Читать книгу: «Чужими дорогами»

Глава 1

Они собирались уже выруливать с многолюдной в этот час дня, выложеной крупным булыжником площади, но замешкались: Монтемер, захлопнув дверцу машины, прищемил угол багряно-красного плаща и попросил остановиться, и Саня, посмеиваясь, какой он неуклюжий, разблокировала дверь. Тогда это и случилось: Саня только моргнуть успела, когда впереди с диким воплем, от которого вздрогнула половина площади, выпрыгнул воин, мощный, бородатый, весь в железе и при оружии. Раздался хлопок, скрежет металла об металл, и Саня с ужасом проследила, как в капот вошло лезвие топора. Легко так. Как в масло. Только рукоять, обвязанная кожаной тесьмой, осталась торчать наружу и портить вид машины. Потихоньку, потихоньку начал подниматься из-под капота густой дымок.

– Ля, да что ж ты делать будешь! Почти ж уехали! Придурок, что творишь-то, а! Ну, ну ты посмотри!

Саня вылетела из машины на улицу, едва не зацепившись мыском кед об неровно положенный булыжник, и замахала руками. Яркая, с лохматыми, крашеными в темно-зеленый волосами и сложной вязью татуировок, ползущих по рукам за рукава футболки – она слишком бросалась в глаза. Как и ее транспорт.

– Я спас тебя! Спас тебя от страшного, грохочущего чудовища!– возмутился владелец топора, во все глаза рассматривая почивший автомобиль и его обладательницу.

Саня бы даже предположила, что он зарубил капот не столько ради чьего-то спасения, сколько от собственного страха и любопытства. На них с интересом оборачивались горожане, кто-то, не слишком обремененный делами и временем, останавливался посмотреть, что будет дальше. Над машиной закружили излишне любознательные чички, быстро шевеля мелькающими крылышками, так и норовя ткнуться мордой в стекло или застрять жирной мохнатой задницей под днищем. Саня даже не стала их отгонять, упрямо смотря на обидчика. Обидчик оказался рцарем, это объясняло многое, но не снижало степень гнева.

– Спас?! Спас? Ты мне машину угробил! Я тебя…

С другой стороны из машины вышел Монтемер, материализовался рядом громадиной и успел перехватить Саню до того, как она полезла рукоприкладствовать.

– Угробил! Угробил!– заголосили чички, и Саня остро пожалела об отсутствии мухобойки.

– Просто поблагодари этого человека. Он старался,– произнес спокойный, как вяленая рыба Монтемер, и Саня злобно зыркнула на него, но в драку уже не полезла.

– Благодарить его еще…

Этот старательный человек переминался с ноги на ногу, нервно теребил рцарские наручи, а заметив красный плащ Монтемера, быстро его опознал и начал учащенно дышать в припадке восхищения.

– Меня зовут рцарь Тиртемерти…– быстро затараторил он, делая плавный приветсвенно-ритуальный пас рукой вместе с почтительным полупоклоном.

– Да сдалось мне твое имя!– рявкнула Саня, хватаясь за рукоять топора и пытаясь потянуть.– Ля, вот загнал-то… Монро, подмогни.

Монтемер вздохнул и легко, с неприятным скрипящим звуком выдернул топор и передал его владельцу. Саня посмотрела на оставшуюся щель с таким лицом, как будто это была её рана.

– Козлина, – прошипела она, пальцами обводя дыру и тут же отдергивая руку от нагревшегося покрытия. – Нет, Монро, я все-таки его убью.

Монтемер снова перехватил её быстрее, чем она рванула на рцаря с кулаками. Тот ничего не понимал, ждал благодарностей, но на всякий случай приготовил топор, хоть и смотрел на Монтемера с благоговейным трепетом.

– Kzlina! Kzlina!– заверещали снующие вокруг чички, пробуя новое незнакомое слово.

– Остынь Сань, он же не понимает. Он же твою машину в первый раз видит, он еще и рцарь начинающий – ни опыта, ни знаний,– методично уговаривал Монтемер.

– Да, достали они! Мы, между прочим, благодаря этому спасителю, теперь застряли тут на два дня,– возмутилась она, сбрасывая руки Монтемера, лохматя волосы и придирчиво поглядывая на капот. Уродливая дыра со сбитой серебристой краской медленно зарастала металлом с краев – машина уже начала восстанавливаться. Косметические неполадки всегда быстро исчезали, а вот с внутренней начинкой всегде приходилось ждать дольше.

– Господи, отвернешься так – то копье в карбюраторе, то топор в капоте!

Монтемер усмехнулся, качая головой, невольно вспоминая, что они так и познакомились: Саня вырулила непонятно откуда, выскочила прямо из воздуха, ревя двигателем и распугав всех зверей в округе, пытаясь отдышаться перенапряжения и удивления, а не менее ошарашенный Монтемер машинально всадил ей в карбюратор копье.

Тогда еще не было известно, что машина сможет восстановиться сама, тогда вообще ничего не было известно, ни что за мир, ни что за человек в красном вычурном плаще едва не оказался под колесами, а Санино «Ля-господи-боже-это-че-копье! Настоящее!» придало ситуации некий оттенок абсурда.

Саня, подбоченившись, сердито посмотрела на незадачливого спасителя, и тот слишком человеческим нерцарским жестом сжал топор крепче, так явно прикидывая, как будет дальше отбиваться, что становилось смешно. Как будто Саня сможет против него выстоять – Саня, гроза воителей и рцарей! Она вздохнула и, потерев пальцами переносицу, заговорила:

– Значит так, рыцарь…

– Рцарь,– автоматически поправил Монтемер, и Саня автоматически проигнорировала.

– …ты сейчас идешь и оплачиваешь нам в таверне выпивку. И комнаты. Ясно?

Рцарь закивал, посматривая на спокойного до флегматичности Монтемера.

Не отказав себе в удовольствии, Саня всё-таки пнула под мохнатый зад одну из чичек, увлеченно обнюхивавшую колесо.

*

Саня споткнулась, едва не проливая пиво, и метнула злобный взгляд в сторону. Громадный горг, состоявший будто только из клубка мускулов и костяных наростов, потупился и убрал с прохода хвост, сворачивая его под лавку.

– Простите,– пробасило это невероятно могучее, но патологически доброе существо, которое по доброте могло дать фору даже рцарям.

Саня скупо кивнула и пробралась к своему столу, юрко петляя между людьми и чудовичес разных мастей. Пограничный городок – значит видовой бардак в любом приличном и не очень заведении. Тут граничали целых три страны, и этот город походил на тройную точку на фазовой диаграмме состояния, которую когда-то давно, будто в другой жизни, она пихала маме под нос за ночь до экзамена с криками «я нихрена не знаю, мам, я не сда-а-ам!». При этом сыпала такими сложными и страшными терминами, что местные названия городов отдыхали. Это было хорошее время, и Саня вздохнула, ловко уворачиваясь от локтя какого-то разошедшегося пьяницы.

За угловым столом одиноко сидел Монтемер и с задумчивым выражением смотрел в мутное витражное окно. Светловолосый и светлокожий весь, он почти сиял в полутьме кабака, сразу же бросаясь в глаза, и ближайшие люди и чудовичес едва не сворачивали шеи, чтобы рассмотреть рцаря получше. Саня закатила глаза. Перед Монтемером расшаркивались едва ли не больше, чем перед местным аналогом герцога. Такого Саня еще (к счастью) не встречала, но слава Монтемера гремела по всему миру. Так что первые пинты были бы дармовые даже без прошляпившегося юного рцарька. Саня поставила пиво на стол и поймала рассеянный взгляд Монтемера.

– Ты, Монро, поэтому плащ этот так и носишь, потому что нравится купаться в овациях, да?– ехидно заметила Саня, когда сделала несколько глотков и слегка расслабилась, закидывая ногу пяткой лавку и упираясь локтем на колено.

– Так узнают. Приходят за помощью, дают работу и поручения,– пожал плечами Монтемер, и Саня поняла, что он и правда никогда не задумывался о каких-то выгодах. Его рцарская голова, заточенная под помощь другим, не признавала личной заинтересованности. Носит плащ и носит. Это уже её, Санина, иномирская душонка ищет везде двойное дно.

Саня поморщилась и снова отхлебнула. Кабак гудел, а прошедший слушок, что тут остановился великий рцарь Монтемер ти Якхорский, сделал этому заведению выручку на дни вперед. Ни разу не сидели спокойно, обязательно кто-то прицепится с…

– Дороги добрые, милые люди! А, расскажи, достопочтенный рцарь, про подвиги свои!

– Да! Расскажи!

– Расскажи историю!

– О, да, Монро, расскажи, как безжалостно ты вонзил копье в карбюратор,– ехидно прошептала Саня, и выражение лица Монтемера сделалось несчастным и скорбным.

– Ты мне никогда не простишь, да?

Саня только усмехнулась, откидываясь на лавку, готовясь к очередному рассказу.

А их много накопилось. Когда странствуешь всю жизнь по дорогам во славу Хозяев Дорог, невозможно обойтись без происшествий. И Монтемер, чуть смущенно, рассказывал, и каждый из собравшихся вокруг них людей и чудовичес знали, что каждое слово – чистая правда. Рцари не смели лгать.

Саня насмешливо щурилась на какие-нибудь особо удачные моменты, и в полумраке глаза у неё блестели особенно ярко, и Монтемер каждый раз натыкался на её взгляд, как на незамеченный в бою стилет. И каждый раз у него перехватывало горло, и рассказ путался.

***

– Почему ты называешь меня Монро?

Саня подняла на него блестящий взгляд, не такой трезвый, но и не пьяный, когда мысли ускользают и путаются. От них отвязались, когда хозяин гаркнул, чтобы ротозеи дали господину рцарю отдохнуть от долгой дороги.

– Это я так над тобой издеваюсь,– ответила она.

– Но я совершенно не знаю, что означает это слово,– так наивно и по-детски вздернул брови Монтемер, что Саня не смогла сдержать смешка.

– А это я сама с собой. Сама шутканула, сама посмеялась. Я получаю моральное удовлетворение, когда называю тебя словом, которое я знаю, а ты нет.

– И что это слово значит?– усмехнулся Монтемер, совершенно не обижаясь.

Настоящий рцарь. Саня даже стушевалась, заталкивая подальше чувство стыда от того, что издевается над абсолютно доверчивым созданием. И не важно, что это создание огромный мужик, который проламывает стены голыми руками и разит в одиночку отряды лесных разбойников.

– На самом деле ничего такого. Я просто называю тебя женским именем.

– Это какая-то известная у вас женщина?

– Ага.

– Красивая?

– Наверно.

Они замерли друг напротив друга, а потом одновременно прыснули.

– Всё, всё, я знаю, да, шутка не удалась,– фыркнула Саня зачесывая назад крашеные патлы. – Но я морально и физически не готова выговаривать твое имя.

У лампы на столе прогорел фитиль и она закоптила. Пахло чадом, пряным вином и жареным мясом из кухни. Гогры вместе с худющими как жерди лонгалинами нестройно, но с энтузиазмом запели гимн дорог густым проникновенным басом. Грустную версию. И в какой-то момент соседние столики тоже начали сочувствующе подвывать. Пели что-то о вечном пути и смерти. Да, не заиграют путника дороги, да, вернется он домой…

– Кстать, мне повезло, что у вас тут не сжигают на костре людей за цветные патлы,– брякнула Саня, дергая себя за прядку и косясь на внезапную музыкальную программу. Гогры обливались пьяными слезами и пели с таким воодушевлением, что песню подхватили уже все, кто знал текст, а кто не знал, создавал фон из междометий.

– У вас сжигают?– спросил рцарь.

– Ну, несколько столетий назад… посчитали бы, что ведьма, сожгли бы за милую душу.

Монтемер хмыкнул, рассматривая её волосы. В полумраке они казались еще темнее, как тина на болоте, но корни уже сильно отрасли за эти полгода, и было заметно, что они темные. А вот волосы Монтемера отливали при свечах медью, хотя он был русым

– У вас есть ведьмы?

– Даже не знаю,– серьезно отозвалась Саня.– Я считала, что не существует других миров, но вот я здесь.– она уставилась в столешницу, всю исцарапанную и заляпанную темными жирными пятнами, а потом одним махом допила пиво.– Так что, кто знает.

Монтемер кивнул.

– У вас там есть рцари?– спросил он.

Они иногда перебрасывались вопросами, пустыми и бытовыми. Монтемер цедил свое любопытство по капле, будто боялся, что оно истечет слишком быстро.

– Не-а, – подумав, ответила Саня, склоняя голову к плечу. – Хотя, кто-то типо рцаря есть. Монах вроде. Но это не точно.

Монтемер кивнул, опуская глаза в опустевшую пинту, в которой на дне собралась остатками пена. Он запрокинул её над ртом, пытаясь допить последние капли.

– Курить хочу,– буркнула Саня, и они ушли.

Тоскливое дружное пение было слышно даже на улице. Монтемер привычно стянул у Сани сигарету и прикурил от низко висящего на балке крыльца фонаря. Саня лениво смотрела, как занимается маленькая красная искорка на кончике сигареты.

– Весь запас же мне изведешь, зараза,– поныла она для порядка, тоже выбивая себе сигарету, и упрямо брякнула: – Рыцарям нельзя курить.

– Рцарям. Почему?

– Плохой пример подаешь обществу.

– В кодексе рцарей ничего о курении не сказано,– ловко уклонился Монтемер, и Саня усмехнулась. Дальше уже курили молча, смотря вперед в темный двор кабака и думая о своем. А душная тяжелая ночь, накрывшая все плотным полотном с яркими прорехами звезд, способствовала думам.

До того, как попасть сюда, Саня ехала на дачу. У неё собой и вещи были, и запас сигарет на все лето – с учетом, что выкуривала она по пачке в день. Но тут пришлось экономить и снижать свою никотиновую порцию. А то так можно было на стенку начать лезть от ломки в недосредневековом иномирье, где про табак даже не слышали, зато слышали про огромное множество всяких дурманов, травок, лепестков и даже измельченную чешую какого-то ежа. От этого всего Саня отнекивалась как могла, боясь либо помереть своей иномирской, не подготовленной к таким штукам тушкой, либо безнадежно подсесть с первой же затяжки. Поэтому только экономия!

Это был хороший план, пока любопытный Монтемер не повадился таскать у неё сигареты. Это кстати была единственная вольность, которую рцарь себе позволил – он свято считал, что чужие вещи неприкосновенны. Рцарь, что с него взять.

Через два дня пробитый топором движок затянулся, как затягивается со временем рана, и они двинулись на машине дальше, предварительно отстояв в очереди к одним из трех ворот, чтобы пересечь границу со страной людей. На пропускном пункте Саня долго ругалась и доказывала пограничнику, одетому в повседневные латы, что машина это не живое существо, не обремененное интеллектом, не рептилия из каких-то южных стран и не новый подвид живых руд, которые очень любят притворяться простыми железками.

Страны, где основное население было человеческим, охранялись очень яростно, собирали на границах очереди из бюрократических кошмаров и желающих проехать, но зато не пропускали всякую активно путешествующую не антропоморфную шушеру – только по пропускам и с идеальной дорожной историей.

В итоге Саня пала духом, сдалась и ткнула в Монтемера, как в благородного, великого, авторитетного рцаря. Их пропустили под честное слово уже через пятнадцать минут.

Глава 2

Занималась заря, узкой лиловой полосой пробиваясь сквозь отступающую ночь. И гнать по дороге, через сонные недвижимые поля было донельзя спокойно и потрясающе. Саня, жмурясь от удовольствия и смотря вперед, открыла окно, впуская утренний, пропахший росой воздух, и поспешила этот воздух испортить. Она закурила. Высокая трава алела и золотилась, и Саня довольно выдохнула в сторону дым, наслаждаясь моментом. Потом пихнула локтем спящего рядом Монтемера.

– Подъем, Монро. Рассвет, пропустишь.

Рцарь сонно завозился, кутаясь в плащ, нелепо оглядываясь по сторонам, как разбуженная птица. Саня криво скалилась, всё еще сжимая губами сигарету, и, щуря глаз, который выедал сигаретный дым, смотрела, как прямо перед ними встает солнце. Монтемер пробормотал что-то сонно о неугомонных девицах и глупостях и снова привалился головой к стеклу, а Саня смотрела, смотрела до рези в глазах на заливающиеся светом поля, и не могла насмотреться. Она здесь уже чуть больше полугода, а все никак не могла привыкнуть к чистым, прекрасным рассветам, от которых воздух будто растапливался и растекался легким сиянием по земле.

Дороги здесь не зарастали травой, не продавливались от узких колес, расчерчивающих землю колеями, практически не разрушались от застоев. Мир вечных дорог, и люди здесь были вечными странниками. И для машины с не таким высоким клиренсом, как у внедорожника, это было идеально. Хотя в особо непролазных местах, она все равно увязала в грязи, и Монтемер с Саней подкладывали ветки, палки, бревна под колеса, чтобы нормально проехать. Подталкивать машину под бампер тоже приходилось, и в такие моменты Саня радовалась, что рцарь невероятно силен. Бросить машинку где-то в глуши стало бы трагедией.

Морда у машины после таких кувырканий была грязнющей-грязнющей, и Саня тогда гнала не в город или деревню, а к ближайшему водоему. Монтемер удивлялся: «ну, чумазая, ну и что, в дороге испачкается снова».

Иногда машина угваздывалась так, что её лучше было целиком окунуть, чтобы не мучиться. Саня машину ласково называла Зайкой, бережно стирала тряпкой грязь, охала над каждой царапиной, которая затягивалась через десять минут свежим металлом и краской, и даже подумывала, что машина впитала магию и ожила, а не просто механически восстанавливалась после повреждений. В любом случае, о проблесках интеллекта машина виду не подавала.

Дорога здесь будто сама просилась под колеса. Оставалось только следовать её зову. Монтемер на привалах, под загадочный треск костра иногда рассказывал о дорогах, и с умным видом вещал, что опытные рцари могут слышать этот зов, но на вопрос «а ты-то слышишь?» таинственно отмалчивался.

– Разводилово,– усмехалась на это Саня. Блики костра скользили по её лицу янтарными отблесками, и Монтемер смотрел не отрываясь.

Они исколесили половину страны, и даже случайно пересекли границу в неположенном месте, когда Монтемер напутал с ориентирами. В ответ на едкие шуточки Сани, он смиренно отчитался, что не был здесь лет тридцать.

– Знаешь, у нас метеорит уничтожил динозавров, наверное, за день,– заметила Саня, когда Монтемер с каменным лицом снова попросил остановиться и высунул из машины голову, будто пытаясь учуять правильный путь,– а ты мне говоришь про какие-то тридцать лет.

– Кто такие динозавры?

– Типа гогров, но больше, не разговаривают, шастают на четырех ногах и жрут друг друга – животные, короче,– все еще наблюдая за его кажущимися тщетными попытками понять, куда ехать, сказала Саня.

Дорога, густо заросшая по обочине кустами, давала развилку, и когда Монтемер в итоге вышел из машины и встал на середине двух разветвляющихся рукавов, пришлось признать, что они заблудились. Он все прислушивался к чему-то неведомому, а Саня, заглушив двигатель, решила размять ноги.

– Здесь должен быть указатель,– сказал Монтемер, когда она подошла ближе.

– Ага. В твоем босоногом детстве, Монро.

– Нет-нет, должен быть.

Саня, за неимением спичек, чиркнула двумя скобами магического коробка, который ей подарил рцарь, когда зажигалка приказала долго жить, и дождавшись вспыхнувшего на концах скоб пламени, задумчиво прикурила. Со сложным лицом она смотрела, как Монтемер лезет в кусты и шарится там несколько минут.

– Нашел!

– Клад?

– Нет, указатель,– он извлек прогнившую, изъеденную жуками и временем дощечку, на которой если и было что-то написано, то уже давно скрыто цепким мхом.

Саня подняла брови.

– На шею себе повесь. С надписью «они не доехали до места назначения»,– фыркнула она.

Монтемер потерянно таращился на табличку, и когда от нее отвалился сгнивший уголок, тяжело вздохнул. Потом повернулся широкой, затянутой в красный плащ спиной и сделал что-то такое, отчего, когда он повернулся, дощечка оказалась как новенькая.

Саня хапнула ртом воздух.

– Как?

На дощечке ровным шрифтом были вырезаны направления и названия ближайших городов. Монтемер смущенно передернул плечами и попросил молоток и гвозди.

– В багажнике, ящик. Монро, как?

– Это чудо,– просто ответил он.

– Нифига,– отрезала Саня, провожая взглядом Монтемера, который сначала застенчиво рылся в багажнике, а потом пытался, очень по-человечески зажав во рту гвозди, приладить дощечку к подобранному неподалеку длинному бревну.

– Ты колдун?– спросила Саня после минутной паузы, когда Монтемер вбил первый гвоздь.

– Я рцарь.

– Гвоздем не подавись. А то будешь, не рыцарем, а клоуном.

Монтемер фыркнул, гвозди дернулись, зажатые между губ. Саня дала ему добить указатель, дождалась, когда он уберет на место молоток, а потом спросила снова.

– Серьезно, как?

– Серьезно. Это чудо. Рцарь творит чудеса для людей. Это его,– Монтемер поджал губы, обдумывая, как бы точнее выразиться,– Это его функция,– поморщился он,– Как ты говоришь, функция. Я бы сказал предназначение, но через твои же слова тебе будет понятнее.

– Да, я как бы не тупая, я и через твои слова пойму. Ты типа как джин?

– Кто такой джин?

– Ну, желания исполняет. Типа, ты сможешь начудить мне миллион долларов?

– Я не знаю, что такое миллион долларов,– через небольшую паузу повинился Монтемер.– Но когда я разберусь, я сделаю все в своих силах, чтобы жизнь у человека стала лучше.

– Я поняла! Ты гребаная крестная фея,– засмеялась Саня,– Я поняла. И до какой поры ты так осчастливливаешь всех? Я имею в виду, если, допустим, я буду жадничать и захочу всего и всё?

Монтемер мягко, снисходительно улыбнулся Сане, как непутевому ребенку, покрутил починенный указатель в руках, так что стрелки как флюгеры повернулись носами то в одну сторону, то в другую, и, наконец, ответил:

– Люди здесь сильны духом и закалены дорогами. Они не посмеют злоупотреблять милостью Хозяев. Они заберут то чудо, что им положено, и потом будут рассказывать об этом своим внукам, как наставления в дорогу.

Попутно Монтемер вытащил из багажника топор и обстругал нижний конец столба, заостряя его. Саня смотрела, как падает на землю свежая стружка и ждала, что сейчас её ткнут носом в собственную порочную алчность и вечное, проросшее накрепко внутри, желание захапать себе больше положенного. Но Монтемер придирчиво осмотрел получившийся колышек и, выбрав место ровно между рукавов развилки, с силой воткнул указатель в землю. Саня хотела сбегать за молотком, чтобы ему было удобнее вбивать столб, но Монтемеру хватило хорошего удара кулаком по торцу, чтобы указатель утопило глубоко в земле.

– А ты,– с мягким смешком сказал Монтемер, отряхивая руки,– ты не отсюда, поэтому не понимаешь и говоришь глупости.

– У нас не раздают чудеса всем желающим,– мрачно отозвалась Саня.– У нас, если возьмешь только то, что тебе причитается, в следующий раз рискуешь получить меньше. Если не почешешься сам, если не будешь где-то умным, где-то дураком, где-то трудолюбивым, где-то активным, где-то наглым, а где-то наоборот скромным – ничего не получишь. Ну и, конечно, присыпать это всё горсточкой везения.

– Это тяжелый мир,– согласился Монтемер после короткой, полной раздумий паузы.– Мой мир тоже тяжелый. Зов странствий ведет людей в путь с малолетства, но в дороге их подстерегают трудности. И единственное, что иногда может помочь и спасти – это вовремя подаренное чудо.

Саня дернула краем рта, и достала сигареты, предложив одну Монтемеру – всё равно утащит, а так хоть легально. Вокруг благодатно стоял в тишине лес, торопиться никуда не хотелось, да и было некуда. Они закурили и устроились, привалившись к капоту, смотря на плоды своей работы: починенный указатель, который раскинулся руками стрелками посреди поляны между дорогами и теперь показывал путь, как и полагалось.

– Здесь теперь никто не заблудится,– сказала с усмешкой Саня.

– Ты знала, что указатели дичают, когда по их подопечной дороге перестают ходить?– спросил вдруг Монтемер, неожиданно меняя тему.

– Чё? Они еще и думают что-то?

– Нет. Они застаиваются, застаиваются, а потом становятся опасными для людей. Указатели сами меняют направление стрелок, или меняют надписи, или вообще их стирают. Иногда, если посмотреть на такой указатель, можно получить проклятие, вроде длительного невезения или неспособности находить дорогу.

Саня присвистнула. Монтемер продолжал.

– Есть легенда, что однажды провинившегося странника изгнали в непроходимые леса, чтобы он сгинул в болотах. Там он встретил Хозяйку болотных тропок, но не узнал её. Обидел её и её жилище, и она разгневалась. Странник начал увязать в болоте. Тогда он обнял ствол сухого мертвого дерева и взмолился о прощении, и Хозяйка обратила его в стрелку, а сухое дерево в столб. И с тех пор, этот указатель стоит перед болотами и предупреждает всех об опасности.

– Дай угадаю, ты там был и указатель своими же глазами и видел.

– Был,– согласился Монтемер. – Один раз, много десятилетий назад. Места там гиблые и глухие, и указатель нужен был как никогда.

– Расскажи ещё что-нибудь,– попросила Саня, входя во вкус. – Люблю страшилки всякие слушать. А ты так красиво врешь, что просто загляденье.

Монтемер насупился, посмотрел с укором, но переубеждать её не стал. Он задумался, что бы еще рассказать, и вспомнил:

– Самый первый указатель был человеком. По воле рока один старик не смог ходить. Он был проводником в глухих пустынных землях, а теперь поселился на перепутье дорог и мучился от того, как изо дня в день к нему взывают дороги, а он не мог ответить на их зов. И единственное, что его спасало – это странники, которые проходили мимо, рассказывали о свих путешествиях и спрашивали у него дорогу. Он помог очень многим людям, показал им путь. И тогда Хозяин дорог вышел к нему и спросил, что бы ему хотелось.

Старик указал на свои перебитые, неповоротливые ноги, и ответил, что слишком стар и болен. Но ему бы хотелось служить дороге и провожать людей как раньше. И тогда Хозяин дорог обратил его в указатель.

Саня поперхнулась дымом. Откашлявшись, она покосилась на Монтемера, открыла рот, закрыла, пытаясь что-то сказать, но потом так и не нашлась со словами.

– Это честь – принять дар от Хозяев дорог,– сказал Монтемер, глядя на её потуги.

– Это жесть,– возразила Саня,– просто лютая. Монро. Я, конечно, не местная, но это перебор.

– Пути Хозяев неисповедимы, а дела их есть великая благодать и дар.

– Аминь, брат.

Саня выбросила сигарету и закурила следующую, смотря вперед, чуть щуря глаз, чтобы его не выедал дым. Указатель напротив, весь такой свежий и новенький, стоял ровно, и на вид выглядел бревно-бревном, и Саня хмыкнула, не став спорить. Подумав, она согласилась с Монтемером.

– Ладно. У нас так же. Что ни сказка, то треш какой-то, кошмар больного. Причем в любой стране. Но то сказки, а ты это втираешь, как будто это было.

– Это было. Просто очень давно. Возможно, даже на заре дорог. Но было,– Монтемер докурил уже давно, но все еще крутил помятый бычок в пальцах, смотря на подпаленные края бумаги. – Я понимаю тебя. Мы никогда не узнаем, был ли этот старик счастлив стать указателем, или он действительно рассчитывал, что Хозяин вернет ему способность ходить, а получил вечную каторгу. Это ересь, о которой здесь не принято говорить. Всё, что делают Хозяева – делается во благо. Это истина.

Саня хмыкнула, невольно кривясь, и посмотрела на Монтемера устало.

– Не буду спорить. Ты прав, я не местная. А когда ты живешь в другом мире, будешь либо играть по местным правилам, либо будешь дохлым, съеденным, проклятым и забитым камнями местными правоверными, прости-господи.

– Я этого не допущу,– улыбнулся Монтемер.– Тебе не нужно прятать свои мысли. Я знаю, что в твоей голове никогда не будет тех же мыслей, что и у любого жителя этого мира, и принимаю это.

Он положил ладонь Сане на плечо и ободряюще сжал. Саня весело сощурилась.

– Я для тебя, наверное, как диковенная зверушка, Монро.

– Я думаю, это взаимно.

