно справляться немедленно, иначе эта колючка будет сидеть в мозгу всю оставшуюся жизнь.

Мягкий матрац, аккуратно расстеленный на полу заботливыми хозяевами, жег спину, словно был начинен не мягкой и податливой ватой, а раскаленными углями. Тим вслушался в тихое дыхание девушки, спящей в противоположном углу комнаты на софе хозяев квартиры. Он попытался перевести свои воспаленные мысли на девушку. Как ее зовут? Кажется, Тома. Да, Тома, не мог же он так быстро забыть, ведь только сегодня, нет, уже наверняка вчера, вечером он с ней разговаривал, шутил, и даже, кажется, успел немножко влюбиться.

Тома – какое томное имя, а какие у нее мягкие, белые, как вата, нет, как облако, руки и как она по-женски заботливо, словно жена, стелила Тиму постель, что ему показалось, что стоит только прикоснуться головой к подушке, взбитой ее мягкими и теплыми руками, как он сразу, измученный холодной армейской койкой, окажется в объятиях Морфея.

Комната была окутана мраком. Тим перевернулся на левый бок, чтобы попытаться разглядеть очертания, спрятанные под толстым ватным одеялом. Ночь – подруга фантазии. Мерное, почти неслышное дыхание спящей девушки успокаивало, но сон не приходил. Чтобы окончательно перестроить свои мысли, Тим стал тихо, почти про себя, проговаривать строчки, которые он придумал еще в 10-м классе:

 
Я грустный пес, коричневый и добрый,
Лежу в твоих ногах, но я не сплю.
Твой легкий сон от страшных сновидений
Большущими ушами стерегу.
 

Днем, при свете ясного дня, в общении с Томой и хозяином квартиры он как-то еще держался и вроде бы ничем не выдал своих чувств. Тим сказал, что в Тольятти он приехал в командировку и по-приятельски зашел в гости к Белле, с которой знаком был еще со школьной скамьи.

Когда Тим позвонил и хозяин квартиры открыл дверь, он почему-то решил, что это племянник Беллы, уж таким тщедушным и невзрачным этот паренек показался, что ни на какую другую роль не подходил. Тим принял его за племянника, потому что он жил с Беллой в одной квартире, кто еще кроме близких родственников мог жить вместе с ней в одной квартире?

А Тома, кто тогда она? Девушка представилась Беллиной подругой по институту. Странные люди…

Но сначала все шло хорошо. Паренек оказался обходительным, накормил Тима яичницей с гренками, предложил принять ванну. Конечно, ему крупно не повезло, что Белла уехала после зимней сессии на каникулы к своей матери в тот самый южный город, где прошли их дество и юность. Однако комфорт домашнего уюта после холодной и суровой армейской казармы действовал умиротворяюще. "Племянник"– Тим все еще продолжал пребывать в неведении относительно его степени родства с Беллой – сразу понравился своей вежливостью и врожденным чувством такта. И даже его смешно оттопыренные уши с большими розоватыми мочками, свисающими как круглые сережки, не вызывали потребности в насмешке, а лишь располагали к доверию и сочувствию.

Тим не винил Беллу за отъезд к матери, поскольку его самоволка была неожиданной даже для него самого. Но после ее последнего письма Тим не мог ни приехать – это было не письмо, а исповедальня молитва.

Впрочем, все письма Беллы к нему были такими, он читал их взахлеб, как наркоман после мучительной ломки, жадно вдыхает сладостный дым конопли. Тим знал, что такие письма может писать только безумно любящая его женщина, с которой соединиться ему предначертано на Небесах. Когда это произойдет, не так уж и важно,– может, через пять лет, десять, а может, и через год,– главное такая женщина есть, и она ждет его. И их мнимый разрыв, который произошел по его инициативе перед призывом в армию, ничего не значил.

Тогда, два года назад, во время прощальной вечеринки, которую он устроил для своих друзей в ресторане, Белла, уже будучи студенткой, сказала ему: "Я не могу без тебя жить!" Тим промолчал. Может, Белла ждала, чтобы он ответил: "Я – тоже!" Но это же подразумевалось само собой, и Тим знал об этом с тех пор, как однажды в школе на уроке истории, бросив на Беллу случайный взгляд и, увидев, как на ее лице заиграли солнечные блики, вдруг понял: "Эта моя единственная женщина". Не девочка и даже не девушка, а именно Женщина, хотя им тогда было всего по 12 лет. Но вместо того, чтобы обо всем этом рассказать Белле, Тим лишь небрежно буркнул: "Если хочешь, пиши мне".

Он настолько верил в свою судьбу, в незыблемость и прочность их отношений в будущем, – почему-то Тим думал, что Белла чувствует тоже самое, – что мог даже позволить себе на какое-то время и вовсе забыть о ней и разрешить ей сделать тоже самое по отношению к себе. Он был уверен, что Белла будет ждать столько, сколько ему нужно будет обходиться без нее, чтобы в будущем у него был опыт отдельной от нее жизни и чтобы потом уже никогда не расставаться, не терзаясь какими-то упущенными возможностями, пусть и иллюзорными.

Однако ее последнее письмо не на шутку встревожило Тима. Напряженное отчаяние сменялось отчаянной надеждой. У Беллы к тому же плохо шли дела в институте. Тим почувствовал – пришла пора окончательно объясниться. Но его армейская служба оканчивалась лишь через полгода и никакого отпуска не светило…

Вот тогда-то Тим и решился на эту отчанную самоволку – два дня туда, два обратно, день там,. Но сначала Тим частично ввел в курс дела свое непосредственное начальство – капитана Балакина, которому он показал небольшой отрывок из письма Беллы, где она рассказывала о своих институтских проблемах. Капитан заключил по-армейски грубо:

– Наверняка какой-нибудь задрипанный доцент хочет трахнуть твою подружку, поэтому она и не может сдать сессию.

Тим хотел тут же заехать по его довольной ухмыляющей роже, но кэп, почувствовав его настрой, сразу свернул на мировую:

– Хорошо, раз такое дело – поезжай.. Кто будет в твое отстутсвие командиром отделения?

– Сеня Саратовский.

– Сколько времени тебе нужно для решения проблемы?

– 5 дней.

– Если что, я скажу, что ты заболел и я отправил тебя в госпиталь. Но имей в виду: если попадешься, меня в это дерьмо не впутывай.

– Так точно, товапищ капитан!

… Колючка в мозгу продолжала свербеть. Надо спать, нужно обязательно заснуть, уговаривал себя Тим, чтобы быть свежим завтра, или уже сегодня, когда придется отправиться в обратный путь. Тим не спал четвертые сутки: сначала были батальонные учения, потом две бессонные ночи с пересадками на людных вокзалах и переполненных поездах, и наконец бдение в этой чужой, покрытой черной безмолвной тьмой квартире, которая грозила стать ему могилой.

Мир рухнул, когда пришла Тома и села с хозяином пить чай на кухне, а Тим зашел в спальную комнату, чтобы выбрать какое-нибудь легкое чтиво на сон грядущий из книжной полки, приспособленной над письменным столом. И тут Тим увидел эту фотографию в рамке, которая преспокойно расположилась прямо на середине стола. На фото была изображена Белла, улыбающаяся и счастливая, в подвенечном платье, а рядом с ней, в строгом костюме, с бабочкой ее … "Племянник". В первую секунду Тим опешил, не умея ничего понять, его сознание отказывалось усваивать этот очевидный и банальный факт, что его единственная Женщина – законная жена другого человека. Может, это просто глупая шутка? В поисках каких-то более существенных доказательств – хотя, что может быть более доказательным, чем свадебная фотография! – руки Тима стали лихорадочно шарить в ящике письменного стола. Он машинально взял какую-то тетрадь, открыл ее на первой попавшейся странице и прочитал слова, написанные до боли знакомой ему рукой: "Этой ночью он снова не пришел ко мне, так я стану фригидной".

Это был ее интимный дневник. Тим, едва успев дочитать фразу до конца, тут же захлопнул тетрадь и осторожно, как гранату с выдернутой чекой, положил ее обратно в стол.

Сомнений больше не оставалось. Мир окончательно рухнул.

На Кировоградской гауптвахте

1

Громко звякнул засов на двери камеры. На пороге появились два дюжих сержанта с автоматами «Калашников», небрежно перекинутыми через плечо.

– Встать! – рявкнул тот, что был пониже ростом, но коренастее.

Один из вновь прибывших на знаменитую Кироваградскую гаупвахту – светловолосый паренек с голубыми глазами – мгновенно выполнил команду. Остальные узники камеры предварительного заключения – это были Сеня, Хасан и Тим – нехотя поднялись с каменных лавок, перекидываясь друг с другом недоуменными взглядами. Не успели они вытянуться по стойке "Смирно", как последовала другая команда:

– Лечь!

Голубоглазый тут же растянулся во весь рост на холодном бетонном полу, а его сокамерники вновь очень медленно, по-стариковски опускаясь на колени, улеглись рядом с ним.

– Встать!.. Лечь!.. Встать!.. Лечь!.. – команды раздавались через равные интервалы четко и ясно, как автоматный выстрел.

И вдруг наступила пауза. Холод от бетонного пола стал пронизывать грудь и бедра, и когда арестанты уже стали терять надежду услышать следующую команду, вновь донесся этот лающий, наполненный ненавистью и злобой голос:

– Вы, что, сынки, спать сюда пришли!

Заключенные с готовностью вскочили.

– Этой тройкой надо заняться персонально, – коренастый не то давал указания своему товарищу, не то делился с ним своими соображениями. – Чтоб служба медом не казалась.

Первое знакомство с порядками Кировоградской гауптвахты, которая имела в Киевском военном округе самую дурную славу, состоялось. Ходили слухи, что на этой "губе", куда заключались особо злостные нарушители армейской дисциплины и военные преступники, то ли какие-то зловещие эксперименты проводят над проштрафившимися армейцами, то ли делают из них зомби.

Причина, из-за которой наша троица оказалась здесь – та самая кабацкая драка в «Погребе», закончившаяся весьма плачевно. Кто-то вызвал армейский патруль (официант догадался, что его клинты – солдаты), свидетели показали, что зачинщиками потасовки были военные. Их быстренько загрузили в БМП и привезли сюда, бросив отсыпаться до утра в камеру предварительного заключения.

Ребята выглядели неважно. Под левым глазом у Паты красовался здоровенный синяк, у Сени были разбиты костяшки пальцев, пораненные о золоченную оправу Очкарика, Тим массировал ушибленную голень… Но все эти болячки – ерунда, они быстро заживут. Друзей пугало другое – их будущее вырисовывалось довольно в мрачном свете. "Погреб" наверняка выставит счет, увеличив вдвое-втрое стоимость заказа, который они так и не успели съесть и присовокупит к нему материальный ущерб, нанесенный дракой. Просчитав ситуацию, затребуют компенсацию и цеховики. Да и это бы ничего – неизвестно еще, как на их подвиги посмотрит военный трибунал, присовокупив к ним еще самовольное оставление воинской части. В общем, дело пахло керосином – корячился дицбат, где, как знающие люди говорили, хуже чем на зоне. Года на два могли закрыть, а по окончании срока нужно было еще дослуживать основной срок в своем воинском подразделении. Тим видел таких ребят, вернувшихся из дицбата в их чать – чистые зомби.

Однако долго предаваться праздным мыслям им не позволили. Пришел знакомый коренастый охранник и повел в каптерку.

– Снимайте свое гражданское барохло и переодевайтесь в то, что здесь найдете, – приказал сержант, открывая дверь каптерки. – Даю вам на это пять минут. Время пошло!.. Не слышу ответа.

– Так точно, – вразнобой протянули заключенные.

– Не слышу!

– Так точно!!! – раздался дружный рев из четырех молодых здоровых глоток.

– Вот это другое дело, – удовлетворился сержант.

На стеллажах каптерки аккуратными стопочками были сложены заношенные гимнастерки и брюки-галифе времен Великой отечественной, а может, и Гражданской войн. Арестанты с удивлением осматривали  друг друга – непривычная форма изменила их до неузнаваемости, они явно чувствовали себя не в своей тарелке.

– Ха-ха-ха, – вдруг громко рассмеялся Сеня. – Ушастик, ха-ха-ха, натуральный ушастик, посмотрите, мужики!

Действительно, вид у их товарища по несчастью – голубоглазого десантника – был довольно нелеп и забавен. Он выбрал обмундирование по крайней мере на два размера больше, чем следовало и оно болталось на нем как на вешалке, к тому же на коротко остриженной белобрысой голове смешно торчали огромные уши. Эта кличка теперь наверняка будет за ним закреплена до окончания срока. Незнакомец не обиделся, а только смотрел на всех какой-то рассеянно-спокойной полуулыбкой.

– Что за шум, а драки нет! – ворвался в каптерку разъяренный сержант. – Кто смеялся?

Ответом ему была тишина.

– Кто смеялся, я спрашиваю.

– Я, ну…

– Головки гну! Это что? – сержант выкинул перед сениным лицом два пальца, таким жестом  обычно изображают "Викторию".

– Победа, – неуверенно пробормотал Сеня.

– Я тебе покажу победу! Сколько это будет, я спрашиваю?

– Два.

– Это по по-арабски, а по по-римски пять. Пять суток дополнительного ареста!… Не слышу ответа!

– Так точно, товарищ сержант.

– Выходи строиться!

Их провели через узкий длинный коридор, вывели без шинелей на декабрьский мороз. Проведя через небольшой плац, расположенный во внутреннем дворике гауптвахты, заключенных доставили в штаб.

В небольшом кабинете, стены которого были заняты громоздким железным шкафом и полупустыми книжными полками с армейскими уставами, их принимал начальник гауптвахты майор Круп. Над его кожаным черным креслом висел плакат с надписью: «Народ и армия едины».

Разговор майора с задержынными был краток – они сразу подписали признательные показания. Однако этого ему показалось мало, в воспитательных, наверное, целях, он заставил Тима, Сеню и Пату написать покаянные письма своим родителям с подробным изложением своего проступка. Ребята молча выполнили приказ, но все трое указали на конвертах ложные адреса. Начальник гаупвахты сгреб бумаги со стола, и упаковав их в отдельную папку, небрежно забросил всвой несгораемый шкаф.

