Читать книгу: «Беркут пробуждающий надежду»

Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нем, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание? Человек подобен дуновению; дни его – как уклоняющаяся тень

Пс. 143:3-4

Глава

О преступности, системе тюрем и исправительных учреждениях в России и на территории бывшего Советского Союза написано и снято немало – существуют многочисленные книги и фильмы, затрагивающие как общие вопросы криминала и жизнь заключённых, так и истории отдельных людей.

Однако большая часть этих фильмов репортажей и произведений, несмотря на обилие подробностей о криминальных структурах, «мастях» и «ворах в законе», по сути является плодом воображения авторов и сценаристов.

Даже те писатели, которые сами прошли через заключение – например, Солженицын, Шаламов, Гинзбург – опирались прежде всего на свой личный опыт и зачастую лишь повторяли распространённые штампы. Поэтому, если пытаться понять настоящую психологию преступного мира только по этим книгам, это будет затруднительно, ведь они не принадлежали к этой среде.

Дорогой читатель, если тебе интересно узнать, как из подростка, мечтавшего однажды стать моряком, служить по уставу и следовать каждому приказу командира, вдруг оказался на скамье подсудимых и в итоге превратился в закоренелого рецидивиста, презирающего власть— у тебя есть редкая возможность узнать об этом прочитав мою книгу.

Эта и две следующие книги написаны человеком, который прошёл через всё это сам и знает этот мир изнутри, а не по рассказам других.

Моё детство прошло в Караганде, на улицах Майкудука где старшие ребята на собственном примере показывали нам, что такое настоящая мужская дружба и взаимовыручка. Они не терпели возле себя тех, кто был трусливым или не держал слово и часто говорили: – Если кто-то малодушничает или не умеет за свои слова отвечать – тот рано или поздно обманет и предаст! Увы, я не сумел вовремя распознать таких «друзей», и за это поплатился.

Ещё будучи подростком, я оказался за решёткой и все мои планы стать моряком рухнули. Вместо этого мне пришлось провести немало лет и на собственном опыте испытать: голод, холод, изнуряющую жару, унижения и побои – лишив заключенных всякого права считать себя человеком.

А дминистрация создала в лагере условия, в которых заключенные сами стали уничтожать себя, как пауки в банке. Эти обстоятельства привели к тому, что многие заключенные превращались в психопатов и тех, которые ради сиюминутной выгоды – будь то дополнительная порция баланды, щепотки чая или пачки махорки – были готовы выполнять все приказы администрации, вплоть до убийства сокамерников.

При таких условиях люди отчаянно теряли смысл жизни, и многие умирали …

Однако периодически в разных лагерях и тюрьмах находились и те, кто пытался идти против сложившихся порядков и поднимали волну сопротивления, за которой шла масса заключенных.

Молодёжь равнялась на таких людей, из-за чего их сурово наказывали и помещали в ШИЗО и БУР, где многие не доживали даже до тридцати лет.

Самые ценные годы своей молодости я провёл за решёткой, среди тех, кого общество осудило и считало изгоями, и как реалист – я не верил, что смогу когда-нибудь обрести свободу. Но даже если бы это произошло – мысль о том, что можно измениться и начать всё с чистого листа, казалась мне недостижимой – ведь всё пережитое неизгладимо отпечатывается в душе, формируя характер и укореняя привычки.

Осознав, что иной судьбы мне не дано, я решил не пресмыкаться перед лагерным начальством, а выбрал путь тех, кто свою жизнь в тюрьме, которая явно будет не долгой, посветил для отстаивания прав на человеческое достоинство, чтобы после меня среди заключённых осталась добрая память.

Это было нелегко в условиях, где каждый миг – это борьба на выживание, постоянно сталкиваясь с подлостью и коварством. Каждый поступок, каждое слово в таких условиях, приобретало особый вес.

Но Господь оказался милостивым, и, как сказано в Послании к Римлянам 11:33, Его пути неисповедимы…

Я смог не только обрести свободу, но и начать совершенно новую, наполненную радостью.

Теперь рядом со мной любящая жена и трое уже взрослых дочерей, которыми я по-настоящему горжусь.

Сегодня я чувствую глубокую потребность сохранить всё, что довелось испытать, чтобы память о тех, чья жизнь оборвалась слишком рано, не угасла.

Я благодарен Богу за то, что сохранил мне здравый рассудок и дал возможность изложить свои воспоминания. Быть может, среди живых ещё остались те, кто был свидетелем тех событий, и для них эти строки откликнутся в сердце.

Книга

В штрафном изоляторе

Шестые сутки пошли как я нахожусь в этой сырой и холодной камере, размерами всего два на три метра. Прямо над дверью, под самым потолком, есть небольшое отверстие, затянутое металлической пластиной, изрешечённой, как сито. Сквозь неё день и ночь слабо мерцает тусклая лампочка, из-за чего кажется, будто тебя держат в бетонном мешке.