Саня широко белозубо улыбнулась, хлопнула Монтемера по плечу и соскочила с капота, отряхивая сзади штаны. Начало заметно вечереть, и на лес вокруг уже почти опустился сумрак, но дороги, пока ещё светлели. Ещё не укутался в вечер и указатель. Саня бросила на него последний взгляд, когда собиралась сесть в машину и уже занесла ногу, держась за распахнутую дверцу. «Сколько жизней он спасет или унесет потом, когда одичает»,– подумалось ей. Но указатель стоял в безмолвии и неподвижности, и последние лучи едва подсвечивали его стрелки, кое-как из последних сил выбиваясь из-за плотной листвы. Саня сощурилась, оскалилась и вздернула подбородок, едва держась, чтобы не показать столбу неприличный жест. Она села в машину, включила фары, окатив всё белым резким светом, и выехала на левый рукав дороги, благополучно оставляя развилку за бампером.

…но чего они только не делали! Пробирались через кустарные чащи – когда Саня продвигалась на машине по метру вперед, а вокруг шептались и переплетались ветвями кусты, живые, пытающиеся добраться до них гибкими острыми ветвями. И Монтемер, который скакал от одного к другому, что-то хитро обрубал, и они быстро и испуганно втягивались под землю, давая проехать.

И рцарь потом важно говорил, насколько он полезен, и Саня слушала и насмешливо жевала чудом найденную в бардачке жвачку, просроченную давным-давно, но всё равно сладкую и отдававшую синтетическим арбузным душком. Монтемеру жвачка тоже понравилась – они разделили половину, и Саня еще долго смеялась над тем, как он каждый раз забавно вытягивал лицо и лез в рот пальцами, когда жвачка безнадежно прилипала к зубам.

Саня хоть и зубоскалила, но была рада, что в этом дурном сказочном мире она не брошена на произвол судьбы, природы, местных жителей, разбойников, кустов, указателей и прочей дряни, с которой они столкнулись.

Саня же не дура – отказываться от проводника, который вообще сам любезно предложил её сопровождать. Причем очень настойчиво и отчаянно, и Сане иногда казалось, что если бы она Монтемеру тогда оказала, тот встал бы на колени и начал умолять. И Монтемер остался. И всегда был рядом, всё так же вытаскивал из передряг, помогал толкать машину из грязевой завязи, разводил костер и показывал мелкие магические чудеса этой земли.

– Эт называется экскурсия,– брякнула Саня, выруливая к паромной переправе через реку и вставая в очередь из телег, карет и фургонов.

Из них выходили путешественники, которые решили размять ноги во время долгого ожидания. Над одной из телег суетились чички, разбираясь со своим багажом, а из закрытой кареты высунулась чья-то ложноножка, тщательно ощупала воздух, дрогнула от донесшегося от машины выхлопа и убралась обратно внутрь. Но в основном в очереди были люди. Они путешествовали в рейсовых междугородних фургонах или на своем транспорте и вкушали все прелести дороги, в том числе и долгое ожидание.

– Экскурсия, когда шляешься по городам и странам и смотришь достопримечательности,– повторила Саня, скучая.

– Звучит сложно. Похоже на заклинание,– подумав, сказал Монтемер и с сочувствием посмотрел на спавшую с лица Саню, когда стайка мальчишек из рейсового фургона с восторгом облепила бампер машины.– Надо было чуть ниже спуститься по течению. Там есть брод.

– Вот еще, брюхо мочить. Заржавеет, весело не будет,– фыркнула Саня, открывая окно, и, высунувшись практически наполовину, заорала: – Эй, школота, чего вам? Карет волшебных не видели? Ля! А ну слезь с бампера, погнешь же, зараза мелкая!

Школота хихикала, на машину не лезла, но обтерла ладошками всё, до чего дотянулась – в итоге фары оказались заляпаны намертво, и Сане потом, ругаясь сквозь зубы, смешивая местный мат со своим родным, пришлось оттирать жирные отпечатки шаловливых рук.

– Какая разница, заржавеет или нет,– удивился Монтемер.– Машина же все равно восстановится.

– Ага, а если не восстановится? Если у нее запас восстанавливалки кончится?– фыркнула Саня, со скуки постукивая по рулю.– Я этот запас лучше сохраню на случай, если нам снова двигатель кто-то пробьет. Наверняка найдется умник. Очередной, рцарь, блин, благородный и смелый.

– Они защищают людей, а твоя машина выглядит страшновато и незнакомо, особенно в этих местах, где очень слабо развиты технологии,– пожал плечами Монтемер.

К берегу привалил паром, и все засуетились, а потом будто застыли, ожидая, когда паром освободят и дадут добро на погрузку. На соседней полосе уже показались путешественники, прибывшие с той стороны реки, и очередь на переправу начала двигаться, медленно, со скоростью дохлой улитки. Единственное, чем можно было себя занять – это бесполезно трепаться и наблюдать, как чички в панике ищут по кюветам выпавшие из телеги сумочки и спешно грузятся в фургон.

– Да, пошли они, эти защитники,– скривилась Саня.– У меня лучшая машинка на свете. Да, во всех мирах! Ничего они не понимают.

Монтемер не сдержал улыбки, высматривая, как дела на переправе. Уже заезжали на паром почтовая карета и рейсовый фургон, значит скоро и до них очередь дойдет.

– Если поедем в Дорогоморье или близь Колесни-пути, то никто на твою машину даже не посмотрит,– сказал Монтемер.– Колеснь-путь славится механизмами и паровыми повозками. Дорогоморье закупает транспорт там. Ещё есть Йол-ве-йол. Но там делают химер: машину, спаянную с живым человеком или животным.

– Фу!– скривилась Саня, трогаясь с места на жалкие пару метров.– Представляю какой там запашок!

– Да. Жара, песок, бесконечное палящее солнце, тело отторгает металл, гниет на стыках между живой и неживой плотью. Йол-ве-йолцы считаются чудовичес, и мало у кого есть разрешение на проезд в человеческие зоны. И, честно говоря, не зря.

– Дебоширят?– понимающе усмехнулась Саня, успевая заметить, как мимолетно искривилось у Монтемера лицо от отвращения и брезгливости. У неё перед глазами пронеслась картинка, блеснувших на солнце разводов гноя на изношенной заржавевшей детали.

– Бывает.

– Не любишь их.

Взгляд Монтемера застекленел, устремляясь вперед, где полным ходом продолжалась посадка на паром.

– Дороги везде одинаковые, и Хозяева благоволят своим путешественникам повсюду. Рцарь не может любить кого-то больше или меньше – он служит всем,– ровно ответил он.

Саня вздернула бровь и сделала скептическое лицо, но промолчала, демонстративно показывая, что ни капельки не поверила. К тому времени настала их очередь грузится на паром, и щекотливую тему никто развивать не стал. Саня заехала по наклонному трапу на палубу, вставая на свободное место у борта, и заглушила двигатель.

– Любить всех невозможно, Монро,– сказала она, когда служащие парома закрепили машину прочными ремнями к специальным скобам.

– Я рцарь, я могу,– произнес Монтемер, смотря на реку, открывавшуюся с его стороны окна.

Темная вода плескалась волнами о борт и, искрясь на солнце, как чешуя рыбы, уходила далеко вдаль. У илистого берега, заросшего камышом и тонкой острой травой, вышагивали длинноногие птицы, похожие на цапель, и Монтемер, внезапно переключаясь, начал рассказывать про них, и Саня снисходительно делала вид, будто она сопливая малолетка впервые наткнувшаяся на документалку с озвучкой Дроздова.

***

Лучше дальних переездов были только ленивые вечера, плавно переходящие в ночь, отдых, когда можно было припарковаться где-то на поляне, лежать на капоте, пить пряное вино, которое торговка всучила «господину рцарю совершенно бесплатно, не побрезгуйте», и смотреть на звезды. Здесь они горели потрясающе ярко и складывались в незнакомые созвездия, которые причудливо рассыпались по небу. Полной темноты не было – листья каких-то трав едва-едва светились теплым зеленовато-желтым светом.

– Магия,– сказал Монтемер.

– Флюоресценция,– поддакнула Саня, и оба посмотрели в разные стороны. Саня – на небо, Монтемер – на Саню.

Её зеленые волосы отросли сильнее, еще больше оголив каштановые корни. Монтемеру было даже жалко – Саня с зеленью в волосах была особенно похожа на диковинное заморское создание, странное, загадочное, завораживающее. С чужими слуху словами, и странными глазу предметами, с этими «sigaretami», которые горчили на губах, и сладостями, которые приходилось отдирать от зубов.

Монтемер наблюдал за ней, пытаясь изучать и понимать, но наталкивался только на осознание, что ему за всю жизнь никогда не удастся постичь эту женщину.

Слишком другая. И мыслит не как все и не как учили рцарей. Не смотрит на него как все остальные, не имеет никакого почтения к рцарю, вообще понятия не имеет, кто такой рцарь и каким он должен быть. Монтемер ловил себя на ужасной, цепляющей что-то внутри будто крючком, мысли, что с Саней он может быть каким угодно, и она ему ничего не скажет. Это будоражило и пугало.

Монтемер не заметил, как придвинулся ближе, склонился, напряженно думая, уплывая в вязких мыслях, о том, что он странствует с колдуньей, которая путает все вбитые в его голову устои. В какой-то момент Саня уже смотрела не на небо, а на него, но Монтемер это не сразу осознал. Он протянул прядь Саниных волос между пальцев. Обрывки мыслей метались в голове. Пряди, в краске, жесткие – горькие, наверное, если поймать губами.

А лицо?

Монтемер зажмурился, едва проводя кончиками пальцев по линии скулы. Саня застыла, как окаменелая, и несмело выдохнула, а Монтемер почувствовал тепло на щеке.

– Монро. Ты оборзел совсем,– произнесла она очень тихо и невероятно спокойно, но у Монтемера будто заложило уши.

– В лесу дурман цветет.

– Ага, вот и я о том же – дурной,– хмыкнула Саня, и Монтемер смог вздохнуть, откинуться обратно на капот, на спину, утыкаясь невидящим взглядом в небо, где звезды смазывались в безумные ленты. А губы все покалывало от теплого дыхания, хотелось накрыть их ладонью.

– Ты поэтому со мной едешь?– спросила Саня с нехорошим любопытством, и Монтемер невольно весь подобрался.

– Нет. Нет, правда, нет. Я не поэтому. Извини,– быстро сказал он, чтобы Саня ничего не подумала, и та расслабленно хмыкнула, заложив за голову руки.

– Мне бы тебе врезать за приставания, вышвырнуть все твои манатки из машины и свалить,– сообщила она, косясь на рцаря,– но мне лень вставать.

– Не вставай,– произнес Монтемер.

– Скотина.

– Прости. Я не должен был.

– У вас такое тоже описано в вашем кодексе? Мне почему-то казалось, у вас обет безбрачия и всё такое, – спросила Саня, поворачивая к нему голову, и Монтемер тяжело свел к переносице брови.

– Не знаю,– путано ответил он, растирая лицо ладонями. – Там написано, что рцарь должен посвящать всего себя, своё сердце и свою душу людям. Я недостойный рцарь.

Саня посмотрела на него, хмыкнула и, перегнувшись к земле, подняла бутылку.

– На, выпей вина, а то ты сейчас в обморок хлопнешься,– сказала она, участливо передавая бутылку, и задумчиво наблюдая, как Монтемер сделал несколько мощных глотков прямо из горла,– Вроде это ко мне мужик пристает, чуть не поцеловал, а в истерике ты.

– Я не целовал.

– Ага,– веселясь, кивнула Саня,– ты не успел.

***

Когда где-то в полях двигатель внезапно начал троить, и в итоге машина заглохла, Саня смачно выругалась и растерла ладонями лицо.

– Свечи, наверное. Или ещё что-то,– пробормотала она, и пошла смотреть.

Крышка капота зависла в воздухе, Монтемер с интересом сунул нос в автомобильную, густо пахнущую бензином, начинку.

– Да, это свечи. Смотри, смотри, гарь какая!– сказала она, когда выкрутила их одну за другой, придирчиво осмотрела каждую и сунула Монтемеру, чтобы посмотрел и он,– Монро, дай ящик из-под сиденья. Да, этот. Ага.

Пока Монтемер доставал железный длинный ящик, гремящий от обилия инструментов, Саня успела от скуки быстро прошерстить обочину и вылезти из высокой травы и цветов с сочным стеблем в зубах. На задумчивый взгляд Монтемера, только своевременно уточнила, можно ли это жрать, и, получив хмурый, но утвердительный кивок, занялась свечами. Монтемер передал ей ящик, потянулся, разминая затекшие мышцы, и ловко привычно закурил.

– Да, Монро, понахватался ты от меня плохого,– который раз хмыкнула Саня, смотря, как Монтемер курит. Тот пожал плечами.

– В кодексе рцарей ничего о курении нет.

– А как же личный пример?

– А разве тут кто-то смотрит?– с усмешкой ввернул Монтемер, и Саня засмеялась.

– Смотри, Монро, выгонят тебя из рыцерей – как мы тогда дармовые продукты будем брать?

Монтемер как-то болезненно заломил брови, и Саня прикусила язык и уткнулась в ящик с инструментами, выбирая щетку с жесткими проволочными щетинами.

– Из рцарей не изгоняют,– произнес Монетемер, крутя в пальцах сигарету и неотрывно смотря, как медленно и неравномерно тлеет белая тонкая бумага и растет столбик пепла,– Если рцарь отступает от своего пути, он волен убить себя. Или его убеждают убить себя другие рцари.

– Бред! – удивилась Саня, методично и привычно орудуя щеткой и счищая со свечей темный нагар. К приятному расслабляющему стрекотанию насекомых в высокой траве примешивался резкий скребущий звук жестких щетинок.

– Кто в здравом уме будет себя убивать из-за проступка? Убивать себя из-за работы, жуть конечно.

– Рцарь это не работа. Это суть жизни, это предназначение. Рцарь не может идти вразрез с кодексом, иначе он уже отступник. А если он отступил от кодекса, то не сможет уже дальше жить. Рцарь не должен сомневаться.

Слова у Монтемера звучали глухо и тихо, и Сане в какой-то момент пришлось прислушиваться, отложив щетку. Она задумчиво перекатила стебелек из одного края рта в другой.

– Слушай, а бывает такое, что кто-то только притворяется рцарем? Ну, например, чтобы бесплатно брать продукты.

Монтемер уставился на неё с настолько странным выражением не то ужаса, не то восхищения, что Саня смутилась и поспешила отвернуться, чувствуя, как полыхают уши.

– Ты не отсюда и поэтому не понимаешь,– передернул плечами рцарь, и жест вышел очень простой и уязвимый,– И никто никогда не сможет притвориться рцарем. Ни одному живому существу в этом мире не придет такое в голову. Это богохульство. Об этом только ты подумала.

Монтемер тепло, успокаивающе усмехнулся, и Саня дернула уголком губ, смущенно потирая шею, и продолжила чистить свечи.

– Вот я извращенка, скажи,– фыркнула она, и рцарь фыркнул в ответ.

Они помолчали ещё. Когда целыми днями в пути и друг с другом, уже не обязательно было разговаривать.

Саня вдруг нахмурилась, сосредоточенно кусая свой мусор в зубах. Монтемер заметил, эту её упрямую стоячую морщинку между бровей, и невольно напрягся, делая тяжелую затяжку и выдыхая сигаретный дым через нос.

– У меня там дочь осталась, мелкая,– сказала, наконец, Саня с досадой, и выплюнула стебель. – Она у моей мамы жила, пока я уехала работать. И вот, у меня, наконец, всё наладилось, и я решила забрать её к себе, насовсем. Пока что отвезла её на лето на дачу. А застряла тут.

– Думаешь, что-то случилось?– подключился Монтемер, смотря на тлеющую в пальцах сигарету. Столбик пепла на сигарете переломился у основания, переходящего в бумагу, и сорвался вниз, плюхаясь серой кашицей на землю. Монтемер удивленно посмотрел, как он всё еще слабо дымится внизу и размазал кашицу стоптанным мыском сапога.

– Ну, кто ее, малолетку, знает,– оскалилась Саня, склоняясь над содержимым капота. Придирчиво всё осмотрев, она захлопнула крышку.

– Она та еще штучка. Знаешь, из таких, милашечек-одуванчиков с сюрпризом. А на деле деятельная и умная, с шилом в заднице и с манией самостоятельности. Она однажды пропала на неделю, а потом оказалось, что эта коза сама купила билет и ехала ко мне через пол страны в Москву, в гости. Моя мать, её тогда чуть не убила. И меня заодно,– захохотала Саня и, повернув голову, посмотрела вдруг на замершего Монтемера,– Ты ж меня нихрена не понимаешь. Через слово, да?

– Я слушаю интонацию,– улыбнулся он.– Ты её очень любишь. Как ее зовут?

– Лидка. Лидия.

– Сильное, гордое имя,– сказал Монтемер, и Саня просияла.

А у него от этой легкой улыбки будто внутри распрямилась сжатая все это время пружина. Он спокойно выдохнул, выкидывая сигарету.

Глава 3

Новый городок – значит, новый повод запастись провиантом и поработать. Монтемера узнавали по красному плащу, радовались и постоянно дергали по каким-то делам: помочь крышу переложить; непослушного ребенка поругать; младенца посмотреть, выбрать ему имя; поженить пару и много чего другого.

Однажды на него набросились одновременно три свахи и попросили поженить молодых прямо сейчас. Что, дескать, вот, они уже собрались в разных храмах Хозяев Дорог, осталось только прийти и провести обряд, а служителей они тут же отпустили, когда услышали, что великий рцарь прибыл в город.

Свахи орали наперебой и практически едва держались, чтобы не оттаскать друг друга за волосы, а выражение лица Монтемера было таким потерянным и несчастным, что Саня, хихикая в кулак, встряла в беседу.

– Ты собери все три пары в одном храме и пожени оптом,– посоветовала она, а свахи на мгновение замолкли и, не мигая, проявив завидное единадушее, уставились на неё. Образовавшуюся неловкую тишину можно было потрогать руками. А потом поднялся такой гвалт, что Саня подумала, что её сейчас снесут.

– Да, как так можно?! Неуважение к Хозяевам! Доблестный рцарь, что делается! Разве можно?– заголосили они, и Саня ловко нырнула от чужого гнева за широкую спину Монтемера.

К недовольным свахам присоединились и неравнодушные прохожие, которые быстро смекнули, в чем дело, и весь этот кипящий митинг угомонил Монтемер, когда поднял руку, взывая к тишине, и поведал свое решение.

В итоге женили пары по старшинству Хозяев дорог. Сначала в храме Хозяина горных дорог, потом лесных и в конце в храме Хозяев попутного ветра, а Саня отделалась строгим взглядом.

Монтемер, как всегда, был нарасхват, и бытовыми вопросами, неизменно возникавшими в путешествиях, занималась уже освоившаяся в этом мире Саня. Это оказалось не сложно: она шла на рынок и сообщала торговцу, что сопровождает рцаря. Работало это безотказно. Торговец расцветал в улыбке и почтении прямо на глазах и был готов завернуть для благородного рцаря и его спутницы весь прилавок, совершенно бесплатно, и даже додать денег в благодарность, что за покупками зашли именно в его лавку, а не в соседнюю. Саня брала. И продукты и деньги, пусть не в таком количестве, в каком предлагали (у неё всё-таки была совесть), но брала ровно столько, сколько нужно, чтобы не голодать, и чтобы кошелёк на всякий случай был не пуст. Монтемер косился на неё всегда недовольно.

– Рцари не берут денег,– ворчал он, и Саня легко отмахивалась, загружая весь провиант в багажник.

– Ага. А еще рцари питаются благодатью и солнечным светом и посвящают душу и, особенно, тело людям. Да-да, это мы слышали.

Монтемер на это очаровательно заливался краской и не находил слов, чтобы возразить.

Вместе они странствовали уже почти год, меняя города и дороги, и это почти превратилось в рутину. Приятную рутину бесконечного светлого путешествия, в котором душа отдыхала, а смена мест услаждала взор. Монтемер чувствовал этот покой в душе, когда они ехали, ведомые дорогой через поля и леса, а потом въезжали в новый город, стройный, построенный будто по линеечке, или дикий, с неравномерной стихийной застройкой, где переулки перехлестывались в безумные петли, а некоторые улицы были настолько узки, что два идущих навстречу человека едва могли бы разойтись. Мир, в котором путешествовать – это инстинкт, пульсировал ровным током людей, странствующих по дорогам и городам, будто по сосудам – кровь. Единый организм. Монтемер чувствовал этот ритм, с которым все срывались в дорогу и открывали себе новые места, и пытался показать его Сане, слепой в своем иномирском понимании. Иногда она говорила странные вещи, которые считала правильными, но оказавшиеся чужие этому миру, и Монтемер старался не дать им зацепить что-то внутри себя, что-то, что не имело право сомневаться.

Иногда Монтемеру казалось, что они так странствуют уже много лет, тысячелетий, и всегда будут странствовать.

«Когда-нибудь о нас сложат легенды»,– иногда думал Монтемер с легкой жалостью и недовольством. Ему необъяснимо не хотелось делиться с другими людьми их с Саней дорогой.

Монтемер считал, что это должно оставаться только их. И ничто не должно было вмешиваться в этот устоявшийся мирок.

***

В одном из городов Монтемер заметил странную девочку, возрастом едва подходящим к расцвету. Он как раз закончил разговаривать с детьми в местной школе и уже шел к машине, оставленной на площади, как увидел её, зацепился отчего-то взглядом, хотя одета она была как обычная среднеобеспеченная горожанка. Но что-то в ней казалось странным. Среди разномастных путешественников и редких чудовичес, к которым глаз уже давно привык, в этой чувствовалась чужеродность, которая мимолетно напомнила Монтемеру свое первое впечатление от Сани. Другая.

Смутили волосы, не заплетенные, хотя довольно длинные, которые свободно лежали на плечах и спине. Монтемер удивился, потому что здесь волосы таким образом не носили, заплетали в косы или пучки и хвостики. Могли обрезать. Так было удобнее: убранные волосы не придавливал сзади рюкзак или сумка, а в лесу они не цеплялись за низкие ветки и кусты.

А еще башмаки, другие. Из зеленой кожи, на шнуровке и с высоким голенищем, которое закрывал подол юбки. На башмаках был ярко вышит смешной рисунок какого-то чудовичес.

Монтемер не успел к ней обратиться. Она замерла на углу улицы, ведущей к ратуше, и взрослым взглядом, гармонировавшим с детским лицом, всмотрелась в широкую многолюдную площадь впереди. А потом сорвалась с места. Только юбки успели мелькнуть. Монтемер – за ней, но выскочив на площадь, понял, куда она так торопилась. Девочка бежала к машине, бежала к выскочившей из салона Сане, бежала так, будто это последнее, что она делает в своей жизни.

Рцарь замер посреди улицы, наблюдая, как бурно и радостно Саня распахивает навстречу руки, и девочка с визгом влетает к ней в объятия, умудряясь в юбке обхватить её за пояс ногами и повиснуть, как на дереве. Под задравшейся юбкой мелькнули зеленые иномирные башмаки с высоким голенищем и рисунком чудовичес, а Саня крякнула под весом этой не маленькой девочки и привалилась к багажнику, уже не радуясь, а ругаясь на неё во все горло.

– Я щас с тобой спину сорву, дурище, куда ты карабкаешься!

Девочка хохотала. В памяти всплыло ее имя. Лидия. Лидочка. Гордое, сильное имя, смелая, самоотверженная девочка, которая сейчас зацеловывала Санино лицо. Монтемер заставил себя улыбнуться, и уголки губ задрожали от потуг. Рцарь должен радоваться, когда семья воссоединяется, но у него не получалось. Эти иномирцы делали что-то, отчего он – он чувствовал – отступает от пути рцаря. И все, что ему хотелось – это малодушно жалеть, что они с Саней остановились именно в этом городе, а не решили ехать дальше.

У Лидочки оказалась красивая, но щербатая, улыбка и россыпь веселых веснушек на носу. Монтемеру не мог перестать ее рассматривать. Даже когда ее лицо уже запомнилось, все равно он чувствовал глупую потребность разглядывать ее снова. Как больной зуб – и вроде в покое нужно оставить, но потеребить хочется.

Лидочка, оказывается, искала их около месяца, собирая по двум трактам слухи о грохочущей чудо-карете серебристого цвета и зеленоволосой деве-кучере, и пыталась их догнать на почтовике, а потом с торговым караваном.

Монтемер старался быть любезным и добродушным. Лидочка вообще была очаровательна, как и все дети, но от того, с каким упорством она не отлипала от Сани, у Монтемера вдруг заныло в груди, как от боли.

Когда пришло время уезжать, Монтемер схватился за ручку передней дверцы и замер, и лицо у него сделалось досадливое-досадливое, как будто всё шло не так как хотелось бы. Он неловко повернулся к Лидочке.

– Вы наверняка хотели бы сесть вперед, с Саней?– начал было он, уступая, но Лидочка удивленно хлопнула ресницами.

– Я сзади. Люблю вытягивать на сиденье ноги, – сказала она, улыбаясь, и множество веснушек на носу будто засмеялись над Монтемером и его глупостью.

– И поверь, вытягивает,– фыркнула Саня.– Задолбаешься потом сгонять ее.

Рцарь как будто выдохнул, и сел на привычное место, задерживая взгляд на воодушевленной, суетливой Сане. Та проверяла зеркала и заводила машину. Лидочка сзади скинула обувь и, перегнувшись через спинки сидений, свесилась в багажник и по-хозяйски, с усилием извлекла чемодан.

– О, да! Надеюсь у тебя там до сих пор мои джинсы,– сказала она, и Саня усмехнулась, выруливая с площади,– Мои прежние не пережили поход через горы.

Монтемер сглотнул и с ужасом посмотрел на Саню. Он никогда не видел, чтобы человек бледнел прямо на глазах, и едва не потянулся успокаивающе взять Саню за руку. Она с силой вцепилась в руль, на секунду прикрыла глаза, а потом через зеркало покосилась на Лидочку с натянутой едкой ухмылкой.

– А чего, Монро, опасно в горах?– спросила она, бегло, но цепко рассматривая её.

– Очень,– выдохнул Монтемер.

– Бегает что-то хищное?

– Бегает.

Лидочка только хлопнула глазами, оперевшись локтями на спинки передних кресел.

– Ну не знаю,– пробормотала она,– Я никого не встретила. Может это другие горы?

– Горы в этой стороне только одни,– не согласился рцарь.

– Во дури-и-ще,– протянула Саня и, заведя машину, мягко тронулась с места, смотря в зеркала, чтобы не задавить никого на площади,– От тебя даже местная живность разбегается. Я, кажется, это в мультике видела, «Маша и Медведь» называется.

Лидочка пнула её кресло и надулась.

– Маша и Медведь?– не понял Монтемер.

– Сказка про девчонку, которая задолбала всех зверей в лесу. Им пришлось смириться с ней, как с неизбежным злом,– оскалилась Саня, и Монтемер за натужным весельем в голосе, чувствовал тщательно сдерживаемое волнение,– С какого ты вообще полезла в эти горы?– не выдержала Саня.

– А что мне еще делать? Я услышала про тебя!

Монтемер страдальчески заломил брови, отворачиваясь к окну. Поездка сразу сделалась шумной, всё внимание Сани переключилось на Лидочку, и у Монтемера всплыла неприятная мысль, что привычная, размеренная жизнь будет неуклонно меняться, и причина перемен сейчас валялась на задних сидениях, закинув ногу на ногу и качая ступней, которая периодически мелькала в зеркале заднего вида.

– Ты как вообще сюда попала, адепт зла? Я тебя вообще-то на даче оставила,– сказала Саня, и Монтемер бросил на Лидочку беглый взгляд.

– Я в подвал полезла, за огурцами. А вылезла с банкой огурцов лесу, в норе какой-то. Я пока до ближайшей дороги шла, питалась одними огурцами!– улыбнулась она, и Саня, запрокинув голову, легко засмеялась, едва не стукнувшись затылком о подголовник. Ее наконец-то отпустило, и Монтемер тоже натянуто улыбнулся.

– На самом деле, самое жуткое,– продолжала она, качая ступней,– это когда ты здесь не можешь вспомнить, выключен у тебя там, в деревянном доме, утюг, или нет.

– Хоть назад возвращайся,– ужаснулась Саня, и, перехватив взгляд Монтемера, подмигнула, и он вспыхнул щеками.

Монтемер замер, как будто его ударили, и подавил желание растереть грудь, где между ребрами медленно рассасывалась тревога и напряжение в той же мере, как вся грудная клетка наполнялась неудержимым теплом. Он отвернулся к окну, смотря на мелькающий за окном пролесок. В боковом зеркале показалась светловолосая голова усевшийся ровно Лидочки, которая привалилась виском к стеклу, и Монтемер украдкой разглядывал ее, вместо того, чтобы смотреть на красоты природы.

