Читать книгу: «Зоопарк 1988»

Глава 1

За полчаса до смерти я согласовал покупку трёх дорожных щёток для слонихи.

— Алексей Михайлович, — сказала бухгалтер, — вы только посмотрите, что мне принесли.

Я посмотрел.

В заявке значились щётки полипропиленовые, усиленные, для коммунальной техники. Три штуки. Ниже стояла подпись заведующей отделом хоботных.

— Хорошие щётки, — сказал я.

— У нас нет такой машины.

— Зато у нас есть слон.

Бухгалтер сняла очки.

За двенадцать лет работы в зоопарке она научилась принимать многое. Покупку холодильника для сверчков. Оплату перевозки тридцати килограммов навоза из другого города. Пластиковые бочки, которые медведи уничтожали с такой скоростью, словно получали за это премию.

Но щётки для коммунальной техники её почему-то задели.

— Ей чесаться, — пояснил я. — Закрепят на столбах. Сейчас она трётся о край ворот, портит кожу и ворота. Пусть лучше портит щётки.

— Так бы сразу и написали.

— «Для чесания слона»?

— «Для оборудования вольера». Вы же директор.

Я исправил формулировку, подписал заявку и пошёл смотреть, что строители сделали с водостоком у нового павильона.

Они сделали его в сторону посетителей.

Работал я директором одного из крупнейших зоопарков страны. До этого восемь лет руководил парком развлечений, откуда вынес два полезных знания: людей всегда приезжает больше, чем предусмотрено туалетов, а слова подрядчика «тут буквально на час» могут означать что угодно, вплоть до смены геологической эпохи.

К пятидесяти восьми годам я умел читать сметы, ругаться без повышения голоса и отличать довольного носорога от носорога, к которому лучше не подходить.

Последнее умение за пределами работы применялось редко.

В тот день шёл мелкий тёплый дождь. На дорожке перед павильоном мальчик лет пяти стоял в жёлтом дождевике и старательно подпрыгивал в луже. Его отец держал над ними обоими зонт, который никого не спасал.

— Пап, а выдры тоже мокнут?

Я замедлил шаг.

Отец задумался. Было видно, что до выдр его день складывался сравнительно просто.

— Только снаружи, — подсказал я.

Мальчик посмотрел на меня с уважением.

Вот за это я и любил свою работу. За возможность время от времени сказать человеку что-нибудь действительно важное.

Строителям я объяснил, куда должна уходить вода. Потом мне позвонила дочь. У внука выпал первый молочный зуб, и по этому поводу в семье обсуждался размер вознаграждения.

— Дед, а сто рублей — это мало? — спросил он.

— Смотря за что.

— За зуб.

— За один нормально. Оптом дешевле.

Дочь велела мне не учить ребёнка коммерции, а ребёнок потребовал уточнить слово «оптом».

Мы договорились созвониться вечером.

До парковки оставалось перейти служебный проезд.

Я помню белый фургон, слишком быстро вывернувший из-за живой изгороди. Помню, как водитель повернул ко мне лицо. Очень молодое и совершенно растерянное.

Удара почти не помню.

Только мокрый асфальт перед глазами и нелепую досаду: телефон упал в лужу, а я ещё не договорил с внуком.

Потом не стало ни дождя, ни боли.

* * *

Пахло бумагой, нагретой мебелью и яблоком.

Я открыл глаза.

Перед лицом лежала раскрытая папка. Левая щека прилипла к листу, на котором фиолетовыми буквами было отпечатано: «Справка о выполнении плана».

Какое-то время я смотрел на эти слова.

Потом осторожно выпрямился.

Подо мной скрипнуло кресло.

Кабинет был чужой. Высокий потолок, две широкие створки окна, тюль, пожелтевшая по краям. Шкаф с папками. Графин на подносе. Телефон из чёрной пластмассы с диском, в отверстия которого надо было засовывать палец.

Над шкафом висел Ленин.

Я посмотрел на него, потом на телефон, потом на собственные руки.

