Читать книгу: «Восстание в Кронштадте. 1921 год»

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Посвящается Ине, Джейн, Карен

ВВЕДЕНИЕ

«Кронштадтские события явились как бы молнией, которая осветила действительность ярче, чем что бы то ни было», – сказал Ленин¹.

В марте 1921 года моряки, «краса и гордость» русской революции, в крепости на Финском заливе подняли восстание против правительства большевиков, которым сами же помогли захватить власть. Под лозунгом «свободных Советов» они создали революционную коммуну, просуществовавшую шестнадцать дней. После долгой и яростной борьбы правительственные войска подавили мятеж с тяжелыми потерями с обеих сторон.

Восстание мгновенно вызвало ожесточенные споры, которые никогда полностью не утихали. Почему восстали моряки? По версии большевиков, они были агентами белогвардейского заговора, тайно готовившегося на Западе русской эмиграцией и сторонниками со стороны союзников. Но с точки зрения сочувствующих, моряки были мучениками революции, боровшимися против диктатуры большевиков. В их глазах подавление восстания было неоправданно жестоким, что разрушило миф о Советской России как о «рабоче-крестьянском государстве». Впоследствии некоторые зарубежные коммунисты пересмотрели свое отношение к правительству, которое смогло так безжалостно расправиться с собственным народом. Кронштадт был первым опытом в череде последующих событий, которые заставят разочарованных радикалов порвать с движением. Уничтожение кулаков, большая чистка, советско-германский пакт, разоблачение Хрущевым Сталина – все это каждый раз приводило к отказу от членства в коммунистической партии и к разочарованию сторонников, считавших подобные действия предательством революции.

«Такой отправной точкой, несомненно, стал Кронштадт, – написал в 1949 году Луи Фишер, – до его появления можно было колебаться, сомневаться и даже не соглашаться и все же открещиваться от нападок. На протяжении многих лет у меня не было своего «Кронштадта»².

Кто-то нашел свой «Кронштадт» позже, во время восстания в Венгрии в 1956 году. В Будапеште, как в Кронштадте, мятежники стремились преобразовать авторитарный, бюрократический режим в социалистическую демократию. Для большевиков подобные действия таили большую опасность, чем открытая оппозиция принципам социализма. Венгрия, а затем Чехословакия в 1968 году были опасны не потому, что контрреволюционны, а потому, что, подобно Кронштадту, их концепция революции и социализма противоречила концепции советского руководства; Москва, как и в 1921 году, объявила эти восстания контрреволюционными заговорами, а затем подавила их. События в Будапеште, отмечал один из критиков советской политики, вновь показали, что коммунисты не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить тех, кто бросает вызов их власти.

Однако не стоит углубляться в такие сравнения. События, происходящие в других странах через десятки лет после Кронштадта, могут только внешне походить на события в Кронштадте. В 1921 году Советская Россия не была всесильной державой – это было молодое государство, столкнувшееся со своим мятежным населением и с непримиримыми врагами за границей, которые жаждали отобрать власть у большевиков. Здесь наиболее важно, что Кронштадт находился на территории Советской России и на большевиков обрушился мятеж, вспыхнувший на собственном флоте, на важнейшей стратегической заставе, охраняющей западные подступы к Петрограду. Они опасались, что Кронштадт может положить начало восстанию по всей России или стать плацдармом для новой антисоветской интервенции. Стало очевидно, что русская эмиграция пытается оказать помощь мятежникам и воспользоваться ситуацией в собственных интересах. Конечно, никакие действия белоэмигрантов не могут оправдать жестокости большевиков в отношении балтийских моряков, но объясняют поспешность, с какой правительство стремилось подавить восстание. Через несколько недель на Финском заливе должен был растаять лед, и тогда с Запада могло поступить продовольствие, медикаменты, боеприпасы и подкрепление, что превращало крепость в базу для новой интервенции. Похоже, Ленина и Троцкого искренне волновало именно это.

Советские авторы, в значительной мере исказив факты, изложенные несколькими западными историками, выставляли мятежников либо простаками, позволившими одурачить себя, либо агентами белогвардейского заговора. В этой книге делается попытка рассказать о восстании беспристрастно. Для решения этой задачи следовало дать обзор политических и социальных событий, поскольку Кронштадтское восстание было только частью серьезного кризиса, отметившего переход от политики военного коммунизма к новой экономической политике – нэп, кризиса, который Ленин оценивал как самый серьезный с момента прихода к власти. Кроме того, было необходимо установить связь Кронштадтского мятежа со стихийными восстаниями в России в целом. Подобный подход, хочется надеяться, прольет свет на позицию и поведение мятежников.

Помимо этого, есть ряд вопросов, требующих подробного рассмотрения. Среди наиболее важных – социальный состав флота, роль народного недовольства, причастность белой эмиграции, суть идеологии мятежников. На некоторые вопросы невозможно дать однозначный и окончательный ответ до тех пор, пока не будут открыты для доступа советские архивы, что вряд ли произойдет в ближайшее время. Тем не менее в книге дается по возможности полная картина восстания, представлены ссылки на документы из западных архивов и на советские издания, которые, зачастую являясь сугубо пропагандистской литературой, при внимательном изучении помогли пролить свет на некоторые наиболее существенные проблемы.

В первую очередь важно исследовать противоречивые мотивы мятежников и их противников, большевиков. С одной стороны, моряки были революционными фанатиками и, как любые фанатики, стремились вернуть те их идеалы, которые теперь «осквернены властями». С другой стороны, большевики, выйдя победителями из кровавой Гражданской войны, не могли допустить никаких открытых вызовов своей власти. В этом конфликте каждая сторона вела себя в соответствии с собственными целями и стремлениями. Но не следует забывать о моральном аспекте. Положение, в котором оказался Кронштадт, может вызвать у историка сочувствие к мятежникам, однако следует признать, что большевики имели основания для усмирения мятежников. Осознание этого приведет к пониманию всей полноты трагедии Кронштадта.

Глава 1
КРИЗИС ВОЕННОГО КОММУНИЗМА

Осенью 1920 года в Советской России начался непростой переходный период – от войны к миру. Наконец-то над страной, которая в течение более шести лет находилась в состоянии непрекращающихся переворотов – мировая война, революция, Гражданская война, – стал рассеиваться туман. 12 октября Советская Россия заключила перемирие с Польшей. Спустя три недели последний белый генерал, барон Петр Врангель, покинул Россию, и Гражданская война, хоть и оставившая после себя растерзанную, обескровленную страну, была выиграна большевиками. На юге еще действовал Нестор Махно, но в ноябре 1920 года его некогда огромная армия была уничтожена и больше не представляла угрозы для Москвы. Красная армия отвоевала Сибирь, Украину, Туркестан, Донецкий угольный бассейн и нефтяные месторождения Баку, а в феврале 1921 года и Кавказ, захватив Тифлис и свергнув меньшевистское правительство Грузии. Таким образом, советская власть, судьба которой в течение трех лет висела на волоске, теперь была установлена на большей части необозримой территории России.