И из города в город, останавливаясь в лесу или продолжая ехать полным ходом, Монтемер всё время рассматривал её.

И наравне с неприятным скребущим внутри чувством, которому он ещё не смог дать название, которое подходило больше подверженному страстям человеку, чем рцарю, наравне с этим оставалось любопытство. Это ребенок Сани. Её дочь. Кровь от крови. Монтемер с таким рвением выискивал в ее чертах и манерах то самое, что делает ее такой необыкновенной и Саниной, что забывал о собственном постыдном неприятии. У Лидочки за детской припухлостью просматривались острые черты лица, которые были у Сани. Проступала Санина кособокая усмешка, когда она заразительно и свободно, беззастенчиво смеялась. У Сани были удивительно некрасивые руки, неизящные, узловатые и тонкие пальцы, два из которых были слегка кривые и от сустава росли чуть вбок, и это портило силуэт руки. Но округлая косточка на худом жилистом запястье была очаровательна, и у Лидочки была эта выделяющаяся косточка.

И вопрос, что же в ней такого, преследовал его. Но как бы тяжело не было, Монтемер вдруг очень остро осознал, что не в силах ненавидеть человека, которого Саня так любит. Она часть её. Это озарение вспыхнуло в голове Монтемера пока он шел вниз по улице очередного города, в который они заехали, и это произошло так внезапно, что он едва не споткнулся об криво положенный камень брусчатой площади.

Мысль застала его, пока он сопровождал Лидочку на рынок, и он тут же посмотрел на неё, на Санину дочь. Лидочка его терзаний не замечала, склонившись над прилавком, и интересовалась тяжелыми широкими браслетами.

«Она часть Сани» – рассматривал Монтемер её задумчивое восхищенное лицо. Светлые волосы нежно легли на плечо, Лидочка завела прядь за ухо. Ее губы поджались, выдавая нетерпение, пока она защелкивала золото на худом запястье, а потом придирчиво рассматривала, как тяжелый обод оттягивает внимание от ее маленьких пальцев. Браслет был слишком взрослым для нее и смотрелся слишком массивно, но никого это не заботило.

Монтемеру сразу вспомнились множество плетеных фенечек, кожаных шнурков и нарисованных черных линий тату на тонких жилистых запястьях Сани, и от этого сходства внутри что-то перевернулось. Он подошел ближе.

– Возьми этот,– сказал Монтемер, указывая на простой медный браслет, толстый и округлый, без драгоценных камней, но зато с узорной выгравированной оторочкой по всей поверхности, похожей на то, как насекомые оставляют узкие тоннели в коре дерева. Или на линии татуировок, убегающих к плечам, на Саниных руках. Лидия склонила голову набок. Потом посмотрела с маленькой улыбкой, закравшейся в уголках губ.

– Я беру,– по-деловому сказала она, и продавец, не отводя благоговейного взгляда от Монтемера, тут же заверил, что это подарок.

Лидочка деловито кивнула и поблагодарила, с нетерпением забирая браслет и защелкивая его на запястье.

– Спасибо. Он очень красивый,– она подняла на Монтемера благодарный взгляд, обводя большим пальцем рельефный змеящийся узор.

– Он тебе подходит,– произнес Монтемер.

– У тебя просто есть вкус,– согласилась она, а потом с прищуром окинула взглядом Монтемера.– И у мамы, видимо, тоже.

От последней фразы, произнесенной таким многозначительным и таинственным тоном Монтемер запутался. Он молча позволил взять себя за руку и они зашагали по рыночной площади, плавно лавируя в потоке горожан. Монтемер таращился на утонувшую в его ладони ручонку, пока не споткнулся об не успевшую отъехать телегу. Лидочка, дернувшая его за руку (безуспешно) посмотрела с таким выражением, что Монтемеру стало еще хуже, чем было.

– Я, конечно, могу контролировать наш путь, но отодвигать тебя от препятствий – это непосильная задача,– сказала она.

– Я задумался.

– Столкновение с телегой, разумеется, поспособствует твоему просветлению,– сочувственно покивала Лидочка,– Знаешь, в нашем мире одному ученому на голову упало яблоко, и он придумал один из основных законов физики. Предлагаю его подвиг повторить в четырехкратном масштабе.

– Телегой?– мрачно хмыкнул Монетемер, признавая, что девчонка такая же невыносимая, как и Саня. Или подначивающе-каверзная манера ведения разговора просто передается по наследству.

***

Посреди площади, выложенной литыми плитами с причудливыми изогнутыми узорами, стоял многоступенчатый памятник рцарю, а на нижней каменной ступеньке одиноко сидела Саня и курила, уперевшись в колено локтем, и, положив подбородок на ладонь, смотрела остановившимся взглядом на площадь. Когда Лидочка и Монтемер подошли ближе, она завела руку с сигаретой за спину и незаметно выбросила ее. Они растерянно встали рядом и попытались проследить, на что она смотрит.

– Я, походу, слепая,– сказала Саня, не поворачиваясь.– Вот что вы видите?

Лидочка и Монтемер всмотрелись вперед. По площади сновал народ, разворачивались телеги и повозки, маленький ребенок с рюкзачком за спиной гонял пузатых мелких птиц, прыгая с плиты на плиту.

– Ну, люди? Город? Телеги?– попыталась Лидочка.

– Ага,– кивнула Саня с меланхоличным спокойствием,– А должна быть наша машина.

Лидочка рядом хлопнула глазами и заметно напряглась, цепким взглядом оглядывая все вокруг.

– Может это не та площадь?

– Нет, та. Напротив смешного каменного мужика в платье. Я специально запомнила.

Монтемер поперхнулся, отвлекся от выискивания глазами машины и посмотрел с возмущением.

– Это великий рцарь, при жизни которого прокладывались первые дороги! И это ряса, а не платье!

– Хоть кринолины с юбками! Монро, у нас машину угнали, а ты мне про местную моду!

Монтемер нахмурился, со всей серьезностью кивнул, а потом сделал стойку: вскинулся, с прищуром всматриваясь вперед, а потом сорвался с места, кинув что-то вроде «сейчас разберусь» через плечо. Саня с Лидочкой только проследили, как он пронесся через всю площадь и отлавлавил мальчика, который продавал газеты. Монтемер ему что-то долго говорил, но тот пожал плечами, и Монтемер сорвался в другую сторону, к цветочнице за прилавком, выставлявшей горшки с цветами на полки. Та слушала долго, заводила глаза к небу, усиленно вспоминая, но в итоге, помотала головой так же, как и мальчик, очень расстраиваясь, что не смогла быть полезной рцарю. Монтемер пошел к следующим.

Лидочка присела рядом с Саней, подложив на каменную ступень её толстовку.

– Если то, что я слышала о рцарях правда, то сейчас нашу машину будет искать весь город,– хмыкнула она, замечая, что и цветочница и мальчик-газетчик бросили все дела и тоже начали ходить по площади и опрашивать прохожих.

– Пусть ищут,– мрачно отозвалась Саня,– Я пешкодралом покорять хреномир не собираюсь. Я дома-то пешие походы не перевариваю, а тут здесь!

– И не поспоришь.

Лидочка с маленькой улыбкой склонила к плечу голову, смотря, как за Монтемером уже собралась стихийно завербованная им толпа, которая тоже усиленно искала пропажу. В конце концов, Монтемер обернулся, выстроил их полукругом и раздал задания. Толпа из просто сборища людей превратилась в сборище организованное, и как собралась, так и разделилась: люди по двое, по трое разошлись в разные стороны, исчезая на улицах. Монтемер вернулся к Лидочке и Сане.

– Мне нравится местная взаимовыручка,– сказала Лидочка, и Саня фыркнула.

– Это не взаимовыручка, это все прекрасные наивные рыцарские глазки.

– Рцарские,– автоматически поправил её Монтемер.

– А сути не меняет. Без тебя хрен бы кто почесался, чтобы помочь.

Монтемер страдальчески заломил брови, но возражать не стал. Принялся ждать, сложив на могучей груди руки.

– Машина не пропадет бесследно. Это же не чужой кошелек. И ее найдут,– успокоил Монтемер, и Саня хмуро кивнула.

Они ждали еще примерно полчаса, когда на площадь выскочил мальчишка, огляделся и, заметив их, припустил к рцарю. Монтемеру пришлось присесть на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и тогда мальчишка залепетал, указывая в сторону улиц.

– Тама стоит,– сказал он, вытирая рукавом нос,– Блестящая, как из серебра, а на морду страшная, жуть. В ангаре у пешеходников.

– У кого?– не поняла Саня, но мальчишка перевел на неё безразличный взгляд, и обратно уставился с благоговейным трепетом на рцаря,– Понятно, – хмыкнула она,– не достойна я важной информации.

Лидочка с деланным сочувствием похлопала её по плечу. Монтемер нахмурился и сдержано поблагодарил мальчишку за помощь. Тот просиял, практически засветился изнутри, как будто лампочку зажгли, и густо покраснел. Выкрикнув ответную благодарность и пожелание хороших дорог, он умчался.

– Ну, так?– напомнила про себя Саня, и Монтемер выпрямился одним легким слитным движением и протянул руку сначала Лидочке, помогая подняться, а потом ей.

– Идем, я знаю, где она. Но надо поспешить.

Через какое-то время они вышли к трехэтажному дому, выходящем фасадом, украшенным колоннами, на улицу. Монтемер прижал палец к губам, и жестами предложил обойти здание и зайти со двора, и они прокрались в маленькую калитку, державшуюся на одной петле. Она скрипнула так истошно, что ознаменовала половину округи о том, что они вошли. Но вопреки, опасениям, никто не выбежал. Внутренний двор оказался тих и безлюден, и замусорен всякой рухлядью: телегами, каретами, повозками. Они все гнили на воздухе и под дождем, и все были без колес, как калеки, лежали на голой земле деревянным брюхом и голой осью. Здание здесь тоже опоясывалось колоннами, а над деревянными створчатыми дверьми была выстроена каменная арка. Изнутри доносился шум. Монтемер указал на двери, и Саня с Лидочкой прокрались к ним. Дверь оказалась ссохшаяся, и между старыми досками зияли щели, к которым все трое прильнули глазами.

– Моя машина!– шепотом воскликнула Саня и Монтемер с Лидочкой синхронно на неё зашикали,– Но там машина,– уже тише и с обидой повторила Саня, и снова прижалась щекой к сухим деревяшкам.

Сквозь щели хорошо просматривалось одно единственное помещение, практически залу, с уходящим ввысь потолком, заполненное людьми. Мужчины, женщины, дети и пожилые рассредоточились по всему пространству, и всё их внимание оказалось приковано к небольшому деревянному постаменту. На нем действительно стояла машина, и свет факелов и малочисленного естественного света из окон бликовал на отполированном светло-серебристом капоте и пластике фар. Саня с придыханием выдохнула и тихо заскулила.

– Чего мы ждем? Вот же она.

– Потерпи чуть-чуть, мне интересно,– шикнула на неё Лидочка,– Зачем они угнали машину?– прошептала она Монтемеру, и тот на секунду отвернулся от двери. На его щеке остался едва уловимый отпечаток неровных досок, который сошел через несколько минут.

– Это пешеходники, культисты,– пояснил он тихо.

– И что? На кой им моя машина?– встрепенулась Саня.

– Они…

Монтемер не успел закончить. За дверьми внезапно всё стихло, а на помост взошел человек, оглядел всех собравшихся и воздал руки к сводчатому потолку.

– Добрых дорог вам, братья и сестры! Сегодня мы снова собираемся здесь, чтобы поделиться мудростью, которую мы нашли в дороге!

Толпа приветливо загудела, как кипящий в работе улей. Саня нетерпеливо поерзала, но от щели не оторвалась, а Лидочка теперь прижималась к доскам ухом, а не щекой.

– Я начну первый. Начну с того, что произошло, и ещё с показательной казни. Сегодня я шел к вам на встречу, братья и сестры. И вдруг увидел как на площади основателя дорог стоит… стоит,– оратор захлебнулся возмущением и кипя от гнева указал пальцем на машину,– стоит этот позор всех дорог!

– Чего?– возмутилась Саня, собираясь уже потянуть ручку двери на себя и ворваться внутрь, но Лидочка прицельно ловко ткнула её локтем в бок и замахала рукой.

– Мелочь, ты сейчас нарвешься.

– Ну, пожалуйста, мне очень интересно, чего они хотят.

– Казнить машину,– невозмутимо разрушил всю интригу Монтемер, и Саня с Лидочкой с удивлением вытаращились на него.– Ну, да, казнить. Это пешеходники, они не приемлют любой другой транспорт, кроме хождения пешком.

– …эта карета,– продолжал тем временем оратор,– позорит всю суть путешествия! В ней есть сидения!

– Уууу,– загудела толпа.

– Она едет быстро!

– Ооооо!– отозвалась толпа.

– Она едет!

– Конечно,– фыркнула Саня.– А что они хотят, чтобы она прыгала?

– Концепция пешеходников заключается в том, что истинный путь жизни должен быть пройден пешком,– быстро пояснил Монтемер.– Пешеходники очень агрессивный культ, и иногда перегибают палку, когда начинают выкрадывать транспорт, который, как они считают, нельзя использовать, чтобы выполнять главную волю Хозяев дорог – путешествовать.

– То есть ребятки взбрели себе в голову, что кататься на тележке это грех, теперь бесятся от зависти, но при этом крайней стала моя машина? Я ничего не упустила?– уточнила Саня, и Монтемер коротко подумав, согласился. Саня поджала губы и тихонько боднула лбом дверь.– Бред. Теперь можно уже спасать нашу машину, пока они торжественно не сожгли ее?

– Да,– кивнул Монтемер.– Идем.

И он потянул на себя двери. Скрип несмазанных петель разнесся эхом под потолком, и все обернулись, прикрывая глаза от резкого яркого света, в котором фигура Монтемера утонула и окуталась сиянием. Он шагнул вперед и грозно окинул взглядом притихшую толпу. Их оратор хищно недовольно сощурился, но, поняв, кто перед ним, на секунду растерял всю яростную прыть.

– Р-рцарь,– ахнул он, недовольно, но трусливо щуря злые глазки,– У нас собрание культа!

– Верните этой женщине её транспорт,– спокойно произнес Монтемер, и его голос, подхваченный акустикой каменных сводов, зазвучал очень твердо и мощно. Саня рядом сложила на груди руки и, столкнувшись взглядом с культистом, триумфально вздернула бровь.

– Это возмутительное подобие следования воли Хозяев…– начал было оратор, но Монтемер также спокойно, и также жестко перебил.

– Воля Хозяев не ограничивает людей в выборе способа путешествия.

– Истинный путь – это путь пройденный ногами,– уже тише, отступая, но все еще злобно, тявкнул культист, но стоило Монтемеру сдвинуть брови и положить ладонь на рукоять меча, как он будто уменьшился в размере и сполз с помоста.

– Забирайте,– выплюнул он.

Многочисленные культисты, которые весь диалог поворачивали головы то на своего лидера, то на рцаря, безропотно расступились, и воодушевленная Саня запрыгнула на помост.

– Так их, Монро, нефиг тачки угонять! Если найду хоть одну царапину!..

Она открыла ключом дверь и села за руль, мягко съехала с помоста по наклонному трапу, по которому машину и затолкали наверх. Кого-то обдало выхлопом, и по залу раздалась серия кашля. Кто-то из культистов распахнул другие, выходящие на улицу двери, и Саня, проехав через всю залу, выехала на залитую солнцем брусчатую дорогу. Она пропала из вида, звук машины сначала отдалился, а потом снова приблизился, и она остановилась перед дверьми, дожидаясь Монтемера и Лидочку.

Монтемер вновь оглядел людей вокруг: потупившись, они все также стояли вокруг помоста и растерянно переглядывались друг с другом, не зная, что делать. Ему стало их жалко. Вздохнув, Монтемер шагнул на помост и поднял руку, призывая к вниманию.

– Каждый волен сам выбирать, как ему странствовать. Вы решили ходить пешком. И это мужественное, сильное решение,– он прижал ладонь к груди, обводя всех глазами и улавливая полные надежды и благоговения взгляды. Культисты облепили помост и смотрели на рцаря, раскрыв рот, улавливая каждое слово.

– Хозяева дорог не гневаются на вас,– успокоил он, и можно было поклясться, что толпа синхронно дрогнула от облегчения.– Но ваш выбранный путь, это только ваш путь. Помните об этом каждый раз, когда хотите научить кого-то странствовать! Добрых всем дорог!

Люди воодушевленно загудели, Лидочка, тоже слушавшая речь Монтемера вместе со всеми, захлопала, и все подхватили аплодисменты. Овации разлетелись под каменными сводами. С улицы два раза прогудела Саня, поторапливая, и Лидочка с Монтемером поспешили уйти.

– Да я больше машину ни в жизнь не оставлю без присмотра!– встретила их потоком возмущений Саня.– Как они только ее увели?

– Затолкали,– отозвался Монтемер.– Культовый лидер её нашел, позвал своих, они и оттолкали, куда нужно. Сама видела, тут не далеко было толкать.

– Нарвались, блин на фанатиков,– пробурчала Саня.

– На самом деле они в основном мирные,– сказал Монтемер.– Никого не трогают, ходят себе и ходят. Действительно фанатичных среди них немного, и, в основном они держатся особняком.

– А, то есть это не достаточно фанатичные?– усмехнулась сзади Лидочка.– Кажется, они готовы были разобрать машинку на сувениры.

Монтемер с усмешкой обернулся.

– Самые фанатичные подкладывают себе в обувь битое стекло. Потому что верят, что путь страданий и кровавых следов на дороге это истинная святость.

Лидочка пораженно замолчала, а Саня не удержалась.

– Нахрена? Почему именно так? Как вообще такое в голову взбрело?

– На самом деле, в их культе, помимо Хозяев дорог, чтится еще великий рцарь Конторот Кровоследный. Он действительно предпочитал ходить только пешком, и действительно окроплял дороги своей кровью. Но вообще, он жил много столетий назад, и просто любил гулять. И гулял много,– Монтемер улыбнулся, будто вспоминая, и поделился еще одним секретом,– В действительности он был добрейшей души рцарем, очень веселым, и очень страдал от мозолей. Ему по жизни ужасно не везло: абсолютно вся обувь ему натирала. Он совершенно ничего не мог поделать. Сколько бы он ни бинтовал ноги, они все равно превращались незаживающее месиво. Поэтому его и назвали, Кровоследным.

Лидочка засмеялась, а Саня хлопнула себя ладонью по лбу.

– И, кстати, благодаря ему, изобрели портянки. И стали подкладывать в обувь толстые стельки. Он оказал огромное влияние на обувное подмастерье.

– Вот живешь себе, живешь, – сказала Лидочка, смотря в окно,– пытаешься нести людям добро и счастье, улучшаешь им жизнь, пытаясь найти лучшие способы сделать обувь. А через сто лет, безумец сам калечит себя, желая быть как он. Этот рцарь бы не хотел, чтобы так вышло.

– Он относился к людским причудам философски,– ответил Монтемер,– Он говорил, что глупость людская не знает границ, но на то они и люди, чтобы вносить в жизнь элементы беспорядка и хаоса. Он учил, что суть человека это сотворение гармонии между дорогами вокруг и собственными страстями. Он считал, что во время пешей прогулки эта гармония крепнет сильнее всего, и сущность человека растворяется в мироздании.

Саня рядом хмыкнула, смотря на дорогу.

– Ты так говоришь, как будто лично с ним общался,– произнесла она, не поворачиваясь. Она плавно крутанула руль, за окном мелькнул ощетинившийся стрелками указатель, медленная телега, которую Саня обогнала, осталась мелькать в зеркалах. Монтемер неопределенно пожал плечами, отворачиваясь к окну, и Саня настороженно покосилась на него, но промолчала.

Через какое-то время деревья расступились, и дорога пошла полями, сочными зелеными, с мелкими прожилками и точками цветов. Они искрились на солнце, а ветер трепал высокую траву и цветы, как волны моря. Качалась, качалась трава, уплывало, уплывало на ветру поле.

– Сколько тебе лет, Монро?– спросила через какое-то время Лидочка. Она навалилась на его кресло сзади и прижалась щекой к тряпичному краю подголовника,– Ты вроде не сильно старше мамы. Но ты иногда так странно говоришь, что вообще не понятно, сколько тебе лет.

– Много,– ответил рцарь, и Саня за рулем фыркнула.

– Он у нас дед. Ворчливый, нудный дед,– сказала она, легко обгоняя еле тащившуюся по дороге фермерскую телегу.

– Я не ворчу.

– Конечно. Саня, не надо, Саня не бей никого, Саня, рцари не берут денег. Зануда.

Монтемер насупился, смотря вперед, на мелькающие на обочине кусты.

– Почему тогда ты меня не просишь уйти. Я все пойму, если ты захочешь, чтобы я…

Саня бросила на него долгий, испытывающий взгляд, и Монтемер умолк, чувствуя, как от стыда жарит лицо.

– За занудство никто никого не выгоняет,– с напором произнесла она, и Монтемер, упрямо выдержав её взгляд, тихо спросил:

– А за что выгоняют?

Саня с горестным стоном вздохнула и всплеснула руками, но опомнилась, что вообще-то ведет машину, когда её плавно повело в сторону, и снова вцепилась в руль.

– Ля, за тупость! Шутка. Не тупи, Монро. Лидк, скажи ему! Скажи этому глухому и слепому, и тупому, что его никто не собирается выгонять!

Монтемер повернулся к ней, и Лидочка, переведя странный изучающий взгляд с Сани на него, ослепила его самой очаровательной из улыбок.

– Не загоняйся,– всё-таки отозвалась Саня, посоветовав что-то незнакомое, но интуитивно Монтемер понял, что она имела в виду,– Просто наслаждайся поездкой. Не так уж много за свою длинную жизнь ты ездил с ребятами из другого мира. Просто, блин, наслаждайся.

Монтемер кивнул, поворачиваясь к окну, смотря как очередная дорожная развилка, исчерченная колеями и истоптанная множеством сапог, медленно проплывает мимо и остается позади.

***

Жизнь здесь была – путешествие, длинная дорога, и люди такие же. Непоседливые, яркие, жаждущие чего-то большего. Рцари оказались столпами спокойствия, смирения и непоколебимости: пока вокруг пылали мирские страсти и суета, они созидали и служили людям.

…им дали спокойно поесть только после традиционной истории, на этот раз, попросили рассказать, откуда у рцаря Монтемера красный плащ и про ту славную битву при горной цитадели, которую великий рцарь защищал в одиночку. Мальчишка, сын хозяина, смотрел на Монтемера, как на божество, и с придыханием спросил:

– А правда, что рцарь может против армии стоять?

И Монтемер говорил, что да, может.

– Что, правда что ли?– поразилась Саня, хотя ухмылка на губах у неё была скептическая и не верящая. Монтемер долго и строго посмотрел на неё.

– Опытный и взрослый рцарь может,– будто нерадивому ребенку объяснил Монтемер.

Лидочка улыбалась и с удовольствием слушала, прокручивая в ладонях кружку горячего шоколада.

– Этот плащ – дар Хозяев дорог. Я защищал их храм и город и делал то, что суждено и пристало рцарю,– произнес Монтемер, склонившись над пинтой,– И страшна была не битва. Нет страшнее тишины в горах, когда последний живой человек из тысячи падает мертвым.

Он выпил залпом и стукнул днищем пинты об стол, и воцарилась благоговейная тишина, какая только может быть после хорошей истории. Мальчишка восторженно вздохнул, во все глаза смотря на плащ, потрепанный, кое-где дырявый, с разодранным в бахрому одним из углов, но хранивший в себе историю великой битвы.

Когда все слушатели тактично разошлись, вздохнула Саня.

– И что это было? Чудесное спасение?– спросила она, пытаясь уловить мутный и задумчивый взгляд Монтемера, направленный скорее внутрь себя,– Как же ты выжил?

– Предназначение рцарей – творить для людей чудеса,– произнес он, наконец взглянув на нее прямо,– Этим все сказано.

Саня дернула уголками губ, и с прищуром посмотрела на него. Рыжий отблеск лампы запутался в ее волосах, сделал их почти янтарными, густо перемешанными с древесной зеленью, и Монтемер увяз в этом зрелище.

– Кто тогда творит чудеса для рцарей?– проницательно спросила Лидочка, и Монтемер замер, забывая сделать вздох, и поджал губы, резко, неприятно, как будто бы с досадой, что этот вопрос оказался задан с такой детской непосредственностью.

– А рцари это такой народец неубиваемый и железобетонный,– вклинилась Саня, с внимательным прищуром смотря на Монтемера и его метания,– Им чудеса по кодексу не положены. Да, Монро?

– Да,– глухо произнес Монтемер и допил брагу одним махом. Лидочка нахмурилась, дернула щекой, и в этом недовольном жесте очень сильно стала похожа на Саню, одно лицо. Монтемер на секунду представил, что Саня была бы как Лидочка в детстве, но потом с усмешкой отвел эту мысль. Ему больше виделась неугомонная, слишком резвая девчонка, с вечными синяками и разбитыми грязными коленками, хмурым прищуром и сбитыми после драки с мальчишками руками, чем аккуратненькая и любознательная Лидочка. Он невольно усмехнулся.

– Мам, а почему Монро?– вздернув бровь, внезапно спросила Лидочка, и Саня лениво и с удовольствием расплылась в широкой наглой ухмылке,– Как Мэрилин Монро? Ты называешь большого и сильного мужчину женским именем?

– Ага. Прикольно, правда?– на секунду смутившись, фыркнула Саня,– Не смотри на меня так! Шла первая неделя попадания в хреномир, я развлекалась как могла!

Лидочка засмеялась, качая головой, а потом склонила к плечу голову и посмотрела хитро.

– Это такая попытка во флирт?

– Это твоя попытка получить по шее,– сощурилась Саня, и Монтемер напрягся от того, как за видимой мягкой насмешкой скрылось напряжение,– Ты, что, выросла резко?

Лидочка передернула плечами в уязвленным жесте.

– Девочки вообще взрослеют рано. Ты знаешь.

Саня замерла, смотря на нее в упор, а потом устало потерла глаза, откидываясь на спинку стула.

– Знаю,– спокойно согласилась Саня,– А еще я, например, относительно поздний ребенок. Так что тут, ты с бабушки бери пример, а не с меня.

Лидочка нахмурилась и прикусила пухлую губу.

– Не хочу,– фыркнула она,– Ты прикольная. А бабушка про тебя гадости говорит.

– Ох, уж эта бабушка.

Саня дернула бровями и скорчила рожу, и Лидочка улыбнулась, легко и заразительно так, что Монтемера неожиданно тоже пробило на улыбку, хотя он ничего не понимал.

Менестрель, стоявший на подмостках и долго настраивающий в углу инструмент, взял несколько аккордов, мечтательно жмуря глаза, и вокруг сразу стало на пару тонов тише. Тогда он отрывисто ударил по струнам, выдержал долгую паузу, улавливая внимание публики, и запел, поддерживая тягучий, но с намеками на веселье, мотивчик:

 
Где ты будешь спать сегодня, путник?
Где себе ночлег найдешь в ночи?
Вечный странника веселый спутник –
Ветер в оглушительной глуши!
 

Таинственная пауза терзала предвкушением. Певец лукаво обвел зал взглядом и гнусаво затянул:

 
Аааа-а-а, где-е-е-е-е:
В
Канаве,
На
Пригорке,
На траве,
Под тенью елки!
На постели из иголок!
В компании рыжих красоток!
Гостиница, сарай, телега,
Где найдешь себе ночлега!
 

Саня обрушилась на стол, сгибаясь, практически касаясь лбом столешницы и захохотала, и Лидочка трясясь и смеясь уткнулась ей плечо.

– Вот стихоплет!

По крайней мере, они знали, где сегодня заночуют, а все остальное было не важно.

Глава 4

Лидочка постоянно норовила куда-то закинуть ноги: на дверное стекло; на спинку сидений, пока сама на спине валялась и подметала волосами пол; на Санино кресло, и та страшно ругалась и говорила, что она её отвлекает от дороги. Лидочка только хихикала. Дорога была пуста, широка, и можно было ехать хоть задом наперед. Монтемер с наслаждением прикрыл глаза, понимая, что новый виток их истории теперь включает не тихие, завораживающие своим спокойствием переезды, а веселые шумные перепалки и болтовню. Так тоже было хорошо, ново.

Сзади Лидочка невозмутимо развернула карту. Карта была многослойная и охватывала всю страну, две соседние и даже Дорогоморье, если знать, как ее развернуть.