На правой не было старого шрама. Кожа на костяшках разгладилась. Обручального кольца тоже не было, но оно у меня отсутствовало и до фургона.

Я поднял руку к лицу.

Подбородок оказался другим.

Вот тогда мне стало страшно.

Не так, чтобы кричать или бежать. Просто внутри вдруг образовалась пустота, и я несколько раз вдохнул, прежде чем в лёгкие начало попадать достаточно воздуха.

Фургон.

Дождь.

Я лежал на асфальте.

А теперь сидел в чужом кабинете и трогал чужое лицо.

На краю стола стоял перекидной календарь.

19 мая 1988 года.

Я закрыл глаза.

И почти сразу понял, кому принадлежит кабинет.

Алексей Михайлович Воронцов. Тридцать шесть лет. Директор городского зоопарка. Назначен двадцать три дня назад. До этого — работа в управлении культуры, экономическое образование, развод, однокомнатная квартира в доме с гастрономом на первом этаже.

Сведения появлялись без голоса и картинок, но с неприятной уверенностью, с какой вспоминаешь собственный адрес.

Я знал, в каком ящике лежат ключи. Знал, что у секретаря больное колено. Знал, что вчера обещал кому-то подписать ведомость.

И при этом отлично помнил дочь, внука и белый фургон.

Меня звали Алексей Михайлович.

Этого человека — тоже.

Совпадение было настолько мелким на фоне остального, что почему-то особенно злило.

Кто он? Куда делся? Почему я?

Воронцов утром пришёл на работу с головной болью. Выпил таблетку. Попросил полчаса его не беспокоить.

Дальше в его памяти ничего не было.

Я опустил взгляд на молодые руки.

Если это смерть, то устроена она как-то очень по-хозяйственному. Даже должность менять не пришлось.

А дочь?

Вечером она будет звонить мне. Потом ещё раз. Потом ей позвонят сами.

Я сжал край стола.

— ЧЁ ДРЫХНЕШЬ, ГНИДА?!

Я дёрнулся так, что коленом ударил снизу по столешнице.

Графин подпрыгнул.

За моим правым плечом, на толстой жерди у окна, сидел большой сине-жёлтый ара.

Он наклонил голову и посмотрел на меня круглым светлым глазом.

— Работаем! — сообщил попугай.

Несколько секунд мы молчали.

— Это ты? — спросил я наконец.

Попугай поднял лапу к клюву. В лапе был кусок яблока.

Ответ он счёл излишним.

Я отвернулся, выдохнул и растёр колено.

Болело убедительно.

В дверь постучали.

— Алексей Михайлович, вы проснулись?

Женщина лет сорока пяти вошла с папкой под мышкой. Серое платье, собранные волосы, внимательные глаза. Перед самым порогом она чуть придержала дверь, чтобы та не ударила о стену.

Анна Сергеевна.

Имя пришло само.

Она посмотрела на меня, затем на графин.

— Опять Кеша?

— Он всегда так?

— Только когда вы спите.

Попугай аккуратно откусил яблоко.

— Или когда ему кажется, — добавила Анна Сергеевна.

Я оглядел жердь, ветвистую корягу, большую клетку с открытой дверцей. Под всем этим лежали газеты. На шкафу рядом обнаружилось несколько погрызенных папок.

— А почему он здесь?

Секретарь помедлила.

— Вы же сами распорядились пока оставить.

— Напомните.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Из экспозиции убрали. После жалобы.

— Одной?

— Письменной — одной.

Я снова повернулся к птице.

Кеша чистил клюв о жердь с видом сотрудника, которому нечего скрывать.

— Вера составила докладную, — продолжила Анна Сергеевна. — Птица испорчена хулиганствующими элементами.

Я потёр лицо.

— Долго портили?

— Судя по результату, не первый год.

— Понятно.

— Чай вам сделать? Вы бледный.

Чай был хорошей мыслью. Чай принадлежал к вещам, устройство которых пока не вызывало вопросов.

— Сделайте. И окно чуть прикройте. Его не продувает?

— Нет. Тут только верхняя створка открыта.