Окончание Гражданской войны ознаменовало новую эру в отношениях Советской России с другими государствами. Большевики, похоронив надежду на мировой революционный переворот, стремились получить хотя бы небольшую передышку. В свою очередь, западные державы не уповали более на крах большевизма. Обе стороны стремились нормализовать отношения, и к концу 1920 года не было причин, препятствующих обоюдному желанию. Две из них, стоявшие на пути признания Советской России и возобновления с ней торговых отношений – экономическая блокада и вооруженная интервенция, – были уничтожены; в январе 1921 года Советы приняли решение снять блокаду. В 1920 году Россия заключила мирные договоры с балтийскими соседями: Эстонией, Латвией, Литвой и Финляндией; в феврале 1921 года были подписаны договоры о дружбе и сотрудничестве с Персией и Афганистаном, а в марте с Турцией. Советские комиссары, Леонид Красин в Лондоне и Вацлав Боровский в Риме, добились подписания торговых соглашений с Англией и Италией, что сулило хорошие перспективы.

Однако, несмотря на эти положительные моменты, зима 1920/1921 года явилась чрезвычайно критическим периодом в истории Советского государства. Не случайно в декабре 1920 года, выступая на VIII съезде Советов, Ленин заявил, что осуществить плавный переход к мирной экономике и перестройке общества будет непросто.

Несмотря на то что война была выиграна, а внешнее положение России заметно улучшалось, большевики столкнулись с серьезными внутренними проблемами. Страна была измучена, доведена до банкротства. За два последних года резко возросла смертность. Миллионы стали жертвами голода и эпидемий, не считая миллионного числа погибших на полях сражений. В стране царила разруха, Россия испытывала те же страдания, что и во времена потрясений и смут, отличавших начало XVII века в России. Сельское хозяйство, промышленность, транспорт находились на грани коллапса.

Пришло время залечивать раны, а для этого требовались изменения во внутренней политике, которые бы ослабили напряженность внутри страны. В первую очередь следовало отказаться от политической доктрины военного коммунизма, созданной на скорую руку и соответствующей чрезвычайным требованиям Гражданской войны. Как следует из самого названия, политика военного коммунизма отличалась системой жесткой регламентации и принуждения. Политика централизации государственного управления во всех сферах социальной жизни была продиктована дефицитом, экономическими требованиями военного времени. Краеугольным камнем этой политики была насильственная конфискация зерна у крестьянства. В сельскую местность направлялись вооруженные продовольственные отряды (продотряды) из числа рабочих и солдат, занимавшиеся изъятием продовольствия, чтобы накормить города и обеспечить продовольствием пятимиллионную Красную армию. Несмотря на приказ оставлять крестьянам продукцию, достаточную для их собственных нужд, члены продотрядов под дулом пистолетов отнимали у крестьян зерно, запасенное для будущего сева или личных потребностей. «Сущность военного коммунизма, – признавал Ленин, – заключалась в том, что мы фактически брали у крестьян излишки, а иногда и не только излишки, но и часть зерна, необходимого для еды. Мы забирали его, чтобы удовлетворить требования армии и поддержать рабочих»³.

Помимо зерна и другого продовольствия, продотряды отбирали лошадей, фураж, повозки – одним словом, все, что требовалось воюющей стране, зачастую без оплаты, оставляя таким образом крестьян без таких предметов первой необходимости, как сахар, соль, керосин, не говоря уже о мыле, спичках, обуви, табаке, гвоздях.

Принудительная реквизиция (так называемая продразверстка), несомненно, спасла большевистский режим от поражения, поскольку без нее не смогли бы выжить ни армия, ни городское население, являвшиеся основной опорой правительства. Но неизбежной ценой продразверстки стало отчуждение крестьянства. Реакция крестьян, вынужденных отдавать под угрозой применения оружия продовольственные излишки и лишенных товаров первой необходимости, была абсолютно предсказуемой: зачастую продотряды, если даже не встречали открытого сопротивления, сталкивались с тактикой уклонения, на которую был горазд изобретательный крестьянский ум. По данным 1920 года, от продотрядов было успешно скрыто более трети общего объема урожая.

Кроме того, крестьяне стали обрабатывать только то количество земли, которое обеспечивало их собственные нужды; таким образом, к концу 1920 года в европейской части России засеянные площади составляли только три пятых от засеянных в 1913 году – последнем мирном году перед Первой мировой войной и революцией.

Значительное сокращение посевных площадей в период Гражданской войны, безусловно, можно отнести на счет разрухи, которой подверглась деревня, но политика продразверстки тоже немало способствовала катастрофическому снижению уровня сельскохозяйственного производства. К 1921 году общий выпуск продукции упал почти вдвое, а прирост поголовья скота составлял примерно две трети от довоенного уровня. Но более всего сократились площади, отведенные под лен и сахарную свеклу: они уменьшились в пять и десять раз соответственно относительно прежнего уровня.

Принудительная конфискация послужила одновременно разжиганию извечного противостояния между русским крестьянством и городским населением. Ленин давно понял, что при существующей экономической и социальной отсталости России для победы его партии, а впоследствии и для удержания власти необходим временный союз с крестьянством, по крайней мере нейтралитет. Именно по этой причине в декабре 1917 года в первую очередь было сформировано коалиционное правительство с левыми эсерами; и, возможно, по этой же причине на пост председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) был избран Михаил Иванович Калинин – один из немногих видных большевиков, о ком было известно, что он крестьянского происхождения. Основным же средством, которое должно было обеспечить поддержку крестьянства, являлось выполнение их давней мечты о «черном переделе», перераспределении земли. Большевистские декреты о земле от 26 октября 1917 года и 19 февраля 1918 года находились в очень тесной связи со стремлениями крестьянских масс к уравнительности.

Заимствуя аграрную программу эсеров, чьи доктрины находились в соответствии с устремлениями крестьянства, молодое советское правительство отменило частную собственность на землю и приказало поровну распределить землю среди тех, кто возделывает ее своими руками, без применения наемного труда.

Декреты о земле придали новый импульс процессу, начавшемуся несколькими месяцами ранее, летом 1917 года, когда крестьяне стали захватывать земли помещиков, и к 1920 году земля была поделена более чем на двадцать миллионов небольших наделов, на которых трудились крестьянские семьи.

Однако не приходится удивляться, что традиционное недоверие к официальным декретам, исходившим от государства, несколько умеряло энтузиазм крестьян, приветствовавших первые большевистские законы. Для крестьян большевистская революция означала прежде всего удовлетворение «голода по земле» и уничтожение помещиков, и теперь им хотелось, чтобы их просто оставили в покое. Обосновавшись на своих новых земельных наделах, они старались уберечься от любых внешних вторжений. Но Гражданская война затягивалась. В деревнях появились продотряды, и постепенно крестьяне стали рассматривать большевиков скорее как противников, чем друзей и благодетелей. Ленин и его партия прогнали господ и дали людям землю, жаловались крестьяне, только для того, чтобы отбирать выращенный ими урожай и их право использовать свою землю по собственному разумению. Недовольство было вызвано и появлением во время Гражданской войны коллективных хозяйств (колхозов), под которые власти отдавали большие наделы из помещичьих усадьб. Крестьяне считали, что настоящий «черный передел» – это когда вся земля поровну поделена между людьми и, конечно, нет никакой «платы за рабский труд», как в государственных хозяйствах. «Крестьянин думает: если есть большие хозяйства, то я опять наемный работник», – писал Ленин⁴.