– Кругом марш! – скомандовал майор и добавил: – А теперь ждите следователя из военной прокуратуры.

На этом испытания для заключенных не закончились – в одной из комнат им предложили поправить прически. Делалось это так: на голову надевали пилотку и начинали стричь. В результате покрытой волосами оставалась только крохотная макушка, а остальная часть черепа блестела наготой, как бильярдный шар. В нелепой форме, с обезображенной внешностью арестованных повели обратно в камеры.

2

Мало сказать, что жизнь на Кирвоградской гауптвахте не казалась медом, если где-нибудь на грешной земле и был ад, то это было именно то место, куда попали Тим, Пата и Сеня. Во всяком случае, "губари" в этом не сомневались.

Жизнь в аду начиналась в пять утра по команде "Губа подъем!" За шесть секунд нужно было успеть проснуться, выскочить из камеры в коридор и занять свое место в строю. Спали под открытой форточкой в декабрьский мороз, естественно, одетыми на деревянной лежанке, которая называлась вертолетом. Вертолеты заносили в камеры в 00.00 часов после отбоя из холодного сарая. Деревянные доски за день успевали покрыться ледяной коркой, но выбора не оставалось – бетонный пол был еще холоднее. Спали в гимнастерках – шинели запирались на ночь в шкафу в коридоре. Больше всего при подъеме было возни с сапогами, но арестанты приспосабливались спать, засунув ноги в голенища, чтобы при команде "Подъем" вскакивать уже обутыми.

После подъема – времени на бритье, умывание и даже туалет не предусматривалось – начиналась влажная уборка камер. Производилась она так называемым палубным способом.

Губарей вооружали пластмассовыми тазиками, которые нужно было наполнить водой в туалете (где попутно, кстати, справлялась и малая нужда, а потребности в большой как-то не возникало), расположенном в конце коридора и залить ею камеры. Все это выполнялось бегом – за работой внимательно следили два сменных выводных охранника. Немного легче, как ни странно, было, когда заступал наряд из внутренних войск, которые охраняли зеков на зоне. Вышколенные «краснопогонники» строго следовали устанным инструкциям и не добавляли ничего личного в свои отношения с арестантами. Наряд из десантной части любил пофантазировать.

Когда заключенный выбегал из туалета с наполненным водой тазиком, его встречал выводной с автоматом. По правилам полагалось остановиться и сказать:

– Товарищ выводной, разрешите пройти?

Если выводным был «краснопогонник», то он кратко командовал "Вперед!". Десантник же в голубых погонах деланно удивлялся:

– Пройти? Пробежать!

Губарь срывался с места в карьер, пока не натыкался в конце коридора на следующего выводного. Наученный горьким опытом, он уже обращался к нему иначе:

– Товарищ сержант, разрешите пробежать?

Но и такая форма обращения не устраивала охранника. Он вносил свою поправку:

– Пробежать? Пролететь, скотина! – выводной выбивал ногой тазик из рук "губаря", и того с ног до головы обдавало ледяной водой. Заключенный только крепче сжимал зубы – любой конфликт на губе расценивался в пользу выводных, которым в крайних случаях разрешалось применять оружие – и бежал снова в туалет наполнять тазик водой.

Когда все камеры – их было пять или семь – заливались примерно по щиколотку водой, выводные приносили махонькие салфеточки, которыми обычно стирают пыль с экрана компьютера. И снова начиналась беготня – только уже в обратном направлении. Тряпочки окунались в воду, а выжимать ее надо было бежать в туалетную комнату, останавливаясь при этом каждый раз перед выводными, чтобы получить разрешение на дальнейшее продвижение. Это то же самое, что носить воду решетом – изощренней издевательства не придумать!

Через час-полтора, камеры, наконец, были насухо протерты и бетонные полы блестели ослепительной чистотой. Замотанные "губари", в мокрых, от собственного пота и опрокинутой на них воды, гимнастерках, надеются получить передышку. Но не тут-то было! Выводные снова приносят тазики – и влажная уборка палубным способом повторяется. И так каждое утро не менее двух-трех раз. Уже сама эта двухчасовая беготня изнуряет неимоверно, но давят не столько физические нагрузки, сколько моральные. Нет наказания страшнее, чем наказание Сизифовым трудом. Когда человек видит, что выполняет бесполезную работу, его сознание сначала бунтует, он внутренне сопротивляется, но потом тупо и послушно, словно робот, начинает подчиняться любой команде.

В семь утра на "губе" завтрак, если его, конечно, так можно назвать. Заключенных строем подводят к специальной комнате, где на один большой стол, как свиньям, выбрасывают кусочки хлеба, подается какая-то баланда в мисках и в алюминиевых кружках – холодный чай без сахара. Раздается команда:

– "Губа", завтрак! Уложится в две минуты. Время пошло!

 "Губари" залетают в "столовую" и бросаются на еду: кто смел, тот и съел. Одни успевают залить в глотку несколько тарелок мутной бурды, а другие остаются голодными. Те же две минуты даются на обед и ужин, меню – прежнее.

Но как ни странно, на "губе" тяжко бывает только первые три дня, а потом, если выдержишь – некоторых увозят прямиком в госпиталь, попробуйте побегать не пивши, не жравши по 20 часов в сутки! – наступает какая-то физическая легкость и умственное равнодушие ко всему, что происходит вокруг.

Это случилось на третий или четвертый день отсидки. Наряд заступил десантский: один из выводных был рядовым, другой сержантом. Сержантуу не понравилось, как у Тима застегнут на шинели солдатский ремень советской эпохи с изображением пятиконечной звезды Соломона на металлической бляхе. Охранник подошел к арестованному, схватился за бляху и стал накручивать ремень на руку, считая при этом каждый оборот:

– 1, 2, 3…

По правилам, между шинелью и ремнем едва должна входить рука, у Тима же ремень был ослаблен и висел ниже пупа, за что и прицепился к нему выводной.

– Сколько? – выкинул два пальца сержант.

– Пять, – ответил Тим, припоминая урок, который преподал им коренастый солдат в первый день в каптерке.

– Нет, два! – удивился сержант.

Но и двое дополнительных суток ареста вместо ожидаемых пяти – Тиму, Сене и Пату до сих пор еще не объявили окончательный срок – не способствовали улучшению настроения.

К сержанту подошел его напарник, отстегнул ремень, укоротил длину пояса сантиметров на 15 и, бросив на пол, ногой сплющил ограничительную скобу. Ремень настолько укоротился, что Тим не мог его застегнуть. Тогда арестованного поставили к стенке на цыпочки, приказали сделать выдох – и два армейских кирзовых сапога уперлись в тощий живот, выдавливая из него все кишки. У Тима помутнело в глазах, а выводные – сержант с одной стороны, рядовой с другой, – что есть мочи стали тянуть за концы ремня. Когда наконец защелка застегнулась, Тим почувствовал, что с такой талией смело может участвовать в конкурсе "Мисс Совесткая Армия".

Но самое страшное еще было впереди, когда арестованных вывели на плац на строевые занятия. В течение двух часов их гоняли по кругу, как дрессированных собак. Главная трудность заключалась в том, что при каждом шаге ногу, облаченную, словно в кандалы, в тяжелый кирзовый сапог, нужно было поднимать не ниже 45 сантиметров от земли. Для контроля на такой же высоте вдоль плаца были установлены специальные деревянные планки. Сначала Тим чувствовал себя весьма сносно, – если не наклонять корпус вперед, а все время держать его прямо и неподвижно, можно было использовать грудное дыхание.

Мучения начались, когда перешли к "вспышкам".

– Вспышка слева! – раздавалась команда, и арестованные прыгали вправо, быстро, по по-пластунски, переползая на противоположный конец плаца.

– Вспышка справа! – и заключенные ползли в другую сторону.

Вот тут-то к Тиму и подкрался кабздец – воздух практически не достигал диафрагмы, туго перетянутой ремнем, и он стал задыхаться. Сержант, заметив "сачка", увел Тима на индивидуальную проработку. На этот раз нужно было ломом сбить лед с небольшого пятачка перед КПП гауптвахты.

– 10 минут. Время пошло! – скомандовал сержант.

Но для того, чтобы бить ломом лед, тоже нужно было наклоняться, чего делать Тим не мог. Оставалось одно: тюкнуть десантника железякой по башке и дать деру – благо он вывел его за ворота "губы". Сержант, почуяв неладное, скинул свой "калаш" с плеча и нервно передернул затвор. Тим понял, что его дело швах – это тогда в ресторане "Подкова" лом мог и сгодится, но против автомата он бессилен.

Однако Тим продолжал сжимать в руках свое железное оружие, пристально глядя охраннику в глаза. Тот почти упер дуло автомата ему в грудь. Одно неосторожное движение и… раздался бы выстрел. Сержант решил не испытывать далее судьбу:

– Брось эту игрушку, приятель. Пошутили и хватит. Живо в камеру!

3

 Инцидент на этом был исчерпан – выводной сержант оказался незлопамятным, никаких неприятных последствий этот случай для Тима не имел. Однако беспокойство его не оставляло: он с ужасом думал о следующих строевых занятиях. Нужно было что-то предпринимать, но что?

В плотном распорядке дня, заведенном на гауптвахте, иногда выдавались свободные "окна", когда заключенных загоняли в камеры, и они были предоставлены сами себе. Обычно это было связано со сменой нарядов – выводные дежурили по восемь часов. Но что значит были предоставлены сами себе? Ложиться днем на губе строго воспрещалось – за этим охрана следила в глазок, расположенный на двери камер, – поэтому заключенные сидели бездумно на каменных лавках, как курицы на насесте, вытянув ноги в казавшихся пудовыми сапогах и расслаблено, опустив руки на колени – и на том спасибо! Счастье, впрочем, не длилось долго – такой уж особенностью обладает это чувство, оно всегда кратковременно.

Уже через несколько минут в камеру ворвался незнакомый выводной с коварным предложением:

– Один желающий!

Тут было трудно угадать с ответом. Если промолчать, могут спросить "А ты что, не желаешь?" и увести на задание именно тебя, но иногда наказывался тот, кто вызывался. Тим решил рискнуть и, соскочив с каменной лавки, вытянулся перед охранником:

– Я!

Главное, чтобы выбрали его и чтобы работа была на улице.

– А остальные, значит, не желают… Бегом в коридор, одеваться!

Фу, все пока, кажется, идет по плану. Тим подбежал к шкафу, украдкой положил свой укороченный ремень в карман шинели, а подпоясался другим, нормальным. Теперь все зависит от того, какое ему выпадет задание.

– Взять тряпку и тазик! – скомандовал охранник.

Так, неплохо, размышлял Тим, наверное, заставят мыть штаб, там как раз сейчас обед. Действительно, выводной повел его через плац в направлении к штабу.

– Выдраить пять комнат по правую сторону коридора, чтобы блестели, как котовы яйца. Даю 10 минут. Время пошло! – приказал сержант и вышел на воздух покурить.

Эти пять клетушек, отгороженных друг от друга стеклянными перегородками – за 10 минут? Да это же целая вечность никем неконтролируемого времени! Тим решил начать с дальней комнаты, чтобы никто не помешал ему совершить задуманное.

Штаб был пуст, но в левом угловом кабинете, где размещался начальник гауптвахты, Тим через полупрозрачное стекло заметил какое-то движение. В комнате находились майор Круп и недавно появившейся на гауптвахте майор Троицкий, с короткой, словно коровьим языком, прилизанной прической и узкой щеточкой жестких усиков – такими, как видел Тим в кадрах старой кинохроники, выглядели прапорщики царской армии. Троицкий служил раньше в штабе Киевского военного округа на «блатной» должности, но за какую-то провиность его перевели сюда.

Эта замена ничего хорошего арестантам не сулила, на ком как на не бесправных губарях можно сорвать свою обиду и злость. Но Тиму, Сене и Пате это оказалось на руку – прежний начальник гаупвахты не успел передать их дело в военную прокуратуру (он вообще махнул на все рукой, ожидая скорой отстваки), а новый еще ни о чем не знал.

До Тима, отделенного от говорящих двумя стеклянными перегородками и коридором, доносились лишь обрывки фраз. Но он понял, что официеры собираются уезжать на обед. Увидев губаря, ползущего с тазиком и тряпкой в руках по полу коридора, они брезгливо через него перешагнули, оставив, естетственно, дверь в кабинет открытой.

У Тима возник дерзкий план! В мгновение ока подбежав к угловому шкафу (на его счастье дверца его была открыта) и аккуратно перебирая на полках документы, он на удивление быстро отыскал тонюсенькую папку со своим делом. Затем с тазиком в руках влетел в персональную туалетную комнату майора Крупа. И пока в тазик из умывальника набиралась тонкой струйкой вода, разорвав содержимое папки и саму папку на мелкие кусочки, торопливо стал спускать их в унитаз.

Сердце бешенно колотилось, готовое в любой миг выскочить из груди! Лишь бы выводной не нарисовался на горизонте…

 … Время, отпущенное на уборку помещений штаба, давно вышло. Тим, рискуя нарваться на неприятности, поспешил идти докладывать о выполнении задания. Но охранник, забыв о времени, мирно курил папироску на крыльце штаба.

Ух, кажется, пронесло.

4

После Нового года в отлаженном механизме Ктровоградской гауптвахты неожиданно произошел сбой. Рано утром, сразу после подъема, выводные выстроили губарей на утреннюю поверку.

– Три желающих!

И не дожидаясь ответа, охранник ткнул пальцем в заключенных, которые стояли рядом с ним:

– Одеваться, живо!

Это были Тим, Сеня и их сокамерник, которого Сеня прозвал Ушастиком.

Наряд загрузили в БМП и повезли по пустынным улицам еще не проснувшегося города, окутанного беспросветным мраком. Сначала Тим старался вычислить маршрут движения, но очень быстро сбился и прикорнул в углу кузова, поручив судьбу воле Аллаха.

Их привезли в Дом офицеров, где накануне состоялась мощная гулянка по поводу Новогодних праздников. То, что заключенным гауптвахты приказали навести порядок в зале, где проходил офицерский банкет – было каким-то недоразумением, вызванным то ли сменой руководства на "губе", то ли обычной «совковой расхлябанностью». Видимо, какая-то штабная шишка позвонила с перепою на гауптвахту и приказала выслать наряд. Только приступивший к своим новым обязанностям майор Троицкий, видимо, не захотел конфликтовать с начальством и пошел на нарушение инструкций.