Я кивнул.

На стол легла папка.

— Это на подпись. Лидия Павловна просила до обеда. Виктор Семёнович с утра на базе, будет позже. Аркадий Моисеевич у верблюдов. А Вера Лебедева уже второй раз приходит.

— Что у неё?

— Со слонихой что-то. И со школой.

— Одновременно?

— Сами знаете — беда не приходит одна.

Из приёмной донёсся телефонный звонок.

Анна Сергеевна даже не повернула головы.

Кеша перестал жевать.

Звонок оборвался.

— Не покупайтесь, — сказала секретарь. — Он трубку ждёт.

— Зачем?

— Ему нравится.

Попугай поглядел на неё и чужим, удивительно похожим на её собственный голосом произнёс:

— Алексей Михайлович занят.

— Вот! — Анна Сергеевна с удовольствием указала пальцем на клетку и вышла.

Я остался сидеть.

За окном шумели деревья. Где-то далеко загудел мотор, послышались детские голоса.

У меня было чужое тело, чужая жизнь и несколько десятков вопросов, на которые никто в этом кабинете ответить не мог.

Зато со слонихой я хотя бы мог разобраться.

Я взял чистый лист.

Сверху написал: «Сегодня».

Ручка оказалась непривычно тонкой.

Потом посмотрел на дату и убрал лист в ящик.

Об остальном — позже. Не потому, что оно стало менее важным. Просто сейчас я не выдержал бы ещё десяти минут наедине с этой мыслью.

— Работаем, — тихо сказал я.

Кеша одобрительно хрустнул яблоком.

* * *

Вера Лебедева вошла, когда я пил чай — Анна Сергеевна не пустила сразу к слону.

В чужой памяти Вера значилась как человек неудобный.

Вживую оказалась молодой женщиной в выцветшей зелёной куртке, с короткими тёмными волосами и карандашом, воткнутым за ухо. На манжете белела засохшая известь.

— Алексей Михайлович, надо прекращать работы.

Я поставил стакан в подстаканнике на стол.

— Какие?

По её лицу было видно, что подобного вопроса она ждала.

— За слоновником. Компрессор. Я вчера говорила Виктору Семёновичу, сегодня мастеру. Марта второй день не выходит.

— Ест?

Вера на секунду задержала взгляд на моём лице.

— Ест.

— Ночью ложилась?

— Фёдор Петрович говорит, да.

— Когда запустили компрессор?

— Вчера утром.

— До этого выходила?

— Да. Но дело не только в ней. Там у нас тропу перекопали, люди идут через хозяйственный двор. Я просила ограждение переставить, мастер сказал, у него наряд на ремонт, а не на посетителей.

Я допил чай.

— А школа?

— Сорок два человека из района. Начальные классы. Они на автобусе приехали, им через час обратно. Учительница говорит, дети полгода собирались посмотреть слона.

— Остальных зверей посмотрели?

— Посмотрели. Им нужен слон.

Это было понятно. Я работал в зоопарке достаточно долго, чтобы знать: ребёнок может с удовольствием увидеть двести животных и потом всю дорогу домой грустить о двести первом.

Я отставил пустой стакан и поднялся.

Вера не сдвинулась с места.

— Вы куда?

— К слону.

Она убрала за ухо выбившуюся прядь и нащупала карандаш.

— Сейчас?

— А у нас назначено на другое время?

— Нет.

— Тогда идём.

Пиджак висел на спинке соседнего стула. Я надел его и обнаружил в кармане мятый автобусный билет, носовой платок и ключи.

На стене возле двери было небольшое зеркало.

В нём стоял незнакомый мужчина с моим выражением лица.

Темноволосый, худощавый, с прямым носом и складкой между бровями. Молодой. До неприличия молодой.

Я поправил воротник и отвернулся, пока Вера не успела ничего заметить.

В приёмной Анна Сергеевна подняла глаза.

— Надолго?

— Начнём со слоновника.

Она вынула из ящика блокнот и протянула мне.

— Возьмите. В прошлый раз вы на обороте заявления записывали.