В правом верхнем углу под потолком висит застывший кусок льда похожий на сталактит, с которого капли воды медленно скатываются вниз и падают на бетон, образуя небольшую лужу создавая монотонный, тягучий звук: буль… буль… буль…

Этот сталактит то уменьшается, то снова растёт в зависимости от того, как сильно нагрета сорокамиллиметровая труба отопления, которая проложена вдоль чуть ниже окна изнутри которого закрыто решёткой, а снаружи обшито жестяными полосами, в результате чего в камеру почти не попадает дневной свет.

Из-за отсутствия стекла в окне, ледяной ветер «свободно гуляет» через металлические полоски, издавая звук словно волчий вой и заметая в камеру снег так что бетонный пол часто покрывается коркой льда, а когда становится теплее, лед начинает таять, и тогда приходится стоять ногами в луже или лезть на «парашу» (чугунная бочка), которая стоит у двери.

Когда меня из лагерного барака привели в ШИЗО – штрафной изолятор, в козладёрке – помещении для охранников – за столом сидел опер – оперативник и оформлял на меня протокол.

Один из прапорщиков начал проводить личный обыск, приказал мне полностью раздеться и сложить всю одежду и вещи в мешок, который тут же унёс в кладовую «шнырь» – заключённый, отвечающий за порядок в ШИЗО. Взамен мне вручили специальную тюремную робу из двух частей: куртку с надписью «ШИЗО», выведенной хлоркой на спине, и штаны. Всё это было пошито из грубой вискозной ткани, тяжёлой, напоминающей брезентовый костюм сварщика. Такой материал не вспыхивал, а плавился, как пластик – специально, чтобы заключённые не использовали его для заваривания чая на огне.

Вместо обычной обуви заключённым выдавали деревянные шлёпанцы, которые нужно было носить на босые ноги, не давая ни носков, ни портянок.

Находясь в карцере облачённый в такую робу чувствуешь себя словно оказался в сыром подвале старой многоэтажки, где прорвало трубы и всё затопило ты по горло стоишь в этом зловонном месиве…

«Ну что будешь подписывать?» Не отрывая взгляда от бумаги, на котором он дописывал свое постановление, явно догадываясь моего отрицательного ответа.

Рядом со мной стоял охранник— здоровяк почти двухметрового роста, с массивным торсом, чем-то напоминающий Шварценеггера. Это было прапорщик Алибек, но заключённые называли его «Конь-Башка» – за необычную форму головы и ярко выраженные черты лица – ушей и челюсти.

Он крепко сжал мне шею, словно ожидая команды, чтобы швырнуть меня о бетон пол или стену…

Опер, встал из-за стола и сказал: «Знаю, что ты не будешь подписывать, да и необходимости в этом особой нет. Личное дело твоё я изучил, вижу, что тянешься к "блатной" жизни. Но скажу тебе щенок: я еще не таких, как ты ломал! Здесь тебе не колония для малолеток – это зона для взрослых, и не простая, а самая голодная, где все зеки под моим контролем. Ты весишь едва ли сорок кило, а вот посидишь полмесяца в ШИЗО – тогда и запоешь по-другому, сам ко мне прибежишь, и станешь мне ради заварки чая и пачку сигарет – доносить на всех».

После этого Опер, бросив взгляд на Коньбашку, негромко произнёс: «Отведи его и закрой в последнюю камеру. Пока не трогай – посмотрим пару дней, что он из себя представляет, а потом снова к этому разговору вернёмся».

Коньбашка, вывел меня из «козладёрки» и, держа за плечо, повёл по длинному коридору вдоль стен, пропитанных сыростью и затхлым запахом. Мы миновали несколько дверей, за которыми слышались голоса штрафников и нервный кашель, и приблизились к концу здания, где располагались так называемые «прогулочные дворики» – камеры без крыши, куда заключённых иногда выводили на десять минут, чтобы те могли глотнуть свежего воздуха. За очередным поворотом, в самом тупике, скрывалась ещё одна камера – в стороне от остальных, откуда с трудом доносились стоны и крики заключенных и зимой там было очень холодно.

Открыв дверь камеры, «Коньбашка» оглянулся и удостоверившись что никто из надзирателей не видит нас еще раз посмотрел украдкой за угол, где стоял Опер и не отказав себе в удовольствие, кулаком ударил меня в грудь, а затем еще раз пнул, и я залетел в камеру. Удовлетворено усмехнувшись оголив свои желтые «рандолевые» зубы, он закрыл дверь…

В камере негде было даже присесть или прилечь разве что только на бетонный пол, на котором долго не просидишь так, как сразу начинаешь ощущаешь как твой геморрой будто кто-то невидимый веревкой из толстой кишки силой вытягивают, и хотя мне только исполнилось восемнадцать, а у меня уже был геморрой размером с кулак и постоянные кровотечения – являющимся результатом моего частого пребывания в подобных помещениях.