Тиму было не досуг вникать в эти подробности, если в жизни выпала удача – нужно не рассуждать, а хватать ее за хвост, пока золотая рыбка не уплыла. Работенка выдалась не бей лежачего – нужно было убрать со столов остатки офицерского пиршества, а потом надраить паркетные полы в банкетном зале. Относя посуду на кухню, Тим успевал порядком подхарчиться – кусочек колбаски, ветчина, жареная печень – соскучившийся по нормальной пище желудок моментально перемалывал все, что в него попадало. А когда Тим протолкнул в глотку здоровенный ломоть рождественского торта и умудрился на ходу запить его бокалом шампанского, в животе что-то довольно заурчало. Здравствуй, праздник Новый Год – много ли человеку для счастья надо?..

Когда Тим всласть набил свою утробу и смог оторваться от приятных пищеварительных ощущений, он обратил внимание, что Сеня тоже молотит за обе щеки будь здоров, а вот глупый Ушастик упускает момент. Их «друг по несчастью» как-то бесшумно и мягко, как будто не торопясь, а на самом деле довольно резво – он всегда так бегал, затрачивая минимум физических усилий – передвигался из зала на кухню и обратно, но при этом не прикасался ни к чему из того изобилия, что держал в руках.

– А ты че, Ушастик, не хаваешь?

– Неохота.

– Брезгуешь или выводных боишься? Да им сейчас не до нас – они сами квасят на халяву.

Действительно, происходило что-то небывалое: над арестованными никто не стоял, не погонял их, не торопил, и если они выполняли всю работу бегом, то, скорее, по привычке, чем по принуждению. К ним никто не подошел даже после того, как они до зеркального блеска натерли полы – заключенные полностью были предоставлены сами себе.

Тим, Сеня и Ушастик отдыхали за чисто убранным столиком, ожидая, когда за ними вернется охрана. За окном кружили снежинки, занимался рассвет, в сумеречном углу зала светилась разноцветными огнями рождественская елка. Хотелось верить, что в наступающем году Желтой козы, «лошадинная» жизнь, наконец, закончится и все заживут счастливой и достойной жизнью, как обещали сейчас это бодрыми голосами Дед Мороз и Снегурочка. В душе наступил не то что бы праздник, а какая-то сытая расслабленность. Клонило ко сну.

Но неугомонный Сеня затеял разговор:

– У-х, хорошо, поел – и вроде снова на свет родился. А ты, Ушастик, уразу что ли держишь? Чудак-человек! С паршивой овцы хоть шерсти клок. А офицеришки, смотри, как гуляют, это ж какие деньги нужно было потратить, чтобы такие столы накрыть. Народ голодует, а они жируют, гады! Ничего, придет наше времечко, сковырнем их, родимых, и – в океан, хоть Тихий, хоть Североатлантический, рыбок кормить.

– Как же это вы собираетесь сделать? – вежливо поинтересовался Ушастик.

– Не боись, что-нибудь да придумаем. Они считают, что нас победили, да? Россию еще никто не побеждал! Я за Христа готов душу положить, – Сеня поцеловал свой нательный крестик, с которым никогда не расставался, – но чтобы скинуть этих паршивых янки, могу хоть мусульманином стать, хоть чертом… Помните, как чеченец из соседней камеры плюнул этому наглому сержанту десантнику в морду? Когда есть такие ребята, – еще не вечер.

Это Сеня вспомнил историю, приключившуюся на губе два дня назад. Арестованному чеченцу приказали почистить санузлы в туалете, на что он ответил, что ему это делать запрещает Коран и плюнул выводному в лицо. Гордого чеченца, разумеется, отметелили и бросили в одиночку.

– Это сопротивление слабого, – бесстрастно прокомментировал Ушастик.

– Слабого, говоришь! – вскипел Сеня. – Будет тебе и сильное. Только смотрю я на тебя, какой-то ты смурной, парень, уж не подсадная ли утка?.. Да ладно, чего мне боятся. Ты про Ленина слышал, про партию большевиков, а? Ты же в школе это проходил. Есть такая сила и сейчас, – беря «фраера на понт», перешел на заговорщический шепот Сеня, – правда, она в глубоком подполье, но пробьет час и она скажет свое веское слово.

Но горячие Сенины слова не произвели на Ушастика никакого впечатления:

– Коммунизм – это пройденный историей этап.

– Много ты понимаешь, умник! Это – тебе не то, то – не так, а сам-то, что предлагаешь, что, по-твоему, нужно делать?

– Ничего.

– Как ничего? Пусть и дальше над нами изгаляются, да? Мы кто им – рабы? Смотри, как с нами обращаются, как со скотиной, это надо терпеть, да?!

– Я не чувствую никого унижения, я воспринимаю это, как тренировку ума и тела.

– Ну ты, точно, чокнутый, Ушастик! – не вытерпел и Тим. – Они из нас зомби делают, ты об этом знаешь?

– Это им кажется, что они из нас зомби делают, – ничуть не волнуясь, произнес новый знакомец. – На самом деле через такие запредельные нагрузки, когда полностью забываешь о себе, можно очень быстро войти в состояние самадхи. Если не оказывать внутреннего сопротивления своим ощущениям, ум абсолютно успокаивается. Такому человеку открывается Высшая истина и его сознание уже невозможно проконтролировать.

Странный тип, наверное, какой-нибудь псих, на этой "губе" не долго и свихнуться. Говорят, такие случаи бывали.

– Ну и о чем тебе эта Высшая истина поведала? – с явной издевкой в голосе подковырнул Ушастика Сеня. – Не всем ведь дано с богами беседовать, а вот что нам делать, простым смертным, ему, – Сеня дотронулся до рукава Тима, – мне, просвети-ка, умник.

Ушастик не заметил в Сениных словах иронии или сделал вид, что не заметил.

– Попробуйте решить задачку, – предложил он. – Один человек держал в большом бутыле гусенка. Гусенок постепенно подрастал и скоро ему там стало тесно, но выбраться наружу он уже не мог. Человек этот не хотел разбивать бутыли, но хотел спасти гуся. Как бы вы поступили на его месте?

– Ему про Фому, а он про Ерему! Я тебя спрашиваю, как «Рассею» спасти, а ты мне про какую-то бутыль с гусем.

– Не нужно никого спасать, кроме самого себя. "Умеющий хорошо побеждать врагов не противоборствует с ними", говорил Ян Хиншун. Ты вспомнил о Ленине, а я вспомню про Махатму Ганди. Индия освободилась от англичан без единого выстрела, оказывая лишь пассивное неподчинение. Но это было неподчинение сильного. Точно таким же образом во время Второй мировой войны Ганди предлагал бороться с Гитлером, тогда бы пролилось гораздо меньше крови…

– Постой, Ушастик, – перебил его Сеня, – часом, ты – не еврей, нет?

– Увы.

– И ненависти в тебе никакой нет?

– Нет.

– А во мне есть! Американцы сейчас всем пудрят мозги, что они разбили Гитлера, но я-то знаю, что это сделали советские войска. Мой прадед погиб под Смоленском, и я не думаю, что его кровь пролилась напрасно. Это индусы пусть кланяются в ножки своим завоевателям, а россияне привыкли добывать свободу с оружием в руках. "Человеку для того, чтобы разорвать свои цепи, дозволены все средства без исключения." Без исключения, – ты понял? – это не я, это Мирабо сказал, был когда-то такой французский революционер. Мы хоть в университетах не учились, но тоже кое-что читали…

Ушастик спорить не стал, разговор сошел на нет.

Охрана, однако, совсем перестала ловить мышей – наверняка гудят, как БТРы. Заключенные, конечно, от этого не страдали – вернуться в холодный бетонный склеп никогда не поздно. А здесь – благодать: сухо, тепло и над головой не каплет.

– А ты, Тим, за что на "губу" попал? – вдруг нарушил тишину Ушастик.

– Да так, было дело, – отмахнулся Тим.

– За любовь?

Тим удивленно вскинул брови, посмотрел на Сеню. Тот недоуменно пожал плечами. Пата что ли проболтался, увижу – башку оторву, подумал Тим.

– Я сам догадался, – сказал Ушастик.

– Не слишком ли ты догадлив, дружок?

– Нет, я просто немного занимаюсь дзадзеном. Прости, если я задал некорректный вопрос, я не хотел тебя обидеть, мне просто интересно. От тебя ушла девушка, да? Это не мистика – я ночью в камере слышал, как ты во сне бредил, извини.

Сеня беспокойно заерзал на стуле. А в голову Тима закралась мысль: не заехать ли ему в рыло? Он пристально стал всматриваться в лицо своего сокамерника, на котором смешно торчали большие и кого-то смутно напоминающие уши. Нет, безмятежный и спокойный вид Ушастого не вызывал злости, напротив он располагал к доверию и общению.

– Да, она вышла замуж за другого. Обычная история.

– Что  делать думаешь?

– Когда отсижу срок, думаю, все-таки он не будет долгим, – загадочно ухмыльнулся Тим, – привезу ее к себе и женюсь.

– Но она же уже замужем. А если она не захочет поехать? Тогда что?

– Тогда.. – Тим на секунду задумался, – тогда – пустота.

5

Когда "рождественский наряд" вернулся, вся "губа" стояла на ушах. Губари с тазиками, до краев наполненными водой, ныряли в проем массивной металлической двери в конце коридора, которая обычно была заперта – там находились камеры предварительного заключения для офицеров Совесткой армии. Что это – влажная уборка палубным способом? Не похоже, да и час неурочный.

Скоро все выяснилось. На "губу" привели в дупель пьяного капитана и бросили в одну из камер, предназначенных для офицерского состава, а ребят заставили откачивать его водой. Капитан лежал на бетонном полу, а на него все лили и лили воду из тазиков. Но пьяному и море по колено: арестованный был совершенно невменяем, и все переживал какую-то давнишнюю ссору: "Тат-тарский морда, ты ни– когда ни будишь майором, имеш! Кем, минме татарский морда? Мин сенга хазер покажу татарский морда, сволыч!"

Глотнув на воле глоток свежего воздуха и обретя уже начавшееся было забываться чувство независимости и свободы, вновь прибывшие отказались присоединиться к водной экзекуции капитана. Это был бунт, который на "губе" жестоко подавлялся. Два десантника – те самые парни, что достали Тима с ремнем – увели в камеру ушастика, а еще двое – знакомые своим зверством еще по первому дню – стали разбираться с Тимом и Сеней.

Случалось, что на губе заключенных били – на них, как на манекенах, отрабатывали приемы рукопашного боя, – но били грамотно, не оставляя на теле никаких следов. Некоторые, как их друг Пата, после таких "тренировок" оказывались в больнице. Тим с Сеней решили отбиваться: как только их завели в камеру, они тут же отскочили назад и, встав плечом к плечу, подготовились к обороне. Тим, оттягивая начало драки или убийства – это уж  как получится, – обратился к чернявому сержанту, который переодевал их в первый день в каптерке, по-татарски:

– Капитан  ведь тоже человек, и из наших, из татар!  Его смерть будет на твоей совести. Улсэ – син гаепле.

Ответил вдруг тот, кто был посветлее и повыше ростом:

– Ул адам тугел, ул хайван. Он – не человек, он – свинья.

– Отставить разговорчики! – закричал второй сержант.

Но его товарищ что-то шепнул ему на ухо, чернявый в раздумье наморщил лоб.

– Еще, действительно, копыта откинет, алкаш, – сержант произнес эти слова тихо, как бы про себя, и заорал во всю глотку:

– "Губа", стройся!

Уже через шесть секунд заключенные стояли в коридоре.

– По порядку рассчитайсь!

– Первый, второй, третий… десятый, расчет окончен!

Одного человека не хватало. Выводные еще раз сами пересчитали заключенных – все равно получилось десять.

– Ушастика нет, его вон в ту камеру повели на разборку, – напомнил кто-то охране.

Чернявый сержант пошел в угловую камеру, посмотреть, что там выводные вытворяют с бунтовщиком и тут же, как будто его ошпарили кипятком, выскочил обратно в коридор. Вслед за ним своей бесшумной походкой горного барса выплыл Ушастик.

– Тревога, тревога!!! – истерично завопил выводной, нажимая красную кнопку на передаточном устройстве.

Через несколько мгновений вбежала вся охрана Кировградской гауптвахты с автоматами наперевес. Вскоре появился и майор Троицкий. Из угловой камеры, ухватив за руки и за ноги, охранники вытащили два бесчувственных тела – сержанта и рядового. Майор Троицкий подобрал с пола автоматы, которые доблестным воинам так и не удалось применить.

Ушастика увели под усиленным конвоем, с тех пор о нем ничего не было слышно.

 … После отбоя в камере укладывались не сразу. Нужно было подождать, пока отогреются деревянные вертолеты, чтобы лечь потом хотя бы на мокрые, а не на ледяные доски.

– Ну Ушастик, ну тихоня, кто бы мог подумать, что он член братства "Черный пояс", – переживал Сеня события ушедшего дня, выковыривая из под оконной рамы заначенный бычок.

Хотя на "губе" курить строго запрещалось, губари как-то умудрялись прятать в камерах сигареты –то ли новые заключенные, обманув охрану, проносили, то ли, как сегодня, фартило во время какого-нибудь левого задания.

Как ни пардоксально это звучит, но впервые в своей жизни Тим закурил в камере «солдатской тюрьмы».

6

А на следующее утро Тима и Сеню освободили. Вчистую. Без суда и следствия. Когда ребята вышли на КПП, там их уже поджидал Пата – его как раз выписали из военного госпиталя.

– Может, ты, Пата, в курсе, почему нас так быстро выпустили? – поинтересовался Сеня. – Даже следователь не приезжал.

Пата отрицательно помотал головой, а Тим благоразумно промолчал.

– Наверное, это наш кэп нас отмазал, – предположид Сеня и на том успокоился.

 … Под ногами весело хрустел снежок, светило солнце. Тело, пройдя чистилище ада, было легким и упругим – хотелось жить. Вновь обретенная свобода пьянила и рвалась из души наружу, как кипит и бродит молодое вино после того, как открывают пробку бутылки. Только прежде чем его выпить, нужно выпустить накопившийся в закупоренном сосуде газ.