Я поблагодарил.

Уже в коридоре за спиной раздалось:

— Цифры где?!

Вера скосила глаза на дверь кабинета.

— Осваивается, — сказала она.

* * *

На улице стоял май.

Тот самый, который потом почему-то всю жизнь кажется лучше нынешнего.

Над дорожками смыкались молодые листья. Пахло влажной землёй, сиренью и чем-то жареным со стороны буфета. По асфальту прошла женщина в белом халате с двумя эмалированными вёдрами. Из одного торчали морковные хвосты.

На дальней аллее отец в светлой рубашке нёс на плечах девочку. Девочка держалась за его уши и задавала вопросы с такой скоростью, что отвечать на все не было никакой возможности.

— А крокодилы спят? А стоя? А почему? А ты умеешь?

Отец остановился у указателя.

Указатель обещал ему направо обезьянник, налево хищников, а прямо — ничего. Стрелка с третьей дощечки отвалилась, оставив два ржавых шурупа.

Я машинально занёс это в блокнот.

Вера заметила.

— На ремонт подавали.

— Давно?

— Осенью.

Дорожка была чисто подметена. Урны — целые, с новой зелёной краской поверх старой. У клумбы на корточках сидела пожилая работница и рыхлила землю узкой железной лопаткой.

Место не было заброшенным.

Его просто очень долго чинили по кусочку, когда удавалось достать доску, краску или свободного человека.

На лавочке у пруда мальчик в матроске ел булочку. Рядом бабушка держала бумажный пакет и с тревогой наблюдала за лебедем.

Лебедь наблюдал за булочкой.

У обоих были серьёзные намерения.

Я поймал себя на том, что начинаю различать привычное. Где собирается очередь. Где маме с коляской придётся съехать с дорожки. На какой скамейке к полудню будет невозможно сидеть из-за солнца.

От этого становилось легче.

У медвежьего вольера пришлось остановиться.

Большой бурый самец шёл вдоль решётки.

Разворот у стены.

Семь шагов обратно.

Снова разворот.

На бетоне темнела вытертая дуга.

— Потап, — сказала Вера.

Я посмотрел на пустую чашу бассейна, металлическую дверь берлоги и обрубок бревна в дальнем углу.

Медведь дошёл до стены. Качнул головой. Повернулся.

— Давно так ходит?

— Давно.

— Вода?

— Бассейн течёт. Если наполнить, за ночь уйдёт.

Я сделал ещё одну запись.

Из-за спины донеслось:

— Мишка зарядку делает.

Мать объясняла мальчику, почему зверь всё время ходит туда-сюда.

Вера посмотрела на меня. Я ничего не сказал.

На первой прогулке нельзя было исправить весь зоопарк. Даже если очень хотелось.

Мы пошли дальше.

У поворота уже слышался компрессор.

Он стоял за кирпичной стеной слоновника и работал так, будто пытался продавить в земле ещё один подвал. Гул отдавал в подошвы. За временным ограждением двое рабочих разбивали старую отмостку.

Между ограждением и кустами оставили проход, в который взрослый человек помещался боком.

Навстречу нам вышла женщина с коляской. Передние колёса попали в рыхлую землю. Она потянула ручку, коляска накренилась.

Я подхватил её за раму.

Вера придержала ограждение.

Внутри коляски проснулся ребёнок, посмотрел на меня с тяжёлым неодобрением и снова закрыл глаза.

— Спасибо, — сказала женщина. — А к слону как пройти?

— Сейчас покажем.

За поворотом обнаружилась школа.

Дети сидели на бордюре, стояли у барьера, заглядывали в тёмный проём слоновника. Две учительницы пытались одновременно пересчитать всех и отговорить троих от знакомства с местными муравьями.

На сухом бетоне наружного выгула лежала ветка.

Слона не было.

— Вот, — тихо сказала Вера.

Высокая учительница заметила нас и сразу подошла.

— Скажите, пожалуйста, она сегодня выйдет?

Я посмотрел на проём.

В глубине мелькнул край серого уха.