– Нахрена нам карта?– возмущалась тогда на рынке Саня, пока Лидочка с горящими глазами отсчитывала продавцу монеты, невозмутимо извлечённые у Сани из кармана,– У нас есть целый рцарь! Это круче, чем карта, это, блин, спутниковый навигатор.

– Какая поездка без бумажной карты?– отклонила все возражения Лидочка,– Если ты отказываешься включать магнитолу, то дай я хоть так удовольствие получу.

– Вот еще, аккумулятор в хреномире тратить.

– Во-во, так что дай я развлекусь.

Карта развернулась на всю ширь машины, а лицо Лидочки сделалось чрезвычайно сосредоточенным. Саня наблюдала за шоу через зеркало, но не лезла.

– Сейчас я разберусь, сейчас,– бормотала Лидочка, вскрывая уже третий слой, хотя второй она едва перекинула через сиденья в багажник.

– Монро, спасай. Сейчас эта макулатура погребет нас под собой на веки вечные!– патетично взвыла Саня, когда вид в зеркале перекрыла карта, которую Лидочка держала на вытянутой руке, полностью занавесив заднюю часть машины. О том, что там есть кто-то живой, говорило только сосредоточенное пыхтение и торчащие из под карты ноги, упирающиеся в панель рычага коробки передач.

Саня повернулась и постучала по бумаги, как по двери.

– Эй, великий картовед?

– Да-да?– скупо донеслось сзади.

– Сколько еще пилить до какого-то-там-моря?

– Дорогоморья,– машинально поправил Монтемер.

– У своего спутникого навигатора спрашивай,– фыркнули из-за карты.

– Монро?– вздернула бровь Саня.

– Не слишком далеко. К обеду будем на побережье. Тут налево.

Он с недоумением покосился на небольшие ступни Лидочки, прекрасно чувствующие себя на панеле, и поднял взгляд на Саню.

– Удивительно, как она занимает всей собой все свободное пространство, да?– усмехнулась в ответ Саня, и Монтемер страдальчески вздохнул,– А ну, брысь!– Саня шлепнула по наглым ногам, и те испуганно нырнули под карту, как потревоженный зверек обратно в нору. За картой возмущенно засопели.

В Дорогоморье как раз к обеденному времени, они чуть не въехали на полной скорости. Саня гнала как обычно, когда Монтемер нахмурился и посоветовал тормозить.

– А чего, мы же еще не приехали,– удивилась Саня.

– Приехали.

– А где море? Там же земля еще дальше.

– Саня, останавливайся сейчас!

Это был первый и последний раз, когда они слышали, как Монтемер кричит. Саня так удивилась, что послушно дала по тормозам. Их дернуло вперед, и все только порадовались, что полчаса назад у Лидочки затекли ноги, и она села нормально, а то бы переломалась.

– Ну? И где море?– спросила Саня, рассматривая простиравшуюся впереди пустошь с редкими деревцами,– Ехали бы еще и ехали.

– Нет, не ехали,– покачал головой Монтемер,– Лидия, дай яблоко.

Рцарь вышел из машины, прошел пару шагов и, замерев перед песчаной границей, кинул яблоко на пару метров вперед.

– Ну, и? Напрасная трата продуктов. Ёп, ля!

Из песчаной земли вынырнула небольшая зубастая пасть, захлопнулась вместе с яблоком, и невозмутимо скрылась, оставляя после себя ровное песчаное место, как будто и не было ничего.

– Дорогоморье,– со знанием дела сказал Монтемер,– С дороги лучше не сходить, если не хочешь стать чьим-то обедом.

Бледные, как полотно, Саня и вцепившаяся в неё Лидочка совершенно поддерживающее закивали.

– Кто это был?

– Песчаный грызун. Не слишком большой, кстати.

– Предлагаю звать этого зверя ёплей,– мрачно буркнула Лидочка,– для простоты произношения, если снова вынырнет.

Оказалось, Дорогоморье это песчано-земляное море, испещренное безопасными дорогами, тропинкам и островками. По одной из дорог, выложенной коричневым кирпичом, где-то просевшим в густую грязь, они и поехали, потихоньку, не слишком разгоняясь, чтобы не промахнуться и не попасть в песчаную заводь. Здесь влажно пахло сырой глиной, а пейзаж был настолько не разнообразный, блеклый и как будто мертвый, что надоел уже через несколько часов.

В Дорогоморье на поверхности, как и в песчано-земляных водах, кипела жизнь: попадались редкие деревни и целые города, такие же блеклые и выгоревшие на открытом солнце. Несколько раз им попадались по дороге почтовые кареты, рейсовые фургоны и рыбацкие повозки, которые катались на самой кромке дороги и опасного грунта и вылавливали мелких грызунов большими ковшами, которые вспахивали земля-море вместе со всей живностью, которая не успела улизнуть в глубокие земли.

У рыбаков купили удочку, и на одной из стоянок Монетемеру удалось выдернуть из грунта землеройку, размером с кошку, которую он тут же приготовил на вертеле, подарив небольшую шкурку Лидочке. Лидочка просияла так, будто это что-то невероятное, а не кусок только что освежеванного зверя.

– На варежки,– довольно мурлыкнула Лидочка.

– Маловата шкурка.

– На одну варежку,– подумав, согласилась она, теребя гладкий жесткий мех,– Левую.

Иногда песок и грунт вспучивались, и из получившейся норы выпрыгивало нечто зубастое и мохнатое или стая узнаваемых земляных крыс. Они ныряли и выныривали из земли снова, а потом окончательно уползали, на глубину. В такие моменты лица Сани и Лидочки становились непередаваемы, и определенно стоили того, чтобы потратить время на это увлекательное место.

Саня всё ругалась, что снова угваздали машину, на этот раз в красно-коричневой глине, с которой не справлялись ни прокладывающие дорогу Боги, ни каменная крошка, рассыпанная по дороге, ни булыжная кладка. Глина жадно поглощала со временем всё, что в неё попадало, и жителям Дорогоморья приходилось заказывать камень с Большой Земли, чтобы снова прокладывать и поддерживать дороги. Некоторые маленькие дорожки так и исчезали, а через большие, наиболее проблемные участки просто перекидывали деревянные настилы или мосты.

Во время привалов у костра, рцарь рассказывал страшные местные легенды о том, что когда-нибудь все глиняно-земляные дороги провалятся и превратятся в зыбучий грунт, кишащий хищниками. От земля-моря то и дело доносились шорохи, когда какая-нибудь земляная крыса прорывала себе нору, и было настолько жутко, что Лидочка напряженно жалась к Сане, и периодически уточняла, что это за звуки.

Но глина была настолько хорошая, что легко формовалась и лепилась, и Лидочка, по уши угвазданая в этой глине делала фигурки, которые Монтемер обжигал в костре.

– Один из лучших материалов,– рассказывал Монтемер, тоже присоединяясь к Лидочке и пачкая руки,– Его вывозят из Дорогоморья в больших количествах для строительства, но даже это не спасает дорожную проблему.

Лидочка слепила зайца, и Саня зловредно подергала его за маленький слепленный хвостик и отковырнула его. Чертыхнулась, стушевалась и прилепила обратно, пачкая пальцы.

– Ну, все, ты теперь как местная,– сказала она ехидно,– Покупай себе здесь дом, живи с крысами и клепай игрушки для забредших туристов.

– Вот еще!

– А что такое? Ты уже почти похожа на глиняного человечка, еще немного и я тебя в машину уже не пущу.

Лидочка расплылась в тонкой, хищной улыбке, и в следующий момент в Саню полетел комок глины.

Вода в Дорогоморье была завозная и дорогая, и как следует вымыться не оказалось ни малейшей возможности. Не нужно говорить, что потом отмывать пришлось и салон машины.

Дорогоморье они пересекли за две недели, и на Большую Землю вернулись чумазые, но довольные, и следующие несколько дней посвятили отскабливанию глины от протекторов машины и генеральному банно-отмывательному дню.

Глава 5

Еще один город появился как раз тогда, когда Саня, зевая, пыталась бороться с усталостью и не съехать на обочину. Одной вести машину, без сменщика, все-таки иногда бывало очень сложно, но тут очень вовремя между деревьев показался город, а закатное солнце вызолотило на горизонте шпили башен.

– Хороший город,– восхищалась Саня, когда на следующий день выспалась и потащила всех гулять. Восхищение так и не прошло даже к вечеру, когда они, обойдя округу, зашли поужинать в кабак.

– Прекрасный город,– сочно нахваливала Лидочка, которая весь день бегала от одного здания к другому и рассматривала искусную резьбу на деревянных фасадах,– Кружевной город.

– Обычный,– сказал Монтемер, пожав плечами.

– Да, красивый же,– возразила Саня.

– Бывают краше.

– Не, ну какие башни! Произведения искусства! Они ж резные, Монро, это ж какая работа тонкая.

Монтемер выглянул в окно, пытаясь посмотреть вверх на башни, которыми были украшены крыши каждого дома, превращая маленький провинциальный городок в игрушечный замок.

– Город-шкатулочка,– горячо согласилась Лидочка, и Монтемер бесцветно пожал плечами.

– Ну, пусть шкатулочка.

– Иногда ты бываешь таким занудой, Монро,– фыркнула Саня,– Где твоя тяга к романтике?

Монтемер застопорился, невольно задумываясь, вспоминая тысячи и тысячи разных городов, и вздрогнул, когда Лидочка погладила его по плечу.

– Не слушай её, она не понимает, что в дороге романтики больше,– утешила она, и Саня едва не подпрыгнула от негодования.

– Кто? Я? Я не понимаю?– завозмущалась она, и Лидочка, окончательно забавляясь, показала язык. Саня насмешливо вздернула бровь и окинула ее взглядом: – Ага, вот так значит, ну понятно, как ты с матерью поступаешь. У вас с Монро коалиция, а Саня ничего не понимает…

– Города все одинаковые,– буркнул Монтемер, невольно встревая в назревающий шутливый спор,– И люди одинаковые.

– Да, нет же!

– Можно пройти множество городов и понять, что все они пытаются быть красивыми и богатыми, и что в каждом из них жизнь течет одинаково. И люди так же одинаково пытаются искать свои дороги,– сказал Монтемер, все время не отрывая взгляд от мутного окна. Он поднял глаза на своих спутниц, говоря со всей серьезностью,– А я прошел тысячи, множество тысяч городов. И пройду еще столько же.

Он замолк неожиданно тяжело, и отвел взгляд, пытаясь высмотреть через весь зал, несет им, наконец, кухарка ужин или нет.

– Н-да, уж,– пробормотала Саня и мрачно поскребла ногтями щеку,– Ты, походу, перегулял по городам, Монро.

Монтемер замер, смотря на неё.

– Не думал где-то осесть?– очень по-взрослому спросила Лидочка,– Найти себе место, домик, жить в покое. Остановиться. Замедлиться.

– Рцари не уходят на покой,– возразил Монтемер,– Они следуют пути, служат людям и дорогам, а не одному месту.

Саня выцепила из пачки сигарету, прикурила от свечи и хмуро задымила, щуря глаз, чтобы его не выедал дым. Потом небрежно стряхнула пепел в опустевшую кружку с оседающей пеной на дне, и, подумав, выбросила туда же и недокуренную сигарету.

– То нельзя, это нельзя, другое не по кодексу,– задумчиво произнесла она, отставляя кружку,– Тебе не кажется, Монро, что вас рцарей нае… хм, что это попахивает нехилым таким разводом.

– Чем?

– Обманом, Монро,– как маленькому растолковала Саня,– Вы корячитесь на людей, решаете их проблемы вплоть до того, что подтираете им носы шелковыми платочками, и за это не почетный покой в особняке где-нибудь на лазурном берегу, а пожизненное скитание,– она поворочила по столу пустую кружку туда-сюда и поморщилась,– Так себе пенсия, если честно.

– Ты как всегда говоришь ересь,– улыбнулся Монтемер, сложив на столе руки и сцепив пальцы,– Всё не так, как тебе кажется. Рцарь создан для такой жизни. Это его предназначение, и любой рцарь с радостью будет его выполнять.

– То-то ты рад. Просто светишься от счастья. Почему у тебя такая лютая, просто лютейшая тоска в голосе, а? Монро?– прошипела, поддавшись вперед, Саня, и успела заметить на мгновение, как окаменело у Монтемера лицо. Но чей-то резкий свист, а потом взрыв хохота отвлек внимание, и напряжение в воздухе схлопнулось, будто его и не было.

Саня едва не подпрыгнула от неожиданности, и повернулась, смотря, как в кабак один за другим проскальзывают пестрые и звонкие, разодетые в пышные одежды мытарчи и сбиваются в яркую, подвижную и шумную кучу. Лидочка округлила глаза и заученным движением схватилась за кошелек. Тот же жест повторил практически весь кабак, и Саня удивленно вздернула бровь. Лидочка, сочно закатив глаза, произнесла:

– Цыгане,– и всё сразу стало понятно.

– Ты-то откуда знаешь?– пробормотала Саня.

Она не стала уточнять, что это знание было получено явно на своем опыте. Лидочка про свои похождения, пока искала Саню, говорила немного и в общих словах. Саня тогда напряглась, боясь услышать, как ее обидели, но Лидочка отнекивалась и утверждала, что ей было весело, хоть и сложно и чуть страшновато.

Мытарчи тем временем заголосили и бросились приставать к ближайшим столикам. Кто-то дернул струны инструмента, дородная баба в пестрых пышных юбках, вскочившая на подмостки, зычно запела, и ее поддержал ловкий слаженный хор. Саня заинтригованно рассматривала мытарчи во все глаза, впитывая каждую деталь. Они рассредоточились по кабаку так, что в каждом углу, за столом, между столами оказалось по пестрому мытарчи, и когда к ним на лавку втиснулась смуглая улыбчивая девица, Саня вытаращилась на нее с совершенно неприличным любопытством. Ведущая баба, красиво певшая что-то на незнакомом языке, дошла до каких-то особых нот, и все мытарчи в кабаке синхронно притопнули, хлопнули и запели. Саня распахнула рот, и с восторгом посмотрела на Лидочку, которая улыбалась и смотрела в ответ со снисходительностью родителя, впервые взявшего ребенка на концерт.

А мытарчи пели совершенно завораживающе, и двигались настолько синхронно, что казалось, танцует весь кабак. Лидочка между делом придвинулась к Сане и четко произнесла, перекрикивая песню:

– Деньги держи.

Саня встрепенулась и схватилась за внутренний карман, с облегчением чувствуя тяжесть кошелька. Но вспомнив, свою привычку, распихивать монеты по внешним карманам, схватилась за куртку, и лицо у неё комично вытянулось, когда она нащупала пустоту. Пестрая смуглая девица послала ей самую очаровательную белозубую улыбку и, не искажая рисунок общего танца, проскользнула ближе к сцене.

Лидочка под ухом захохотала, и Саня беспомощно и обиженно обернулась к ней, а потом и к Монтемеру, и замерла. За всеобщим весельем и песнями они не заметили, как рцарь ушел.

В сумерках Монтемер курил за конюшнями, привалившись спиной к стене, и долго смотрел на привязанных, меланхолично жующих сено лошадей. Саня сбавила шаг, боясь сбить его задумчивый настрой, но то ли у рцаря был острее слух, то ли не настолько он оказался задумчив, но Монтемер обернулся.

– Ты это, прости меня. Я, похоже, тебя обидела,– найдя внезапно слова, произнесла Саня, смотря на него с привычным прищуром.

– Нет, нет, мне не за что тебя прощать,– встрепенулся он,– Я буду дураком, если стану обижаться на людей, которые терпят мое навязанное общество и не хотят от него избавиться. Это было бы недостойно рцаря.

Саня нахмурилась, будто пытаясь пробраться сквозь запутанные заросли, хотя рядом была чистая легкая тропа, и не успела хоть как-то возразить. Монтемер опустил голову и посмотрел на свои руки.

– Я уже очень давно разучился радоваться чему-то простому,– медленно произнес он,– Чему-то обыденному. Тем более просто городам. Это так глупо, да? Я… это вы не обижайтесь на меня и на мой зачерствевший взор.

– Да, никто ни на кого не обижается, Монро,– быстро возразила Саня, неловко дотрагиваясь до его предплечья,– Мы как бы чужие здесь люди. И выросли мы по-другому. Поэтому нам…– она замолкла, подбирая слова, – иногда нам, мне, сложно понять. Может быть, наши родители ещё бы поняли тебя и твою философию. Слушай, я очень хреново объясняю, но, например, меня вот приводит в ужас тот факт, что я проживу всю жизнь, буду уже умирать от старости и понимать, что делала всё только для других. Понимаешь? Что я умираю, и сделала столько добра людям, стольких осчастливила, но за всю жизнь не сделала счастливой себя или типа того.

– Рцарь счастлив, когда помогает,– с теплой улыбкой сказал Монтемер, накрывая ее руку своей.

– Я в курсе! И ты великий человек! Что бы я там иногда тебе не говорила! Действительно великий, не спорь! Но, блин, я все равно чувствую какой-то леденящий ужас от того, что мне пришлось бы принести себя в жертву ради чьего-то счастья.

Рядом всхрапнула лошадь, и Саня отстранилась, забирая руку из теплой большой ладони Монтемера, смотря, как кони перебирают длинными стройными ногами по земляному полу. Из конюшни тянуло навозом и сеном, Саня поморщилась и потерла лоб.

– Вообще, недостойно такое говорить, да? Слишком эгоистично,– она невесело дернула краем рта и посмотрела на внимательно слушавшего Монтемера,– Хотя, я думаю, что если действительно понадобиться, если это будет вопросом жизни и смерти, я всё сделаю.

Она помолчала, думая о чем-то своем, а потом пожала плечами.

– У меня Лидка. Так что, я в любом случае сделаю всё, что угодно, чтобы защитить её. Любую жертву. Но в глубине души, мне было бы жаль, что мы бы не пожили нормально.

Монтемер свел брови, не зная, как вступиться за её чисто человеческое и естественное желание просто жить и быть счастливой. Слова отчего-то не шли у всегда знающего, что сказать, как затронуть людские струны души, рцаря. Он смотрел на нее, не отрываясь.

От нее веяло хмелем и обнаженной уязвимой искренностью, так непривычно, что щемило сердце. Монтемер едва не потянулся к ней, не уткнулся в макушку, где настоящий темно-русый цвет волос всё больше сменял колдовскую зелень. Руки покалывало, и теплели кончики пальцев. Он не смог остановится, когда поправил жесткую прядь на ее плече. Почувствовав прикосновение, Саня повернулась, и Монтемер испуганно столкнулся с ее глазами, замирая, как будто его застали на месте преступления. Он и чувствовал себя преступником, посягнувшим на ему не принадлежащее.

Саня смотрела на него со странным открытым и одновременно хищным выражением, как будто что-то ждала, но этого не происходило, и она обдумывала, решится он или нет. Монтемер понял, что не может вообще ничего сказать, горло свело, хотелось либо напасть на нее, прижать к стене зацеловывая ее руки, либо упасть перед ней, стечь на колени к ее ногам, и спасло его только то, что мытарчи громко хлопнули дверью, когда шумной стаей начали выпархивать из трактира.

Резкий звук отрезвил. Саня с явным сожалением и раздражением повернулась в сторону шума, и напряженный, застывшей на самом краю дозволенного момент оглушительно лопнул.

Три разновозрастные мытарчи заметили их и, взмахивая юбками двинулись к ним, закружили вокруг, звонко распевая:

– Ах, красавицу-девицу, я целую за овином. Погадаю на водице, свадьба скоро, будь здоровы!

Монтемер отшатнулся почти с ужасом, открывая и закрывая рот, заикаясь. Саня посмотрела недоуменно, и когда мытарчи, все, хохоча и кружась, ушли вниз по улице в сторону следующего кабака, оскалилась и захохотала, накрывая ладонью лицо.

Жар бросился Монтемеру в лицо, и он через силу отвернулся от ее ослепительного смеха, потому что внезапно почувствовал что-то похожее, как когда едва всё не испортил тогда, на остывающем капоте машины под россыпью звезд где-то вдали от дороги. Сейчас же воздух едва кутался в сумерки, и углы улицы густели черным бархатом, а Саня, смеялась перед ним, смотря лукаво и открыто, и была все также ослепительно прекрасна в ее дикой чужеродности и грубости, в совершенной непохожести на любое другое существо этого мира.

И если бы Монтемер не обладал рцарской выдержкой, он бы качнулся к ней и прижался к губами к ее усмешке.

***

– Тост! – провозгласила Саня, смотря на рассеянного задумчивого Монтемера, который прятал глаза и горбил плечи в своем углу стола,– Пусть в каждом приевшемся от бытовухи моменте мы будем видеть что-то удивительное. Чудо!

– Что?– вскинулся Монтемер, как от удара.

– Будем искать и находить чудо сами, а не ждать, когда оно соизволит появиться.

Они выпили, Саня с Монтемером – эль, Лидочка – горячий шоколад. Недоумение, граничащее с лихорадочным нетерпением, Монтемера достигло своей точки, когда он не удержался и спросил задевшую его вещь:

– Какой смысл в подобном чуде, когда оно не настоящее?

– Смысл в том, мой дорогой Монро,– Саня хотела по-театральному вольготно развалиться на спинке, но вовремя вспомнив, что у лавки спинки не было, хмыкнула и села ровно,– Смысл в том, что это принесет нам радость и удовлетворение жизнью.

– Но чуда на самом деле нет,– продолжал спорить Монтемер.

– Но мы его придумали.

– Но тогда зачем?

– Умение наслаждаться жизнью дано не каждому. Кому-то приходится этому учиться,– сказала Саня,– А это выход. Из разочарования, из выгорания, из тоски. Мы как бы заставляем себя радоваться, привыкаем к этому, как к самому обычному делу. Ну, вот ты утром умылся, не знаю, зубы почистил, и заодно сразу же порадовался, как у тебя все хорошо. И после этого самые обычные заурядные вещи начинают радовать, как бы по инерции. Радоваться жизни, тому, что с тобой происходит, каждому мгновению, самому процессу «жизни» – это тоже, в каком-то роде привычка.

– Это искусственно,– уже с меньшим запалом пробормотал Монтемер,– Не взаправду. Как это вообще может работать…

– Ну, работает,– пожала плечами Саня,– Хорошо. Хочешь пример – вот, посмотри на нас. Занесло, хрен знает куда, и ничего, живем и радуемся. Что это? – какой-то запредельный оптимизм или умение радоваться жизни?

Лидочка улыбнулась, чуть хитро и егозисто, как умела только она, и Монтемер невольно подобрался, ощущая детское нетерпение от того, что ему сейчас вот-вот раскроют какую-то тайну.

– Мы сами определяем, что для нас чудо и что нас радует. Да, искусственно. Но кого это волнует, если этот самообман работает, и мы верим в него, как во что-то настоящее? Главное же результат.

– Я не могу заставить себя радоваться,– пробормотал Монтемер.

– Можешь.

– Если долго над собой работать,– добавила Саня, постукивая пальцами по столу,– убеждать себя, что счастлив, вернее, если находить вещи, которые делают тебя счастливым в любой момент времени – и тогда в действительности таким станешь – счастливым.

– Ересь,– вздохнул Монтемер.

– Самовнушение,– отозвалась Лидочка.

– Самопрограммирование,– поддакнула Саня,– умение наслаждаться жизнью. За это надо выпить!

На этом они втроем задумчиво чокнулись кружками и замолчали, думая о чем-то своем. Разговор, такой оживленный в самом начале отчего-то не шел, и тишина за их столом выбилась из общего гомона таверны так, что он показался чужеродным для них троих. Лидочка допила горячий шоколад, сладко зевнула и, приняв, что ей уже пока спать, отправилась наверх, в снятую комнату, а Саня с Монтемером остались, решив пропустить еще по паре кружек.

Поздний вечер быстро перешел в середину ночи, когда в зале выступили все менестрели и окончательно убрались в свой табор мытарчи, и остались только прожжённые пьяницы и полуночники. И Саня с рцарем.

На кухне, отделенной тонкой заляпанной жиром шторкой, что-то подгорело, и в зал немедленно потянуло неприятным ароматом и тяжелым, свалявшимся в клочья воздухом. Когда служанка принесла новый кувшин, Монтемер заботливо долил Сане эля и прикрыл глаза, погружаясь в мучавшие его мысли. Какое-то время он так и сидел, дыша размеренно, будто отсчитывая количество вдохов и выдохов, а потом открыл глаза. Взглянул дико, как самоубийца, готовый сигануть в пропасть.

– Помнишь, я рассказывал в одном из кабаков, как я получил красный плащ?– спросил вдруг он, и Саня оторопело кивнула,– Хозяйка горных тропок вынесла мне его в дар на вытянутых руках. Она улыбалась, а я тогда стоял, весь в крови, как будто бы всё еще сражался, и долго не мог прикоснуться к дару. Я,– он запнулся и, понизив голос, пригнулся к Сане, чтобы его утонувший в общем кабацком гомоне шёпот дошел до её слуха,– Я тогда умом понимал, что нужно взять плащ и поблагодарить Хозяйку, но всем естеством чувствовал, что ненавижу ее.

Эти убитые люди… они были на-местниками, те, кто отрицал могущество дорог и их Хозяев и призывал вести оседлый образ жизни, преодолевать зов дорог. Их больше не осталось с тех пор. Весь заснеженный склон окрасился в алый от крови, текшей из изрубленных тел, крови из их вскрытого, растерзанного мяса. А эта… эта… а Хозяйка вышла поведать мне, как хорошо я выполнил свою работу.

Он пытливо взглянул молчавшей Сане в лицо. В его серьезных, отдающих безумием, глазах запутался отблеск свечи, и Саня взглянула в ответ со всем пониманием, на которое была способна. Наверное, так и низвергаются боги и идолы: в позднем кабаке за кружкой безумия и отчаяния, на грани яви и горечи сгоревшего жаркого, когда непуганая правда срывается сама собой и мечется в конвульсиях под закопченным потолком в душном дыму. Монтемер оперся о стол ладонью, сжал ее в кулак.

– Все говорят, что алый – это цвет доблести и отваги, цвет великих рцарей, потому что я единственный рцарь, который был удостоен этой чести,– торопливо, будто боясь, что его прервут, зашептал Монтемер,– Но в руках у Хозяйки горных троп он был белым. И стал алым, когда я до него докоснулся.

Монтемер замолк, его шея дернулась, будто у него свело горло, и он сглотнул.

– Этого никто не знает. Именно тогда я… я тогда впервые,– его лицо исказилось как от боли, как будто ему физически было трудно говорить.– Тогда впервые усомнился. Это было просто ощущение, даже не оформленная мысль, и я в ужасе отогнал ее тогда. Но потом… сейчас. Это невыносимо.

Саня вдруг оглушительно поняла, что Монтемер безнадежно искренне пьян, хоть его речь и была чистой, но переборчивой, хоть он и прыгал с мысли на мысль, как будто он еще в голове не мог привести в порядок то, что чувствует, не то, что сказать об этом. Саня сжала пальцами ручку кружки, хмурясь, пытаясь сосредоточиться на его словах, но они уже слились в один поток чувств, переживаний и страхов.

– Рцарь не может лгать,– поморщился Монтемер, и лицо его бледное, с янтарными отсветами от масляных ламп походило на восковую маску отчаявшегося божества,– Рцарь может просто не говорить. Но это все равно живет во мне. Это разъедает изнутри. Как скверна. Иногда я не понимаю уже, кто я. Я говорю это только тебе. Потому что кто-то другой испугается, у него пошатнется мир, потому что… я просто… ты,– он задохнулся, провел взмокшими ладонями по лицу, и Саня, поджав губы, едва не перевернула кружку, когда стиснула её слишком сильно в руках,– Просто ты это ты. Сколько бы ереси я не сказал тебе, ты все равно не сможешь понять всю глубину этого ужаса, в который придет каждый, кто услышит от меня эти слова. Ты останешься со мной прежней. Ты и Лидочка.

Монтемер отвернулся и одним глотком добил оставшийся в кружке эль, а потом окинул Саню взглядом: она смотрела на него, как и раньше, только чуть задумчиво, просто как человек, которому сказали что-то откровенное. Она глубоко и неспокойно дышала. Словно волнение Монтемера захватило и её. Монтемер был всё равно, что оголенный нерв, доверился настолько, что решился сбросить непробиваемую броню, обнажая мягкое нежное нутро. Это было откровение, от которого становилось плохо и больно, и Саня могла бы уничтожить его одним словом, но она не знала даже этого слова.

– А, по-моему,– прокашлявшись, пробормотала она, пытаясь ухватить уворачивающуюся от неё мысль,– ты со своими рыцарскими заморочками очень морочишься.

– Рцарскими,– на автомате поправил Монтемер.

– Морочишься и накручиваешь себя.