В результате этой политики многие крестьяне пришли к выводу, что большевики и коммунисты совершенно разные люди⁵. С первыми они связывали драгоценный подарок в виде земли, а вторых злобно обвиняли – особенно Троцкого, Зиновьева и прочих коммунистических лидеров, чье «вражеское» происхождение было общеизвестно, – в том, что они придумали новую форму закабаления крестьян, но уже со стороны государства, а не помещиков. «Мы большевики, а не коммунисты. Мы за большевиков, потому что они выгнали помещиков, но мы не за коммунистов, потому что они против личных наделов» – так Ленин определил отношение крестьян к большевикам и коммунистам в 1921 году⁶. Спустя год настроение у крестьян изменилось, правда незначительно. Такой вывод можно сделать из полицейского отчета, пришедшего из Смоленской губернии: «Крестьяне постоянно выражают недовольство советским правительством и коммунистами. В разговорах середняков и бедняков, не говоря уже о кулаках, только и слышится: «Они хотят для нас не свободы, а рабства. Вернулись времена Годунова, когда крестьяне были собственностью хозяина и был отменен Юрьев день. Теперь мы принадлежим еврейской буржуазии, таким как Модковский, Ронзон и т. п.»⁷.

Однако во время Гражданской войны большая часть крестьян была лояльна советскому режиму, считая его меньшим злом, чем белый. Боязнь возвращения дворянства и потери земли перевешивала у крестьян глубокую неприязнь к правящей партии. Надо признать, что в деревнях продотрядам нередко оказывали вооруженное сопротивление, при котором большевики несли потери, однако оно не стало серьезной угрозой власти. После поражения армии Врангеля осенью 1920 года положение резко изменилось. Теперь, когда отпала угроза со стороны белых, возмущение крестьян продразверсткой вспыхнуло с новой силой. По России прокатилась волна крестьянских восстаний, и наиболее крупные из них в Тамбовской губернии, на Средней Волге, Украине, Северном Кавказе, в Западной Сибири.

Зимой 1920/21 года мятежи быстро набирали силу. В этот период десятки и сотни тысяч солдат вернулись в свои деревни и пополнили ряды восставших крестьян.

В начале 1921 года в атмосфере насилия и беспорядков, представлявших угрозу государству, были демобилизованы более двух миллионов – почти половина общей численности Красной армии. После Первой мировой войны в Европе были известны случаи, когда массовая демобилизация ухудшала существующее экономическое положение и обостряла недовольство народа. Но в России создалось особенно угрожающее положение. Почти семь лет войны, революция, массовые волнения погрузили страну в атмосферу беззакония. Гражданское население, вынужденное покинуть родные места, еще не успело успокоиться и обосноваться после возвращения домой или на новом месте, когда демобилизация, по словам Ленина, выпустила на свободу орду солдат, единственным делом которых была война, и вполне естественно, что они направили свою энергию на участие в восстаниях, занялись грабежом и насилием. По мнению Ленина, создалось положение, равносильное возобновлению Гражданской войны, но в иной, более опасной форме, поскольку ситуация была вызвана не теми социальными слоями, чья время в истории истекло, а непосредственно народными массами. Призрак мощной крестьянской войны, нового восстания Пугачева, слепо и безжалостно преследовал правительство, и это в тот самый момент, когда города, традиционные центры поддержки большевиков, находились в состоянии полного экономического упадка и тоже были охвачены беспорядками.

Между ноябрем 1920 и мартом 1921 года число крестьянских восстаний резко возросло. По данным ВЧК, в феврале 1921 года, накануне Кронштадтского восстания, произошло 118 крестьянских мятежей в разных частях страны.

В Западной Сибири восстания охватили почти всю Тюменскую губернию, Челябинск, Оренбург, Омск. Транссибирская железная дорога была сильно повреждена, что ухудшало и без того серьезную проблему доставки продовольствия в города европейской части России. На Средней Волге, где Стенька Разин и Пугачев приобрели многочисленных сторонников, бродили банды вооруженных мародеров, занимавшихся грабежами и насилием. Тончайшая грань отделяла бандитизм от восстания. Повсюду доведенные до отчаяния люди нападали из засады на продотряды и с необузданной решимостью боролись со всеми, кто решался помешать им. Самые ожесточенные бои шли в черноземной области, в Тамбовской губернии, очаге крестьянских восстаний еще с XVII века. Восстание во главе с А.С. Антоновым⁸, фанатичным борцом, имевшим, как и Нестор Махно, репутацию Робин Гуда, свирепствовало более года до тех пор, пока красный командир Михаил Тухачевский, сразу после подавления Кронштадтского мятежа, не прибыл в Тамбовскую губернию для подавления крестьянского восстания.

Зимой 1920/1921 года крестьянскими восстаниями были охвачены огромные территории, и ряды мятежников неуклонно росли. Крестьянская армия Антонова насчитывала около 50 тысяч человек, а согласно источникам, которые вряд ли страдали преувеличением, общая численность отрядов, сформированных на Урале, в Западной Сибири, Поволжье, на Кубани и на Дону, достигала 200 тысяч человек. (Ряд документов, касающихся крестьянских восстаний 1920 – 1921 годов, содержится в архиве Троцкого, хранящемся в Гарвардском университете.)

Крестьяне, вооруженные топорами, дубинами, вилами, небольшим количеством винтовок и пистолетов, решительно вступали в сражения с регулярными вооруженными формированиями, и отчаянная храбрость народных масс производила такое впечатление на солдат правительственных войск (многие из которых разделяли позицию мятежников), что случаи дезертирства из армии резко участились. Действуя разрозненно и испытывая нехватку оружия, отдельные крестьянские отряды не могли, конечно, соперничать с испытанной в боях Красной армией. Кроме того, у мятежников, кроме лозунгов «Долой реквизицию!», «Долой продотряды!», «Не сдавать продовольственные излишки!», «Долой коммунистов и евреев!», не было никакой конкретной программы, их объединяла лишь общая ненависть к городам, из которых появлялись комиссары и продотряды, и к правительству, которое посылало этих людей, претендовавших на крестьянскую собственность. Население Тамбова, отмечал военный комиссар Тамбовской губернии, считает советскую власть виновницей «вторжения комиссаров и чиновников»; так что нет ничего странного в том, что тамбовские мятежники своей первейшей целью считали «отстранение от власти коммунистов-большевиков, которые привели страну к нищете, гибели и позору»⁹.

Крестьяне, не ограничиваясь вооруженным сопротивлением и уклонением от продразверстки, пускали в ход и традиционные способы протеста: направляли правительству прошения и жалобы. В период с ноября 1920 года по март 1921 года московские власти были буквально засыпаны обращениями с требованием положить конец принудительной политике военного коммунизма. Теперь, когда одержана победа над белыми, объясняли просители, нет оправдания насильственной реквизиции зерна. Крестьяне требовали установить фиксированный налог на их продукцию и право распоряжаться излишками по собственному усмотрению и в качестве дополнительного стимула для производства сельскохозяйственной продукции – увеличения поставок потребительских товаров в сельскую местность.