— Попробуем разобраться.

— Просто мы издалека. Нам сказали, здесь слон.

В её голосе не было претензии. Только усталость человека, который привёз сорок два чужих ребёнка за сто километров и теперь чувствует себя виноватым перед каждым.

— Здесь слон, — подтвердил я. — Очень настоящий.

За моей спиной мальчик с торчащими ушами спросил:

— А он нас видит?

Я повернулся.

— Скорее всего.

— А чего не идёт?

— Давай узнаем.

* * *

Старший служитель слоновника оказался невысоким сухим мужчиной с крупными кистями рук.

Он вышел из служебной двери, вытирая ладони ветошью. На нас с Верой посмотрел хмуро.

Фёдор Петрович. Шестьдесят три года. С Мартой больше двадцати лет.

— Не больная она, — сказал он сразу.

— Я и не говорю, что больная.

— Аркадий Моисеевич был. Всё посмотрел.

Я кивнул.

— Покажете?

Он помедлил, затем открыл дверь.

Внутри было тепло. Пахло сеном, зверем и влажным бетоном.

Марта стояла в глубине помещения. Огромная, с сухими светлыми складками на коже, маленькими глазами и порванным краем одного уха. Когда мы вошли, она повернула голову.

Я остановился за ограждением служебного прохода.

Хобот потянулся в нашу сторону и замер.

— Здравствуйте, Марта, — сказал я.

Слониха выдохнула.

Фёдор Петрович оглянулся на меня.

— Она вас помнит.

Судя по тону, это могло быть как хорошей, так и плохой новостью.

Я посмотрел на пол у выхода. На положение ног. На уши.

Когда компрессор за стеной сменил тон, Марта чуть подалась назад.

— Утром, до рабочих, к двери подходила? — спросил я.

— Подходила.

— А вышла?

— Постояла. Потом этот затарахтел.

Фёдор Петрович ткнул большим пальцем в стену.

— Я мастеру говорил. Он мне: она у вас большая, чего ей бояться?

— Большим тоже можно.

Служитель впервые посмотрел на меня без прежней настороженности.

Совсем немного. Но посмотрел.

— Когда ремонт закончить обещают?

— В пятницу.

— Сегодня четверг, — сказала Вера.

— В прошлую пятницу, — уточнил Фёдор Петрович.

Я достал блокнот.

— Ничего в её распорядке пока не меняем. Наружу не тянем. Сначала уберём шум, посмотрим, что будет.

— Я её и не тяну, — буркнул служитель.

— Правильно делаете.

Это ему понравилось ещё меньше. Он явно приготовился спорить, а я мешал.

Мы вернулись к рабочим.

Мастер стоял возле компрессора с папиросой. Увидев меня, он убрал её от лица, но выбрасывать не стал.

— Начальник?

— Директор. Заглушите, пожалуйста.

— У нас работа.

— Вижу. На полчаса.

Он посмотрел на часы.

— У нас и так простой был с утра. Шланг меняли.

— Сейчас будет ещё один. После этого обсудим, как вам закончить и не запирать слона внутри на весь день.

Мастер перевёл взгляд на Веру.

— Опять она?

— Сейчас я.

Он затянулся, подумал и махнул рабочему.

Компрессор закашлялся, дрогнул и смолк.

Тишина оказалась такой полной, что стало слышно, как за кустами спорят дети.

— У него хобот длиннее тебя.

— А я лягу!

— Всё равно длиннее.

Мастер бросил окурок в жестянку.

— Мы отмостку вскрываем. Труба под ней, течёт. Потом сами скажете, чего мокро.

— Трубу надо менять, — согласился я. — Сколько шумной работы осталось?

Он прищурился.

— Если не отвлекать — часа четыре.

— Одним компрессором?

— А чем ещё?

— Его можно от стены отнести?

Мастер посмотрел на машину, на бухту шланга, на меня.

— Можно. Метров на пятнадцать. Только возиться.

— Повозитесь. И проход сейчас расширьте. Коляска не проходит.

— У меня люди бетон ломают.