Бывшие губари оглянулись вокруг – не дай Бог поблизости окажется патруль – и громко, словно по команде, закричали на всю улицу:

– Выводные – п…сы!!! – и выпустили из себя отрицательную энергию, накопленную за семь суток Кировоградскойой гауптвахты.

Часть 4
По течению

«Дембель в маю»…

1

Как изменилась Казань за те 16 лет, как маленького Тима увезли на ПМЖ (Постоянное Место Жительства) в другой город!

А за полвека как изменилась Казань!

Тим поднимался от Кольца к Казанскому кремлю по главной улице города, которая и тогда, в конце 70-х прошлого века носила имя Баумана, а перед войной назыаласьПроломной. И имела совсем другой вид, серый и убогий, с обшарпанными фасадами старинных зданий, корявым бугристым асфальтом, и надо же! – на этот асфальт были уложены рельсы. По «казанскому Арбату» ходил раньше общественный транспорт – трамвай и троллейбус под номером 1; именно на нем Тим добирался на учебу в университет, когда жил на окраине города в поселке Северный и позже на Гагарина, возле ДК имени «Урицкого».

Хотя и в советское время здесь были свои достопримечательности: популярнейший коктейль-бар «Елочка», монументальный типографский комплекс со своим «Домом книги», кинотеатр «Родина» и ДТК – «Дом татарской кулинарии», где вместо заморских гамбургеров и шаурмы, можно было отведать пышные треугольники, нежные кыстыбыи и медовый чак-чак.

Когда Тим проходил мимо кинотеатра «Родина», который находился ровно на полпути от Кольца до белокаменного Кремля, и натолкнулся на киноафишу «Анатомия любви», ему внезапно взгрустнулось. Он недавно смотрел эту тяжелую психологическую мелодраму польского режиссера Романа Залуского. Фильм произвел на него большое впечатление. Никакой политики, никакой идеологии! Просто неторопливый рассказ о тонких хитросплетениях любви между уже немолодыми мужчиной и женщиной с библейскими именами Адам и Ева (21-му летнему Тиму даже 30 казалось весьма солидным возрастом).

Метров через 200 от кинотеатра из темной подворотни вдруг вылез странный мужичок в грязной майке и штанах типа трико.

– Начальник, помоги бедному инвалиду!

«Какой я тебе начальник», подумал Тим и оглядел себя с головы до пят. На нем были черные брюки и темно-синяя блузка с белыми крапинками, на ногах – обыкновенные летние сандалии и серые хлопчатобумажные носки. Это была одежда типичного студента, она мало чем отличалась от «прикида» редких прохожих, куда-то спешащих по своим делам в этот полуденный час.

– Какой я тебе начальник! Разуй зенки!

– Понял, братан! Займи двадцать копеек на пиво, с утра трубы горят, – тут же поменял интонацию алкаш из городских трущоб.

Оглядевшись, в глубине двора Тим разглядел три мутных силуэта, сидящих на корточках с дымящимися папиросками. Мужиков на корточках с «Беломориной» во рту – тюремная привычка – в СССР, окутанном лагерным Гулагом, можно было встретить сплошь и рядом.

– Извини, братуха, я сам на нуле, – ответил Тим, похлопав по пустым карманам.

Да, Казанский государственный университет имени Ульянова-Ленина – это не Никопольское училище мелиорации, и здесь стипендию авансом не дают, да и размер ее почти вдвое меньше.

Тим спешным шагом направился в сторону возвышающейся над Кремлевским комплексом красноватой башни Сююмбикэ, которая вот-вот должна была рухнуть, но не падала со дня основания и простояла еще полвека, и еще столько же, Бог даст, простоит. До башни уже было недалеко, а за ней сквозь железную решетку арочных ворот виднелись свинцовые воды речки Казанки.

Зачем Тим сюда пришел? Он и сам не знал, но здесь, на берегу, возле прохладных вод ему лучше думалось.

А подумать и вспомнить было что.

2

После демобилизации из рядов Вооруженных сил СССР Тим не поехал домой, он поехал вместе с Сеней к нему в гости в Саратов. Был конец мая, город встретил «дембелей» благоухающей зеленью и ослепительными девушками, уже успевшими облачиться в свои короткие юбчонки. «Огней так много золотых на улицах Саратова»…

Вспомнились незамысловатые слова еще одной солдатской песенки:

 
Уезжают в родные края
Дембеля, дембеля, дембеля.
И куда не взгляни, в эти майские дни
Всюду пьяные бродят они.
 

Через пару дней, наевшись вдоволь пельменей – мама Сени на самом деле оказалась настоящей кудесницей! – Тим снова тронулся в путь, но опять по направлению не к дому, а в Тольятти. У Тима было твердое намерение забрать Беллу с собой. Ну и что из того, что она замужем? Это недоразумение, которое легко исправить. Так думал Тим. Но как он ошибался!

В Тольятти, придя по знакомому уже адресу, он постучал в знакомую дверь на первом этаже кирпичной пятиэтажки. Дверь ему на этот раз открыла сама Белла.

– Ой! – вскрикнула девушка, увидев Тима в солдатской форме с блестящими значками армейской доблести на парадном кителе – «демобилизованный воин» заявился к ней без предупреждения.

Но Тим с трудом ее узнал, из под просторного халата выпирал огромный живот. Да, Белла была беременна, причем уже очень глубоко, похоже, вот-вот должна была родить. Тим не стал заходить в квартиру, которая полгода назад едва не стала ему могилой. Сдвинув фуражку набекрень, он небрежным тоном, скрывая свою растерянность, вызвал девушку на улицу:

– Пойдем прогуляемся, есть разговор.

– Сейчас, только переоденусь, – беременная женщина, повернув свой большой живот, захлопнула входную дверь и быстро юркнула вглубь коридорной комнаты.

Через несколько минут Тим с Беллой уже шли по тротуару через парк к речной пристани, откуда раздавались протяжные гудки отплывающих пароходов. Белла осторожно взяла Тима под руку – то ли ей тяжело было нести свое огромное пузо, то ли она таким образом хотела проявить к нему свою нежность. Тим не знал, что и думать.

– Как ты смог из армии приехать сюда зимой? Это же было очень опасно.

– Откуда ты об этом знаешь? – после той злаполучной пятидневной самоволки Тима их переписка прекратилась.

Белла ничего не ответила. Вопрос был глупым. Муж, конечно, рассказал. Или ее подруга Тома. Тим взглянул в лицо любимой женщины и вновь, как в школьные годы, утонул в ее бездонных зеленых глазах.

– Когда тебе рожать?

– Уже скоро. Может, через неделю, может, через две.

– Мы вот как поступим, – Тим решительно взял Беллу за руку и, усадив на зеленую скамейку в пустом парке, продолжил. – Ты спокойно рожай. Когда родишь, дай мне знать… У тебя есть ручка?… Хорошо, записывай, я буду в Казани вот по этому адресу… Записала?

– Да. Зачем это?

– Я приеду и заберу вас с ребенком. Пусть это будет девочка, пусть это будет мальчик. Я их усыновлю или удочерю.

Помолчав и, не услышав ответа, Тим спросил:

– Ты согласна?

Белла молчала. Тим тоже. Тим достал из внутреннего кармана кителя голубоватую пачку «Ту-104», достал сигарету, чиркнув спичкой, прикурил, жадно вдыхая в себя табачный дым.

– Ты начал курить?

– Да, нет это так. Просто балуюсь, я брошу. Ты не ответила на мой вопрос.

– Нет, Тим, родной мой, уже слишком поздно, – горячо и быстро зашептала Белла. – Ничего у нас с тобой не получится.

– Почему?

– Ты говоришь, что усыновишь моего ребенка…

– Да, усыновлю, он даже ничего об этом не узнает, мы ему ничего не скажем.

– Нет, нет, ничего не получится, – с горечью повторила Белла. – Этот ребенок всегда будет стоять между нами.

– Ну почему?

– Я знаю тебя, ты его все равно не примешь. Уезжай, Тим, прямо сейчас уезжай.

Девушка закрыла ладонями лицо и тихонько зарыдала. Тим обнял ее за вздрагивающие плечи и стал гладить по волосам.

– Успокойся, милая, все будет хорошо, все образуется.

– Ничего не образуется, я знаю, – продолжала всхлипывать Белла. – Уезжай, Тим, уезжай, прошу тебя!

– Ты твердо это решила?

– Да.

Тим отстранился от Беллы, в его глазах тоже были слезы.

– Дойдешь одна до дома?

– Дойду.

Тим резко встал со скамейки и быстрыми шагами направился в сторону пристани – в Казань он решил добираться на пароходе. Позади себя он услышал рыдающие причитания Беллы:

– Что же я наделала… что наделала…

У Тима в груди возник сильный позыв вернуться, но он тут же его подавил, понимая, что это бесполезно. Все теперь бесполезно! Но зачем тогда Белла писала ему в армию такие пронзительные, такие нежные, пропитанный лаской и любовью письма, ведь она тогда уже была замужем и, кажется, тогда уже была в положении.

Этот вопрос остался без ответа.

В сонной полудреме

1

Перед отплытием теплохода из Тольятти в Казань Тим жахнул в портовом кафе стакан водки и всю дорогу, любуясь сквозь полудрему живописными берегами Волги, провел в какой-то туманной дымке. В такой же сонной полудреме Тим провел все лето и начало осени. Очнулся он лишь с золотым обручальным кольцом на среднем пальце правой руки.

«Как он дошел до жизни такой?» – законный муж 18-летней спортсменки-полячки Людвиги сам плохо понимал, он помнил лишь отдельные эпизоды. Хотя этот «сонный» период жизни, как позже анализировал Тим, оказался для него очень важным, определившим линию его судьбы на многие годы, даже десятилетия вперед. Именно тогда Тим совершил две позорные ошибки – измены, за которые себя всю жизнь потом казнил и которые потом больно ударили по нему бумерангом.

Но обо всем по порядку.

Сначала была не студентка Людвига, сначала была абитуриентка Марианна, с которой он познакомился на вступительных экзаменах в Казанский государственный университет (КГУ).

Многие ребята с армейским стажем, несмотря на то, что демобилизованные солдаты шли по особому конкурсу, страховались – шли сперва на рабфак, после окончании которого в университет зачисляли без экзаменов. Тим не захотел терять год, все лето бешено занимался и в августе пошел на экзамены.

Вот тут-то и случилась первая измена. Измена самому себе, своим принципам, отход от своих стержневых жизненных целей. Еще до оглашения результатов вступительных экзаменов, к Тиму хитрым лисом подкатил один из членов экзаменационной комиссии, замдекана. В те годы историко-филологический факультет не был еще разделен на самостоятельные исторический и филологический факультеты (это произойдет лишь через год) и состоял из двух отделений. Тим, естественно, подал документы на литературное отделение – именно здесь он видел свое призвание.

– Зачем вам филология! – змеем-искусителем пел на ухо Тиму замдекана. – Там одни сопливые девчонки учатся. Идем к нам на истфак, скоро мы самостоятельным факультетом станем. Я смотрел ваше личное дело – два года на Всесоюзной комсомольской стройке и два года армии – мало кто может такой биографией похвастаться. Нам такие ребята во как нужны!

И Тим купился, переписал свое заявление – уж очень ему хотелось стать студентом КГУ, который в то время по престижу после Московского и Ленинградского университетов считался третьим во всем Советском Союзе. «Если баллов вдруг не будет хватать, замдекана подсуетится, и я точно поступлю», думал Тим.

На удивление испытания прошел он легко, хотя на одно место претендовали 6 человек. И, как выяснилось, совсем не благодаря поддержке замдекана. Не понадобились никакие протеже, никакие льготы, с результатом 24 балла – три пятерки (история, русский и немецкий языки) и одна четверка (литература) – Тим поступал в КГУ по-любому.

Но осадок остался, не осадок даже, а чувство брезгливости к самому себе, как к предателю. Действительно, это было предательством, Тим предал свою идею, свою мечту, и жизнь его понеслась совсем по другой, чужой колее. Вырваться из нее и вернуться к литературному творчеству он смог лишь через 40 лет.

2

Вторая измена касалась уже женщины, девушки, да, той самой Марианны, с которой он познакомился во время вступительных экзаменов в университет.

Хотя сам Тим, пребывая в какой-то странной прострации, так тогда не считал. Ну встречался с одной девушкой, потом – с другой… И что с того? Так в жизни, тем более в молодости, бывает.

Но Тим слишком много трепал языком. И слишком много обещал. Он поступил в университет, Марианна не смогла. И очень расстроилась. Тим успокаивал, как мог:

– Ничего страшного. Годик поработаешь и снова будешь поступать. В крайнем случае, можно через рабфак попробовать – у тебя уже к тому времени будет трудовой стаж.

Его отношения с Марианной – черноволосой девушкой с круглым лицом и развитой фигурой – зашли слишком далеко. Марианна познакомила Тима со своими друзьями, братьями и даже родителями, и всем представляла Тима, как своего жениха. Более того, Тим был у нее дома – правда, только один раз! И они лежали вместе, обнявшись, всю ночь в ее комнате, на ее кровати в то время, как родители спали в своей спальне через стенку. Конечно, они целовались и ласкались, но это был только «петтинг», точно такой же как когда-то с Беллой – ласки без соития. Но кто же в это поверит! Тим уже давно был зрелым мужчиной, а Марианне было 19. Что-то остановило его у последней черты. И это служило ему пусть слабым, но утешением, «не такой уж я подлец, про меня нельзя сказать: обесчестил девушку и бросил»… Хотя все думали именно так, и Марианна, кажется, никого не разубеждала в этом.

Самое плохое было то, что Тим вроде как обещал на ней жениться, правда, точно он этого не помнил. Но помнил другое. Не зная, как еще успокоить девушку, не сумевшую взойти на университетский Олимп, Тим пообещал ей, что возьмет на год академический отпуск, и они вместе завербуются по комсомольской путевке на строительство Байкало-Амурской магистрали. С такой трудовой биографией Марианну примут в любой вуз.

Что это вдруг нашло на Тима? Так любовь голову вскружила, что он ради любимой девушки готов был на любые жертвы? Вряд ли. Это он просто все еще пребывал в сонной полудреме, не умея отойти от шока после окончательного разрыва с Беллой, о чем Тим честно рассказал Марианне. Ему просто нужно было заполнить образовавшуюся пустоту.