Однако эти обращения не находили ни сочувствия, ни отклика у властей, которые считали крестьян не иначе как мелкими собственниками, которые, получив во владение землю, перестанут поддерживать революцию. Больше всего большевики боялись укрепления капитализма в русской деревне. Проводя исторические параллели и вспоминая крестьян 1848 года, бывших оплотом реакции в Западной Европе, большевики не шли ни на какие уступки, которые могли бы сделать крестьянского землевладельца независимым в их стране. Кроме того, для большей части большевиков военный коммунизм с его централизованным руководством экономикой был обществом истинного социализма, о котором они мечтали и не желали отступаться от своих идеалов ради восстановления свободного рынка и сплоченного, крепкого, а следовательно, независимого крестьянства.

Ярким представителем этой точки зрения был Н. Осинский¹⁰ – лидер группы демократического централизма.

В ряде статей, появившихся в конце 1920 года, Осинский подробно излагает свою точку зрения. Отклоняя любое отступление: фиксированный налог, возобновление свободной торговли, Осинский призывал усилить государственное вмешательство в сельское хозяйство. Единственный выход из аграрного кризиса, писал он, в «обязательной массовой организации производства» под руководством государственных служащих¹¹.

Для этого он предлагал сформировать в каждой деревне «посевные комитеты» с первостепенной задачей увеличения продукции путем расширения пахотных земель. Кроме того, эти комитеты должны были решать все вопросы, влияющие на эффективность сельскохозяйственного производства, такие как рациональное использование сельскохозяйственного оборудования, уход за домашним скотом и т. п. Далее Осинский предлагал потребовать от крестьян хранения своего зерна в общих хранилищах, и чтобы вопрос его распределения находился в ведении правительства. В окончательном варианте Осинский видел систему государственного сельского хозяйства, при которой все небольшие земельные наделы станут общими.

Таким образом, рекомендации Осинского подразумевали не просто сохранение политики военного коммунизма, но фактически укрепление ее на каждой стадии сельскохозяйственного производства. Крестьяне и так уже выражали сильное недовольство политикой правительства, а предложения Осинского только добавили причины для недовольства. Возможность рассказать о своих предложениях появилась у Осинского в конце декабря 1920 года, во время проходившего в Москве VIII съезда Советов. Проект Осинского занял центральное место при обсуждении основных вопросов. Коммунистическое большинство, поддержавшее проект Осинского, неожиданно натолкнулось на сильное сопротивление со стороны присутствовавших на съезде без права решающего голоса меньшевиков и эсеров, последний раз появившихся на национальном собрании подобного рода.

Федор Дан¹² и Давид Даллин¹³ – от меньшевиков и В.К. Вольский и И.Н. Штейнберг – от правых и левых эсеров были единодушны в осуждении «банкротства» политики военного коммунизма.

Эти двое призывали к незамедлительной замене продразверстки фиксированным налогом, требовали дать крестьянам право свободно распоряжаться оставшимися излишками сельхозпродуктов. Любая система, основанная на принуждении, объяснял Дан, будет только способствовать уменьшению посевных площадей и, следовательно, сокращать количество столь необходимого стране зерна. Продолжая использовать силовые методы, мы увеличиваем противостояние между городом и деревней, пытался доказать Ф. Дан, и сами толкаем крестьянство на путь контрреволюции. В таком же духе выступил Вольский, убеждая правительство поощрять кооперативы, созданные на добровольной основе, и отказаться от государственных хозяйств, которые принимаются крестьянами в штыки. Что касается «посевных комитетов» Осинского, то Даллин обратил внимание собравшихся, что любой новый инструмент принуждения только усугубит существующий кризис.

Сами крестьяне высказали свои возражения против аграрной политики правительства на закрытом заседании крестьянских делегатов. На заседании присутствовал Ленин, и направленные им записки в адрес Центрального комитета и Совета народных депутатов представляют огромный интерес. Согласно запискам Ленина, проект Осинского был встречен делегатами с единодушным возмущением. С нескрываемым презрением крестьянин из Сибири – района, охваченного крестьянским восстанием, – осудил идею создания новых комитетов и усиления вмешательства государства в дела деревни. «Осинский не знает Сибири. Я тружусь на сибирской земле уже тридцать восемь лет, а Осинский ничего в этом не понимает», – закончил он свое выступление.

Делегаты резко критиковали усилия правительства по коллективизации сельского хозяйства, но наибольшим нападкам подверглось предложение продолжить конфискацию зерна вооруженными продотрядами, которые, выполняя свою задачу, не делали никакого различия между бездельниками и трудолюбивыми крестьянами. Один из делегатов заявил, что продотряды забирают такое количество зерна, что не остается ни крестьянам, ни скоту. Крестьянин из Тулы рассказал, что вследствие непомерной конфискации десять губерний черноземной зоны (включая его губернию) остались без посевного материала. Если необходимо увеличить выпуск сельскохозяйственной продукции, сказал делегат из Перми, то их должны освободить от принудительной ее сдачи.

Выступавшие один за другим возмущенно говорили о том, что за свою продукцию получают либо незначительную компенсацию, либо не получают вообще ничего. «Если вы хотите, чтобы мы засевали большие площади, – заявил крестьянин из Минской губернии, – то дайте нам соль и металл». «Нам нужны лошади, бороны», – кричали делегаты. «Нам нужен металл для ремонта оборудования, дерево для сараев, – подхватывали другие. – Или дайте деньги, чтобы заплатить за работу кузнецу или плотнику».

Крестьянин из Костромской губернии высказал мнение целой группы делегатов, когда заявил: «Крестьянину нужен стимул, иначе он не будет работать. Под ударом плети я могу отойти в сторону, но не могу выращивать хлеб». – «И какой же это стимул?» – спросил делегат из Новгорода. «Простой. Установить фиксированный налог на зерно и скот»¹⁴.

Ленин был обеспокоен тяжелым положением крестьян. Например, когда он узнал, что у крестьян одной из губерний конфисковали все зерно, не оставив даже семенного фонда, он высказался в их защиту.

Еще в ноябре 1920 года Ленин начал изыскивать возможность «преобразования реквизиции продовольствия в натуральный налог»¹⁵, то есть занялся тем, чего требовали сами крестьяне.

Но на VIII съезде Советов Ленин отклонил этот шаг, как преждевременный. Опасность возобновления Гражданской войны, сказал он, полностью не исчезла. Еще предстоит официально заключить мирный договор с Польшей. Армия Врангеля, снабжаемая Францией, стоит в соседней Турции и находится в состоянии готовности нанести удар при первой возможности. Исходя из этого, не стоит излишне поспешно переходить к новой экономической программе мирного времени.

Выступая на собрании представителей крестьян Московской губернии в октябре 1920 года, Ленин признал (под одобрительные крики из зала), что крестьянство стонет под тяжким бременем налогообложения – бременем, которое внесло серьезный разлад между городом и деревней, между рабочим и крестьянином. «Но если баран и козел ссорятся, – имея в виду пролетариат и крестьянство, спросил Ленин, – следует ли позволить гидре контрреволюции сожрать их обоих?»¹⁶

Глава 2
ПЕТРОГРАД И КРОНШТАДТ

Очевидный разрыв между большевиками и их основным оплотом, рабочим классом, обнаружился в феврале 1921 года. С начала зимы, суровой даже по меркам москвичей, холод и голод в сочетании с жесткой политикой военного коммунизма привели к созданию чрезвычайно напряженной атмосферы в крупных городах, особенно в Москве и Петрограде, где было достаточно искры, чтобы произошел взрыв чудовищной силы. Такой искрой стало заявление правительства 22 января о сокращении и без того скудного пайка на треть.