Я не стал объяснять, насколько важны для меня коляски. Просто взялся за край деревянного щита.

— Куда ставим, чтобы никто в вашу траншею не упал?

Мастер молча посмотрел на мои руки.

Потом выругался себе под нос и позвал второго рабочего.

Через несколько минут ограждение переставили. Траншея осталась закрыта, а на дорожке смогли бы разойтись две женщины с колясками, даже если бы обе спешили.

— До половины первого не включаем, — сказал я. — Потом согласуете с Фёдором Петровичем. На завтра шумную часть отдельно распланируем. Не обещаю, что вам понравится, но закончить дадим.

— Мне бы бумагу, что вы остановили.

— Будет.

Он сразу успокоился.

Это тоже было знакомо. Очень многим людям для счастья требовалось, чтобы простой перестал быть их личной виной.

У ограждения показалась седая голова Фёдора Петровича.

— Идёт, — сказал он.

* * *

Мы вернулись к зрительскому барьеру.

Сначала в дверном проёме появился хобот.

Он вытянулся наружу, медленно качнулся и коснулся косяка.

Мальчик с большими ушами схватил соседа за плечо.

— Тихо! Идёт!

Слово побежало вдоль барьера.

Марта стояла в дверях, огромная и неожиданно светлая под майским солнцем. Пошевелила ушами. Потянула воздух хоботом.

Потом сделала шаг.

У детей одновременно открылись рты.

Ни одна фотография не готовит человека к первому живому слону.

На фотографии он просто помещается в прямоугольник. А здесь вдруг оказывается, что у него голова величиной с домашний стол, колени какие-то совершенно отдельные и нога опускается на землю мягче, чем твой отец ставит в прихожей сумку.

Марта вышла целиком.

Постояла.

Подцепила хоботом ветку и потащила к себе.

— Настоящий, — тихо сказала девочка у самого барьера.

Вера присела рядом с ней.

— Настоящая. Её зовут Марта.

— А сколько ей лет?

— Около сорока.

Девочка задумалась.

— Как маме.

— Не надо это маме говорить, — посоветовал стоявший рядом мальчик.

Учительница закрыла рот ладонью.

Марта тем временем сунула в рот конец ветки. Сухо хрустнуло.

— Зубы у неё большие? — спросил кто-то.

Вера поднялась.

— Большие. Но пальцами мы их проверять не будем. Вообще ничего не протягиваем через ограду, даже если очень хочется угостить. Всё, что ей нужно, у Марты есть.

— А булку?

— И булку не надо.

В первых рядах разочарованно зашуршал пакет.

Я отошёл к служебному проходу.

Фёдор Петрович наблюдал за слонихой. Под нижней губой у него пряталась улыбка, которую он, видимо, не собирался никому показывать.

— Сразу вышла, — сказал он.

— Когда машину отнесут, всё равно следите. Может, расстояния не хватит.

Он кивнул.

— Вы с ними насовсем договоритесь. А то завтра опять.

— Договоримся.

Марта повернулась к знакомому голосу.

Фёдор Петрович взял короткий шланг, висевший на крюке, и открыл воду. Струя ударила в бетон.

Слониха подошла ближе.

— Обливать будете? — спросил я.

— Любит она. Когда тепло.

Я посмотрел на шланг, на низкий напор, на заплатку возле соединения.

Ещё одна запись в блокноте.

Фёдор Петрович поднял струю. Вода потекла по серой коже тёмными полосами.

За барьером кто-то восторженно пискнул.

Марта подставила бок.

Потом другой.

Глаза у неё стали сонные, почти блаженные.

Служитель что-то негромко ей говорил. Слов я не разобрал. Да и не для меня они предназначались.

Постояв под струёй, Марта опустила хобот к воде.

Я сделал полшага в сторону, освобождая Фёдору Петровичу место.

— Вы бы подальше... — начал он.

Марта подняла хобот, направила на меня...

Я успел только закрыть глаза.

Вода попала в лицо, за воротник и почему-то в левый ботинок.

На секунду всё замерло.