Марианна поверила Тиму, ведь он был так красноречив, так убедителен! Действительно ли Тим поехал бы с ней на БАМ? Вполне, возможно. Критическая составляющая его разума в тот момент совершенно отсутствовала, он плыл по течению, ему было все равно, куда, с кем и для чего ехать.

Но Тим некуда не поехал. Потому что на его пути, по опять по чистой случайности, появилась Людвига. Не просто появилась, а стала его женой.

Никогда не сдавайся!

1

Шторм и сильный ливень застали резиновую лодку на самой середине Волги. В ней находились мужчина и женщина с мирно посапывающим ребенком. Они возвращались домой после незадавшегося уикенда с островной дачи.

Лодка дала течь. Тим греб изо всех сил, но долгожданный берег не приближался ни на йоту. Гребец давно это понял, однако не оставлял своих бессмысленных, казалось бы, усилий. Он не хотел пугать жену, наоборот, перекрикивая рокот ливня, все время ее подбадривал:

– Берег уже близко, вон и причал показался.

На темном небе сверкали молнии, гремел гром, огромные волны захлестывали игрушечное суденышко, готовые вот-вот его поглотить. Вода прибывала не только со днища лодки, но и лилась через ее борта. Еще несколько минут, и дырявая лодка, взятая у недобросовестных работников прокатного салона, пошла бы ко дну.

Тим не боялся за себя, он плавал, как акула, но жену с дочкой в такой шторм спасти бы не удалось. Их ждала неминуемая гибель. Скорее всего, они утонули бы все втроем. Тим гнал прочь эти трагические мысли и продолжал налегать на весла.

Вдруг в шум и рев разыгравшейся водной стихии влился мерный стрекот моторной лодки. Это рыбаки возвращались на пристань после неудачной рыбалки.

– Помогите! – закричал Тим с женой в один голос.

О, счастье, их услышали и сняли с практически затонувшей лодки. Жена, сидевшая на корме, спиной к берегу так и не поняла, что, несмотря на бешеные усилия Тима, они недвижно стояли на месте на протяжении уже, наверное, последних двадцати-тридцати минут. А годовалая дочка даже не проснулась.

Никогда не сдавайся!

Если бы Тим бросил весла, то лодку отнесло бы в сторону, и рыбаки проплыли мимо. Как важно в нужный час оказаться точно в нужном месте! Приходя в себя от пережитых волнений и согреваясь в безлюдной пристани, Тим вспомнил притчу о мыши и взбитом масле.

Мышь угодила в трехлитровую банку с молоком и никак не могла из нее выбраться. Но она продолжала отчаянно сучить лапками до тех пор, пока молоко не затвердело и не превратилось в масло. Забравшись на вершину твердого холма, мышка легко выпрыгнула из банки.

Никогда не сдавайся! Не теряй надежды! Иди до конца! И тогда Рок, Бог, Судьба или Провидение обязательно придут к тебе на помощь.

2

С Людвигой Тим прожил 6 лет. Он женился на ней потому что она забеременела. Так получилось.

У него родилась дочь, а у Белы сын.

Они дружили семьями. Но однажды договорись (между ними опять завязалась переписка), что Тим разведется с женой, а она с мужем. И договорились, что через год – Тиму нужно было закончить университет (она настояла) – они встретяться в городе, где прошла их юность.

Он приехал, а она нет. Неумолимый Рок посылал Тиму новые испытания.

Часть 5
Удар в спину

Не «Макаренко»

1

Вот и осень наступила!

А Белла не приехала. Тим не смог работать в школе учителем, в той самой школе, которую он сам когда-то окончил вместе с Беллой. Хотя молодого историка с дипломом Казанского университета, где учились такие выдающиеся личности, как Лев Николаевич Толстой и Владимир Ильич Ленин, в обычном среднем общеобразовательном учреждении небольшого провинциального городка приняли с распростертыми объятиями.

Поначалу все вроде складывалось как нельзя лучше. Тима назначали классным руководителем 8-го Г класса и дали вести сразу четыре предмета: историю, географию, немецкий язык и физкультуру. Класс был самым хулиганским,, – под литером «Г», до которого еще были литеры «А», «Б» и «В», в советских школах, как правило, собирали отъявленных бездельников и неучей. Новоиспеченный педагог понял это очень быстро, спустя всего несколько учебных дней.

Веснушчатый паренек с грязными соломенными волосами молча мялся у доски. Шел урок немецкого языка.

– Ну давай рассказывай, – потребовал учитель. – Это осень – Das ist Herbst. Продолжай.

В ответ тишина. Учитель почесал затылок.

– Хорошо. Не можешь по-немецки, расскажи по-русски. Наступила осень… Продолжай.

В ответ опять тишина. Учитель вновь задумался.

– А кем ты хочешь стать?

– Как кем? – сквозь зубы процедил паренек дерзким голоском.

– Ну какая профессия тебе нравится, кем хочешь стать?

– На шофера выучусь. А что?

– Ничего. Иди садись на место.

Опросив почти весь класс и получив почти одинаковые ответы: «водителем». «слесарем», «токарем», «сварщиком», «швеей», «парикмахершей»… Тим понял, что всем им, кроме одной девочки и одного мальчика, по окончании 8-го класса светит в лучшем случае ПТУ – в профессионально-техническое училище, и немецкий язык, история с географиией на фиг им не нужны.

Решение созрело мгновенно. Насколько оно соответствовало канонам советской педагогики? Совершенно не соответствовало. Но оно сработало. Ту парочку, которая проявляла хотя бы мало-мальскую тягу к изучению школьных дисциплин, «педагог-новатор» посадил за первую парту перед своим носом и объявил всему классу:

– Учить я буду только этих двоих ребят, и домашнее задание буду спрашивать только у них. Остальные могут заниматься, чем угодно, главное – не пропускать уроки и соблюдать дисциплину. В классе должно быть так тихо, чтобы было слышно, как комар пищит. А за дисциплину будешь отвечать ты, – Тим ткнул указкой в сторону ученика с соломенными волосами, он сразу угадал неформального лидера, который «держал шишку» в этом бесшабашном 8-м Г.

– Ага, и вы нам за четверть выставите «двойки», – раздались недоверчивые голоса.

– Ничего подобного. «Двойки» будут получать лишь отъявленные нарушители дисциплины. Если будете вести себя тихо и смирно, то заработайте «тройки». Тебе, если справишься, – учитель вновь обратился к лидеру класса, которого он назначил «надсмотрщиком», – я буду ставить «четверки». А вот эти ребята за первой партой, если начнут хорошо заниматься, могут получать и «пятерки».

И так, договор был заключен, и стал неукоснительно соблюдаться обеими сторонами – классным руководителей и учащимися. Для закрепления договора, новоявленный

«Макаренко», вспомнив свою футбольную юность, изготовил желтые и красные карточки. Желтая карточка, как в футболе, означала дисциплинарное предупреждение, если же проштрафившемуся ученику показывалась красная карточка, то он получал жирную «двойку» в дневнике и удалялся с «поля» в школьный коридор, а на перемене драил полы в классе.

Неуправляемый 8-й Г стал шелковым. Правда, лишь на уроках своего классного руководителя. Другие же учителя школы (тех, кого знал Тим осталось уже мало) по-прежнему не могли сладить с буйными восьмиклассниками. И часто обращались за помощью к молодому коллеге. А тому лишь стоило зайти на чужой урок со своими карточками, как в классе тут же устанавливалась мертвая тишина.

Однако идиллия скоро нарушилась. В классе сменился неформальный лидер. Прошло уже почти 10 лет с тех пор, как Тим окончил школу, но порядки в советском образовании не менялись. В начале учебного года из спецколоний в обычные школы присылали несовершеннолетних преступников, отмотавших там свои срока. Тиму сразу вспомнился «блатарь» Сивый, которого подсадили в его 8-й Б, все безобразия этого безбашенного негодяя и закономерный плачевный итог. Но Ворон (такое было «погоняло» у новенького), который, естественно, немедленно захватил лидерство в подопечном Тиму 8-м Г, будучи таким же отмороженным, как и Сивый, внешне на него походил мало. Малого роста, с бегающими глазками, очень подвижный, с взрывными нервными реакциями.

Когда за очередную хулиганскую выходку, классный руководитель показал Ворону красную карточку и строго наказал «выйди из класса, на перемене вымоешь полы», тот покрыл его трехэтажным матом. Это было беспрецедентной выходкой! Вряд ли стены средней школы имени А.С.Пушкина за всю свою историю видели и слышали такое, чтобы ученик прилюдно посылал учителя на «три буквы».

– Вон из класса!!! – взревел Тим и, быстро подбежав к малолетнему хулигану, за шкирку вытащил его из-за парты и вышвырнул в дверь с такой силой, что перепуганный пацаненок лбом вышиб дверь в школьный коридор…

«Нет, Макаренко из меня не получится, я тут поубиваю всех на хрен», – подумал Тим и в тот же день написал заявление об увольнении по собственному желанию.

Через неделю несостоявшееся «педагогическое светило» устроилось работать грузчиком в железнодорожный цех химкомбината.

Селитра

1

Зеленая аллейка перед проходной стала покрываться едва заметными светлыми крапинками. Словно разорвали бумажный мешок с селитрой и сверху обсыпали все деревья желтыми бусинками. С утра прокапал легкий дождь, смыв летную пыль с их листочков.

Осень – благодатная пора для грузчика. Во–первых, в вагоне не так жарко. Во–вторых, начинается сезон прямых поставок селитры в близлежащие колхозы и совхозы. А это дает чап – дополнительный приработок.

– Привет, мужики! – когда Тим спустился в раздевалку, Рустам с Тагиром уже переодевались возле своих шкафчиков.

– Здорово!

– Привет!

Не знаешь, как вчера наши сыграли? – Тагир был страстным футбольным болельщиком, но последний матч был вынужден пропустить, потому что уезжал на выходные к семье.

– Кажись, продули.

– Кому, «Авангарду»! Да не может быть, это же явный аутсайдер!

– Да я точно не знаю, краем уха от соседа слышал… Может, и не продули.

– Да нет, конечно, не могли продуть. Может, Рустик, ты что слышал?

– Не–а, я с женой в воскресенье в кино ходил на «Лимонадный Джо». В летний кинотеатр. Аж тама было слышно, как трибуны ревели. Обычно так кричат, когда наши забивают. Может, и не продули еще, может, и выиграли.

– Хорошо бы, тогда мы на второе место выходим, и всего на три очка от «Колоса» отстаем.

Когда зашли в вагон и начали «бить дальняк» (два крайних ряда вагона грузчики заполняют втроем), бригадир на бегу поделился приятной новостью:

– Я утром к мастеру заглянул поздороваться, он сказал, что сегодня колхозники приедут.

Это действительно было приятной новостью. В начале осени для повышения урожая колхозных плантаций требовались большие объемы селитры. За ней на химкомбинат направлялись целые колонны грузовых тележек, прицепленных к колесным тракторам «Беларусь». Для грузчиков это был настоящий праздник! Правда, вечером и ночью колхозники не приезжали, только днём. Поскольку грузчики работали посменно, то праздник выпадал на одну, редко две недели в месяц.

Не успел Тим с Тагиром «отходить ближний» (расстояние до проема вагона заполняют вдвоем, третий отдыхает), как послышалось тарахтение тракторов, которые подъезжали с другой стороны железнодорожных путей. Рустам остановил транспортёр красной кнопокой и со скрипом начал раскрывать противоположные от конвейера ставни вагона. Грузчики кинулись ему помогать. Лица обдул легкий осенний ветерок.

С тележки в вагон запрыгнул толстячок в синей спецовке – видимо, старшỏй, и поздоровался со всеми за руку. Один его глаз смотрел на вас, другой – на Кавказ, толстяк слегка косил.

– Ну что сами будете грузить или помочь? – предложил Рустам.

– А сколько возьмете?

– Как обычно – червонец за тележку.

– Не–е, дорого, мы и сами справимся, – запыхтел косой пузан. – Вон я каких орлов привез! Давай, запрыгивай сюда, ребятки!

В вагон забрались еще четверо деревенских амбалов.

– Ну, как хотите! Только учтите, если потом заплачете, цена будет уже другой! – предупредил Рустам.

– Не заплачем, вы втроем работаете, а я четверых грузчиков привез. Если не будут справляться, я и сам помогу.

– Тогда – вперед! – Рустам нажал красную кнопку, а Тагир забрался под резиновую ленту и стал обильно натирать ее куском парафина.

Потеха началась!

Парафированная резина через каждые 6 секунд с огромной скоростью выплевывала из транспортёра мешки. Колхозники неуклюже принимали их на живот, едва удерживаясь на ногах от сильного 50–килограммового удара. Потом долго разворачивались, боязливо прыгали с грузом в руках из вагона в тележку, роняли мешки, поднимали их снова, выстраивая неровные штабели. Поняв, что его грузчики не поспевают, в эту сумятицу включился, как и обещал, толстый старшой. Но и это плохо помогало. Колхозаны сталкивались лбами, мешки валились у них из рук. Не успевая «бегать на дальняк» крошечной по сравнению с вагоном грузовой тележки, горе–грузчики навалили посередине целую гору мешков.

Зрелище было комичное и жалкое!

Рустам, Тагир и Тим сидели на мешках с селитрой и ждали развязки. Она наступила скоро. Принимая очередной мешок на свой большой живот, толстяк не удержался и рухнул на спину. Бумажный мешок порвался. Мелкие желтые зерна осыпали его бабью оплывшую грудь и круглое лицо, стекая горячим потоком на дощатый пол вагона.

– Ай–ай, в глаз что–то попало! – завопил толстячок, дрыгая ногами и прикрывая руками лицо.

Тим подбежал к нему с бутылкой воды. Рустам кинулся к красной кнопке – транспортёр успел уже накидать в вагон груду мешков. Некоторые из них порвались, залив всё вокруг желтым селитровым морем. Тагир помог отодрать Тиму руки толстяка от лица и промыть его.

Береги глаза – первая заповедь грузчика! Не дай Бог в них попадет селитра, можешь и вовсе остаться без органа зрения. Но всё вроде обошлось, пузатый старшой отделался легким испугом. Хотя Тиму показалось, что его раскрасневшийся, как уголь, правый глаз стал косить ещё больше.