– Ты не понимаешь,– вздохнул он.

– Конечно, я же из другого мира!– с пьяным задором, салютуя кружкой, воскликнула Саня так громко, что с соседних столиков на них обернулись. Монтемера перекосило, и он замахал на неё руками. Саня понятливо закивала и, покачнувшись, приложила палец к губам, косясь одним глазом на соседние столы.

– Я же из другого ми-и-ра,– проникновенным шепотом оповестила она рцаря.

– Это и спасение, и проклятие одновременно,– сокрушенно вздохнул Монтемер.

– Так выпьем же за то, что я нихрена не понимаю, че ты несешь!

Они гулко чокнулись, едва не промазав мимо, и решительно заключили больше этим вечером не пить, а то в голову лезет всякая тоска.

Глава 6

Еще через полгода города стали сливаться перед глазами, как будто Саня проезжала их без остановки на полной скорости, и в окне проносились только мельтешащие картинки. И становилось уже не важно, что это был за город, какие здесь жили люди, что они делали, как смотрели и как были одеты. Везде был центр города, парадный, украшенный архитектурными изысками, словно выставленный напоказ. Везде были улицы. Везде – дома.

Когда Лидочка впервые заикнулась о чудовичес, Монтемер уже тогда предсказывал её вопрос. Искушенный в дорогах и странствиях, он понимал, что не было удивительным развеять скуку новыми впечатлениями. И после бесцельного скитания по человеческой земле их все-таки занесло на землю чудовичес. И тогда стало как-то интереснее. Ему нравилось, что его спутники оживились, что они все еще были полны желания что-то узнавать, а не потеряли ту искру, что издавна подпитывала жажду к странствиям и другим странам еще первых людей и чудовичес.

Психологию и логику людей они все знали хотя бы потому, что сами были людьми, а вот чудовичес оставались территорией неизведанной и таинственной, полной загадок и просторов для исследования. Начиная с вопросов Лидочки, которая этим потоком любопытства едва не сносила рцаря, и заканчивая скептицизмом Сани, которая за недоверием прятала любознательную натуру. Они входили в неизведанные воды с самоотверженностью первопроходца.

Первый же город с еще более непроизносимым названием, чем были раньше, встретил их изобилием цвета и настоящим хаосом застройки.

– Это какой-то сюр,– хмыкнула Саня, когда едва не застряла в узком переулке, с трудом, чтобы не вписаться задницей в пеструю кладку стены, сдала назад, и остановилась отдышаться на пяточке, где женщины чудовичес (где ты видишь симпотичную морду, Монро, это страх божий, нас съедят, вот помяните мое слово, съедят!) вешали монстро-наволочку и монстро-пододеяльник крупных размеров на бельевую веревку.

– Это авангард, деконструктивизм,– хмыкнула Лидочка, тоже смотря в окно,– Хотя даже как-то символично. Весь мир фантастическая постановка, а мы актеры. А какие актеры, такие и декорации. Очень кривые, бесцельные и нелогичные.

Саня выпустила из рук руль и повернулась в пространстве между кресел, чтобы посмотреть на Лидочку демонстративно долго. Та передернула тонкими плечиками.

– А что такого?– ответила она на затянувшееся молчание,– Не нарушай мой момент поэзии!

Саня закатила глаза до соседнего города и отвернулась.

– Ты слишком умная!– не выдержала она, всплеснув руками.

– И слава Богу!– возмущенно отозвалась Лидочка,– Глупая бы не прошла и половины того, что прошла я, пока вас искала!

Саня поджала губы и постучала по рулю.

– Даже знать не хочу! Нервы целее будут!

Лидочка состроила шутливую рожу и показала язык. Саня вздохнула, утыкаясь лбом в руль.

– Ну, кто так строит?– вздохнула она, возвращаясь к насущным проблемам.

Один (одна? один?) из чудовичес в кожаном костюме, но без обуви, плавно переступающий по гравию мощными когтистыми лапами, прошел рядом с машиной, мимолетно бросив взгляд черных без зрачков глаз в салон. Лидочка проводила его с милой приклеенной улыбкой и невозмутимо вдавила пальчиком пимпочку закрывания дверей.

– Попробуй еще раз. С непривычки будет сложно, но ты бывала в более серьезных передрягах, чем кривая планировка города,– приободрил Саню Монтемер, и та скривилась.

– Кусты. Нет ничего хуже кустов,– сказала она и завела машину.

– А что там с кустами?– спросила Лидочка.

– Потом как-нибудь расскажу. Но это ужас!

Итак, дороги звали в путь всех без исключения. И архитектров тоже. Поэтому считалось редкостью, когда одно здание строил один архитектор. В основном они сменяли друг друга: один мог начать фундамент, второй построить этаж, третий продолжить, четвертый возвести крышу. Если в человеческих городах еще как-то пытались выстраивать единый архитектурный стиль, то в нечеловеческих городах об этом даже и не думали. И города походили на нагромождения этажей, башен, пристроек, эркеров, балконов, воздушных мостов, и перекрученных, совершенно бессистемных, переплетенных в эпилептическом припадке улиц.

Улица могла внезапно сужаться. Могла быть изначально узкой и неожиданно поворачиваться под острым углом без какого либо пространства для маневра. Могла обрываться лестницей или тупиком, и вообще внезапно перетекать в вытоптанную тропинку, утопавшую в кустах чьего-то двора.

Саня вздохнула, выдохнула и медленно повернула, умудряясь проскочить между двумя аляпистыми фасадами, едва не задев раскрашенный кирпич боковыми зеркалами, а потом припарковалась на пяточке возле таверны, на которую указал Монтемер. Секунду она просто тупо моргала и бездумно пялилась вперед, пока Лидочка сзади не пошевелилась.

– Вот за что люблю твою машину, так это за компактность,– нарушила она молчание,– А тебя – за умение чувствовать габариты, лучший водитель всех миров.

Саня издала нервный смешок, и вылезла из машины, тут же щуря глаза от яркого солнца. Размалеванные дома были похожи на расписанные стены в детском уголке в каком-нибудь торговом центре, где для детей не жалели красок и делали всё как можно ярче.

– А что, прикольно: город-палитра. Эй,– переключилась она на рцаря,– Эй, Монро, куда нам дальше?

Монтемер показал на нужное здание таверны, яркое и пестрое, как почти все вокруг, и рассказал, почему дома у гогров такие вырвиглазно цветастые, и Саня и Лидочка совершенно одинаково очаровательно таращили глаза, вновь шокированные его объяснением. От последнего становилось особенно приятно.

– Желудочный сок ождарси очень плотный и едкий, им приходится избавляться от избытков искусственным образом. А в зависимости от того, какие продукты может съесть ождарси, у него меняется цвет желудочного сока. Поэтому…

– Только не говори, что они рисуют тем же, чем их тошнит!

Монтемер выразительно промолчал, и Лидочка, уже собравшаяся потрогать разукрашенный в оранжевый и фиолетовый кирпичик, поспешно отдернула руки и поморщила носик.

– Но это земли гогров,– вспомнила она.

– Да,– поддержала Саня, между делом открывая багажник,– Если город гогров, почему его весь художественно облевали ождики?

– Ождарси,– терпеливо поправил Монтемер и подхватил одну из сумок. Саня взяла чемодан и, захлопнув багажник, привычно, особенно после инцидента с культистами, поставила машину на сигнализацию.

Они так и зашли в таверну, совмещенную с гостиницей, обсуждая культурные перипетия нового города. Хозяйка-гогр долго вслушивалась в их разговор, пытаясь уловить знакомые слова в речи, а потом, определив язык и диалект, густым раскатистым голосом, с акцентом, поинтересовалась, сколько им комнат.

– Одну, но с тремя кроватями,– ответила за всех Саня, когда разобрала из смеси неправильных окончаний нужный смысл.

– Путешествовать с семьей, хорошо,– кивнула хозяйка, звеня ключами, выискивая нужный.

Бойкий разговор о культуре гогров испуганно оборвался, и все трое вытаращились на хозяйку с одинаковым напряжением, паникой и зависшей в воздухе неловкостью. Желание поправить её и сказать, что они не семья, встало поперек горла хриплым кашлем, и Монтемер прижал кулак к губам. Хозяйка тем временем звонко положила на стойку нужный ключ.

– Гогры прямолинейный и довольно своеобразный народ,– медленно произнес Монтемер, словно извиняясь, но плавно продолжил мысль,– Они очень добрые и совершенно обделенные образным мышлением. Так что с культурой у них туго, и все постройки в гогрских городах строятся другими народами.

Хозяйка рассматривала их с внимательным любопытством, подперев темным, чешуйчетым кулаком чешуйчатую щеку, а потом качнула головой.

– Всё верно рцарь говорить,– согласилась она, – С ождарси жить всегда, жить сейчас, и жить потом. Мы им жить, мир, работа, а они нам красота. Сделка.

– Мило,– улыбнулась Лидочка, и хозяйка что-то в ответ изобразила, что-то по логике вещей обозначающее улыбку, но на чешуйчатой рептиловидной морде выглядящее жутко.

Саня осторожно забрала ключ от комнаты и качнула чемоданом в сторону лестницы, и всё пошло по отработанному за много поездок сценарию: заселение, обед, прогулка, во время которой Монтемер показывал интересные и невероятные места и их обитателей, а дальше ужин и сон.

Жизнь вокруг протекала совершенно одинаково по сути: люди или чудовичес хотели жить, желательно жить в довольстве, любви, здоровье и процветании. И содержимое «жизни» по сути оказывалось одинаковым. За множественное множество поездок и городов азарт путешественника никак не ослабевал, хотя названия, архитектура, люди – перестали запоминаться, как что-то незначительное. Всё стало сливаться в один ком. Как будто путешествие превратилось в смену декораций: куда бы они ни поехали, в городе всегда будут дома, всегда будет еда, торговцы, пытающиеся обвесить их при первой же возможности, но готовые отдать последнее задаром, едва узнав рцаря; простые путешественники, для которых этот город стал таким же перевалочным пунктом в бесконечной веренице путешествий.

И иногда в разговоре Лидочка и Саня путались в городах, но неизменно помнили события и собственные впечатления. Очередная пробоина капота от перепуганного вояки; забавная животинка, похожая больше на собаку, но с большими ушами и пищащим лаем; импровизированный концерт в кабаке в каком-то пограничном городе гогров, когда под воздействием прилива вдохновения (на спор с местным менестрелем) Саня пела незнакомые баллады, пока умело перебирала железные струны. Что-то о войне, о долгих трудных дорогах и долгожданном возвращении домой, и Монтемер тогда заслушался, заворожено впитывая в себя каждое слово, тоскливо ловя себя на мысли, что не может себе представить, что такое возвращение домой.

О доме пелось трепетно.

В том месте, откуда пришли Лидочка и Саня, дом боготворили, его защищали до последней капли крови, слагали о нем песни, возвращались…

Здесь в мире дорог и странников, где даже существовали странствующие города, жители которых собирали домики со встроенными механизмами для перевозки и срывались с места по первому же зову дорог; в этом мире говорить о доме, как о чем-то постоянном было странно и будто противоестественно. И Монтемер знал, что глупо скучать по чему-то, чего у него никогда не было. Но он скучал.

Место, где тепло, где горит огонь, где кто-то ждет с дороги, и Монтемер пытался это представить, но в затуманенном печалью и вином воображении вились только запутанные ленты дорог, которые стелились под ноги, взывали к нему и не кончались, сколько бы он не шел. Его священное предназначение, его судьба. Его самое тяжкое разочарование, предающее своим существованием великую клятву рцаря.

– Выгорание,– сказала тогда очень серьезно Саня.

Она спела последнюю песню, получив жиденькие овации от публики, которая не поняла и половины скрытых смыслов песни, и Монтемер хлопал ей преувеличенно активно и громко. Наградой стал её благодарный, полный улыбки взгляд, когда она спускалась со сцены. Саня отдала музыкальный инструмент менестрелю, согласившись на ничью в споре, чьи песни окажутся лучше. И то, была велика вероятность, что на присуждения статуса лучшей песни, сильно повлияло бы мнение рцаря.

Потом менестрель продолжил исполнять привычные композиции о дорогах, а Монтемер и Саня, отправив Лидочку спать, вдвоем устроились за столом в дальнем углу, где к концу ночи скопилось множество пустых кружек и недосказанность. Монтемер поднял от стола тяжелую гудящую голову. Почему-то сегодня хотелось пропасть в пьяном дурмане и больше не вставать.

Светильники в кабаке чадили, коптили до черноты низкий потолок, а крупноголовые чудовичес и несколько гогров через пару столов от них курили трубки. От дыма, чада и запаха еды Саня иногда чихала, забавно морща нос. Монтемер смотрел с теплотой, пока, взглянув на потолок, не вспомнил что-то. Выгорание?

– Что это?

– Когда все задолбало. Твоя работа, хобби, жизнь,– качнулась на лавке Саня.– Ну, знаешь, ты впахиваешь много лет, обожаешь то, что делаешь, а потом внезапно устаешь, устаешь, и понимаешь, что любимое дело стало самым ненавистным на свете.

– И что тогда делать?

– Менять работу.

– А если не можешь?

Саня застопорилась, думая медленно, смотря в одну точку. Потом свела к переносице брови.

– Тогда страдаешь. Пока не психанешь и внезапно не обнаружишь себя где-нибудь на море, на другом конце света с рюкзаком, без денег, босым, но счастливым, что вырвался из своего ада,– Саня хмыкнула и помолчала, болтая в кружке пену,– Но вообще надо менять что-то. Или искать, какие-то новые плюсы, которые принесут радость.

Монтемер задумался, скашивая глаза.

– Что такое «психануть»?

– Ты такой отмороженный, что тебе это не грозит,– хохотнула Саня, хотя мысленно содрогнулась. Монтемер, бьющийся в истерической ярости или замеревший в серой непролазной депрессии, казался чем-то нереальным, совершенно неправильным и страшным до леденящего ужаса.

В какой-то момент она качнулась и уложила голову Монтемеру на плечо, шумно выдохнув в шею, и Монтемер прикрыл глаза. Вокруг все будто плыло от чада и дыма. Через пару столов от них чудовичес курили трубки, и терпкий дымок окутывал ноздри и разум.

– Не буду я больше с тобой пить,– пробурчала Саня, встряхиваясь. Монтемер вздрогнул, удобное плечо ощутимо дернулось под щекой, но поднять голову и отстраниться было выше её сил.

– Почему ты не будешь со мной пить?– спросил Монтемер.

– Ты начинаешь мне исповедоваться, а это жутко.

– Почему?

– Ты мне ответь, почему решил, что я священник.

Монтемер скосил на неё глаза и задумался. Мысль не пришла, и он, поддавшись порыву, когда в голове воцарилась звенящая пустота, уткнулся Сане в волосы и вдохнул. Хмель, горечь травы, запах чего-то другого, иномирного. Его личный дурман… дурман…

– Дурман…– пробормотал Монтемер, потираясь о её макушку щекой, а потом его через силу и маслянисто вязкий поток сонных мыслей осенило,– Мы надышались горгским табаком. Мы на землях гогров, а у них национальная черта – курение особых травок.

– О. Это многое объясняет,– тихо пробормотала у него под щекой Саня.

– Да.

Они так и сидели какое-то время и, кажется, начали немного раскачиваться. Или пространство вокруг начало качаться, заворачиваться в огромный многослойный рулет из дорог, гогров, дыма, в котором всё плыло, как в тумане.

– Монро, а Монро, а если вы все из себя слоняетесь по свету направо и налево, как у вас ещё сохранились границы государств? Это ж, какой убыток выходит – нужно правителю собирать налоги, а тут жители разбегаются во все стороны, как… как… тараканы. Путешествующие тараканы!

Монтемер скосил брови и свел глаза в одну точку. У него явно была запасена очередная умная история, но рцарь не мог сосредоточиться, когда Саня так разлеглись у него на плече. Он проследил мутным взглядом за группкой курящих гогров за двумя сдвинутыми столами, и предпринял героическое решение пошевелиться, выпрямить Саню, и даже сопроводить её наверх, подхватывая на руки.

– Почему мне так хреново?– простонала она, закатывая глаза и жарко выдыхая ему в шею.

– Это все табак. На чудовичес он не действует, но людей сбивает с ног.

– А почему ты нормальный?

– Потому что я рцарь.

– Ты читер, а не рцарь,– фыркнула Саня.

Монтемер едва не оступился на лестнице, когда осознал, что она наконец-то впервые правильно произнесла его звание, при этом находясь в полностью невменяемом состоянии.

– Ты просто невероятна,– вздохнул он, страдальчески возводя глаза к потолку.– Ты меня с ума сведешь.

На утро у неё болела голова. Саня просила воды каждые пятнадцать минут, валялась в кровати в гнезде из подушек и пышного одеяла, и с воодушевлением ныла и завывала, как ей плохо, заставляя Монтемера скакать вокруг и ухаживать.

– Умираю,– простонала Саня, уминая кувшин воды практически за один глоток.

– Никаких больше чудовичес,– вздохнула она, пока Лидочка сочувствующе прижимала к её голове завернутый в полотенце лед, который удалось отыскать в погребах любезной хозяйки таверны.– Никаких чудовичес и их наркотиков. Это вообще нужно запретить!

– Это и запрещено в любой человеческой стране,– миролюбиво оповестил рцар.– И гогры по натуре очень тихие и очень вежливые, обычно они следят, чтобы поблизости не было людей. Просто нам вчера не повезло. Хозяйка очень извиняется.

Саня мрачно посмотрела на него и, прикрыв глаза, прижалась к ледяному компрессу лбом. Лидочка гладила ее по голове.

– Она сказала,– продолжил рцарь,– что знает этих ребят и передаст их мамам, чтобы они провели воспитательную беседу.

– О, господи, воспитательная беседа,– закатила глаза Саня и изобразила обморок.– Им что, по пять лет? Нет, не отвечай. Даже знать не хочу! Давайте просто свалим отсюда и к чудовичес больше не поедем?

Уехали они в тот же день, когда Саня оклемалась достаточно, чтобы сесть за руль. Дороги в стране чудовичес не были какими-то другими: ровная лента пути все также ложилась под колеса, подбрасывала машину на редких кочках или трясла её на выпуклой брусчатке, как будто за пределы мира людей они и не уезжали.

Единственным исключением оказалась реклама. Саня назвала эти штуки баннерами или досками объявлений, а Монтемер сказал местное название «предъявительный камень».

Это были каменные столбы разной толщины и высоты, на которых разноцветными чернилами был написан какой-нибудь текст. Иногда попадались красочные картинки без текста, но в основном люди или чудовичес передавали какую-то информацию разной степени важности. Столбы стояли на обочине, иногда по несколько штук. На поворотах к городам или деревням можно было насчитать до пятнадцати столбов, на которых ближайшие жители или свободно путешествующие что-то сообщали миру.

«Куплю телегу о трех колесах, с запаской и полной сбруей для кобылы», или «отдам походный рюкзак, вместительный, с отдельными ремнями для переноски грудных детей. Дети выросли, новых не предвидится, оттого и отдаю».

Во время санитарной остановки, когда Лидочка нырнула в кустики по своим делам, а Саня вышла размяться и перекурить, на обочине, завязший в земле и обросший травой, стоял подобный столб.

– «Человек с нестандартными предпочтениями познакомится с антропоморфным чудовичес с удовлетворительной дорожной историей для совместных путешествий. Для знакомства, спрашивать Веселушку-Оксу на р-ском тракте»,– продекламировала с ухмылкой Саня.– И что, её теперь по всей округи разыскивать?

– Да,– сказал Монтемер, вставая рядом.– Это не сложно. Обычно те, кто дает такие объявления на столбах оставляют после себя метки или опознавательные знаки. Во многих тавернах есть специальные ящички, которые можно выкупить, сдать ключ хозяину таверны, и оставлять какие-то вещи или записки для других. Туда же в ящички приходит почта.

– Люди же странствуют. Как они уверены, что вернуться?– спросила незаметно присоединившаяся к ним Лидочка, и Саня быстро выкинула сигарету в канаву. Лидочка сделала вид, что не заметила, подавляя желание закатить глаза.

– В большинстве своем, они не уходят далеко и придерживаются каких-то ключевых маршрутов,– сказал Монтемер.– В основном они точно знают, в каких городах будут бывать чаще. Им же все-таки нужно видится с друзьями и с семьей.

Лидочка с любопытством склонила к плечу голову и пробежалась глазами по камню.

– А мне эта нравится. «Потеряна походная шляпа, семейный раритет. Потеряна где-то между второй улицей в городе «с…» и гогрской провинцией «аю…». Нашедшему – вознаграждение. Привести в город «с…» в таверну, я там бываю каждый третий день, каждого второго месяца. Буду без шляпы».

На столбе оказалось еще много надписей разного содержания, на человеческом языке и в виде размашистых или тягучих мелких символов чудовичес. Из самых занимательных и читаемых было:

«Марышка – дура!».

«Лукас, я люблю тебя. Пойду за тобой по любой дороге».

«Всё будет хорошо!».

«Всё зря».

На камне даже состоялся короткий, растянутый во времени и на множество участников диалог:

– «Колёсники – маразматики! Твой путь не путь, если ты не идешь по нему ногами!».

– «Слава великому Колесу!».

– «Слава ногам!».

– «Колёса!».

– «Ноги!».

Попадались и отчаявшиеся: «Путешествия – это зло. С горя продам коня». И потом следующая надпись сразу за этой была: «Передумал. Не продам». А еще через сколько-то чужих надписей на камне оказалась надпись с тем же почерком: «нет, все таки продам».

Саня читала все это с веселыми смешинками в прищуренных глазах, а потом пошла копаться в багажнике. В итоге она с ликованием выудила перманентный маркер.

– Да, ладно,– фыркнула Лидочка, пока Саня, зажав во рту колпачок от маркера, примерялась к камню.

– Что ты собираешься написать?– спросил Монтемер с затаенным нетерпением и любопытством. Он обошел Саню и выглянул из-за её плеча, пока она что-то коряво выписывала. Монтемер поднял брови, когда прочитал.

На камне среди многих других надписей теперь было написало «здесь были Саня, Лидка и Монро».

– Как курица лапой,– подковырнула её Лидочка.

– Ни чё не знаю, послания на стене такими и должны быть,– закрыв маркер, отмахнулась Саня, а потом, подумав, протянула маркер ей.– На, тоже что-нибудь напиши.

– Это не педагогично,– фыркнула Лидочка, но задумалась, машинально забирая маркер, и отстраненно скользнув глазами по расписанному камню.

Саня шутливо сдула с её щеки прядь, чмокнула в макушку, и ушла заводить машину. Лидочка улыбнулась, крутя между пальцев маркер и думая. В какой-то момент она переключилась на Монтемера.

– Она иногда ведет себя, как будто это ей одиннадцать, а не мне,– она помолчала, легонько постукивая маркером по пальцу, а потом спросила: – Ты тоже напишешь что-то?

Монтемер неопределенно дернул плечами, невольно бросив взгляд на камень, пробежался глазами по каждой надписи. У Лидочки в руках тихо щелкнуло, когда она сняла с маркера колпачок.

– Я не уверен, что знаю, что писать.

– Хорошо,– кивнула она, вскинула зажатый в пальцах маркер, и написала.

– Вот так вот, – улыбнулась она и ушла в машину, а Монтемер на секунду задержался, прикрывая глаза.

Он оглянулся вокруг: дорога, после дождя влажная и насыщенная цветом, засыпанная мелким-мелким гравием, который уютно шуршал под колесами, делала поворот, и свод высоких деревьев выглядел, как зеленая пушистая арка, через которую им предстояло проехать. Саня и Лидочка о чем-то переговаривались в машине, и Сане пришлось перекрутиться, чтобы выглядывать из-за спинки кресла и видеть её. Дождем всё еще пахло, и тянуло этот запах через открытые окна в машину так, что она вся пропиталась этим влажным и свежим запахом.

После дождя и камень был еще местами влажным, но не достаточно, чтобы не получилось ничего на нем написать. А Лидочка была очень умным ребенком. Она написала только две буквы, и Монтемер смотрел на них, а внутри него всё напитывалось свежестью и легкостью, как этот воздух после дождя. Монтемеру хотелось бы, чтобы дальше каждый, кто будет читать объявления на этом камне, почувствовал то же, что и он, эту всколыхнувшуюся волну уверенности.

– Ну, Монро!– опустив стекло, гнусаво заныла Саня, и к ней присоединилась Лидочка, невозможно противно подвывая в такт.– Ну, когда мы уже поедем!

Они канючили синхронно и с удовольствием, и Монтемер только удивился, как всегда, когда сталкивался с чем-то, чего до этого с ним не происходило. Он поспешил в машину. Машина уехала. Надпись «всё не зря», откорректированная Лидочкой осталась.

Глава 7

Границу чудовичес и людей они пересекли поздней ночью, и теперь ехали по пустынной дороге по земле людей. Машина прицельным светом фар прорезала бархатную темноту, и та неохотно расступалась, пропускала, но потом вновь стягивалась воедино.

Рцарь указал, где остановиться: в небольшом, выложенном каменными плитами кармане свет фар выхватил изогнутый клюв водоразборной колонки и конусообразную железную конструкцию водокачки, увенчанной лопастями мельницы. Погода стояла безветренная и тихая. Простиравшиеся, насколько хватало глаз, поля теперь тонули в густой тихой темноте, но чуть в стороне угадывались очертания небольшого, приземистого, пограничного городка, и редкие далекие огни из окон разбивали ночь пятнами бледного желтого света, как мазки масла на черном холсте. Или как зависшие в воздухе светлячки, за которыми охотилась Лидочка на одной из стоянок. Они все ускользали из маленьких цепких рук и двигались так быстро, что их точечный огонек превращался во вьющуюся по воздуху ленту.

Саня вылезла из машины, не став хлопать дверью. В полумраке её худой заостренный профиль был едва различим, пока она не вышла в свет фар и те не легли на её лицо мазками растопленного воска. На заднем сиденье оформленным комочком угадывалась спящая под пледом Лидочка. Монтемер тоже вышел, бережно прикрывая дверь, и втянул прохладный запах ночи, замирая и поднимая лицо к чернильному небу. Саня тем временем достала из багажника канистру и поставила её под кран. Монтемер, взялся за рычаг и начал качать.

Саня закурила рядом, смотря на чужие звезды, и её сигарета мелькала алой точкой в полумраке. Колонка отрывисто фырчала, а железо поскрипывало, когда Монтемер наваливался на рычаг и качал воду, и это были единственные искусственные звуки на километры вокруг.

– Обратно никак не попасть, да?– сказала вдруг Саня, смахивая пепел, и от Монтемера послышался приглушенный вздох.– Я знаю, что уже спрашивала. Просто, может, всё-таки есть лазейка?

Монтемер закрыл канистру крышкой и выпрямился. Полная тара белела возле его ног, и когда он поднял ее, у него забугрились мышцы на руках и плечах. В свете фар Саня проследила, как он относит воду в багажник, потом захлопывает его тихо и осторожно, чтобы не разбудить Лидочку, и продолжила, не давая ему сказать. Казалось, что она сама боялась услышать, что в их мир больше дороги нет.

– Я-то ладно. Думала, нормально, с кем не бывает, освоюсь. Я с восемнадцати уже из гнезда выпорхнула, уехала в большой город. Он меня хотел переживать и выплюнуть, но я орешек крепкий. Что мне другой мир? Жить везде можно,– тихо говорила Саня, и Монтемер слушал. Он вообще умел слушать так, что слова сами стремились выскочить изо рта и попасть к нему в уши.– Ну, пропала я там без вести. Ну, блин. А если так подумать, у меня отпуска уже черти сколько не было, хоть так скатаюсь, мир погляжу. Ну, чужой мир, но какая разница. Но тут Лидка.

Саня выбросила пустой бычок, прижав его подошвой к земле, а потом охотно щелкнула коробком перед склонившимся к ней с сигаретой Монтемером. Тот тоже закурил, выдувая дым в темное безоблачное небо, чуть отливающее густым изумрудом в той стороне, где село солнце. От едва уловимого ветерка скрипнула мельница и замерла без сил.