Со всей очевидностью можно утверждать, что эта мера была неизбежной. Сильные снегопады и дефицит топлива стали причиной задержки поездов с продовольствием, следовавших из Сибири и с Кавказа в города Центральной и Северной России. В начале февраля ни один продовольственный состав не прибыл в Москву; склады опустели.

Понятно, что сокращение пайка было продиктовано чрезвычайными обстоятельствами, но голодающее население городов уже не воспринимало никаких заявлений о чрезвычайном положении. Взрыв казался неминуем.

Волна первых серьезных беспорядков прокатилась по Москве в середине февраля. Все началось со стихийных рабочих митингов, на которых разгневанные собравшиеся призывали к немедленному пересмотру доктрины военного коммунизма в пользу системы «свободного труда». Рабочие столь яростно настаивали на своем требовании, что правительство направило на фабрики и заводы представителей, поставив перед ними задачу попытаться оправдать проводимую политику. Надо сказать, задача была почти невыполнимой. Оказавшись лицом к лицу с враждебно настроенными слушателями, официальные представители правительства редко могли закончить объяснения; их освистывали раньше, чем они успевали подойти к сути вопроса. По слухам, Ленин, появившийся перед кричащей толпой рабочих Московского металлического завода, которые обвиняли большевиков в развале страны, спросил, не хотят ли они в таком случае возвращения белых. «Пусть приходит кто хочет: белые, черные, хоть черти, а вот вы выметайтесь», – раздались крики из толпы²⁰.

В Москве стремительно нарастала волна возмущений; за митингами последовали забастовки и демонстрации. Рабочие вышли на улицы с плакатами и знаменами, требуя повысить пайки, разрешить свободу торговли, отменить реквизицию зерна. Но они не ограничивались экономическими требованиями. Демонстранты требовали восстановления политических прав и гражданских свобод. Повсюду звучали призывы возродить Учредительное собрание. Мелькали плакаты «Долой коммунистов и евреев».

Поначалу власти пытались покончить с народными волнениями с помощью обещаний, но это не дало никаких результатов. Тогда на восстановление порядка были брошены войска и курсанты военных училищ. Только беспорядки в Москве пошли на убыль, как мощная волна забастовок прокатилась по Петрограду. Над городом сгустились грозовые тучи; витал «призрак прошлого», по словам современницы, «души загубленных революцией и контрреволюцией»²¹.

Петроград, находившийся в северо-западной части России, в отдалении от основных продовольственных и топливных центров, сильнее, чем Москва, страдал от голода и холода. В городе осталось всего пять продовольственных складов.

Горожане пешком ходили в окрестные леса за дровами, чтобы обогреть дома. В начале февраля из-за отсутствия топлива более 60 процентов фабрик и заводов были вынуждены закрыться.

Продовольственные запасы подходили к концу. По свидетельству меньшевика Федора Дана, голодные рабочие и солдаты бродили по улицам, выпрашивая корку хлеба²².

Возмущенные люди протестовали против несправедливой системы распределения пайков. Слухи о том, что члены партии получили новую обувь и одежду, обострили и без того напряженную ситуацию. Слухам такого рода, ходившим везде и всегда в смутные времена, охотно поверили, ввергнув города в пучину беспорядков, которые предшествовали восстанию в Кронштадте.

Призывы к уличным демонстрациям в Петрограде, как и в Москве, раздавались на митингах протеста, проходивших на фабриках и заводах. В перечне экономических требований на первом месте стоял продовольственный вопрос. Один за другим ораторы требовали прекратить реквизицию зерна, отменить дифференцированную систему распределения пайков, разрешить обмен личного имущества на продукты. На Трубочном заводе, одном из крупных заводов Петрограда, основанном в 1869 году, 23 февраля состоялось собрание. Была принята резолюция с требованием увеличить продовольственные пайки, немедленно распределить имеющуюся в наличии зимнюю одежду и обувь. На следующее утро люди, придя на завод, вскоре оставили свои рабочие места и вышли за ворота. Массовая демонстрация двинулась по Васильевскому острову. Делегацию рабочих направили в казармы Финляндского полка, но солдат не удалось вовлечь в демонстрацию, однако присоединились рабочие близлежащих предприятий и студенты Горного института. Вскоре собравшаяся на митинг двухтысячная возбужденная толпа стала громко выражать неодобрение действиями правительства. По свидетельству очевидца, член Петроградского совета профсоюзов примчался на митинг, чтобы убедить мятежников вернуться на рабочие места, но его вытащили из машины и избили²³.

Председатель Петроградского Совета Г.Е. Зиновьев, опасаясь, что ситуация может полностью выйти из-под контроля, направил отряд вооруженных курсантов военного училища с приказом разогнать демонстрацию. Бастующих рабочих удалось разогнать довольно быстро, без кровопролития – курсанты стреляли только в воздух.

Демонстрация на Васильевском острове была всего лишь предвестником будущих событий. На следующий день, 25 февраля, трудящиеся Трубочного завода опять рассеялись по улицам, призывая рабочих других фабрик и заводов принять участие в забастовке. Их усилия не пропали даром: присоединились рабочие табачной фабрики «Лаферм», обувной фабрики «Скороход», Балтийского и Патронного заводов. Когда же поползли слухи, что накануне красные курсанты убили и ранили некоторых участников демонстрации на Васильевском острове, к забастовке примкнули рабочие некоторых и других крупных предприятий, в том числе Адмиралтейских верфей и Галерных доков. На улицах собирались толпы, чтобы послушать выступления ораторов, подвергавших критике политику правительства; для разгона толпы опять призвали красных курсантов.

После забастовок в Москве петроградские власти под руководством Зиновьева внимательно следили за происходящим в городе, чтобы не допустить волнений в собственной епархии. Стоило им узнать о стихийном митинге, как они молниеносно восстанавливали порядок. В день проведения демонстрации на Васильевском острове, 24 февраля, Петроградский комитет партии создает Чрезвычайный комитет обороны, в который вошли М. Лашевич, член Реввоенсовета, Д. Авров, командующий Петроградским военным округом, и Н. Анцелович, председатель Петроградского губпрофсовета. (Анцелович проработал в комитете только первые несколько дней, затем все приказы и декреты шли за подписями Зиновьева, Лашевича и Аврова.) Наделенный особыми полномочиями, Комитет обороны отдает приказ создать в каждом районе города «для проведения военного положения, водворения революционного порядка революционные тройки под председательством районного организатора соответствующего районного партийного комитета. Все приказания и распоряжения революционной тройки в области военно-административной для всего населения района обязательны… Все воинские силы, расположенные на территории района, подчиняются соответствующей ревтройке и могут быть использованы в каждом отдельном случае с разрешения Военного совета». В тот же день Петроградский Совет под председательством Зиновьева объявил в городе военное положение; воспрещалось хождение по улицам после 11 часов вечера, а также «всякие митинги, сборища и собрания как на открытом воздухе, так и в закрытых помещениях без надлежащего на то разрешения военного совета»²⁴.