Рустам вручил колхозникам метёлку и заставил очистить вагон от рваных мешков и просыпанной селитры.

– Нажимать кнопку? Будете дальше грузить?

– Нет уж, – отрицательно помотал головой старшой и посмотрел на своих амбалов, понуро склонивших свои вспотевшие лица в пол. – Давайте–ка лучше вы сами.

– Хорошо, но цена – 12 рублей за тележку, – жестко объявил Рустам.

– Может, все–таки 10, как раньше договаривались, – неуверенно промямлил толстопузый колхозан.

– А хуху не хохо!

– Чего?

– Через плечо! Ни о чем мы с тобой не договаривались. Я предлагал – ты отказался. И еще скажи спасибо, что я штраф не наложил.

– Какой еще штраф? За что?

– За порванные мешки и остановку конвейера. У нас теперь за всё из зарплаты вычтут… Короче, что я тут с вами базланю, не хотите – не надо! Убирайте свои тележки, пусть другие клиенты подъезжают. Время – деньги!

– Да, ладно, ладно, согласен.

– Тогда сигайте с вагона! – приказал Тагир, прогоняя смущённых колхозников. – И учитесь студенты, пока мы живы!

Тим взял пустой бумажный мешок, разорвал его пополам – сюда будут складываться денежки, – и уселся поближе к открытому створу вагона, чтобы удобней было считать отгруженные тележки. А Рустам с Тагиром, подойдя к транспортеру, приготовились к работе. Да какая эта работа! Так, баловство одно.

Тагир первым принял на плечо мешок с ленты, даже не оборачиваясь на транспортёр. Сделал три ленивых шага, небрежно уронил его на край вагона. Это был «трамплин» – специальная приступка, с которой потом можно будет грузить тележки, не выходя из вагона. Второй мешок подхватил Рустам. Заскочив на «трамплин», он резким движением переломил его и эффектно метра на три с гаком бросил мешок в левый угол пустой тележки. Мешок дважды перевернулся воздухе и послушно лег вдоль ребристого дна… Рядышком Тагир аккуратно уложил следующий мешок… Второй «этаж», также не выходя из вагона и пользуясь только «трамплином», сложили поперек тележки. Для связки. Для чего пришлось при броске слегка подкручивать мешки. А третий последний «этаж» уложили вновь вдоль. Правда, уже беря мешки с ленты «на стакан».

Зрители, вытаращив глаза, изумленно наблюдали за этим виртуозным мастер–классом! То, что оказалось не под силу пятерым здоровым колхозным бугаям, с легкостью выполняли два профессиональных грузчика.

В считанные минуты тележка была загружена. При этом ребята ни разу не переступили черту, отделявшую край вагона от края близко припаркованной тележки. В пустой мешок упали первые денежки – 12 хрустящих рубликов. Через три тележки грузчики поменялись местами. Деньги считать сел Тагир, а Тим работал в паре с Рустамом. Потом и он сел отдыхать, уступив место Тагиру. Так, сменяя друг друга, грузчики особо не напрягаясь, благополучно доработали до конца смены.

Эта «левая работа» была хороша ещё и тем, что шел двойной зачёт. Загруженный на тележки тоннаж учитывался так же, как если бы грузились обычные вагоны. За смену у грузчика в среднем выходило 20–22 рубля, или 400–450 рублей в месяц. Это был неслыханный заработок! Например, когда Тим еще до службы в армии трудился слесарем четвертого разряда в лаборатории азота, получал вдвое меньше. Но тут грузчики еще лупили и «живые деньги». В тот день они загрузили 23 тележки и выручили 276 рублей, или по 92 рубля на рыло! За смену! Иная лаборантка на комбинате за месяц таких денег не видела…

Вот еще почему все стремились устроиться грузчиком в цех селитры. Где ещё были такие заработки! Но сделать это можно было лишь при наличии двух вещей: отменного здоровья и великого блата. Тим здесь оказался благодаря Рустаму, который имел определенное влияние и на мастера, и на начальника цеха. А сошелся он с Рустамом на почве увлечения каратэ – когда выдавался перерыв, они устраивали спарринги.

– Пойдешь в секу играть? – спросил Тима после удачно завершившейся смены Тагир, который был не только фанатом–болельщиком, но и страстным картежником.

Рустама он не спрашивал, поскольку тот отрицательно относился к азартным играм и спешил всегда после работы к жене и сыну. Тиму же торопиться, как и Тагиру, было некуда.

– Ну давай сходим, – согласился он.

В секу рубились в раздевалке второй очереди, где был своеобразный картежный клуб. Особенно там людно было после таких удачных дней, как сегодняшний. Шальные деньги жгли ляжку, и не терпелось поскорее пустить их в какое–нибудь дело.

2

Тим не помнил, чтобы на кону когда–нибудь стояла такая сумма! Ни когда работал на канале «Днепр-Донбасс», ни тем более в армии. Железные рубли, бумажные, мятые трешки, пятерки, червонцы, даже несколько четвертаков затесалось… Посреди карточного стола выросла целая денежная гора!

Все давно пасанули, и Тим в том числе, хотя ему выпало «два лба» – два туза и шестерка. Но 22–мя очками Тиму в такой большой игре ловить было нечего. Карты на руках остались только у Тагира и у Фиксы, щуплого мужичка в измызганной кепке и с вечно потухшей папироской в гнилых зубах.

– Сверху ещё червонец! – хищно блеснул металлическим зубом Фикса.

Тагир задумался, нервно перебирая карты желтоватыми от въевшейся селитры пальцами. Фикса тот был еще кидала, его не раз били за мухлёж, но он всё равно не бросал своё грязное ремесло. За него держали мазу блатные, потому что он поставлял им травку по сходной цене, благодаря чему он тут и держался. Фикса нигде не работал, промышляя картишками и поставкой анаши.

– Тоже червонец, – принял наконец решение Тагир, но карты не раскрыл.

– Пять червонцев! – важно и торжественно объявил Фикса, победно оглядывая притихших зрителей своим плутоватым взглядом.

В раздевалке воцарилась гробовая тишина. Все знали, что карточный шулер любит блефовать. Но на то был и расчет: приучить к своей рисковой манере, а большой кон снять на реальных картах.

Товарищ Тима, в отличие от Фиксы, играл всегда наверняка. Он и по натуре был такой – скуповатый, прижимистый, Тим не видел, чтобы он когда–нибудь пускался в безудержный разгул, соря направо и налево деньгами. Тим подозревал даже, что в душе Тагир не был таким уж заядлым картежником, а в секе искал дополнительный источник дохода для строительства своего дома. Было понятно, что ему выпала «тринька» – три карты одной масти. Но какие? Тим скинул два туза – черви и пики, значит, 33 очка никому уже не светит. Выигрывал тот, кто набирал 31 очко. Хотя… могли же ещё прийти и жокер с двумя тузами, и три шестёрки… Такое, правда, выпадало крайне редко. Тим ни разу за свою жизнь не видел, чтобы кому–нибудь пришли три шохи.

Тагир задумчиво скрёб свою черную бороду, на лбу выскочила испарина. Он повернул к Тиму своё напряженное лицо:

– Займи полтинник.

Тагир уже выложил на кон всю наличность без остатка, все свои 90 или сколько там у него ещё в загашнике оставалось тугриков. И теперь вынужден был просить взаймы. Правилами это разрешалось. Но если сейчас Тагир не сумеет покрыть ставку своего противника, – тот заберёт весь куш. На это тоже мог рассчитывать вероломный Фикса, поднимая ставку, он ведь не знал, что грузчикам сегодня привалил хороший чап, и они были при бабках. Тим тут же отслюнявил Тагиру 50 рублей из 60 оставшихся – карта Тиму не шла, и он порядком проигрался.

Тагир еще несколько секунд поколебался, потом выложил деньги на кон и раскрыл карты, бросив их на середину стола. Зрители подались вперёд, чтобы получше рассмотреть, что же там у него выпало? Туз, дама и десятка, все одной крестовой масти – 31!

Чем ответит соперник? У Фиксы тоже могло быть 31. Например, последний бубновый туз с двумя старшими картами той же масти. Но если фарт сегодня на его стороне, могло выпасть и больше. Фикса, спрятав карты в руках и никому не показывая, медленно сдвигал и раздвигал их верхушки, словно хотел заново пересчитать свои очки. Затянувшаяся пауза сильно давила на нервы.

– Давай, Фикса, не тяни, бросай карты! Покажи, что там у тебя? – зашумели грузчики.

Дальше затягивать ситуацию было опасно. Смухливать он никак не мог, 10 пар глаз внимательно следила за каждым его движением. Фикса подобрал колоду со стола, спрятал в неё свои карты и быстро перемешал, чтобы никто не мог узнать, на каких очках он блефовал. А то, что он блефовал – стало ясно всем! Тагир рукавом сгрёб денежную кучу с игрового стола, Тим помог распихать мятые купюры по карманам. Банк сегодня сняли солидный – что–то около штуки. Это же целое состояние!

Поскольку желающих продолжить игру не было, Тим с Тагиром поспешили ретироваться.

3

Осень уверенно входила в свои права, срывая желтые листья с деревьев и гоняя их по пустым аллеям комбината. Колхозники перестали ездить на химкомбинат, готовясь к зиме. Без них стало как–то скучнее.

Платформу обдували холодные ветры, и грузчики перебрались обедать в раздевалку. Разложив свои нехитрые харчи на обеденном столе, который легко превращался в карточный, ребята обсуждали последние новости.

Утром, отстрелявшись в ночную смену, с ними успел перекинуться парой слов бригадир Сява. Он пожаловался на то, что у него спёрли куртку. Добротную, финскую куртку, за которую он отвалил целых 300 рэ. Но Сява не унывал. Нет, он, конечно, сначала выматерился, дескать, руки бы оторвал тому, кто это сделал. А потом философски изрёк:

– У них всё равно никогда ничего не будет, а у нас будет всё! Счастливо отработать!

Но прежде чем совсем распрощаться, облачившись вместо куртки в стеганный бушлат, Сява поведал о том, что обнаружился след Зэка, которого так и не смогли словить менты. Здесь в подсобках железнодорожного цеха прятался заключенный, сбежавший с зоны. Бригада Сявы помогла ему бежать дальше, спрятав за мешками селитры. Обнаружился беглец далеко, аж в оренбургских степях. Зэка нашли в вагоне с селитрой на одном из железнодорожных полустанков. Мёртвым. Похоже, он не смог выбраться наружу, и умер от жажды. Люк на крыше был наглухо закручен стальной проволокой. Какая мучительная смерть! Врагу не пожелаешь.

Пол обеда грузчики жевали эту тему.

– Нас теперь менты опять могут начать шерстить, – заметил Рустам, запивая глотком кефира бутерброд с докторской колбасой.

– С чего это вдруг? Может, это и не наш вагон, – засомневался Тагир.

– Я и не говорю, что наш. Может, вагон ушел не от нас, а со второй очереди, а может, и с третьей… По накладным это легко вычислить.

– Это наш вагон, – уверенно сказал Тим, вспомнив тот вечер, когда подменял Гогу (третьего грузчика в бригаде Севы) и видел, как с крыши вагона в люк спускался какой–то человек.

Правда, тогда он подумал, что померещилось. Но теперь понял, что это был Зэк, а Сява с с напарником ему помогали. И обкурили Тима анашой специально, чтобы он ничего не заметил. Не то чтобы не доверяли, так, подстраховались, на всякий случай. А вот с люком вышел прокол. Они, естественно, оставили его открытым. Но какой–то добросовестный железнодорожник забрался на крышу и задраил люк. На беду Зэка…

Тим рассказал ребятам о своих догадках.

– Может, и не придут ещё менты. Столько времени прошло – не приходили, а тут вдруг заявятся? – начал рассуждать Рустам. – Вряд ли. Беглый нашелся? Нашелся. Чего еще надо? Дело, наверное, давно закрыли, – сделал вывод бригадир и перевёл тему.

Сначала поговорили о футболе. Тагир сообщил, что нашим так и не удалось догнать «Колос», но второе место – это тоже, в общем–то, ничего. В следующем сезоне точняк займём первое место и выйдем в первую лигу. Потом слегка погоревали о том, что перестали ездить за селитрой колхозаны. К хорошим деньгам быстро привыкаешь.

– Ах, да, совсем забыл! – вдруг хлопнул себя по коленкам Рустам, едва не опрокинув открытый термос с горячим чаем (Тагир не пил кефир, он вообще не употреблял ничего молочного). – Совсем забыл, тобой же одна дамочка интересуется, – бригадир уставил на Тима свой интригующий взгляд.

– Какая дама? – поперхнулся тот помидориной так, что красный сок брызнул ему на рубашку.

– Фасовщица Галка, – заговорщицки подмигнул Рустам. – Да ты её видел, там наверху, – Рустам махнул рукой. – Она всегда в нашу смену работает. Плотненькая такая, аппетитная! Вон Тагир знает.

Тагир плотоядно усмехнулся, но Тим никакую Галку не видел и ничего о ней не знал.

– Ну как она, ничего? – не унимался Рустам.

– С пивом пойдёт, – авторитетно заявил Тагир, заметно оживляясь.

Тагир любил посудачить о бабах. Не то чтобы был ловеласом, но находясь вдалеке от семьи, научился находить подход к одиноким женщинам. В данный момент он прижился у одной горячей вдовушки, которая и кормила, и обстирывала его, не беря при этом ни копейки за постой. Сплошная выгода!

– Да все они с пивом пойдут, – попытался было отшутиться Тим.

– Э–э, не скажи, – не согласился Тагир. – Женщины все разные. Вот была у меня одна…

– Эта та, у которой ты раньше жил? – перебил Рустам.

– Она самая. Так вот, никак не смог я её разогреть. Я к ней и эдак, и так, но всё равно никак. Холодная, как рыба. Плюнул на всё, собрал сумку и ушёл.

– А сейчас, эта твоя новая, как, нормально?

– Спрашиваешь! – Тагир даже зажмурил глазки и только не замурлыкал, как мартовский кот, не зная, как высказать своё удовольствие. – Горячая, как огонь… Так измучает, что шевелится не хочется.

Рустам спрятал усмешку, похоже, был с чем–то не согласен, но промолчал.