– Я когда сюда попала, подумала, ладно,– поджала губы Саня.– Жаль, конечно, но хоть не утянула за собой никого. А у Лидки целая жизнь будет впереди, она же умничка, учится хорошо, книжки из программы старших классов читает. Я-то ладно. У меня как-то всё наперекосяк пошло уже давно, но Лидка заслуживает самого лучшего. Я её рано родила. Была мелкой соплячкой, залетела, ну и оставила ребенка. Мне все говорили аборт надо сделать, но я ни в какую. Всегда была дурьей башкой, ветер в голове, шило в заднице, но решила всё-таки такую ответственность взять. Хотя я её потом маме скинула, и уехала в Москву, учиться и работать. Думала, заработаю, заберу Лидку, смогу её обеспечить, все хотелки, хорошую школу. Ну, вот,– она невесело усмехнулась, поднимая на Монтемера взгляд.– Вот и прошло около десяти лет. Я её, можно сказать, только-только забрала к себе. Насовсем. Я квартиру купила. Дачу. У меня своя автомастерская. Всё налажено. Мне моя мать, ну ее бабушка, такой скандал устроила, столько помоев вылила, что я плохая мать, и дочери у меня нет на самом деле, не мой это ребенок, и что я её верну ей обратно, как непонравившегося питомца. Хотя бред, мы с Лидкой общаемся. Хорошо общаемся. Правда, я иногда в тупике, что делать, как говорить, как вообще общаться с ребенком целыми днями. Но я работаю над этим, я разговариваю с ней. Она же умная, с ней нельзя как с трехлеткой. Блин, она такая умная, такая замечательная. Я её просто безумно люблю. И может, я правда порчу ее жизнь. Но когда я Лидку здесь увидела, первая мысль была: что хорошо, что вместе попали. Эгоистично, да?

Рцарь вздохнул, как-то сразу потупившись, посмотрел на Саню больными глазами, собираясь что-то сказать, а потом все едва не подпрыгнули, когда стекло с легким присвистом опустилось, и на улицу вылезла лохматая Лидочкина голова. Плед бархатной тенью спал с ее плеч.

– Выспалась, солнышко?– участливо спросила Саня, шагая ближе, облокачиваясь ладонью на дверцу и наклоняясь к ней. Она неуловимо дернула головой, утыкаясь Лидочке в лохматую макушку, и Монтемер скорее угадал её движение, чем увидел, когда раздался сухой звук поцелуя, заглушенного волосами. Монро, убрал сигарету за спину, и погасил её, пережав горячий столбик пепла пальцами. Лидочка вытянула в окно руки, и Саня обняла её, скрючиваясь в неудобной позе, и Монтемер отвел взгляд на кран водокачки, на котором хрустальным отблеском замерла дрожащая капля. Внезапно она сорвалась с железного обода и разбилась в темноте.

– Я, когда из норы вылезла в лесу, прибалдела немножко,– сонным голосом оповестила Лидочка, отрываясь от Сани,– забралась обратно: подумала, может снова в подвал перенесет. А нет. Не перенесло. Просидела минут пятнадцать. Всё равно ничего.

– А чего не шестнадцать?– зачем-то спросила Саня.– Может магия на шестнадцатой минуте работает.

– Меня муравьи начали за ноги кусать. Совсем не магические, между прочим, муравьи! Хорошо, я не в тапочках спустилась в подвал.

– Ага, шею бы тебе намылить за то, что ты по чистому дому в уличной обуви ходишь,– хмыкнула Саня.

– Ну, мам, я на чуть-чуть! Только на минутку забежала, забрать банку и выйти!

– Удачно забежала,– пробормотал Монтемер, пряча усмешку, и Саня прищурилась.

– Ага, как раз на чуть-чуть! Твоя бабушка меня убьет! Она же скажет, это я виновата!

Лидочка широко зевнула, прикрывая ладошкой рот, едва не прикусив себе пальцы, и отмахнулась.

– Не убьет. Мы ей ничего не скажем!

Глава 8

Мир начался с Пути. Это был первый шаг, который сделал первый древний человек или чудовичес по гладкой, вымощенной брусчаткой дороге, которую создали Хозяева Дорог. Они показали людям, куда идти. Сначала Путь был один, но потом он разбился на множество маленьких или больших путей, развилок, перекрестков, поворотов и тупиков, и создался Мир, огромный, необъятный, опутанный сетью дорог. И среди множества культов и философий мира, это была самая распространенная – философия Пути.

– Сначала всё на свете стояло на месте. Это были точки во вселенной, неподвижно застывшей в миге своего рождения. А потом в следующий миг все сдвинулось, прокладывая себе пути и дороги, и всё начало двигаться в равновесии. Считается, что первая дорога, которую создали Хозяева – стал Великий Путь. Вот эта дорога, по которой мы сейчас поедем.

Монтемер умел рассказывать и любил это дело. Лидочка, любознательная и восприимчивая к любой информации, слушала его взахлеб, пока Саня просто ухмылялась и вела машину в сторону одного из самых больших городов – Начале. Его невозможно было пропустить. Легенды и философия Пути гласили, что все дороги, где бы ни проходящие, всегда начинаются и заканчиваются в Начале. Они переплетаются по всему миру, петляют и путают, но всегда возвращаются в Начале.

Монтемер говорил, что это правда, хотя еще никто не смог проверить до конца. Создавались целые дорожные общества, где путешественники совершали кругосветные переходы и отмечали свои дороги в общем атласе, чтобы потом составить карту и наконец доказать, что абсолютно все дороги выходят и кончаются в Начале. Но дорог было бесконечное множество, и каждую секунду какой-то путник прокладывал где-то в какой-то точке мира новую дорогу, и вот уже долгие столетия, как эту теорию про начало и конец дорог не могли подтвердить.

– Я жду что-то грандиозное, серьезно,– сварливо заявила Саня.– Столько тащиться ради какой-то, типа первой во вселенной, дороги, а увидеть тропинку с битыми кирпичами… ну, сами понимаете.

– Ты не разочаруешься.

Когда дорога, по которой они ехали, вдруг начала расширяться и движение стало свободнее, Саня вздернула бровь. На горизонте в голубой дымке выделялись очертания Начале: башни, дома, шпили храмов – это все расчерчивало горизонт непрерывным бледным голубоватым контуром и тонуло в плотном воздухе.

Они ехали не одни. Дорога всё расширялась, и прочие кареты, повозки, и свободные всадники распределились по всей её ширине, и двигаться стало легче и быстрее. От главной дороги как отделялись дороги поменьше и уходили в стороны, как ручейки, речушки и водяные карманы отделялись от большой реки и текли вдаль, так и наоборот дороги входили в главную, сливаясь воедино.

Их машина приближалась к городу, а дорога не переставала расширяться, как река в розливе, и в какой-то момент оказалось, что двигаясь возле одной обочины, едва получалось увидеть другую. Лидочка прилипла к стеклу, смотря на поток путешественников, разглядывая самые разные передвижные средства, начиная простейшими колесными повозками, запряженными каким-то зверьем, и заканчивая многоуровневыми механическими передвижными домами, которые стравливали пар из множества труб и управлялись из кабины или автоматически, или их тянул зверь. Сзади ползла внушительная передвижная деревня, и разноразмерные домики тянулись на буксире за канаты и скрепы тремя домами-флагманами.

– Я не пойму, почему тут катятся фургоны на паровых двигателях, но при этом с топорами набрасываются на мою машину?– возмутилась Саня, посматривая в зеркала.

– Форма, наверное, непривычная,– пробормотала Лидочка, прилипнув к стеклу.– И фары выглядят, как глаза. Несложно перепутать с каким-нибудь зверем.

– Ааа, гадство!– страдальчески фыркнула Саня, щурясь и опуская козырек, чтобы солнце не светило в глаза.

Сквозь дрожащий, заполненный солнечной дымкой воздух Начале казался тонувшим в пустоши миражом. Он приближался медленно, и через какое-то время контур города стал четче и крупнее, но до него все еще было достаточно далеко.

– Если это всего лишь одна дорога, то какой по размеру сам город?– прикинула Саня.

– Огромный,– согласился Монтемер,– Размером с небольшую страну. Под стать столице всего мира.

О том, что их ждало что-то грандиозное понятно стало сразу. В реальности город оказался величественным гигантом среди мелких сошек, и если бы не тот факт, что Саня с Лидочкой жили до этого в большом современном городе-миллионнике, то они бы застыли от восхищения и ужаса. Начале вырастал из земли твердой уверенной громадиной, и Саня улыбнулась.

Город оказался ярусный, на каждый мост, платформу, парапет вела дорога, иногда серпантином, как в горах, а улицы были забиты людьми и транспортом. Здания здесь были из камня, раньше белого, но сейчас посеревшего у оснований домов, которые устремлялись в небо, разветвлялись с высотой на башни и будто утыкались шпилями и крышами в облака.

Гигантская дорога вела на не менее гигантскую площадь, выложенную серыми плитами, и Монтемер указал, на карман, где можно было остановиться. В центре площади возвышалась каменная стела в виде раскинувшего стрелки-руки указателя. Одна его стрелка указывала туда, откуда они прибыли, другая в противоположную сторону, где дорога продолжала свой путь, прорезая город насквозь, и те повозки и путешественники, которые не хотели останавливаться в Начале, плавно огибали стелу и продолжали движение, как в одну, так и в другую сторону.

Саня вылезла из машины, которую пришлось припарковать на краю площади рядом с другими оставленными телегами, и накрыла глаза ладонью от слепящего солнца. Огромный указатель поблескивал на свету и, в отличие от общей светлой, серой или белой цветовой гаммы города, оказался черным и гладким, как стекло или идеально отполированный камень. И если бы можно было подойти, Саня бы почувствовала эту теплую гладкость ладонью.

– Это гвоздь всех дорог,– сказал Монтемер, тоже смотря на стелу,– Он стоит в начале и конце. Он есть начало и конец. Колыбель дорог.

– На нем что-то написано.

Монтемер произнес что-то на гортанном густом языке, от которого будто завибрировал воздух и все звуки стали насыщеннее. Саня и Лидочка с интересом посмотрели на него.

– Это язык Хозяев дорог,– важно объявил Монтемер,– Приблизительно, это значит, что здесь будет стоять знак того, что можно «идти, не страшась, столько, сколько хватит сил».

– Приблизительно,– хмыкнула Саня.

– Потому что язык Хозяев непостижим. Можно только почувствовать, что они хотят сказать, но познать невозможно. Ибо их речь и воля – что огонь в нашей груди, который разгорается и тянет нас в путь. То есть, он непостижим, он просто есть.

Монтемер явно цитировал какое-то писание, с выражением и одухотворенностью на лице, и Лидочка слушала с мягкой вдохновленной улыбкой, а Саня снова хмыкнула.

– И что, все дороги правда сходятся в этой точке? В гвозде?– спросила она.– Или как там гласит эта религия Пути?

– Не религия. Это философия, возведенная в культ.

– Не важно,– отмахнулась Саня.– Но они правы? Ты рцарь, ты точно знаешь.

Она скалилась в улыбке безо всякого почтения, и Монтемер загадочно молчал, польщенный, что ей интересно, хоть она и прячет любопытство за усмешкой.

– Я знаю, что дороги безграничны,– сказал он, доверительно склонившись к ней и мягко улыбаясь,– И конец и начало для разных дорог свой, и каждый путник сам их определяет для себя. Они придумали начало и конец, чтобы им было удобнее постигать всю эту необъятную бесконечность.

– Значит, они не правы?

Монтемер таинственно дернул бровью и промолчал, позволяя Сане постичь эту философию самостоятельно. Лидочка засмеялась, смотря на её вытянутое под грузом мысли лицо, и та смущенно пропыхтела:

– Разводилово,– она покачала головой и с прищуром посмотрела на каменные стрелки стелы.– Я думаю, всё проще. Просто какой-то древний чувак по приколу вбил в дорогу здоровенный камень и теперь тысячелетиями водит вас всех за нос.

– Ересь,– с нежностью улыбнулся Монтемер.

Чтобы соединять две части разделенного города, жители еще несколько столетий назад построили через дорогу мосты и кое-где даже вырыли подземные переходы-тоннели.

Они зашли на мост, с которого хорошо было видно, как грандиозная дорога уходила вдаль широкой лентой, и плотный поток телег, фургонов и всадников напомнил оживленные автострады в их родном другом мире.

– Ваши города похожи на этот?– удивился Монтемер, когда они остановились полюбоваться видом на указатель. С высоты моста он и правда выглядел как вбитый в дорогу гвоздь, а поток транспорта огибал его как воды реки огибают препятствие.

– Примерно,– сказала Лидочка, прикидывая, насколько сильным было сходство,– только у нас больше стекла. И не везде такие высокие башни. И города поменьше. И этажей нет, ну, ярусов, как здесь.

В Начале оказались огороженные пешеходные зоны и тротуары, и подобие светофоров на перекрестках. Саня с Лидочкой с интересом рассмотрели усевшегося в будке регулировщика, который взмахивал разноцветными флажками в стороны. Монтемер водил их по центру города, стараясь показать все самое интересное, но целиком город за короткое время осмотреть было невозможно.

Оказалось, что Начале был настолько огромен, что местному жителю порой требовалось много часов, вплоть до целого дня, чтобы добраться на транспорте из одной части города в другую. Это разбивало Начале на районы, которые соединяли рейсовые внутригородние фургоны. Крытые сверху брезентом и щербатые окошками, с символами на деревянных табличках на корпусе, они сразу привлекали внимание.

– Автобусы,– определила знакомое явление Лидочка, и Монтемер, вскинув руку, проголосовал, и кучер на облучке дернул поводьями, мягко пристраивая фургон к тротуару, готовый принять новых пассажиров.

За проезд здесь платили, но Саня поставила перед собой рцаря, и они проехали бесплатно, плюхнувшись на обитые кожей сидения и таращась в окна, как типичные туристы. Начале явно застраивался неторопливо и вдумчиво, потому что каждая улица и переулок вносили в общий архитектурный рисунок геометрическую гармонию, и никто бы не удивился, если бы с высоты город смотрелся диковинным, но при этом геометрически правильным симметричным узором.

– А теперь представь здесь электричество,– сказала Лидочка, которая, подперев щеку, смотрела с интересом на проплывающие мимо улочки и дома.

– О, тогда бы эти бравые путешественники захватили парочку соседних миров, когда нагулялись бы в своем.

– Что такое электричество?– встрепенулся Монтемер, и Саня застопорилась, невольно вспоминая провода и розетки, фазы, ток, и не зная с чего начать, чтобы это объяснить. Рцарь, заметив её замешательство, склонил к плечу голову,– Что-то очень сложное?

– Вот у вас тут магия, а у нас электричество.

– Да, все честно,– фыркнула Лидочка, и Монтемер глубокомысленно сделал вид, что все понял.

В какой-то момент он указал пальцем на одно из зданий и начал рассказывать, что в нем было раньше и что сейчас.

– Раньше – это в твоем босоногом детстве, Монро?– не удержавшись, расплылась в усмешке Саня, и Монтемер посмотрел на неё с укором.

Но потом задумался. У него на лице неожиданно выступило то открытое потерянное выражение, при виде которого Сане очень хотелось его встряхнуть. Такой Монтемер походил на людей, подвергшихся психологическому или физическому насилию, с его пустым взглядом и ступором, во время которого в рцарской черепушке медленно и мучительно крутились такие-то мутные пожирающие его мысли. Лидочка незаметно пихнула Саню локтем в бок и поджала уголок губ, намекая, что она переборщила.

– Да,– сказал Монтемер бесцветно, невольно оглядываясь на окно,– Тут почти ничего не изменилось. Только камень потемнел.

Из состояния горькой задумчивости он выходил так же легко, как и попадал в него, тут же становясь радушным хозяином, принимающим гостей. Они вышли на одной из остановок, и Монтемер с усердием и увлечением экскурсовода повел их на выставку картин в высокое здание со шпилем, белёсо-серое, как и все постройки здесь.

В мире дорог рисовали – ожидаемо – дороги. Картины из походной жизни, натюрморты походных вещей, пейзажи в разные времена года, таких же путешествующих людей, как и они сами. На одной из картин был изображен плачущий мальчик, и Саня с Лидочкой невольно вспомнили привычные им сюжеты беспризорников, сирот и голодных крестьянских детей, но подпись под картиной гласила, что этого мальчика не взяли в путешествие, потому что он слишком маленький. На следующей картине, видимо, принадлежащей к одной серии, тот же мальчик, уже довольный, сидел у костра на фоне горных красот. Видимо сбежал. Саня, хмыкнув, покосилась на Лидочку.

Она же прилежно изучала картины с маниакальным увлечением и ничего вокруг не замечала.

– Монро, а Монтро. Дети тоже шастают по путешествиям?– спросила Саня, и Монтемер коротко кинул взгляд на заинтересовавшую её картину.

– Конечно.

– А какой здесь возраст совершеннолетия?

– Тринадцать лет.

– О, так я почти взрослая,– весело сказала Лидочка, не оборачиваясь.

– Я тебе дам, взрослая!– Саня погрозила ей кулаком, а потом снова переключилась на Монтемера:– А как же школа?

– До тринадцати лет. А потом идет школа жизни.

– И не опасно?

– Как и для каждого из нас,– он пожал плечами, застывая глазами в пейзаже на другой картине.

Лидочка приблизилась и прочитала подпись: «последний рывок». Зима метель, художник измазал всё полотно белым, но видно, как где-то в этой страшной белизне, ярко, как капля крови, горит не то костер, не то фонарь, который ветер раскачивает над порогом. Слишком далеко.

– Да не запетляют, не заиграют нас дороги в пути,– произнесла Лидочка, явно цитируя что-то, и Монтемер с одобрением качнул головой, коротко ответив ей на густом языке Хозяев дорог.

– Аминь,– уловив суть, протянула Саня, лихо прищурив глаз.

– Богохульница,– ласково вздохнула Лидочка, возводя глаза к потолку.

– Ересь,– согласился с ней Монтемер.

– О, нет, их уже двое!– патетично хватаясь за сердце, взвыла Саня.

Они разбрелись по залу, рассматривая картины. В какой-то момент Монтемер, подумав рассказал еще:

– На самом деле детей удержать всегда сложнее, чем взрослых. Дороги взывают к ним яростнее. Мы можем только научить их и подсказать, как избежать беды, раньше, чем их неусидчивость сожрет их изнутри, и они бросятся в путь.

Саня снова покосилась на Лидочку. Та только серьезно покивала, когда перехватила её напряженный взгляд.

– Когда меня начнет что-то поедать изнутри, ты узнаешь об этом первая.

– Даже не думай! Твоя бабушка меня убьет, если ты тут потеряешься.

– О! Я его слышу, это зов дорог! Ой, всё! Хорошо было с вами, но я пошла…к следующей картине!

Саня едва удержалась, чтобы не отвесить ей хлесткий подзатыльник и с возмущением посмотрела на Монтемера. Тот тихонько посмеивался над ними, приговаривая что-то про очередную ересь.

К концу дня Начале уже набил оскомину своей абсолютно светлой архитектурой.

– Моль бледная, а не город,– сказала Саня,– Красиво, конечно, но хоть бы цвета разные добавили.

– Для этого следовало остаться на землях гогров,– сказал, улыбаясь, Монтемер.

– Ага, на землях гогров, где все расписано, как трип лсдэшника мы уже были. Из крайности в крайность не нужно же бросаться!

– Во всем нужна великая и могучая мера,– поддержала её Лидочка.

На самом деле цвет давали жители, зеленые скверы, кадки с яркими цветами на окнах и прочие мелочи, попадающиеся то там, то здесь. Но общее впечатление Начале оставлял строгое, стерильное и грандиозное. Колыбель дорог должна была быть под стать – вселять в сердца трепет и ощущение мудрой правящей руки. Как рцарь. Прямой как рельса, невозмутимый, неотвратимый, такой, что невольно начинаешь думать, а свойственны ли ему вообще человеческие качества, эмоции. Или он машина, винтик в великом механизме каких-то могущественных хозяев, обслуживающая единица, созданная, чтобы регулировать и направлять людей.

Люди, кстати, его узнавали. Их лица, задумчивые, поглощённые мирской суетой тут же вспыхивали искренней радостью и благоговением, будто озаренные светом изнутри. Монтемер отвечал улыбками или кивками головы, и люди проходили мимо с таким видом, будто получили благословение у самих Хозяев дорог. Иногда они начинали разговор, и Монтемер участливо останавливался и выслушивал всё, что они говорили. В основном несли религиозную чушь, от которой Саня и Лидочка были так же далеки, как от родного дома. И если Лидочке еще было интересно и она находилась в стадии исследования, то Саня, которая с рцарем путешествовала дольше, откровенно скучала. Но, к счастью таких разговорчивых было немного: все в основном тактично не отвлекали рцаря от вселенски важных рцарских дел.

Сане всегда было интересно, какими они видят их с Лидочкой, сопровождающих Монтемера. Верными паломниками? Такими же повернутыми на дорогах ненормальными? Тоже рцарями или только готовящимися вступить в их орден? Или кем-то, о ком догадаться у Сани не хватало понимания.

– Ты хочешь что-то спросить,– сказал Монтемер, почувствовав долгий Санин взгляд.– Спрашивай.

Они втроем неспешно брели по невозможной белесо-серой улице, на которой даже тротуар сочился чистотой и белизной мрамора, как будто дворники здесь не подметают, а ежедневно полируют его. Лидочка растеряла свою взрослость и по-детски забегала вперед, чтобы успеть рассмотреть все товары в ближайших лавках. Иногда она безбожно отставала и тормозила их, периодически догоняя, но потом снова срывалась в какой-нибудь магазинчик. Саня и Монтемер шли неспешно, давая ей шанс, в конце концов, с ними поравняться.

– Где ты родился, Монро?

– В одном из храмов Хозяина горных дорог,– ответил он.– А почему ты спрашиваешь?

– У тебя есть мама? У тебя вообще была семья?– Саня посмотрела на него через серьезный недоверчивый прищур и мрачно усмехнулась.– Я даже боюсь спрашивать, рожала ли тебя женщина, или ты соткался из воздуха и благодати.

Монтемер смотрел перед собой на многолюдную улицу и не отвечал, раздумывал, попутно кивая кому-то с застывшим радушием на лице. Потом повернулся к Сане и пожал плечами.

– Я не задумывался об этом. Может и была. Мать. Я не знаю. Рцарь создан, чтобы служить людям,– произнес Монтемер.– Он выше всего земного. И значит, у него не должно быть того, кого он будет любить больше, чем кого-либо еще, чем всех остальных.

Постепенно поднимаясь по улице вверх, они вышли на мост, ведущий через самую широкую дорогу на свете, и шум копыт и грохота телег внизу тут же плотно окутал их. Тут Лидочка их догнала и зашагала рядом, прислушиваясь к разговору. Она смотрела на возвышавшуюся из дороги стелу, не пропуская ни единого слова, с трудом доносившегося сквозь шум транспорта внизу.

– Вечно одинокий странник,– сказала Саня и с досадой дернула щекой, прижав ладонь к голове, когда ветер, слишком сильный на мосту, встрепал её волосы.

Её голос едва не потонул в общем гомоне, но Монтемер всё равно услышал и вскинулся как от удара. Взгляд у него сделался больным и усталым, и Саня, набычившись, сжала в карманах куртки кулаки и посмотрела на него со злостью. Лидочка молчала, поджав губы и хмурясь.

– Почему ты это позволяешь!– Саня махнула рукой куда-то в сторону.– Этим Хозяевам плевать на тебя, а ты как верный пес послушно продолжаешь делать, что от тебя требуют.

Монтемер замер, усталый взгляд сменился испуганным, а потом спокойным, как всегда, и Саня ощерилась, когда не увидела у него реакции, которую ждала.

– Апорт, Монтемер. Фас. Место,– кривлялась она, желая его добить, но рцарь только вздохнул.

– Тут шумно,– сказал он, мягко и понимающе улыбаясь, и Саня, да и Лидочка тоже, не верили этой улыбке ни на грош.– Я не услышал, что ты сейчас мне сказала.

– Да пошел ты,– с досадой выдохнула Саня, теряя весь запал, и ускорила шаг, проносясь мимо застывшей у перил Лидочки.

– Ты не понимаешь,– прошептал Монтемер ей вслед, смотря на её напряженную сгорбленную спину и на то, как ветер треплет наполовину зеленые волосы по плечам. Он растер ладонями лицо, а потом внезапно наткнулся на Лидочку и её понимающий проницательный спокойный взгляд.

– А если дорога большая, она громко разговаривает или тихо?– спросила она.

– Она молчит, пока ее не спросят,– неожиданно даже для самого себя огрызнулся Монтемер и озадаченно остановился. Ему хватило пары секунд, чтобы мысленно отчитать извинения Хозяевам дорог за несдержанность и прийти в себя.

– Тихо разговаривает,– уже спокойнее пояснил он, бросая взгляд вниз, где ровным потоком текла река из путешественников. А потом, задумавшись, застопорился,– Но вообще она больше поет, чем что-то говорит. Особенно, когда хорошее настроение.

Смотря, как брови Лидочки поднимаются все выше и выше, он кинулся в объяснения:

– Все древние дороги разговаривают стихами. И получается певуче.

– Ну, это даже логично,– кивнула Лидочка со всей серьезностью,– Очень сложно орать стихами.

– Верно.

Саня ждала их на другой стороне, мрачно подперев плечом кирпичную стену, и коротко примирительно усмехнулась, когда Монтемер пытливо и упрямо взгляну ей в лицо.

– Высотки. Как будто дома,– легко сказала Саня, будто не было только что случившейся ссоры.

– Я рад, что Начале не подавил вас. Когда некоторые путешественники попадают в Начале впервые, многие не могут сразу зайти в город – боятся, сраженные его величием.

– Воистину, город, созданный богами,– согласилась Лидочка.

Саня только покачала головой, отталкиваясь от стены и утыкая руки в карманы куртки.

– Поехали отсюда,– сказала она.– А то у меня стойкое ощущение, что для этих белых стен и грандиозного величия я недостаточно достойна.

– Ты всегда будешь более чем достойной любого нашего города,– горячо возразил Монтемер, и Саня прикрыла глаза, усмехаясь.

– Настучат тебе по шапке за нас, Монро,– сказала она.– Что якшаешься с еретиками и богохульниками, да еще и поддерживаешь их.

Лидочка рядом хихикнула и легко взяла Саню сначала за локоть, вытаскивая её руку из кармана, а потом вложила ладонь в её. Саня усмехнулась, сжимая её руку крепче и теплее. Они медленно брели вдоль дороги до того места, где оставили машину, и разговаривали, перекрикивая шум транспорта, из-за чего приходилось склоняться друг к другу очень близко, чтобы хоть что-то услышать.

– Кто настучит мне по, хм, шапке?– с улыбкой спросил Монтемер.

– Кто-нибудь. Кто там у вас самый главный? Верховный рыцарь?

– Я разберусь,– с уверенным прищуром, кивнул Монтемер. Глаза у него смеялись.

– Какой видный мужчина. Со всем разберется,– подковырнула Лидочка, и Саня, опустив взгляд, показала ей язык.

Начале они покинули без сожалений, точно зная, что если у их путешествия и будет конец, это будет не в белокаменном величественном городе.

Глава 9

Густые, будто взбитые облака висели на небе настолько низко, что, когда дорога вела в крутую горку, они сравнивались с линией горизонта, и казалось, что машина сейчас въедет в них на полной скорости, как в мягкую перину. Рельеф, поначалу державшийся ровно, начал все чаще бугрится холмами, зелеными и кучерявыми, расстилающимися причудливыми формами вдалеке, а потом превратился в каменистую местность, уходящую всё выше и круче – в горы. Монтемер всё также вел их, уверенно показывая путь.

– Это Картарсирокусосус,– важно сказал рцарь.– Одно из немногих здесь низких мест в череде непроходимой и небезопасной гряды.

– Что за неприличное название?– хохотнула Саня, широко скалясь, и попыталась повторить,– Каптар…карта…

– Картарсирокусосус,– без ошибок продекламировала Лидочка с заднего сидения, и Монтемер одобрительно кивнул.

– Ты не показатель,– фыркнула Саня, щурясь на нее через зеркало.– Тебя бабушка на английский отдала в пять лет, у тебя уже привычка запоминать всякую труднопроизносимую хрень.

– Я просто талантливая.

– Я бы тебя на бокс отдала,– пробормотала Саня.– Слышь, если вернемся, я тебя на бокс отдам!

Дорога закладывала петли на горных уступах и вела их всё выше, и Саня осторожничала, сбавив скорость. Машина неспешно плелась как черепаха. На пустынной дороге единственными живыми существами были козы, которые гуляли по скалам, заросшим низкими деревцами, и блеяли им вслед. С другой стороны узкой дороги резко уходил обрыв. За его неровным каменистым краем внизу виднелась зеленая заросшая долина, а напротив – еще одна гряда, которая хорошо просматривалась из окна машины, и часть ее вершин, самых высоких, упиралась в облака и белела снегом. Глаза Монтемера расширились, когда он, посмотрев в окно, увидел не дорогу, а зеленое дно пропасти. Он медленно сел ровно и сжал на коленях кулаки.

– Ты едешь слишком близко к краю. Дорога достаточно широкая.