Пока забастовщики с Трубочного завода обходили фабрики и заводы, призывая рабочих присоединиться к их протесту против властей, Зиновьев с товарищами изыскивал способ предотвратить кровопролитие. Петроградский Совет, профсоюзный и партийные комитеты выступили 25 февраля с призывом «К рабочим красного Петрограда» оставаться на рабочих местах. Рабочие вынесли много лишений, говорилось в обращении, но это необходимая цена за защиту революции от посягательств врагов. Даже сейчас белогвардейцы при поддержке меньшевиков и эсеров стремятся использовать продовольственный кризис в собственных интересах. Неужели рабочие «красного Петрограда» уже забыли Юденича и Колчака, Деникина и Врангеля? Что может дать людям реставрация старого режима? Только «плеть помещика и царскую корону». Что последует за уходом с работы? Еще больший холод и голод. Рабочие действительно принесли огромные жертвы, но тем меньше причин отказываться от идеалов революции в тот момент, когда удалось одержать победу.

Это обращение большевиков Петрограда открыло пропагандистскую кампанию по удержанию беспорядков в пределах города. Все официальные источники призывали забастовщиков не играть на руку контрреволюции. Лишения, голод, холод являются неизбежными следствиями «семилетней войны», из которой совсем недавно вышла страна, убеждало правительство. Так есть ли смысл терять так дорого доставшуюся победу в угоду белогвардейцам и их сторонникам? В выигрыше от забастовок и манифестаций, объяснял Петроградский Совет, окажутся только польские помещики в Риге и английские капиталисты в Лондоне, то есть те, кто надеется потребовать большие уступки за столом переговоров. В том же духе было написано обращение красных курсантов к работникам и работницам Петрограда, опубликованное 25 февраля 1921 года. Оно начиналось с горького упрека в адрес той части пролетариев Трубочного завода, которые дали увлечь себя на демонстрацию и оказались вместе «с самыми злостными врагами рабочих и крестьян»²⁵. Курсанты подчеркивали свою кровную классовую связь с трудящимися. Они горячо опровергали провокационную клевету, будто им созданы какие-то особо благоприятные материальные условия. «Мы живем так же, как и вы. Мы питаемся так же, как и вы… Мы не выпустили вчера ни одного боевого патрона. Но мы говорим вам: отгоните от себя мерзавцев, подбивающих вас на выступление… Опомнитесь! Возьмите себя в руки, товарищи!»²⁶

В обращении Комитета обороны Петрограда – «Остерегайтесь шпионов! Смерть шпионам!», опубликованном в городских газетах 26 февраля, говорилось, что по улицам Петрограда расхаживают подозрительные личности и распространяют всяческие слухи. Среди этих личностей есть просто болтуны, досужие сплетники, но есть также и «определенные шпионы». Доподлинно известно, что Англия, Франция, Польша и др. имеют своих шпионов в Петрограде… Военный совет предлагает через комиссии по борьбе с контрреволюцией «немедленно принять меры к раскрытию всех шпионских организаций и аресту тех, кто распространяет злостные слухи, сеющие панику и смуту»²⁷.

Самыми популярными эпитетами, которыми награждали предполагаемых нарушителей спокойствия, были «шкурники» и «корыстолюбцы». Вместо привычных слов «стачка», «забастовка», «бойкот» использовалось слово «волынка». Под это определение попали не только обычные забастовки, но и сидячие, и так называемые итальянские забастовки – снижение темпа работы. По мнению Федора Дана, власти предпочли использовать слово «волынка», только чтобы не признаться, что в знак протеста против политики «правительства рабочих и крестьян» забастовщики перешли к стачечной борьбе²⁸.

В связи с усилением беспорядков Петроградский Совет принял решение обсудить сложившееся положение и выработать дальнейшую тактику; 26 февраля открылось расширенное заседание пленума Петроградского Совета. Зловещим предупреждением прозвучало выступление Н.Н. Кузьмина, начальника политотдела Балтийского флота, обратившего внимание на бунтарские настроения в матросской среде и предупредившего, что если не положить конец забастовкам в Петрограде, то может произойти взрыв. Член Петроградского комитета обороны М. Лашевич заявил, что в отношении забастовщиков следует принять самые строгие меры, только таким способом можно подавить растущие беспорядки. Он потребовал закрыть Трубочный завод и тем самым лишить главных подстрекателей, рабочих этого завода, продовольственного пайка. Предложение поддержали, выпустив соответствующий приказ. Закрыли и второй рассадник недовольства пролетариата, фабрику «Лаферм». Рабочим остальных предприятий Петербурга было приказано вернуться на рабочие места, в противном случае их ждала участь рабочих Трубочного завода и табачной фабрики.

Эта кое-как замаскированная попытка уморить голодом забастовщиков только усилила и без того напряженную ситуацию. В оставшиеся дни февраля забастовочное движение набирало темп; все больше фабрик и заводов останавливали работу; 28 февраля к забастовщикам примкнули рабочие Путиловского завода.

Приближалась четвертая годовщина Февральской революции. Тревожная атмосфера в Петрограде, как заметил Ф. Дан, очень напоминала атмосферу 1917 года перед свержением самодержавия.

В эти последние февральские дни серьезное беспокойство властей было связано с изменением характера требований, выдвигаемых рабочими. Поначалу на митингах, проходивших на фабриках и заводах, поднимались хорошо знакомые экономические проблемы: регулярность выдачи продовольственных пайков, выдача теплой одежды и обуви, прекращение деятельности заградотрядов, разрешение поездок в деревни за продовольствием и свобода торговли с крестьянами, отмена привилегий для определенных категорий работников и т. п. Теперь резко изменился тон выдвигаемых рабочими требований; в листовках приводились примеры умерших от холода или голода рабочих.

Но еще более тревожным с точки зрения властей был тот факт, что видное место в забастовочном движении стали занимать политические требования. Рабочие, среди прочего, хотели, чтобы с фабрик убрали не только специальные вооруженные отряды, выполнявшие полицейские функции, но и рабочие армии, которые недавно появились на крупных предприятиях Петрограда; рабочие требовали восстановить политические и гражданские свободы; причем если поначалу эти требования носили случайный характер, то постепенно они становились все настойчивее.

Вполне понятно, что в такой критический момент политическая оппозиция не могла оставаться в стороне. Организации меньшевиков и эсеров, хотя аресты и преследования изрядно подкосили их, распространяли в городе прокламации. Например, 27 февраля на улицах появилась прокламация такого содержания.

Необходимы коренные изменения в политике правительства. Рабочие и крестьяне в первую очередь нуждаются в получении свобод. Они не хотят жить в соответствии с декретами большевиков. Они хотят сами управлять своей судьбой. Товарищи, сохраняйте революционный порядок. Организованно и настойчиво требуйте: освободить всех арестованных социалистов и беспартийных; отменить военное положение; предоставить свободу слова, печати и собраний всем работающим; провести открытые выборы в заводские и фабричные комитеты, профсоюзы и Советы.

Созовите собрания, примите резолюции, направьте к властям делегатов, заставьте претворить в жизнь ваши требования²⁹.