– Спортсменов на сборах специально изолируют от своих жен и девушек, чтобы они сохраняли силы, – поддержал Тим разговор.

– У кого–то нет сил, а у кого–то, наоборот, хоть отбавляй, – не выдержал всё–таки и возразил Рустам. – Я вот заметил, как со своей побуду, так мешки у меня, как мячики летают. А усталости никакой.

– Ну значит, у тебя организм такой, – глубокомысленно заключил Тагир.

– Только в последнее время капризничать что–то стала, – пожаловался Рустам на свою благоверную. – То у неё голова болит, то месячные…

– Просит, наверное, что–нибудь, – предположил Тагир.

– Что просит? – не понял Рустам.

– Откуда я знаю что? Тебе лучше знать! Ну шубу там, кольцо, я не знаю, что там бабы ещё просят…

– А–а, в этом смысле, – дошло до Рустама. – Да нет, вроде ничего не просит. Хотя… постой… да, ты прав… просит… Просит, ещё как просит! Хочет, чтобы тёща с нами вместе пожила, чтобы за пацаном и хозяйством присмотрела. А то после работы, мол, устаю сильно.

– А ты чё?

– А я ничё! Я чё дурак, тёщу к себе домой пускать… Ладно, мужики, хорỏш трепаться, пора работать.

4

Ветер успокоился, дождик вымыл дорогу и широкий тротуар, ведущий от комбината к городским новостройкам. Тим решил после смены пойти домой пешком.

– Подожди, подожди, – услышал парень чей–то зовущий голос и, обернувшись, увидел догоняющую его полноватую девушку.

Это была фасовщица Галя.

– Ты в город? Не проводишь меня? – девушка, не дождавшись ответа, взяла грузчика под руку, но почувствовав его напряжение, тут же отстранилась.

Возникла какая–то неловкость. Чтобы её сгладить, Тим сказал, как можно веселее:

– Ну отчего же не проводить такую красотку!

Девушка ободрилась и снова подвинулась поближе, но взять парня под руку уже не решилась. Они шагали по мокрому асфальту и молчали. Тим не знал, о чём с ней говорить, она тоже стеснялась. Парень боковым зрением старался осмотреть её фигуру. Галя, конечно, была далеко не красотка. Слишком полная на его вкус. Плечи обвислые, грудь хоть и большая, но тоже обвислая. Тиму нравились стройные девушки спортивного типа.

Тяготясь молчанием, Галя начала задавать вопросы, на которые, похоже, уже знала ответы. Кто–то её просветил, скорее всего, Рустам. Это ведь он сказал, что она хочет познакомиться с Тимом. Значит, у них был о нем какой–то разговор.

– Ты один живешь?

– Да.

– А где твоя жена?

– Я разведён.

– А у тебя мальчик или девочка?

– Девочка.

– У меня тоже девочка, – как будто обрадовалась Галя и тут же поспешно добавила: – Но она сейчас у мамы.

На этом её вопросы закончились, и снова воцарилось молчание. Опять поднялся холодный пронизывающий ветер, от которого Тима плохо защищала его лёгкая ветровка. Если бы он был один, то ускорил бы шаг или бы даже пустился трусцой, чтобы согреться. Но неудобно было оставлять девушку одну.

К счастью, Галя жила недалеко от комбината, в первой голубой девятиэтажке по улице Химиков.

– Вот мы и пришли, – грустно произнесла девушка. – Спасибо, что проводил.

– Не за что.

– Может быть, зайдешь, чаем угощу, – со слабой надеждой в голосе попросила Галя.

Тим увидел ее растерянные и почему–то злые глаза, и отвел взгляд:

– Давай в другой раз, я очень спешу, у меня срочные дела.

Тим повернулся и быстрым шагом, почти бегом направился к центру города, уже зажигавшего свои вечерние огни.

5

На третьей очереди в бригаде Бабаса заболел грузчик. Мастер попросил Тима выйти в ночь.

Тим много слышал о Бабасе, но близко знаком с ним не был, так, здоровался при встрече. Бабас был легендарной личностью. Правда или нет, но рассказывали, что Бабас спокойно мог проработать три смены кряду – 24 часа, то есть целые сутки. Сутки – это три смены. За смену грузчики загружают по три-четыре вагона весом 65-70 тонн каждый. Значит, за сутки Бабас перетаскивал более 200 тонн груза. Уму непостижимо! При этом ему стукнул уже почти полтинник, а росточком Бабас совсем не вышел – метр с кепкой, и того 155.

Конечно, Тиму интересно было поближе познакомиться с таким неординарным человеком.

Грузчики «били дальняк» – третьим грузчиком был высоченный грек по имени Алекс, – и Тим внимательно наблюдал за Бабасом. Он принимал мешки только «на стакан», игнорируя другие приёмы. Причем без малейшего усилия. Бабас подходил к транспортёру, поворачивался, и мешок словно сам вскакивал ему на плечо в позицию «стакана», то есть вертикально. А длиннющему Алексу (Бабас был ему по плечу) для этого требовалось совершить целый ряд промежуточных операций. Остановить мешок на ленте. Сделать полуприсед. Взять «стакан» на плечо. Выпрямить свои длинные ноги. Развернуться… И когда грек бежал потом, придерживая руками этот не совсем отцентрованный «стакан», возникало опасение, что мешок вот–вот рухнет на пол. А на широком плече Бабаса мешок стоял как влитой.

Тиму любопытно было посмотреть, как Бабас будет бить верхние «этажи» при своём малом росте. Тем более, что вчера вышло новое распоряжение: «увеличить высоту ряда на одно значение». То есть, теперь нужно было укладывать мешки не в 13, а в 14 «этажей».

Здесь ветеран тоже нашёл выход. Верхние «этажи» он бил с первого «этажа» следующего ряда, наступая на мешок, который предварительно бросал на пол. Такой «трамплин» грузчики использовали при погрузке колхозных тележек.

Когда Бабас перед «серёдкой» ушел отдыхать, Тим по ходу дела спросил напарника:

– А почему его зовут Бабас?

– Это по–гречески означает «папа».

– Понятно.

Действительно, Бабас годился Алексу в отцы.

– А он всегда так работает?

– Как?

– Ну «стаканом».

– Всегда. Это ведь он «стакан» придумал.

– Да? Я не знал. А натирать парафином ленту и пришивать нейлоновые наплечники – его изобретение?

– Насчёт этого я не в курсе. Но вот «трамплин» тоже он придумал. Он ведь здесь со дня открытия цеха.

Вон оно что! Оказывается, Бабас – на самом деле отец, отец всех селитровых грузчиков, родоначальник технологии селитровой погрузки. Именно он создал те оригинальные технические приёмы, которыми пользуются до сих пор все грузчики и которые так облегчают им жизнь. Ай да Бабас!

Часа в два ночи грузчики сели подкрепиться. Алекса неожиданно прорвало. Не стесняясь постороннего человека, ведь Тима он почти не знал, прямодушный грек на чем свет стоит стал крыть начальство.

– Вот, козлы! Мало им 13 «этажей», надо ещё прибавить. Всё план гонят. Они и на этом не остановятся, заставят нас мешки под самый купол бить.

– Могут, – поддержал Тим праведное возмущение Алекса, вспомнив рассказ Сявы о двухметровом грузчике, бившем 18 «этажей». – Когда я пришел, только 12 били, потом 13, а теперь вот 14. И это за полтора года.

– Раньше, говорят, вообще, 10 били, – заметил грек и обернулся на Бабаса, ожидая от него подтверждения своим словам.

– Да били, – подтвердил ветеран. – Но мешки были не по 50 кг, а по 70.

– Да ну! – удивился Алекс.

– Точно, – заверил Бабас.

– Начальству на нас наплевать. Ему только тоннаж давай. Любой ценой! Но это нарушение техники безопасности. Бастовать надо! – революционный темперамент так и пёр из правдолюбивого грека.

Накануне Тима просветил его бригадир Рустам, который тоже сильно возмущался по поводу этого дополнительного 14–го «этажа». Как говорил Рустам, официально установленный норматив – 12 «этажей». Работяги же грузили больше, и вся сверхплановая селитра сбывалась «налево». Это был хорошо налаженный подпольный бизнес. От него кормились не только мастер и начальник цеха, но и вышестоящее руководство. Грузчикам, конечно, доплачивали за переработку, но это были крохи по сравнению с тем, что имели люди, управляющие этим прибыльным делом. Поэтому рабочим в виде кости время от времени бросали колхозные тележки и закрывали глаза на некоторые незначительные прегрешения.

Хотя Тим теперь всё это уже знал, но не посчитал нужным здесь об этом разглагольствовать. Тем более время обеда заканчивалось, и нужно было идти работать.

14–й «этаж» Тима всё–таки достал. Это случилось, когда били второй ряд «дальняка» во втором вагоне. Бабас или Алекс, неизвестно уж кто из них, повесил «сосульку» – мешок не лёг полностью на своё место, наполовину он вывалился наружу. По–хорошему, нужно было остановить конвейер и переложить мешок. Но Тим понадеялся на своё мастерство, решив прищемить хвост «сосульки» верхним мешком последнего 14–го «этажа». Тим совершил сильный бросок со «стакана» под купол вагона и уже сделал разворот, как «сосулька» обрушилась, потащив за собой весь ряд. Грузчик взвыл от жгучей боли, пронзившей левую лопатку и упал на пол, придавленный грудой повалившихся сверху мешков. Бабас с Алексом начали вытаскивать его из под них. На шум прибежал дежурный грузчик.

Тим с трудом поднялся на ноги, левая рука и плечо отнялись, спину резала сильная боль. Было ясно, что продолжить работу он не сможет.

– Сам дойдешь до раздевалки? – спросил Бабас.

Тим молча кивнул головой и заковылял к железной лестнице, ведущей вниз в полуподвальное подсобное помещение. А его место занял дежурный грузчик.

Каждый шаг Тима по скрипучим ступенькам отдавался острой болью в спине. Наконец он добрался до своего шкафчика, еле достал из кармана ключ, вставил его в дверной замок, повернул и… вскрикнув от дикой боли, рухнул на холодный бетонный пол.

Сколько Тим так пролежал без сознания, точно сказать трудно. Когда его привела в чувство перепуганная уборщица, уже светало. Вызвали дежурную грузовую машина и отправили пострадавшего грузчика домой. Тим помнил, как в полуобморочном состоянии вскрикивал на каждой кочке – малейшая встряска вызывала нестерпимое страдание.

6

Утром из короткого сонного бреда Тима вывел громкий стук. Опираясь на правую здоровую руку, он еле поднялся с постели и отворил дверь. В комнату вошел мастер, за ним – начальник цеха. Его усы по–обыкновению топорщились.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Ничего, терпимо.

– Вот, мы тебе тут принесли, – мастер выложил на стул огромный бумажный мешок, набитый фруктами. – Ешь, поправляйся.

– Да, выздоравливай, отдыхай. Хоть месяц, хоть два. Зарплата будет тебе идти. Только в больничку не обращайся, – попросил начальник цеха.

Понятно, чего он боялся. Производственный травматизм – вещь серьезная. За это по головке не погладят, выговор могут объявить, премии лишат. Но ещё больше начальник боялся, что всплывёт афера с 14–м «этажом». Так могли и на их подпольный бизнес выйти…

В больницу Тим не пошёл, а вышел на работу через две недели, когда немного оклемался. Хотя спину всё время ломило, левая рука плохо слушалась, он не спал по ночам. Под мешки Тим, естественно, полезть не мог, его определили на лёгкий труд – подметать территорию цеха.

А однажды Тиму стало совсем худо. Утром он не смог встать с постели – ноги отказали. Соседка вызвала врачей, покалеченного грузчика увезли в больницу.

В госпитале Тим провалялся два месяца. Совершенно безрезультатно. Ноги так и не пошли. Приезжал какой–то седой спец по травматологии. Он долго изучал рентгеновские снимки, анализы, мял мою больную спину, неподвижные ноги.

– Мм–да, редкий случай, редкий случай, – промямлил доктор и уехал.

Тиму дали инвалидность и выписали домой. Он страдал от одиночества и постоянной боли в позвоночнике.

Тим перестал пить таблетки, от них становилось только хуже. Он попросил бригадира Рустама, который навещал его иногда с Тагиром, достать пистолет. Повеситься он не мог, да и считал такую смерть для себя позорной. Вместо пистолета ребята приволокли инвалидную коляску. За что им, конечно, большое спасибо, Тим хоть стал самостоятельно передвигаться по комнате.

Однажды забежала Галка–фасовщица. Прибралась, вымыла полы, поохала, повздыхала и испарилась. Сначала Рустам с Тагиром навещали Тима каждую неделю, потом – раз в месяц, а потом и вовсе перестали приходить.

А Белла так и не приехала. Бывшая жена, узнав о его инвалидности, тоже раздумала переезжать к Тиму, хотя раньше подумывала о восстановлении семьи.

За часть инвалидного пособия за Тимом присматривала сердобольная соседка.

Тим остался совсем один, всеми забытый и заброшенный калека.

Часть 6
Исповедь

С гирями на ногах

1

И все-таки Тим ее нашел, через 20 с лишним лет. Нет, не Беллу, а Тому. Ее подругу, которая стелила ему постель, когда он дернул в «самоход» из армии. У Тима с Томой завязались близкие отношения, можно даже сказать, что это была «виртуальная любовь».

Давно это было, очень давно. На заре интернета все сидели в «аськах» – был тогда такой месенджер. Через аську он Тому и нашел, а Белу найти не смог. Может, Бела умерла?

Тим написал Томе большое письмо, отправил на ее электронный адрес и получил ответ.

Вот письмо Тима.

«Эта история давно в прошлом, и все уже давно пережито и забыто, но мое настоящее – корнями в нем. Я хочу выдернуть эти корни, но не удается, поэтому ты должна об этом знать. Я даже, глупый, иногда проявляю робкую надежду, а вдруг эти корни удастся вырвать с твоей помощью…

Как ты уже догадалась, я не зря прислал тебе свою повесть, она автобиографична. Ты правильно заметила, что конец ее кажется скомканным. На самом деле это не конец повести, а конец главы в большом романе, который я так и не написал.