– А ты видел, какие бульнички лежат на этой широкой дороге,– напряженно огрызнулась Саня, не поворачивая головы.– Хоть сейчас в огород клади на альпийскую горку.

– И что?

– А то. У меня клиренс четырнадцать сантиметров.

Монтемер подозрительно надолго замолчал, а потом осторожно уточнил:

– Это какая-то болезнь?

Лидочка сзади хихикнула, Саня прыснула, отвлекаясь от сложной дороги, не удержавшись от того, чтобы посмотреть на его озадаченную серьезную физиономию.

– Сам ты болезнь. Это расстояние от земли до машины. Мы оторвем себе что-нибудь или сядем на днище за милое дело, а домкрат у меня остался в гараже в другом мире.

– Я не знал,– замер Монтемер.

– Поехали, Саня! Там есть дорога, Саня! Перевал Катерсоска! Я знала, что местам с таким названием нельзя доверять!

– Картарсирокусосус,– на автомате поправил Монтемер, и получил гневный взгляд Сани.

– Ну, если технически, то дорога есть,– подала голос Лидочка, которая прилипла к стеклу и с интересом смотрела на пропасть и проплывающие мимо горы. Ни высота, ни риск обвала или наезда на большой камень нисколько её не волновали,– просто эта дорога нам лично не подходит. Бывает.

– А слишком умные и болтливые сейчас пойдут пешком,– огрызнулась Саня.– Во, с козами. Чудесная компания на подходящей дороге.

– О, я вижу внизу останки телеги!– мстительно расплылась в улыбке Лидочка, и Саня впереди цыкнула, но промолчала, предпочитая не отвлекаться.

Машина переваливалась по неровной дороге лениво и неохотно, наезжая на камни и ямки, и всех в салоне болтало, как на палубе в шторм. В какой-то момент дорога пошла совсем разбитая, и на одном из ухабов Саня прерывисто и панически втянула ноздрями воздух, машина качнулась, и тут же раздался смачный скрежет днищем о землю. Все настороженно замерли, прислушиваясь, а Монтемер весь подобрался, готовый к рывку, и уставился на Саню. Та смотрела в боковое зеркало, тоскливо провожая взглядом оставшийся на дороге задний бампер.

– Ну и хрен с ним. Новый отрастет. Главное, выхлопуха на месте,– хмыкнула Саня и, подумав, добавила,– И глушак не оторвало. Иначе всех коз бы распугали.

– О!– обрадовалась Лидочка,– Тогда стали бы говорить, что здесь завелся стра-ашный зверь!

На склонах слегка истерично блеяли козы, провожая их мутными глазами. Худо-бедно путешественники двигались вперед.

***

На вершине перевала Саня остановила машину и скомандовала короткую техническую остановку. Лидочка упорхнула в кусты, а сама Саня, проверив, что бампер постепенно начал восстанавливаться, выстраиваясь кусочек за кусочком прямо из воздуха, спокойно закурила.

– Красота,– с наслаждением фыркнула она, окидывая глазами горы и ложбины между ними, покрытые зеленью, как кучерявым мхом. Внизу мир казался ковром, расстеленным на неровной поверхности, подернутым складками и тонущем в солнечной дымке. Монтемер привалился к капоту рядом с Саней и тоже потребовал сигарету, смотря вдаль.

– Это – вершина Картардилагузора,– Монтемер указал дымящейся сигаретой, как указкой, и Саня посмотрела на рельефную гору, вырастающую с другой стороны ложбины.– Там тоже есть две дороги, но они труднее, и скорее для пеших путников. И ведут западнее. А я бы хотел проехать здесь.

Он замялся и смущенно посмотрел на Саню.

– Просто мы же уже были в той стороне, поэтому я подумал, что не имеет смысла ехать там, где мы уже были.

– Если бы я хоть что-то понимала в местной географии, я бы тебя поддержала,– усмехнулась Саня,– А так, веди, куда скажешь. Главное, не в болото. И не в кусты.

Монтемер заметно сник и посмотрел на неё с возмущением.

– Спокойно же те кусты проехали.

– Ага, ты скакал, как козлик по горам, а я молилась, чтобы они не вросли в машину,– хмыкнула она.– Хоть бы отравой поливали свои сорняки, а то ни проехать, ни пройти.

– Любая тварь создана не зря и заслуживает жизни.

– Мораль мне еще почитай. Корчевать их к чертовой бабушке!

К тому времени вернулась Лидочка. Она тут же порылась в багажнике в сумке с припасами и, достав каждому по фрукту, примостилась рядом, тоже смотря на открывающийся с выступа прекрасный вид.

– Как там у нас с водой?– спросила Саня, как по щелчку, переключаясь с любования красотами на бытовые проблемы.

– Пол канистры. А, и это последние апельсины.

– Это не апельсины,– привычно пробурчал рцарь, вертя в руках фрукт.– Это окттоверы.

– Какая разница, они уже закончились,– фыркнула Саня и смачно впилась зубами в ребристый оранжевый бок.

Крупнозернистой волокнистой текстурой они действительно напоминали апельсины, хотя на вкус были скорее как яблочно-апельсиновый сок, а вот формой плода походили на маленькие тыквы. Лидочка сначала смотрела на них скептически, много шутила про скрещивание и ГМО, но, когда это оказалось единственным пайком на многие километры пути, прочувствовала всю прелесть этих сытных фруктов. Саня через каждые полчаса, волнуясь, спрашивала её, не голодная ли она, и Лидочка уже рычала с заднего сидения, что ей не пять лет и когда она действительно будет голодная, она сообщит.

– Здесь недалеко есть горная река,– сказал Монтемер после небольшого молчания, за которое окттоверы действительно закончились.– Можно набрать воду там.

Он с сомнением смотрел на свои руки, липкие, все в соке окттовера. Саня же не стеснённая приличиями успела облизать пальцы, а сообразительная Лидочка, не выдержавшая этого варварства, сбегала к багажнику за остатками воды в канистре.

– Вот как раз добьем воду и поедем к реке. Где она, кстати?

– Дальше будет развилка,– сказал Монтемер, сгибаясь почти пополам, чтобы Лидочка полила ему на руки,– Нам направо. Заодно наберем немного еды. Там растут жикатисы.

Жикатисы оказались аналогом слив: серые, крупные ягоды, но с густым темно-синим соком. Тонкие гладкие деревца жикатисов росли в трещинах между скал, и переспелые плоды, отрываясь от ветки, разбивались о серые сморщенные камни и окрашивали их синим джемом. Козы, блея и провожая проезжающую машину пустыми водянистыми глазами, слизывали разбившиеся жикатисы прямо с камней.

На правом рукаве развилки оказалось маломальское плато, и после пары часов беспрерывного серпантина, прямая дорога, ведущая сквозь жикатисовую рощу, казалась раем. Спустя какое-то время между деревьев мелькнула прислоненная к скале постройка, и они вырулили к каменному зданию с кое-где проломившейся крышей. Возле него Саня и остановилась, рассматривая посеревшую от времени кладку и кривоватое, выдолбленное прямо в куске скалы крыльцо с перилами и простыми, без изысков балясинами. Где-то в глубине скал и деревьев невесомо шумела река. Воздух был кристально чистым и пах свежестью с нотками прелых жикатисовых плодов, и Саня с Лидочкой, выйдя из машины, вздохнули полной грудью.

– Так пустынно,– сказала Лидочка, рассматривая постройку. На каменном крыльце, испещренном прожилками мха, вышагивала важная коза. Горный вьюнок оплетал одну из каменных подпорок и, не сумев зацепится выше, за козырек крыши, плавно раскачивался на ветру.– Кто здесь жил?

– Я.

Монтемер неловко на них оглянулся и направился к дому, рассматривая покосившийся конек, крышу и разрушенную небольшую башню, которая практически врастала своим округлым боком в устремляющуюся ввысь скалу.

Лидочка и Саня остановились рядом, перед ступенями, чуть скошенными и гладкими. Лидочка погладила мягкий голубоватый мох, вылезший из прожилки в каменной балясине, а потом взмахнула рукой и прогнала с крыльца козу. Та с блеянием спрыгнула землю, а потом ловко вспорхнула на выступ в камне и через пару прыжков уже недовольно смотрела на них сверху. Монтемер с благодарностью качнул головой.

– Ты же говорил, что у тебя нет дома,– Саня облокотилась руками на каменные перила, неожиданно гладкие, хотя были места, где камень треснул и пострадал от непогоды, став шершавым.

– У меня нет дома. Это храм Хозяина горных дорог. Я здесь родился. И рос здесь, пока не научился ходить. Я уже много не помню.

– Он какой-то заброшенный. Уже не действующий?– спросила Лидочка.

– Нет,– вздохнул Монтемер и, качнувшись, ступил на крыльцо.– Просто странствует. Не находится же ему на одном месте.

Саня задумчиво проследила, как он скрылся в темном проеме арки, заменяющей дверной проем, и, поймав взгляд Лидочки, возвела глаза вверх, но увидела только гору и переплетающиеся гибкие ветви жикатисов на фоне кусочка голубого неба.

– Разумеется, храм тоже потянуло путешествовать. Почему нет?– всплеснула она руками, и они следом за рцарем зашли в храм.

Внутри, в каменном мешке, превращенном в святилище, оказалось ощутимо прохладнее. Под ногами шуршала и скрипела каменная крошка. Они обнаружили Монтемера внутри, замеревшим посреди просторного каменного зала. Он стоял, задрав голову, и с болезненным удивлением, как будто происходило что-то ужасно обидное и несправедливое, рассматривал прореху в крыше, через которую пробивался солнечный столп и ложился пятном на пол из темных резных плит. В лучах солнца кружили невесомые пылинки, в прореху заглядывали ветви жикатисов и горный вьюнок. От вида забытого разрушенного чужого дома щемило сердце.

– Нам очень жаль,– произнесла Лидочка, и от звука её голоса, шумно разнесшегося под каменными и деревянными сводами, Монтемер будто отмер, посмотрел на нее остановившимся взглядом, и, сбросив задумчивость, нахмурился.

– Не стоит. Это всё было давно и не важно,– и снова посмотрел наверх, где в прорехе видел небо в кружевах из листьев жикатисов.

Лидочка вздохнула. Вернувшийся домой Монтемер, окутанный солнечными лучами среди разбитых камней и воспоминаний, был похож на обманутого ребенка, изо всех сил старающегося казаться взрослым и бесстрастным к своему горю. Лидочка порывисто шагнула вперед, едва не запнулась о крупный камень и, передумав, шмыгнув носом, отвернулась, делая вид, будто ее заинтересовала какая-то роспись на стене. Саня хмыкнула, смотря на её напряженную спину, попинала большой громоздкий валун, оказавшийся здесь посреди зала, и перевела взгляд на Монтемера.

– Как люди тогда молятся этим вашим Хозяевам, если их алтари изволят кататься?– спросила она, кивая на пустой постамент, где, предполагалось, должны были стоять символы веры.

– Время от времени молятся,– ответил Монтемер, как по щелчку переключаясь на тот самый тон, который он использовал для рассказов. Его голос приободрился.– Считается большой удачей застать в дороге алтарь Хозяев.

– Да, уж,– мрачно хмыкнула Саня, присаживаясь на валун, и вытягивая ноги в истоптанных кедах в пятно света.– Походу этот товарищ крышу-то и пробил,– она похлопала камень под собой, и Монтемер кисло поморщился. – Слушай, Монро, а если вдруг целый город, то есть все жители, одновременно сорвутся с места и куда-то пойдут, останется просто пустой город? Это нормально?

Монтемер улыбнулся, как всегда, когда Саня задавала вопросы, которые он считал бессмысленными.

– Все люди города никогда не пойдут в путь разом и одновременно. Кому-то не хватает денег, кто-то ещё не запасся провиантом, кто-то только приехал. Это бесконечный поток. Одни уходят, на их место приходят другие. Та выставка картин, на которую мы ходили в Начале, собиралась уезжать в другой город через пару дней. И на ее место приедет что-то другое. Бесконечный, бесконечный поток.

– У меня голова кружится от одних твоих объяснений.

– Тогда пойдем на воздух,– улыбнулся Монтемер и, протянув руку, помог ей подняться.– Нужно пополнить наши запасы и двинуться дальше.

***

Когда Лидочка принесла в ведёрке сливы, а Монтемер с Саней набрали воду в реке, настолько кристально чистой, что брызги казались кусочками хрусталя, Монтемер снова придирчиво посмотрел на прохудившуюся крышу храма с узнаваемым рцарским упрямством на лице: как будто крыша была его кровным врагом. Саня не сдержала смешка.

– Поверить не могу, что ты здесь жил? Среди гор и коз, и с подтекающей крышей,– в который раз фыркнула она. Лидочка с возмущением на неё шикнула, и Сане пришлось всплеснуть руками, указывая на рцаря.– Что? Сама посмотри! Не удивительно, что он вырос таким отмороженным занудой.

– Я правда такой?– обернулся Монтемер.– И крыша стала подтекать уже после того, как я ушел.

Саня пару раз моргнула, окидывая его взглядом, Лидочка тоже на секунду растеряла весь порыв защитника, а потом они обе, не сдержавшись, прыснули от смеха.

– Я и говорю, течет крыша,– отдышавшись, Саня похлопала его по плечу.

– Хорошо хоть не едет,– поддержала Лидочка, и Монтемер посмотрел на них с укором и смятением, догадываясь, что они говорят о чем-то образном, до чего он не может додуматься.

– Ну, когда мы только встретились, ты был еще хуже,– весело припомнила Саня.– А сейчас ничего так. Дуришь иногда и зависаешь. Но хоть на человека похож.

Монтемер, смутившись, отвел взгляд и снова посмотрел на крышу храма. Она как будто светилась своим изъяном и взывала к себе, как какая-нибудь дорога, и Монтемер со вздохом ответил на ее зов.

– Надо починить.

– А я все думала, когда тебя, наконец, прорвет,– хмыкнула Саня.– Ну, иди.

С легким сердцем Монтемер двинулся к постройке, а Саня еще раз окинула взглядом округу. Запах упавших местных слив, преющих на разогретых от солнца камнях, разносился по воздуху так плотно, что чувствовался сладковатым вкусом на языке. Лидочка заскучала и теперь лазала по округе наравне с козами, не высоко, цепляясь за каменные выступы и щели, и продвигалась скорее вдоль скалистой стены, а не в высь.

– Козюлька, а козюлька!– позвала Саня, но Лидочка, зацепившись за удачно вросший в скалу ствол местной сливы, обернулась через плечо и состроила злобную физиономию. Саня хохотнула и вернулась к наблюдению, то за Монтемером, то за ней.

Когда Лидии надоело, и она, ободрав колени и ладони, приняла для себя, что налазилась, она вернулась к Сане и встала рядом.

– Не знаю, мне кажется, он обычный человек,– задумчиво пробурчала она. Она придирчиво рассматривала Монтемера, пока он, сгрудив у крыльца какой-то хворост для починки, карабкался на крышу храма.– Ну, может, чуть-чуть странный. Но обычный.

– Вот и я думаю, это я так к нему притерлась или он ко мне,– хмыкнула Саня.

– Бабушка говорит, что с таким характером, ты не найдешь себе мужа. Говорит, с какой он должен быть планеты, чтобы тебя терпеть,– вдруг заметила Лидочка, и Саня поморщилась.

– У нас с мамой, в смысле с твоей бабушкой, некие… разногласия,– вздохнула она, а потом покосилась на дочь.– К чему ты клонишь?

– Да, так,– таинственно улыбнулась Лидочка,– Я рада, что ты, хм… не унываешь?

Саня развернулась к ней и окинула долгим взглядом. Потом вздохнула и сжала переносицу.

– Слушай. Мы, правда, с твоей бабушкой не ладим. Сильно не ладим. Но это наша с ней проблема, а не твоя. Не зацикливайся на том, что у нас что-то не получается. Ты ребенок, думай о своем ребёночьем! Мы друг с другом сами разберемся.

– Вы вечно ссоритесь,– пробурчала Лидочка.

– Ага,– невесело усмехнулась Саня,– Но ты здесь не причем. Ты просто солнышко,– она протянула руку и легонько щелкнула Лидочку по лбу.– Мы обе тебя очень любим.

Лидочка фыркнула и закатила глаза, но потом мягко прильнула к Сане и обхватила её руками. Саня обняла её в ответ, а потом подалась назад и приподняла Лидочку над землей, и та завизжала.

– Переживай о чем угодно, но не об этом,– сказала Саня.– А лучше вообще не переживай.

Лидочка кивнула. И отвела взгляд в сторону.

– Сейчас я переживаю за гипотетического папу.

Саня поперхнулась, но Лидочка ткнула пальцем в сторону храма раньше, чем она успела что-то возразить. Монтемер наверху качнулся, распахнув руки, как чувствительный к ветру флюгель, и замер, размышляя, куда сделать шаг. Старые доски подозрительно скрипели, и Саня с Лидочкой невольно напряглись.

– Эй, Монро, может тебе подмогнуть чем? А то ты сейчас слетишь,– собрав ладони рупором, проорала Саня.

– Ударится,– сочувствующе поджала уголок губ Лидочка.– Или убьётся.

– Ага, плакали тогда наши дармовые продукты.

Лидочка покосилась на неё с неодобрением, но промолчала. Саня прикусила губу и содрала сухую кожицу, всё еще смотря, как здоровенный рцарь крадется по хлипкой старой крыше, как бессмертный.

– Черт с ним. Пойду, подстрахую.

– Как? Ловить будешь?– весело подковырнула Лидочка.

– Соломки подстелю,– в тон ей осклабилась Саня и помчалась к старому храму.

– А я поищу, чем можно это все починить,– сказала Лидочка.– Не думаю, что эти хлипкие веточки и сухостой подойдут.

Саня не оборачиваясь, показала ей большой палец и работа закипела.

Из деревянных, на удивление хорошо сохранившихся скамеек, которые Лидочка обнаружила в боковой технической пристройке, получились неплохие доски. Ими Монтемер и застелил прохудившуюся часть крыши. Саня снизу подавала доски поштучно и смешно ругалась, когда рцарь делал неосторожные шаги и весь настил скрипел и прогибался.

Когда с крышей было покончено, небо уже оказалось вымазано нежно розовым закатом. В горах солнце уходило рано, прячась за скалистыми вершинами, и сумерки опускались незаметно и очень быстро. Им пришлось заночевать на плато возле храма, среди шарохающихся, как горные духи, коз и жикатисовых деревьев.

Напрочь отказавшись ночевать в храме, Монтемер принялся разбивать лагерь, а Саня привычно ходила за ним, заправив сигарету за ухо, и лезла под руку, больше мешая, чем помогая. Палатку пришлось переносить раза два, потому что первое место оказалось слишком рельефно каменистым, и когда Саня со словами «тест-драйв» завалилась внутрь, ей под бок уперлись камни.

– Это не аппликатор Кузнецова!– фыркнула она, всовываясь из палатки.– А в йоги я не записывалась!

Во второй раз один из опорных колышков уперся не в редкую здесь землю, а в скалу, и не вошел как надо. К тому времени, как развели костер, стемнело окончательно, и от дрожащего огня вокруг метались тени.

В отсветах костра храм сливался со скалой. Монтемер без энтузиазма жевал вяленое мясо и жикатисы и всё вглядывался в него, будто пытаясь высмотреть что-то, чего в нём никогда не было. Будто поддаваясь воображению, темный густой бархат ночи двигался, вытягивался или сужался и окутывал очертания храма.

– И всё-таки башня как будто бы была больше,– произнес вдруг Монтемер.– И сам храм… был больше.

Саня, сидевшая рядом на толстовке, как на подстилке, подняла голову и оторвалась от любования костром. Лидочка рядом полулежала, положив себе под спину сумку, и закинув ногу на ногу, качала ступней и подслушивала.

– Жалеешь, что приехал?– тут же спросила Саня.

– Нет. Не знаю,– встряхнувшись, пробурчал Монтемер.– Я еще не разобрался. Рцари не привязываются к местам. Для них они все одинаковы, и это место такое же место из тысячи, заслуживающее внимания.

– Это твой дом,– возразила Саня. Подобрав тонкую хворостину, она не глядя теребила её, разламывая на маленькие кусочки,– Это связано с тобой, значит важно.

– Отнюдь,– отрывисто произнес Монтемер, и бросил голодный взгляд на выглядывающий из её кармана край сигаретной пачки. Мгновение помучившись, он все таки ловко вытянул пачку наружу и достал сигарету. Но переведя взгляд на Лидочку, курить не стал, так и зажал сигарету в пальцах, разминая её по всей длине.

Саня его метаний не заметила, смотря на огонь. Свет от костра лег на её лицо, запутался в волосах, делая их густыми и практически медными в той части, которая не была покрыта зеленой краской. Она кусала губу, цепляя зубами сухую кожицу, и вздрогнула, почувствовав солоноватый привкус.

– Знаешь,– вскинулась она, отбрасывая переломанную ветку в костер,– Мы все равно никогда не сможем сохранить всё вокруг в том былом состоянии, в котором оно было, когда мы впервые увидели. Типа, нам остаются на память предметы, старые, потрепанные или испорченные, которые нам очень дороги, но когда мы их приносим в новую чистенькую квартиру, они просто кричат о себе: «мы – старье! Выброси нас, наконец, эй!». Но в наших глазах это, блин, самые прекрасные вещи. И наши дети, ну внуки, их обязательно выбросят, потому что, «ну серьезно, бабушка, зачем нам эта фигня», да? Но, мы все равно привязаны к вещам. К конкретным местам. Это же хорошо,– Саня запнулась, изобразила руками какую-то жестовую загогулину, которая должна была что-то пояснить, но едва не дала придвинувшемуся ближе Монтемеру по носу. Хихикнув, она потерла переносицу и смутилась.– Но это же хорошо? В любом случае, ничего плохого для окружающих.

– У рцарей такого нет,– ответил Монтемер.– У нас такого не бывает.

– Счастливчики,– хмыкнула Саня, пожав плечами.– А может и нет. Хотя если у вас такого нет, то какая вам разница?

Монтемер вежливо улыбнулся. Он до сих пор держал в пальцах сигарету, разминал ее, крутил так, что из нее высыпалось немного листьев табака, и Монтемер с удивлением посмотрел, как они скользнули мелкой крошкой по его рукам и на землю.

– Уедем отсюда с рассветом, – произнес он, когда выбросил невостребованную сигарету в костер,– Нас ждут другие места.

Глава 10

– Эй, Монро, тут какая-то фигня! По твоей части.

Стоянка затягивалась, пока на костре на железной решетке, установленной на двух камнях, готовились куски мяса на несколько дней вперед. Монтемер счищал с копья кровь животного, очень похожего на оленя, только с серой шкурой, с мощными толстыми ногами, одним широким глазом, и с рогами, тонкими и очень ветвистыми, будто заворачивающимися в кольца, которые опускались вниз почти до крупных узловатых коленных суставов.

Они все с любопытством смотрели на животное издалека. Прежде, чем Саня смекнула, что сейчас произойдет и уткнула Лидочку к себе лицом, Монтемер попал в него с пятидесяти шагов, метнув копье так, что хрустнули несколько пробитых на пути копья веток. Рога осыпались пеплом на землю сразу же, как сердце зверя перестало биться.

Потом рцарь его разделал, разрезал мясо на ломти и зажал между двумя створками решетки, чтобы ближайшую неделю, или, хотя бы, несколько дней, не думать о добыче пропитания.

Когда Сане наконец удалось успокоить Лидочку, и та перестала плакать, они нашли себе занятие и начали шариться по кустам. В какой-то момент Саня замерла, сунув голову в заросли и рассматривая что-то внутри.

– Что это такое-то? Иди сюда, Монро.

Лидочка, подлетевшая со своего места как изящная легкая птица, выглянула из-за неё, и подошедшему Монтемеру пришлось подвинуть их обеих, чтобы увидеть… алтарь.

Он медленно прикрыл глаза, очень остро, даже с какой-то боязливой набожностью переживая тот факт, что именно они нашли алтарь Хозяина горных дорог, а не кто-то другой. Серый отполированный камень со светлыми прожилками другой минеральной породы, тянущейся по всему постаменту, как нити грибницы в земле, оплетал зеленый молодой вьюнок, который закручивался вокруг навершия в виде выдолбленного в камне тонкого кольца и пускал нежно-розовый бутон.

Монтемер почувствовал, как внутри у него все дрожит, и не понимал: то ли от трепета, что снова может видеть частицу Хозяев, то ли от страха, что этот алтарь обрушился на них посреди леса и яркого в своей беззаботности дня как знамение и напоминание.

Лидочка, видимо, что-то почувствовала. Она коснулась его холодной ладони, и Монтемер обернулся на нее, хотя ему все еще казалось, что он смотрит на алтарь.

– Всё в порядке?– спросила она.– Что это?

– Это алтарь Хозяина горных дорог, моего покровителя,– сказал непослушными губами Монтемер.

– А, тот самый, который странствует,– небрежно припомнила Саня, и от её вопиющей непочтительности Монтемеру стало почти дурно.– Что-то он не торопиться в свой храм.

– Там еще что-то лежит,– подала голос Лидочка, раздвигая ветки и обходя алтарь. Она сглотнула, замирая на полушаге, и голос у нее дрогнул.– Кости.

На полуистлевшем трупе человека, сохранился медальон, который лежал на росчерках ребер и грудины с обрывками почти истлевших остатков одежды, и в его углублениях уже начал прорастать мох. Монтемер провел по нему пальцем, рассматривая открывшийся рисунок.

– Это хранитель алтаря. Такое случается в дороге,– сказал он, опуская медальон обратно ему на грудь.– Оправляясь в путь, никогда не знаешь, что вернешься. А в дороге случается всякое.

– И что, теперь тащить эту штуку до храма?– спросила Саня.– Она не уместится в багажник. Только если на крышу поставить, но вопрос, сколько эта махина весит…

– Нет, мы его не возьмем,– отрезал Монтемер.– Оставим здесь. Алтарь должны переносить хранители, а не мы. Мы можем только похоронить этого человека и помолиться.

Саня хмыкнула, рассматривая каменное кольцо, и без лишних слов пошла к машине за небольшой сапёрной лопаткой. Останки захоронили прямо за алтарем, без каких либо опознавательных знаков. Монтемер, сидя на коленях, с торжественной скорбью провел над бугром свежей земли ладонью, и прикрыл глаза.

– По нашим следам пойдут другие. И однажды мы все станем дорогами,– изрек рцарь и поднялся на ноги.

Лидочка положила на могилу букет лесных цветов, и Монтемер только удивленно вскинул брови, но ничего не сказал.

Когда они расчистили площадку вокруг алтаря от кустов и мелких деревцев, мясо на решетке, к которой Саня иногда подбегала, чтобы вовремя перевернуть, уже приготовилось. Она, надев строительную перчатку, стащила ее с углей, и принялась сдергивать прижарившееся ароматное мясо с прутьев и перекладывать его во вместительный пластиковый контейнер. Монтемер возле алтаря задержался, смотря на него неотрывно, и Лидочка мягко коснулась его локтя.

– Ты хочешь помолиться?

– Не знаю,– коротко подумав, честно ответил рцарь, а потом встрепенулся.– Рцари не молятся.

– А что они делают?

– Докладывают Хозяевам, о своих делах,– ответил Монтемер, смотря на алтарь, каменное кольцо которого, символизирующее бесконечность дорог и цикла жизни, выглядело как глаз, а влезший в его пространство бутон вьюнка походил на тонкий пульсирующий от каждого дуновения ветра зрачок. Монтемер отвел взгляд.– Молиться или что-то просить это привилегия людей. Беззащитные и слабые, они уповают на Хозяев. Или на рцарей.

Лидочка стояла рядом, всё еще держа руку на его локте, и её невесомое прикосновение было теплым и уютным. Ветер шевелил листья вьюнка, оплетающего каменное изваяние, и казалось, что алтарь живой, дышит, существует, слышит их, смотрит на них.

– И ты никогда ничего не просил,– произнесла Лидочка невзначай, как будто рассуждала вслух.

Вместо ответа Монтемер нахмурился и сел перед каменным изваянием, скрестив ноги, сгорбился, когда уперся локтями в колени, и пронзительно взглянул внутрь каменного кольца, стараясь игнорировать бутон. Когда рцарь оставался один, пространство кольца обычно затягивалось пеленой, и Хозяин горных дорог, мог к нему взывать. Но рядом на колени опустилась Лидочка, и алтарь в её присутствии сохранял молчаливость и холодность простого камня.

– Я присоединюсь к тебе, если ты не против,– сказала она, и Монтемер, который сам готов был умолять её остаться, чтобы не оказаться один на один с Хозяином и его алтарем, едва не выдохнул от облегчения.