Прокламация не была подписана. Она носила агитационный характер, и, по собственному признанию Ф. Дана и его товарищей меньшевиков, они развернули активную деятельность к концу февраля. Петроградская меньшевистская организация напечатала много листовок и прокламаций, призывающих провести открытые выборы в Советы и профсоюзы, восстановить гражданские свободы, освободить социалистов и других политических заключенных из большевистских тюрем. Меньшевики обращались к правительству с требованием отменить реквизицию зерна, разрешить свободную торговлю между городом и деревней.

Эти требования меньшевики выдвигали еще в самом начале Гражданской войны, а на VIII Всероссийском съезде Советов в декабре 1920 года на их выполнении решительно настаивали Ф. Дан и Д. Даллин. По сути, меньшевики требовали выполнять существующую конституцию: все партии имели право на существование в советской системе, а пролетариат мог пользоваться свободами, отобранными у него большевистской диктатурой. В соответствии с ролью законной оппозиции, которую они играли с 1917 года, меньшевики избегали призывов к свержению правительства вооруженным путем. Они обращались к рабочим Петрограда, призывая их устраивать митинги, принимать резолюции, подавать петиции – короче, действовать законными методами, «организованно и решительно» оказывать давление на правительство в части принятия политических и экономических реформ. Однако их критика вызвала беспокойство и негодование правительства – ведь они обвиняли большевиков ни много ни мало как в предательстве основных принципов революции. Кроме того, кто мог гарантировать, что рабочие, начав действовать, остановятся на законных методах протеста, а не поднимут восстание?

В отличие от меньшевиков эсеры долго возлагали надежды на массовое восстание, чтобы отобрать власть у большевиков. Они стремились восстановить избираемое народом Учредительное собрание, в котором их партия получила большинство, но в январе 1918 года большевики распустили Учредительное собрание. В 1921 году две эти цели – свержение власти большевиков и возрождение Учредительного собрания – составляли основу программы эсеров. Листовки, появившиеся на стенах домов 28 февраля, подписанные «Группа рабочих-социалистов Невского района», по всей видимости, имели отношение к эсерам. В листовке говорилось: «Мы знаем, кто боится Учредительного собрания. Они больше не будут обкрадывать народ. Они будут держать ответ перед народными представителями за обман, грабежи, за все свои преступления… Долой ненавистных коммунистов! Долой советское правительство! Да здравствует народное Учредительное собрание!»³⁰

Эта листовка (и другие подобного рода) была во много раз бескомпромисснее, чем листовки меньшевиков. Фактически по тону и содержанию они были ближе к пропаганде, которую вели такие нелегальные организации, как Союз возрождения России, союз либералов и социалистов правого крыла, которые стремились положить конец правлению большевиков.

Во время февральских забастовок потоком хлынула антибольшевистская пропаганда, и невольно встал вопрос о руководстве движением. Кто, ломало голову правительство, выведет рабочих на улицы, меньшевики или эсеры? Совершенно ясно, что и те и другие старались поддержать забастовщиков. Особенно меньшевики, которые к 1921 году в основном вернули поддержку рабочего класса, утерянную во время революции 1917 года. Во время волнений в Петрограде меньшевики оказывали серьезное влияние на рабочих Трубочного завода и других бастующих предприятий.

На митингах рабочие одобрительно слушали выступления меньшевистских агитаторов, и листовки меньшевиков нетерпеливо передавались из рук в руки. Однако, несмотря на то что деятельность антибольшевистских группировок, несомненно, сыграла свою роль в разжигании страстей, нет никаких доказательств, что меньшевики или какие-то другие группировки заранее планировали и организовывали выступления рабочих. Пролетариат Петербурга имел достаточно причин, чтобы открыто выступить против правительства. Февральские забастовки, в каком-то смысле незапланированные, но вполне мотивированные, были спонтанным выражением народного гнева.

После недельного смятения власти Петрограда все-таки смогли взять ситуацию под контроль. С помощью умелого сочетания силы и уступок Зиновьев с товарищами решил эту проблему. Их задача сильно осложнялась тем, что значительная часть гарнизона приняла участие в общих беспорядках, и нельзя было надеяться, что солдаты станут выполнять приказы правительства. Подразделения, не вызывавшие доверия, разоружили и заперли в казармах. Ходили слухи, что у солдат отобрали сапоги, чтобы они не могли выйти на улицы и смешаться с толпой.

Все надежды власти возлагали на красных курсантов, которые получили приказ патрулировать город. Кроме того, были мобилизованы все члены партии на случай, если понадобится наводить порядок.

Петроград превратился в военный лагерь. На каждом углу у прохожих проверяли документы. Закрылись театры и рестораны. Действовал комендантский час. На улицах то и дело звучали выстрелы. Напряжение росло. Взрыв антисемитских настроений, особенно среди индустриальных рабочих, произошел, по мнению Петроградского Совета, по вине белогвардейских агитаторов, которые распространяли литературу о преследовании евреев.

Возможно, эти обвинения в какой-то степени оправданны, хотя в самые тяжелые периоды антисемитизм всегда был реакцией русских рабочих и крестьян на происходящее. Как бы то ни было, но евреи, жившие в Петрограде, предчувствовали недоброе, и некоторые заранее покинули город. Если правительство не устоит и толпа ринется на улицу, рассуждали они, то погромов не избежать.

Помимо сосредоточения в городе военной силы, большевики пытались сломить сопротивление, не впуская большую массу рабочих на фабрики и заводы. В этом случае, как это было на Трубочном заводе и фабрике «Лаферм», рабочие теряли продовольственные пайки. Одновременно ЧК Петрограда занималась арестами, и в первую очередь тех, кто выступал на митингах, критикуя советский режим, и уличных демонстрантов. В последние февральские дни, по подсчетам Ф. Дана, за решеткой оказалось порядка 500 рабочих и представителей профсоюза.

При облавах были задержаны тысячи студентов, представителей интеллигенции, других жителей города, многие из которых входили в оппозиционные партии и группы. Особенно пострадала меньшевистская организация. Фактически все активные члены меньшевистской организации, избежавшие к настоящему времени ареста, были отправлены в тюрьму. В конце февраля, после объединенной рабочей демонстрации, были арестованы Кажуков и Каменский. Несколько меньшевиков, включая Рожкова и Ф. Дана, лихорадочно печатали и распространяли прокламации и листовки; их арестовали спустя пару дней после ареста Каменского и Кажукова. По приблизительным оценкам, в первые три месяца 1921 года в России было арестовано 5 тысяч меньшевиков.

В эти же дни были арестованы несколько видных эсеров и анархистов, которые еще гуляли на свободе. В своих «Воспоминаниях революционера» Виктор Серж³¹ пишет, что ЧК собиралась расстрелять арестованных меньшевиков как основных подстрекателей рабочих к забастовкам, и только благодаря вмешательству Максима Горького они не были расстреляны.