Единственная деревянная нара на которой разрешалось лежать, запирается на день. То есть полшестого утра охранник стучит по двери камеры и будит заключенного, который встаёт с нары и как в вагоне пассажирского поезда поднимает настил, где с боку находятся петли и прикладывает к стенке, в которой находится небольшое отверстие, где охранник из коридора просовывает в петли затвор тем самым фиксирует нару и лишь только вечером в 21:00 час, охранник эту нару снова «отстегивает».

Так как в карцере заключенному днем запрещено сидеть или лежать и если охранник заметит, то заключенный за нарушение будет наказан., и первое, что ты получишь, – несколько десятков ударов дубинкой по рёбрам, после чего твое пребывание в этом «каменном мешке» может быть продлено до 45 дней. И поэтому с утра до поздней ночи мне не оставалось ничего другого, как всё время стоять у стены сжимая руками трубу отопления, и как эпилептик дрожать от холода и напряжения, и навострить уши, и слушать, стараясь не пропустить ни малейшего шороха, происходящего в других камерах и в коридоре ШИЗО, чтобы всегда быть внутренне готовым к любому развитию событий….

Кормили штрафника в ШИЗО через день по «Спартански», то есть утром. Шнырь раздавал по камерам пайку, это примерно 200 граммов «спец выпечки», то есть одна четвертая часть от 800 граммовой булки черного хлеба. А в обед получают миску баланды, это может быть «овощной суп», где в алюминиевой миске на 200 миллилитров жидкости плавает одна стружка от сухой морковки, одно колечко лука и капля растительного масла должна быть или ты получишь «уху» это рыбный суп, где плавают две головы от кильки.

На следующий день штрафник получает только одну миску кипятка и 200 граммовую пайку хлеба на целый день.

Сидельцы говорили: «Нас кормят так чтобы не жить, но, и чтобы с голоду не сдохнуть!»

В Камере ШИЗО так же запрещалось иметь при себе любые предметы, даже для принятия пищи, как например ложка или кружка. Баланду и воду штрафник получал в алюминиевой миске, которую через 20 минут надо было обязательно вернуть, обратно шнырю.

Такой метод в пенитенциарной системе Советского союза стали применять при строительстве Беломорканала, которым руководил мошенник из бывших заключенных Нафтали Френкель, который на Соловках быстро «переобулся» и стал сотрудничать с НКВД. Хотя еще первыми лицами государства, такие как Феликс Дзержинский, Ежов, Сталин и другие, будучи революционерами в царской России сами часто находились в тюрьмах и каторгах и понимали психологию заключенных так сказать изнутри и знали, как ломать людей чтобы они были послушными или медленно умирали.

Поэтому такие карательные методы, как например морить голодом, раздеть до гола и держать на морозе или при палящем солнце закрыть его в металлический бокс и т д., все это применялось в Советском союзе официально в рамках закона внутреннего порядка в исправительно-трудовых учреждениях и делалось это для того, чтобы заключенному сломать его волю, и чтобы он ощущал себя беспринципным и послушным ничтожеством.

Чем больше времени находишься в таких условиях, тем чаще в голове крутились мысли о еде, а стоит только задремать, так сразу снятся сны о вкусной домашней пищи и как будто находишься в теплой уютной и родной для тебя обстановке…

Если с чувством голода здесь, в ШИЗО, мне удавалось хоть как-то справляться, то от холода, казалось, не было спасения. Уже несколько дней меня то бросает в жар, то сильно знобит, словно во время эпилептического приступа, скулы сводит судорогой, а тело лихорадит так, что каждый сустав болит и зубы ноют. Длительное переохлаждение и постоянное напряжение пронизывают всё тело острой болью, и в какой-то момент у меня осталось лишь одно желание – отключиться от реальности. Оказавшись на грани безумия, в полубреду, я изо всех сил держался руками за горячую трубу отопления, чтобы хоть немного успокоиться и не потерять самообладание…

Я начал воображать, что нахожусь не в ШИЗО, а где-то далеко, в бескрайней пустыне под ярким солнцем. Казалось, что я стою на вершине бархана, а мимо меня неспешно проходит караван верблюдов. Я мысленно считаю каждого из них и провожаю взглядом: первый верблюд, второй, третий – и так далее…

Постепенно ко мне возвращается спокойствие: дрожь отступает, дыхание становится ровнее, и я вновь могу сделать глубокий вдох…