От маленькой Лидочки, сидящей с выпрямленной в струнку спиной, со спокойными расслабленными руками, лежащими на коленях, веяло силой и горделивой статью. Казалось, это к ней надо было обращаться с просьбами, а не к каменному изваянию с дыркой.

– Я не принадлежу ни одной религии,– сказала она доверительно,– И, наверное, могу обратиться к любой из них, верно? О чем обычно просят люди?

Монтемер задумался.

– О житейском,– сказал он с сомнением.

– О чем бы попросил ты?

– Рцари не просят у Хозяев,– быстро выпалил он, и Лидочка, смотря лукаво, склонила к плечу голову.

– А ты скажи мне. А я передам твою просьбу Хозяевам. М?

Монтемер замер на секунду и шумно выдохнул, растирая ладонью грудь.

Даже если её губы были сомкнуты и спокойны, ласковая проницательная улыбка всё равно таилась в уголках ее глаз, жестах рук. В том, как она склоняла к плечу голову, Монтемеру чудилась пронзительная одухотворенная, взрослая не по годам, мудрость. Ему казалось, что самым обычным взглядом и молчанием она видела и чувствовала своей душой его душу: весь тот тягостный и мутный клубок противоречий, который разбухал в нем, как человеческая опухоль. Когда Лидочка на него смотрела вот так по-взрослому серьезно и проницательно, ему казалось, что она знает что-то больше, чем он сам.

– Хороших дорог, – произнес он непослушными губами, и с внезапной ясностью осознал, что Лидочка поняла его правильно. И что она правда обратиться к хозяину и скажет…

Лидочка ободряюще дернула краем губ, кивнула, и, сложив руки на коленях, прикрыла глаза. Через секунду она сделала шумный глубокий вдох, а через пару мгновений выдох. У Монтемера закружилась голова, и он уставился на каменный круг безо всякой мысли.

Внутри него было оглушающе пусто. Он попробовал обратится к Хозяину про себя, как всегда это делал, но мысли не приходили, путались, сбивались тем, что рядом сидел маленький ребенок и молился… за него.

«Вы безумцы» – хотелось крикнуть Монтемеру до жжения в горле, пока он сидел и смотрел на безмолвный камень.

Вы богохульцы.

Вы еретики.

Вы единственные в его долгой бесконечной жизни, кто…

– Я всё, – шепнула Лидочка, боясь разрушить святость момента, – Надеюсь, меня услышали.

То, что он надеялся на это больше всего на свете, он не сказал. Только отрывисто кивнул, поднимаясь, и подал руку Лидочке, чтобы помочь ей встать, всё еще ощущая себя будто в трансе, нанюхавшись гогрского табака, хотя ни один человеческий или чудовический дурман его не берал.

– Ты,– рцарь осекся, когда Лидочка с удивлением подняла на него глаза.– Ты самый удивительный ребенок, которого я встречал.

Лидочка просияла.

– Спасибо, Монтемер. Это потому что у меня самая удивительная мама,– она лукаво склонила к плечу голову.– Без нее я бы такой не получилась.

– Да. Твоя мама удивительная,– выдохнул Монтемер.

Когда они подошли к машине, Саня беззаботно стояла, привалившись к капоту, и держала в пальцах забытую зажжённую сигарету. Она смотрела на костер, в котором слабеющее пламя металось над углями в поисках новых дров, а потом встрепенулась, когда Монтемер и Лидия подошли и, забывшись, сделала затяжку.

– Я там еще мясо поставила, покарауль,– сказала она Монтемеру.– Нужно переворачивать почаще.

Монтемер посмотрел на неё и улыбнулся, в момент сбрасывая всё напряжение, как тяжелую поклажу с плеч. Саня проводила взглядом его спину, дождалась, когда он займется готовкой, и упрямо зашагала к алтарю. Монтемер, жадно вдыхая запах жареного мяса, перевернул решетку, придирчиво осматривал угли, и не видел, как Саня стоит перед алтарем, говорит что-то остервенело, а потом тушит об каменное кольцо сигарету, сминая её до бычка в гармошку.

Лидочка только вздернула бровь и, когда Саня вернулась, посмотрела с укором.

– В чужой монастырь…– начала она, но Саня взглянула зло, и она замолчала.

– К черту их устав и тупые законы,– остервенело выплюнула она и выбила себе еще одну сигарету, на которую Лидочку посмотрела, поджав губы. Помолчав, Саня выдохнула, покрутив ее в пальцах, и покачала головой.

– Прости,– коротко повинилась Саня,– Но знаешь, то, что они делают с человеком…

– Фактически, он не человек.

– Ты меня, конечно, извини, но какие-то хреновые это факты. Меня просто… просто… заткни уши, детка,– она прикусила фильтр, прикуривая, чувствуя, как стягивает рот привычный привкус табака, и сплюнула сигарету, остервенело впечатывая её в землю мыском поношенного кеда,– Гребанные боги! Как же меня бесит! Прости, солнышко. Не бери с меня пример.

– Он как ангел,– помолчав, вдруг сказала Лидочка, с печальной улыбкой смотря, как Монтемер поправляет на камнях решетку,– Блаженный, бесстрастный, бесполый.

– Есть у него пол,– буркнула Саня, смотря в ту же сторону, что и Лидочка,– Всё у него есть. Или ты думаешь, что когда он в кусты уходит, он там белочек рассматривает, как… – бровь Лидочки опасно выгнулась, и Саня осеклась, – ну, как гребанная Белоснежка? Прости. Солнышко, прости. Меня бомбит. Эта хрень противоречит правам человека, или какие там есть еще конвенции?

Она качнулась и притянула Лидочку к себе, пристраивая подбородок ей на макушку. Монтемер всё готовил мясо с рцарским рвением, с каким брался за всё, даже самые пустые и легкие дела.

– И он не бесстрастный, Лид,– произнесла Саня после долгой паузы,– В его рцарской черепушке такие тараканы бегают, что мутанты из Звездного Десанта отдыхают.

Лидочка хихикнула.

– И там в этой черепушке омутище с чертями,– горячо возразила Саня.– И бесстрастностью даже не пахнет.

– Как ты, однако, начала чутко понимать людей,– с веселым прищуром подцепила её Лидочка, и Саня уткнулась лицом ей в макушку.

– Чего там понимать?– пробурчала она, щекоча кожу тяжелым выдохом.– Почти два года вместе катаемся. Не захочешь, понимать начнешь.

– Он мучается,– вдруг серьезно произнесла Лидочка.– И не может сказать, почему. Я думаю, его что-то гложет. И что ты права. Бесстрастностью тут и не пахнет, а с таким предназначением, как у него, без бесстрастности приходится тяжко.

Саня выпрямилась, взлохматила аккуратные лидочкины хвостики, превращая их в две метелки, отчего ей страшно захотелось закатить глаза до соседней страны. Саня с прищуром взглянула на рцаря.

– Слыш, Монро! Я тут подумала про твой шибко важный кодекс. Если рцарь его нарушит, он должен себя убить, так?

– Так.

– Но если рцарь нарушил кодекс, то он уже и не рцарь. Так?

– Так…

– А значит, рцарь, который нарушил кодекс, должен себя убить, но так как он нарушил кодекс, то он уже больше и не рцарь, а значит и не должен себя убивать.

Монтемер замер, оторопело моргнул и напряжено покосился в сторону каменного алтаря, явно беспокоясь, что подобные слова были произнесены так близко к Хозяину. Но камень оставался, если не глух, то точно молчалив.

– Ересь. Кошмарная ересь,– выдохнул Монтемер, почему-то совершенно не чувствуя ужаса, а скорее подступающее, щекочущее внутренности веселье.– Мне кажется ты сейчас переплюнула сама себя.

– Да, Монро. Периодически я так делаю,– ухмыльнулась Саня, щелкая по носу давящуюся от смеха Лидочку.

Монтемер возвел глаза к небу, делая страдальческое лицо, но отчего-то совершенно неубедительное: Саня поставила бы свою последнюю пачку сигарет на то, что рцарю тоже весело, но он еще слишком скован, чтобы открыто отпускать скользкие религиозные шуточки.

По небу плыли облака, истонченные, размазанные по небосводу, будто небрежно очерченные мазками кисти. Монтемер смотрел на них, запрокинув голову, а потом повернулся, прикипел взглядом к Сане и Лидочке. Когда молчание затянулось, а Монтемер все еще продолжал на них смотреть, он неожиданно спросил:

– Куда поедем теперь?

– А куда мы еще можем поехать?– спросила Лидочка.

– Куда хотите,– отозвался Монтемер.

– Чё, совсем-совсем куда захотим? Даже на другой континент? Не знаю, даже если мы будем ехать несколько лет?– подала голос Саня, сверкая глазами.

– Ну, учитывая, что у нас нет дома,– задумалась Лидочка.– Мы не привязаны к конкретному месту. Это развязывает руки, и мы правда можем ехать куда угодно. Что, собственно мы и так делаем.

– Отсутствие дома, конечно, удручает,– признала она после небольшой паузы.– Но зато, мы катаемся. Дорожные истории! И в доме прибираться не надо!

– Едва ли здесь есть такая страшная проблема, как уборка дома,– улыбнулся Монтемер.

– Вот знаешь же ты, как покорить женское сердце,– усмехнулась Саня, потихоньку начиная собирать вещи.

– О, да,– весело фыркнула Лидочка, и Монтемер вспыхнул, отворачиваясь, делая вид, будто его очень заинтересовал костер и жарящееся мясо.

Когда через какое-то время они все собрались и погрузились в машину, Саня побарабанила пальцами по рулю, и повернулась к Монтемеру. Тот склонил к плечу голову, готовый слушать.

– К морю, Монро,– спустя долгую, задумчивую паузу сказала Саня,– К нормальному человеческому морю. Не к этой жуткой жиже из грунта и грызунов, а к нормальной большой воде. Хочу валяться полуголой на капоте и слышать шум прибоя.

– И попивать что-нибудь холодное. С такими, ну, маленькими зонтиками,– подхватила Лидочка, и Саня подмигнула ей через зеркало.

– Именно, солнышко. Именно!

Глава 11

Море действительно шумело волной, накатывая на каменистый берег и ворочая мощным пенистым притоком гладко выточенную гальку. Нормальное море, с водой, лазурной, искрящейся на солнце переливистым блеском, прозрачной и чистой настолько, что дно просматривалось даже на глубине. Хорошее море, а не тот песчаный ужас с грызунами, который они пересекли.

Накупавшись вдоволь, и объевшись морепродуктами, которые улыбчивые торговцы продавали прямо на пляже, а, узнав рцаря, едва не отдали им всю тележку, они заехали в маленький городок, пропахший солью, рыбой и сладким запахом каких-то южных цветов.

– Домой бы,– сказала Лидочка, подставляя лицо под теплые лучи солнца.

Между утонченных домов и по южному пирамидальных деревьев, можно было увидеть голубую полосу прибоя. Лидочка крутилась вокруг машины и собирала цветущие сорняки. Саня сидела на капоте, откинувшись на локти, и из под ресниц смотрела, как голый по пояс Монтемер рубит дрова. Бугрящиеся мускулы заманчиво перекатывались на мощной спине и руках, кожа блестела от пота, и Саня смотрела и довольно щурилась и получала эстетическое удовольствие. Шумело вдалеке море, и крик морских птиц разносился по округе.

Когда здесь, в городке, тусклом и как будто песчаном из-за кирпича-сырца, из которого строили все здания, они остановились пополнить запасы, какая-то бабка выцепила рцаря и завалила работой, но зато накормила обедом и всучила Лидочке бидон соленых огурцов в качестве премии, чем сразу же покорила её сердце.

Саня хрустела огурцами за компанию, и вдруг поймала себя на мысли, что при всей непоседливости её натуры, она совершенно согласна с Лидочкой. Что-то они слишком загулялись. Огурцы получились чудесными, хрустящими, но им не хватало уксусного привкуса, и это уводило мысли к далекому, оставшемуся позади дому.

– Домой бы,– тоже вздохнула Саня, поворачиваясь на бок и подпирая рукой голову.– Цветы не политы, утюг не выключен.

– Огурцы тут так себе. Вкусные, конечно, но дома лучше,– согласилась Лидочка, хотя до этого умяла половину бидона.

– Монро, а, Монро?– позвала Саня подозрительно притихшего рцаря.– Я, конечно, спрашивала, но честно говоря, вообще не помню, что ты отвечал. Может тут в этом дорожном мире всё-таки найдется и для нас дорожка домой?

Спина Монтемера замерла, напряглась, и он обрушил топор на бревно так, что оно разлетелось в стороны. Одно дровишко отлетело к машине, Саня проследила за ним взглядом, а потом снова рассмотрела спину Монтемера. Будто не услышав вопроса, рцарь взялся за следующее полено, и Саня, задумчиво и смачно хрустнула огурцом.

– Монро, а Монро?– позвала Саня, щурясь от солнца,– Чё-то ты сегодня мутный какой-то. Давай, Монро. Что там, ты говоришь, с дорогами домой?

Монтемер повернул голову, замер, явно застопорился глазами на её полуголой груди в глубоком вырезе. Сане было жарко, она ныла половину утра, а потом надела короткий ужас на лямках, который она назвала «topic» и за который в более суеверном и консервативном городе её можно было бы высечь на площади, как распутницу. Тонкая ткань обтягивала грудь как вторая кожа, скорее обнажала, чем прикрывала, и Монтемер опустил взгляд, тяжело сглатывая.

– Монро,– с укором сказала Саня, и Монтемер, который не привык отступать, наконец-то посмотрел ей в глаза. Карий омут, с ясными янтарными крапинками, топил в своих водах, и рцарь, как бы еще ни барахтался, все равно знал, что уже сгинул в нем, как в грунте Дорогоморья.

– Я…– застопорился Монтемер, опуская плечи, нервно теребя кору на полене.– Есть такая дорога, в ваш мир.

– Вот те даете! А мне в самом начале говорил, что нету,– сказала Саня, и Монтемер зажмурился так, что заболели глаза.

– Есть! Есть. Я просто… просто…рцарь не должен лгать, но я не…

В полном отчаянии Монтемер заметил, как Саня и Лидочка переглянулись, как будто говоря друг другу что-то одними глазами, а потом посмотрели на Монтемера вдумчиво, проницательно, настолько пристально, что хотелось прикрыться или спрятаться.

– Вот что мне с ним делать, а?– с кособокой усмешкой спросила Саня, не отрывая от Монтемера взгляда, но обращаясь явно к Лидочке. Та возвела глаза к небу, но поморщилась, когда солнце ярко полоснуло по глазам.

– С собой возьми,– очень по-взрослому фыркнула она,– Ты же хочешь, Монтемер? С нами. Домой.

– Хочет,– проворчала Саня раньше, чем Монтемер успел осознать ее слова, и выражение открытого, обнаженного восторга проступило на его лице.– В глаз он хочет получить, вот что.

Она нехотя сползла с капота и выловила из открытого бидона огурец. В этом мире он почему-то был желтым, но вкусовые и структурные свойства от цвета не поменялись. Саня смачно с хрустом отгрызла у огурца попку.

– Прости,– произнес Монтемер.– Я не должен был…я просто…

– Заткнись,– поморщившись, с набитым ртом пробурчала Саня, а потом посмотрела на ярко-голубое, без облаков небо, такое ясное, что болели глаза.– Я знаю.

– Правда?

– Правда,– и подумав, фыркнула в его сторону: – Дурной. Лимон съешь, на тебя смотреть тошно.

Монтемер улыбался. Широко, полно, счастливо, сиял, и попробовал прикрыть ладонью непослушные губы, отказывающиеся слушаться.

– Ты не злишься,– сказал он.

– Я тебя убить готова,– фыркнула Саня, и Лидочка засмеялась.

– Ты не злишься,– покачал головой Монтемер. Качнувшись, он присел на истерзанную топором колоду и, прикрыв глаза, подставил лицо солнцу.

– Когда вы хотите выдвинуться?

– Когда будешь готов,– сказала Саня, в два больших укуса добивая огурец.– Когда уладишь свои дела…

– У меня нет дел,– поспешно вскинулся Монтемер.– Меня больше ничего не держит. Если вы согласны, поедем на закате. Он здесь очень красивый.

Саня хмыкнула, ухмыляясь краем рта.

На закате солнце тонуло в море, яркое, насыщенно алое, прекрасное. Оно как будто растворялось в кристально-чистой воде, таяло, окрашивая её в алый, и брызги цвета разлетались по небу, как чьи-то расплескавшиеся краски. Блестящая дорожка последнего света дня бежала по воде почти до самого берега и выглядела, как дорога, по которой можно уехать в солнце.

Они мчались вдоль полосы прибоя по брусчатой набережной, почти затопленной в приливе, и пенные брызги разлетались из-под колес. У них играла магнитола. Саня радостно кричала, вцепившись в руль, и Лидочка, высунувшая голову из окна, тоже, и собирала брызги воды и закатного света ладонями. В какой-то момент огромный солнечный диск захлебнулся, а задохнувшемуся от счастья Монтемеру, открывшему путь домой, показалось, что они втроем могут парить над землей, светом, водой и мирами.

***

Машину тряхнуло, выкинуло из вибрирующего, сжимающегося пространства, и она бухнулась на землю, спружинив на амортизаторах, и проехалась еще пару метров, пока резко не застопорилась. Всех бросило вперед, и грудь сразу пережало лентой ремня. Саня едва не расквасила нос об руль, и порадовалась, что все заранее пристегнулась.

– Ля… прилетели,– пробормотала она, смотря через лобовое стекло на скорченный всмятку капот и гордый, одинокий во всем поле пень,– Эй, все живы?

Сзади что-то жизнеутверждающе промычала Лидочка, Монтемер замер на соседнем сиденье, оглядываясь, и только когда Саня удостоверилась, что все в порядке, дала волю чувствам.

– Ля! Моя машина!– взвыла она, выпрыгивая наружу, утопая по колено в траве,– Гребанный пень! Во всём долбанном поле мы наткнулись на пень! Было копье, топор, кусты, подземные, чтобы их, крысы! Но пень! Моя машинка…

Монтемер тем временем выскочил из машины так, будто за ним кто-то гнался. Легко, в два прыжка взлетев на крышу, он жадно впился глазами вдаль и замер, как гончая перед броском так, что Саня отвлеклась от стенаний и даже залюбовалась им. Ветер чуть волновал красный рцарский плащ, со стороны шумели деревья, и недалеко гудела потоком автотрасса. Они вернулись.

– Эй, большая суриката!– сложив ладони, позвала Саня,– Слазь, давай, а то крышу продавишь!

Монтемер соскользнул на землю так же легко, как и запрыгнул, и Саня отчетливо видела его страстное желание сорваться с места и начать носиться как любопытный щенок, впервые вышедший на улицу.

– Ты обманула,– сказал Монтемер, жадно осматриваясь и вглядываясь в небо, по которому неторопливо скользили клочки облаков. В его голосе заиграла улыбка.– Ты говорила, что всё у вас здесь из камня и железа. А тут. Простор. И лес, вон там.

– Города – да, из камня и железа,– фыркнула Саня, на секунду забывая о машине и любуясь абсолютно открытым восторгом на лице Монтемера.– Но вот о тишине можешь забыть. Полное беззвучие ты сможешь услышать только в самых дальних уголках нашего мира. Но ты привыкнешь. Наверное. А, точно. Копье твое в чулан поместится.

– В чулан?– удивился Монтемер.

– Ага… тут с копьями наперевес как чингачгуки не носятся.

– А с чем носятся?– с улыбкой спросил Монтемер, и Саня поперхнулась и посмотрела на него с интересом.

– Вот правильные ты вопросы задаешь, Монро,– фыркнула она, и рцарь не сдержал усмешки, снова окидывая взглядом новую вотчину.

– Ничего. Подберем тебе что-нибудь… – задумалась Саня,– что-нибудь соответствующее эпохе.

Монтемер кивнул, обошел машину и злосчастный пень и, поравнявшись с Саней, вытащил пачку сигарет из кармана её куртки.

– Если бы меня это пугало, я бы не поехал с вами,– заметил он, доставая себе сигарету, а потом качнул открытой пачкой.– Будешь?

– Нет. Я походу бросила,– неожиданно даже для себя сказала Саня, приваливаясь к машине спиной.

Рядом привалился Монтемер, покрутил пачку в пальцах и убрал. Вскоре к ним присоединилась и Лидочка. Она медленно и сочно вздохнула полной грудью, прикрывая на секунду глаза.

– Дом, милый дом,– произнесла она, и Саня закинула ей руку на плечи, прижимая к себе.– Добро пожаловать, Монтемер.

Монтемер со всей серьезностью склонил в благодарности голову. Подувший ветер заколыхал траву, принес запах цветов с поля и совсем капельку пыли с автотрассы, и прохладный запах надвигающегося свежего вечера. Запах возвращения.

– Я тебя люблю,– произнес после долгой паузы Монтемер, со спокойной улыбкой смотря в небо. Краем глаза он заметил, как встрепенулась Саня.

– Ага, ты рцарь. Тебе положено меня любить,– сказала она.

– Я тебя люблю не как рцарь.

Монтемер ответа не ждал. И эти слова оказались фактом, обыденным, общеизвестным. Что ветер дует, что дождь мокрый, что река течет, что Монтемер любит. Просто он её любит. От этой незамутненной обнаженной искренности и простоты хотелось тяжело растереть грудь или спрятать лицо в ладонях.

– Да-а,– медленно протянула Саня, и Лидочка рядом затаилась, будто боясь их спугнуть.– Тебя точно выгонят из твоего клуба великомучеников. Это ж надо – любит не как рцарь! Кошмар!

Монтемер повернулся, долго вглядывался в её лицо и расслабился, только когда плечи Сани задрожали, и она засмеялась уже открыто. Монтемер тяжко вздохнул.

– Это же страшное преступление!– продолжала изгаляться Саня, и ткнула в рцаря пальцем, обличающе вскрикнув,– Отступник! Еретик!

– Да, ну тебя,– не сдерживая смущенной улыбки, фыркнул Монтемер.– Я же серьезно.

– Она тоже,– с удовольствием заметила Лидочка.– Смотри, смотри, Монро, она же краснеет!

Монтемер не отказал себе в удовольствии задумчиво рассмотреть, как расцветающий алеющий румянец ползет по щекам и шее Сани, и она невозмутимо пытается принять гордый вид. Насмехающуюся Лидочку она бережно щелкнула по лбу.

– Ладно,– буркнула Саня, растирая ладонями лицо.– Раз мы выяснили, что Монро у нас теперь настоящий мальчик, но ненастоящий рцарь, предлагаю свалить домой. И походу валить придется пешком до автотрассы.

– Почему?– удивился Монтемер.

– Машина в хлам, а магии здесь нет. Привыкай, Монро, здесь тебе не чудеса,– расстроилась Саня, похлопывая машину по крыше.

Монтемер хмыкнул, минуту подумал и, посмотрев на повреждения, бережно положил ладонь на капот. Зазвучал лязгающий звук быстро выпрямляемого железа. Машина чуть отъехала от пня, и все трое слегка тревожно подскочили. Саня открыла рот, закрыла, и снова открыла, наблюдая, как машина возвращается в прежнюю форму, как будто никакого столкновения не было.

– Так всё это время это был ты! – взвыла Саня и посмотрела так пронзительно ярко, что Монтемер сконфужено отвел взгляд, и пробормотал что-то согласное. Она умела так смотреть, что пробирало до внутренностей, что казалось, её взгляд можно было почувствовать кожей, как будто своим взглядом она оглаживала всё тело и пробиралась даже дальше, между ребер, где судорожно билось отчаянное, неискушенное рцарское сердце.

– Ты так расстроилась, когда я испортил твою машину,– промямлил рцарь.– что я был обязан всё исправить. Ну и потом, само как-то пошло… Это же просто бытовое чудо…

– Эй, народ! Вы идете или я сама поеду?– Лидочка, вернувшись в машину, высунулась из окна и помахала.– Целуйтесь, если что. Целуй её, Монро, она же упертая, она сама не полезет.

В глазах Монтемера зажглось чисто рцарское упрямое выражение «ни шагу назад», и Саня вскинулась.

– Да иди ты!– возмутилась она, и нервно облизнула губы.– В смысле в машину, давай шуруй, настоящий мальчик. Потом всё. Монро. Монро, стой, подожди, Монро…

Наверное, никто по упрямству и целеустремленности не сможет потягаться с рцарями. И при этом он не выказал ни капли грубой силы. Видимо это было еще одно волшебное свойство рцарей.

Монтемер шагнул к Сане, рассматривая её через тяжелый, несытый прищур, и мягко обхватил её худые запястья, обводя пальцами выступающую округлую косточку, чуть поглаживая, будто успокаивая норовистую лошадь, и прижался к её лбу своим. Саня прикрыла глаза.

– Господи, Монро, что ж у тебя всё не как у людей, а?

– Зато не скучно.

– Точно. Весельчак, блин.

Монтемер потерся носом о Санин, горячо выдохнул ей в щеку, но на что-то большее не решился. И сразу отошел.

– Зато ты покажешь, как у людей,– сказал он и, забираясь на переднее сидение, усмехнулся настолько лукаво и многообещающе, что Саня отчетливо представила, что именно и как она покажет. В голову ударило жаром, и он растекся по телу как горячая лава по камням. Саня вздохнула, собирая разбежавшиеся мысли, и заторможено посмотрела на Лидочку, которая уложила подбородок на опущенное стекло и выглядела как милый, внимательный зверек, не упустивший ни капли зрелища. Или как будто сейчас начинается или уже идет её любимый сериал, очередная серия.

– Спорим, у тебя в голове сейчас идеальный газ?– расплылась она в невинной улыбке.

Впервые Саня не нашлась, что ответить, и только легонько щелкнула неугомонную дочь по лбу.

– Наконец-то нашелся кто-то, кто готов тебя терпеть,– фыркнула Лидочка.– Не пришелец конечно, но парень из другого мира, ага.

– Заткнись,– лениво и добродушно отмахнулась Саня,– Я посмотрю, кто будет терпеть тебя, и тогда поговорим.

Она лениво привалилась к машине, и, уперевшись ладонью в дверцу, склонилась к Лидочке и посмотрела серьезно.

– Я тебя люблю,– сказала она, и улыбка Лидочки стала еще шире.

– Не как рцарь?

– Не как рцарь, – серьезно кивнула Саня.– И очень сильно. Ты мое солнышко.

Чмокнув её в нос, Саня оттолкнулась от машины и в прекраснейшем настроении села за руль.

– Вооот, наконец-то,– практически застонала она, выруливая с проселочной одноколейки на шоссе.– Вот они наши дороги, родненькие! Асфальт! А не этот буль-буль-булылжник, гребанный, как мы еще всю подвеску не растеряли…

– А чужими дорогами вообще не нужно ездить,– со знанием дела поддержал Монтемер.– Не стоит оно того. Только разочарует.

Лидочка удовлетворенно и согласно хмыкнула и вытянула вперед ноги, и Саня привычно согнала ее с панели.

– Пристегнись!

– Ну, мам.

– Это тебе не хреномир, где никто больше двадцати не ездит! Быстро.

Монтемер улыбнулся, смотря в окно, на новый для него мир, яркий, незнакомый, но не менее привлекательный. Даже в ином мире он все равно оставался рцарем и слышал зов дорог. С той лишь разницей, что эти дороги теперь действительно были его.

Эпилог

За две зимовки до указанных событий, в мире, где чудно петляют дороги Хозяев, где-то на залитой солнцем поляне молился человек.

Он стоял на коленях, сложив перед собой плащ, копье и всё оружие, какое у него было, чтобы напоённые кровью железо и ткань не мешали молитве, и тихо говорил себе под нос, просил своих богов, Хозяев дорог.

Он молился впервые.

Он молился в отчаянии. В бессилии. Он молился о том, что нельзя было просить рцарям, о том, за что потом следовало бы сложить свой рцарский пост и принять смерть, о том, что ни один рцарь даже не додумался бы попросить.

Он сам не был уверен, остаётся он до сих пор рцарем, или уже нет. И ему страшно было осознавать эту перемену в себе. Ему казалось, что теперь на коленях стоит самозванец, а не он.

И все таки запутавшийся рцарь просил. Он молил о знаке, о смысле, о чем-то, что сможет вернуть к нему волю жить дальше и следовать предназначению с легким сердцем. Он молил об окончании его бесконечной, пожирающей усталости и разочарованию.

Он молил о том, что сам обычно всегда творил для людей. рцарь молил о чуде.

И когда все слова были сложены, когда он затих, без отклика, не чувствуя ни удовлетворения, ни покоя, а только опустошение, из задрожавшего, пошедшего рябью воздуха на поляну вырвалось грохочущее железное чудовище.

Рцарь Монтемер ти Якхорский успел схватить копье и всадить его в капот иномирной машины.