Большевики с помощью пропаганды сделали последнее усилие, чтобы, не допустив кровопролития, заставить забастовщиков вернуться на рабочие места. Члены партии, в особенности те, кто пользовался уважением, вели агитацию на улицах, фабриках, заводах, в казармах. Честно говоря, их принимали не слишком сердечно. В отличие от большинства своих товарищей Михаил Калинин (возможно, причиной было его крестьянское происхождение) преуспел в агитационной деятельности, ему удавалось собирать слушателей на фабриках и заводах, на военных объектах, расположенных вокруг города. Большевистские агитаторы делали упор на то, что за забастовками и демонстрациями стоят белогвардейцы, меньшевики и эсеры, вынашивающие план свержения советской власти. Три года большевики обвиняли меньшевиков, эсеров и белогвардейцев в организации заговора, и, как пишет Эмма Гольдман, их обвинения уже набили оскомину, однако 28 февраля выступления агитаторов все-таки произвели определенный эффект, тем более что меньшевики и эсеры не предпринимали никаких попыток скрыть свою активную роль в беспорядках.

Порядок в Петрограде был восстановлен не только благодаря силе и пропаганде, но и ряду значительных уступок, сделанных властями с целью ослабления оппозиционного движения. В первую очередь были увеличены нормы пайков для солдат и рабочих; теперь они ежедневно получали банку мясных консервов и фунт с четвертью хлеба. «Этот паек пробил серьезную брешь в продовольственных запасах Петрограда», – заметил американский консул.

27 февраля Зиновьев объявил о ряде дополнительных уступок, сделанных под давлением требований рабочих. Горожанам разрешалось уезжать из Петрограда в поисках продовольствия. Зиновьев даже пообещал выделить дополнительные поезда, чтобы облегчить людям поездку в близлежащие деревни. Заградительные отряды получили приказ не трогать простых рабочих и ограничиться конфискацией продовольствия только у заведомых спекулянтов. Зиновьев объявил, что правительство закупило за границей около 18 миллионов пудов угля, который в скором времени прибудет в Россию. И, что самое главное, сказал Зиновьев, планируется заменить принудительную конфискацию зерна на налог в натуральной форме.

Другими словами, на смену военному коммунизму в конце концов пришла новая экономическая политика, которая, по крайней мере, должна была частично восстановить свободную торговлю между городом и деревней. Словно в подтверждение добрых намерений, 1 марта Петроградский совет труда и обороны объявил о снятии заградотрядов по всей территории губернии. В тот же день президиум Петроградского совета профсоюзов принял решение принципиальной важности: о демобилизации всех привлеченных по трудовой повинности. Демобилизованные получали расчет вперед за две недели и бесплатный проезд домой.

В результате после нескольких дней напряженного ожидания беспорядки прекратились. К 3 марта почти все бастующие предприятия приступили к работе. Уступки сделали свое дело больше, чем что-либо другое. Однако не следует думать, что использование армии, проведение массовых арестов, не говоря уже об активной пропаганде, не сказались на восстановлении порядка в Петрограде. Это были необходимые меры. В связи с этим нельзя не упомянуть о дисциплине, продемонстрированной членами Петроградской партийной организации. Забыв о внутренних разногласиях, большевики сомкнули ряды и смогли подавить волнения в Петрограде. Большевики, это относится в равной степени и к Зиновьеву, председателю Петроградского Совета, и к любому из его сподвижников, проявили полное единодушие. Пользующийся репутацией трусливого, подверженного панике человека, в критической ситуации Зиновьев продемонстрировал редкое присутствие духа.

Но надо понимать, что не удалось бы так быстро восстановить порядок в городе, если бы жители Петрограда не были настолько деморализованы. Рабочие были просто слишком измучены, чтобы долго удерживать политическую активность. Голод и холод довели многих до состояния равнодушия, граничащего с полной апатией. Но главное, у рабочих не было настоящих лидеров и последовательной программы действий. Раньше эту роль выполняла радикальная интеллигенция, но в 1921 году, как отмечает Эмма Гольдман, интеллигенция Петрограда была не в состоянии оказать рабочим действенную поддержку, не говоря уже об активном руководстве. Однажды выступив в роли вдохновителя революционного протеста, теперь интеллигенция Петербурга чувствовала себя слишком усталой и затерроризированной, чтобы громко заявить о своем несогласии с политикой действующего режима. Большинство томилось в тюрьмах и ссылках, некоторые были уже расстреляны, а те, кто остались в живых, не хотели разделить судьбу товарищей, особенно когда преимущество было не на их стороне и когда при малейшем протесте их семьи могли лишиться пайка.

Кроме того, для многих представителей интеллигенции и рабочих большевики со всеми их ошибками были пока еще наиболее действенным препятствием на пути восстановления «белой» власти.

Вот причины, по которым забастовщикам в Петрограде был отпущен недолгий срок. Они прекратили бастовать так же внезапно, как начали свои выступления, так и не дойдя до вооруженного восстания против режима. Однако значение их выступления трудно переоценить; они подготовили почву для самого значительного восстания в советской истории.

На острове Котлин в Финском заливе, примерно в 26 километрах от Петербурга, находится город Кронштадт. Построенный в начале XVIII века, город перекрывал главный фарватер, ведущий к устью Невы, где строилась новая столица империи – знаменитое петровское «окно в Европу». Город, по замыслу Петра I, должен был стать не только преградой на пути вражеских кораблей, но и базой российского военного флота. Сам остров Котлин был известен с древних времен, когда устье Невы стало отправной точкой водного торгового пути, известного под названием «из варяг в греки», по которому в IX – XII веках шла торговля Руси и Северной Европы с Византией: от Балтийского моря по реке Неве, Ладожскому озеру, реке Волхову, озеру Ильмень, реке Ловать, а затем волоком до реки Западная Двина, волоком до реки Днепр и далее в Черное море.

В наши дни экскурсанты, приехавшие полюбоваться загородной резиденцией Петра I в Петергофе, могут с берега Финского залива увидеть очертания Котлина, охранявшего морские рубежи царской столицы. Котлин – узкая полоска земли длиной около 12 километров, максимальная ширина менее 3 километров, в форме неправильного треугольника. К началу XX века неприятеля встречали мощные крепости и форты, построенные и постоянно модернизируемые с учетом последних достижений военной науки, 17 искусственных островов с укреплениями, а также батареи на северном и южном берегах Финского залива.

Город Кронштадт занимает восточную часть острова, обращенную к Петрограду. С южной стороны находятся гавани и сухие доки для кораблей Балтийского флота. Финский залив скован льдом с конца ноября по апрель. В летние месяцы перед Первой мировой войной между Петербургом и Кронштадтом регулярно курсировали прогулочные пароходы. Чтобы добраться из Петербурга в Кронштадт зимой, надо было доехать на поезде до Ораниенбаума (город и военная база на материке в 5 милях к югу от острова Котлин), а оттуда на санях по льду Финского залива. В начале XX века Кронштадт, по свидетельствам очевидцев, был невероятно живописным городом: многочисленные каналы, окаймленные деревьями, по-столичному широкие улицы, величественные здания, большие площади. Петр I считал Кронштадт частью столицы; здесь работали лучшие архитекторы. Среди основных достопримечательностей великолепный собор Святого апостола Андрея Первозванного с золотым куполом, здания Арсенала и Адмиралтейства, Морского инженерного училища.

В центре города, на огромной Якорной площади, расположен Морской собор, построенный в конце XIX века. Свое название площадь получила в середине XVIII века, когда на ней были построены магазины – склады для хранения якорей и якорных цепей.