История банальна. Я влюбился очень рано, еще в 6 классе, и как, оказалось, это была роковая любовь. Встречаться мы стали с 8-го класса, а где-то в конце 10-го разошлись. По моей вине. Сначала мы вместе хотели поступать в институт, а потом я передумал. Я не хотел учиться, я хотел посмотреть жизнь и хотел пожить отдельной от нее жизнью.

В общем, она, ее звали Бела, поступила, а я с другом поехал на Украину -просто так от балды, Союз ведь тогда был большой. Окончил школу механизации (хотя никогда не тянуло к технике, я был всегда 100-процентный гуманитарий), работал на канале Днепр-Донбасс. Потом – армия.

И вот, когда мне оставалось служить меньше года, я вдруг стал получать от нее письма. Это были удивительные письма, они словно заглядывали мне в душу. Они были наполнены любовью и нежностью. Никогда ни до этого, ни потом я не получал таких писем. Но эти письма она мне писала, успев выскочить замуж, о чем я, естественно, не знал и "попался на крючок". Когда я вернулся из армии, она была уже беременна, но я даже на это готов был закрыть глаза – так зацепили меня ее письма.

Ничего у нас с ней не получилось. Я поступил в университет, когда за плечами уже были два года работы на стройке и армия. Я решил выкинуть ее из головы, вместе с ее колдовскими письмами, и это мне почти удалось.

Сначала была Марианна, но потом откуда-то появилась Людвига, о которой я тебе уже говорил, и я женился на ней, потому что она ждала от меня ребенка. С самого начала было очевидно, что это неудачный брак. Сейчас ты все поймешь. Я всегда был очень спортивным – занимался самыми различными видами спорта, причем весьма успешно. В университетские годы – тоже. По утрам бегал кроссы, а вечером работал с "железом" в атлетическом зале. Представь, такой жеребец с грудой накаченных мышц и неуемной сексуальной энергией! А жена – фригидна. Абсолютно. Я никак не мог ее раскачать. Представляешь, какой это был для меня кошмар! Возможно, и я в чем-то был виноват, тоже ведь опыта тогда было маловато…

И вдруг, курсе на третьем или четвертом я получаю… письмо. Догадываешься, от кого? Да, от Белы. Я все бросаю и лечу в ее город. Естественно, она тоже несчастлива в браке, и муж у нее – тоже что-то вроде импотента. Ситуация! У меня дочь, у нее сын, а мы хотим жить друг с другом. И мы решаемся на это. Но тут произошла одна заминка. Когда мы с ней объяснялись, муж находился в другой комнате. У них вообще были какие-то странные отношения: она, оказывается, давала читать мои письма ему. Зачем? И этот муж, вдруг разъярившись, выскочил из комнаты и бросился на меня. Я его, как кутенка свернул в бараний рог, но мне как-то стало неприятно, как будто я вторгся незаконно на чужую территорию. Я решил: да шут с ними, пусть живут как знают, зачем я сюда полез! И как ошпаренный выскочил из квартиры на морозный воздух остудить вскипевшие мозги.

Но Белла побежала за мной, как когда-то в школе, в шестом классе… Но на этот раз она догнала меня и стала горячо признаваться мне в любви. Мы гуляли с ней по заснеженному парку, и я овладел ею тут же на снегу, распахнув на ней шубу (сразу скажу, что, какие это были ощущения – я не помню). Мы договорились, что через год мы встретимся в городе, где прошла наша юность. Я был готов ехать хоть сию минуту, но она настояла, что мне нужно сначала закончить университет.

Я ушел от жены. Мы переписывались с Белой, но потом я перестал получать от нее письма (моя тетя, к которой я на время переехал жить, как потом выяснилось, чтобы спасти распавшуюся семью, от меня их прятала). Но у нас Беллой была железная, как я думал, договоренность, и через год я был там, где мы условились. Она не приехала: не было писем, и она почему-то решила, что наш договор расторгнут. Для меня это был, конечно, удар, я верил ей, как самому себе. Сначала я попытался преподавать в школе, а потом пошел работать грузчиком, чтобы физическими нагрузками забить душевную боль.

Она приехала только еще спустя год, когда во мне уже все умерло. Мы несколько раз встречались, но все было как-то неопределенно. Хотя у меня уже давно созрело решение: "навсегда я тебя проклинаю, ты меня тоже теперь прокляни!"

Больше я на близость с ней не шел, хотя она еще пару раз приезжала в грод нашей юности. Я до сих пор не пойму. Что это было с ее стороны: любовь или месть? Может, тебе, по-женски как-то видней, что ты об этом думаешь?

Вот такая банальная история. Я бы о ней даже и вспоминать не стал, тем более тебе об этом рассказывать – все давно забыто и пережито, – если бы не одна… загвоздка.

Понимаешь, когда я с отчаянья подался в грузчики и полез под мешки, со мной произошел трагический случай. Я работал в ночную смену, мы забивали вагоны 50-ти килограммовыми мешками с селитрой. Это была каторжная работа, но за нее хорошо платили, хотя я пошел в грузчики не из-за денег, а чтобы забыться. На меня рухнули эти самые мешки, – сначала ребята из бригады, вызвав машину, отнесли меня в раздевалку, где я от боли потерял сознание, и долго лежал на холодном цементном полу, пока утром не пришла за мной машина.

А днем ко мне пришел начальник цеха и мастер, они сказали: лежи сколько нужно, пока не оклемаешься, мы будем платить тебе по полной программе, но в больницу не обращайся – нас накажут за производственный травматизм. Я подписался. На работу вышел через несколько недель, но под мешки уже не полез – боль в спине не проходила. А примерно через год мне стало совсем худо – я с трудом поднимал руку, с трудом передвигался, пока совсем не слег…

Кто и за что меня так жестоко наказал?..

Да, меня потом показали лучшим врачам. Сказали, что можно сделать операцию на позвоночник, но исход будет таким: сначала почувствуешь облегчение, а потом можешь, вообще, загнуться. Я не поверил официальной медицине и обратился к народной. Но ни один знахарь, ни один экстрасенс помочь мне не смог. Самое страшное, что я всегда испытывал мучительную боль, которая усиливалась по ночам (она и сейчас со мной эта боль, вот уже много лет не отпускает меня ни на секунду).

От нестерпимой боли хотелось биться головой об стенку. Если бы у меня тогда был пистолет, я не раздумывая, пустил бы себе пулю в лоб, чтобы остановить эту муку. Другие виды суицида – типа утопления или бросание с крыши высотного здания мне казались недостойными. Еще можно было использовать яд, но его у меня тоже не было.

Время шло, боль не отступала, а желанная смерть сама не приходила. И я решил, коль я не умер, я буду учиться жить с этой болью и буду сам искать средство от исцеления. Я перепробовал за эти долгие годы все возможное и невозможное – от голода до холода, от тайци до йоги, от водки до баб, но ничего не помогло…

Я в одночасье потерял все и стал совершенно одиноким человеком. И в это время на моем пути появилась женщина, которая увидела во мне даже в этой беспомощной ситуации сильного мужчину, который сможет справиться с любой бедой. Мы договорились, что попробуем пожить вместе три месяца, а живем до сих пор. У нас дочь. Но наши отношения строятся, увы, не на любви, а на уважении. Я так и не смог ее полюбить. Она очень сильная и волевая женщина, но, кажется, я ее сломал и подстроил под себя. У нее не было выбора, я его ей не оставил: или будет так, как мне надо, или не будет никак. Хотя я никого не держу, но сам я ее не оставлю. Если я это сделаю, то буду самым последним человеком – если захочет, пусть сама уйдет.

Видишь ли, я вот тебе все рассказал, и ты теперь все обо мне знаешь. А ведь никто не знает о моей беде, я никому о ней не рассказываю. С годами я научился управлять своей болью, нет, пока я еще ее не победил, но и она меня не победила. У нас боевая ничья. Так вот – для постороннего взгляда не заметна моя боль, я научился за эти долгие годы тщательно ее скрывать. С виду я вполне нормальный человек, даже можно сказать успешный. Материальные дела как-то у меня сами собой решаются, словно кто-то ведет меня по жизни. Если представить, что все мы бежим легкоатлетический забег, то я отнюдь не в аутсайдерах, правда, и не в лидерах. Однако все спортсмены бегут в легких кроссовках, а у меня к ним прикреплены невидимые пудовые гири. Вот я и бегу с этими пудовыми гирями, но только никто их не видит. А представляешь, что будет, если эти гири вдруг отпадут, представляешь тогда, с какой бешенной скоростью я смогу передвигаться.

Если ты думаешь, что я жду от тебя жалости, то совершенно не понимаешь, с кем связалась. Как-то так у меня получается по-жизни, что всех жалею и всем помогаю почему-то всегда я. Это, видимо, мне написано на роду. Если кому нужна помощь, то вспоминают Тима, у которого никогда нет никаких проблем , и он всегда готов протянуть руку помощи. Если бы они знали о моих проблемах, вернее, об одной…

У меня, действительно, только одна проблема – моя не стихающая ни на минуту боль, я каждый день ложусь в постель словно на сковородку с раскаленными углями… Других проблем у меня нет, ни на работе, ни дома, нигде. Я вполне состоявшаяся и самодостаточная личность. Но… но если бы кто-то хоть на пять минут мог= почувствовать мою боль, я думаю, он тут же стал бы биться головой об стену.

Что мне от тебя нужно? Честно? Мне надоело быть всегда сильным. Нет, я все равно, конечно, таким буду и таким уже, наверное, умру. Но, знаешь, как хочется иногда побыть слабым, чтобы тебя приласкали, приголубили, пожалели, хоть на минутку, а потом я снова буду прежним беспечным и несокрушимым Тимом. Хотя я никому не позволяю это делать, – мне сначала нужно, чтобы меня поняли. И мне кажется, что ты именно тот человек, который это может сделать, и я могу к тебе доверчиво прижаться, чтобы ты нежно провела ладонью по моей голове… Ты не обманешь, не предашь, не будешь сплетничать…

Мне нужна отдушина, где я мог бы время от времени перевести дух. Порой мне бывает очень тяжко. Но я терпеливо несу свой крест. Правда, не знаю – за что он мне?! И будет ли когда избавление?

2

От Томы пришел ответ.

Вот он.

«Тим, милый мой, как же ты живешь? Правильно, что ты доверился мне. И спасибо за это, я понимаю, как тебе нелегко мне было об этом рассказать.

Я совсем не сильная женщина, чужая боль меня пугает и мучает, поэтому часто, слыша где угодно, как обходится с людьми жизнь, стараюсь как ребенок, когда он смотрит страшный фильм: зажмурить сильно глаза и ладонями закрыть уши, чтобы ничего не видеть, не слышать – потому что я не могу не принимать это близко к сердцу, мне тоже делается и больно, и страшно. Не потому что невольно примериваю на себя, а начинает безнадежно мучить вопрос: ну почему так, за что, и как будто уходит земля из-под ног. Потому что очень хочется ощущать присутствие в этом мире чего-то надежного, на что можно бы было в тяжелый час опереться. Да и не только в тяжелый…

Но на что опираешься ты, Тим? Непостижимо! Ты слышал, что Бог дает человеку тот крест, который он может вынести, и если что-то сразу тебя не убило, то в принципе ты можешь это выдержать. Я читала про одну святую (не помню имени). Когда на ее долю выпало очередное испытание, то она услышала голос: ты знаешь, что только самых близких и преданных своих друзей я испытываю таким образом? И тут же у нее в голове пронесся непокорный ответ: о да, теперь я понимаю, почему их так у тебя мало!

Я тебя люблю, Тим, и всегда любить буду…

Но неужели тебе не хватило здравого смысла рассмотреть ситуацию на шаг вперед и догадаться, что все абсолютно безнадежно? Неужели ты не понимал, что обрушивая на меня накопленную за 17 лет свою нежность, ты обрекаешь меня в будущем на полное одиночество?

Неужели ты не понимал, что ты делаешь со мной, с моей душой?

Да, ты скажешь, а где же твой здравый смысл был? Испарился, растаял, я такая жуткая идиотка, твои слова не просто проникали в душу, они, оказывается, пустили, там такие огромные корни, что мне с ними не скоро справиться. Я не знаю как, не умею их выкорчевать.

Я поняла за время общения с тобой, что ты человек, который если любит, то всего себя отдаст, но если не любит… то хоть об стенку головой бейся, до тебя не достучаться.

Зачем же я все это пишу? Может, так хоть немного легче станет. Мудрая – не значит сильная. Я просто умираю сейчас и знаю, что ты даже не вздохнешь от этого.

Ах, как я сопротивлялась твоему влиянию. Мудрая, говоришь. Дура, говорю я себе. Ты представить не можешь, как тяжело мне было противиться твоему обаянию. Теперь тобой планка поднята на такой заоблачный уровень, что мне нет смысла никого искать. Как и кем тебя заменить?..

Может, именно в этом смысл происшедшего со мной? Ты желаешь мне найти того, кого я искала. Да, я нашла, но потеряла, и чего мне теперь искать. Надеюсь ты, если продолжаешь это читать, хоть понимаешь, что я пишу это не для того, чтоб тебя в чем-то упрекнуть, ни в коем случае. Это просто отчаянная попытка поставить точку в наших отношениях, ты поставил, а я вот никак не могу.

В принципе я рада за тебя, очень. Я не рада за себя, боже мой, зачем я в это втянулась, куда подевался мой ум и хладнокровие? Понятия не имею. Интересно, настанет ли когда-нибудь такой момент, когда ты, как мой друг, сможешь порадоваться за меня? Вряд ли! Мой пессимизм на сегодняшний день так велик, что хоть стреляйся.

Знаешь, чтобы мне хотелось от тебя? Когда тебя отпустит твоя боль, пожалуйста, вернись к своему творчеству и допиши то, что начал. А когда напишешь, пришли мне. Обещай мне. Ты талантлив, я верю, что у тебя будет все-все-все хорошо.

Целую многократно, но по-дружески целомудренно.

Что касается, Беллы. Извини, что в конце письма и совсем немного. Да, мы как-то вместе с Белой пили вино. И она разоткровенничалась и рассказала, что любила только одного человека – то есть тебя Тима, который даже с армии к ней убегал. Белла разошлась с мужем, у куда-то-то уехала. Куда – не знает никто. И мне тоже о ней больше ничего неизвестно».

Вместо эпилога

На днях Тим в гордом одиночестве отметил свое 66-летие.