Потом за барьером грянул такой смех, что несколько голубей разом сорвались с крыши.

Я открыл глаза.

С кончика носа капало.

Фёдор Петрович смотрел на меня с ужасом человека, чья подопечная только что облила начальство из ведра.

— Она это...

— Заметил.

— Обычно чужих.

Я посмотрел на Марту.

Она уже отвернулась и ковыряла хоботом ветку. Ничего особенного, по её мнению, не произошло.

— Значит, будем знакомиться.

Фёдор Петрович кашлянул в кулак.

За барьером мальчик с большими ушами согнулся от хохота и теперь пытался объяснить соседу произошедшее, хотя сосед видел всё сам.

— Прямо на него! Она прямо на него!

— Я видел!

— На пиджак!

Я снял пиджак.

Из нагрудного кармана вылилась вода.

Дети захохотали снова.

— А он не будет её ругать? — спросила та самая маленькая девочка.

Вера посмотрела на меня.

Я отжал полу пиджака.

— За что? Жарко же.

Девочка подумала и кивнула.

Такое объяснение её устроило.

Высокая учительница подошла к барьеру.

— Спасибо вам.

— Фёдору Петровичу спасибо. И Марте.

— Мы думали, уже не увидим.

Она оглянулась на детей.

Они теперь рассматривали всё. Хобот, ноги, уши, воду, ветку. Вопросы сыпались один за другим, и Вера отвечала на них, не успевая закончить предыдущий.

Я посмотрел на часы.

У школы оставалось ещё двадцать минут.

Очень приличный запас времени, если тебе восемь лет и перед тобой слон.

* * *

Назад я шёл без пиджака.

Рубашка постепенно сохла. В левом ботинке хлюпало.

Вера осталась со школьниками, а Фёдор Петрович проводил меня до калитки.

— Завтра компрессор раньше них пусть запускают, — сказал он. — Пока она внутри. Только не совсем с утра. Она у меня спит.

— Согласуем.

Он помял в пальцах ветошь.

— И шланг бы новый.

Я показал блокнот.

— Записал.

Фёдор Петрович посмотрел, действительно ли записал, и только после этого кивнул.

На аллее меня обогнали двое мальчишек.

— Слона показывают! — крикнул один женщине у пруда.

Женщина поднялась со скамейки.

Лебедь, до сих пор рассчитывавший на булочку, проводил её тяжёлым взглядом.

У развилки отец с девочкой на плечах опять изучал указатель.

— Слон там, — сказал я и показал.

— А мы к обезьянам.

Я посмотрел на стрелку.

Потом на дорожку.

Из чужой памяти всплыло правильное направление.

— Тогда вам в другую сторону. Эту дорожку из-за ремонта перекрыли.

Мужчина вздохнул.

— Мы оттуда.

Я вернулся к слоновнику, попросил у рабочих обрезок доски и мел. Через пять минут у развилки стоял временный указатель.

Получилось криво.

Зато отец следующего семейства посмотрел на него и сразу свернул куда надо.

Я задержался ещё на минуту.

Потом вычеркнул из блокнота первый пункт.

От этого стало неожиданно хорошо.

* * *

Анна Сергеевна встретила меня без удивления.

Посмотрела на мокрый пиджак, на рубашку, на ботинок.

— Марта?

— Она.

Секретарь открыла шкаф.

— Полотенце на нижней полке. Чистое.

— Вы ко всему готовы?

— Нет. Но к этому готовы.

Пока я вытирал голову, она принесла плечики.

Из кабинета донёсся телефонный звонок.

Я сделал движение к двери.

Анна Сергеевна покачала головой.

— Этот не наш.

Кеша звонил ещё несколько секунд, потом обиженно щёлкнул клювом.

— Виктор Семёнович вернулся, — сказала секретарь. — Позвать?

— Минут через десять. И Веру, когда освободится.

— Совещание?

— Пока разговор. Нужен план территории. Где вода, электричество, служебные проезды. Какой есть.

Она записала.

— Ещё что-нибудь?

Я вспомнил Потапа. Вытертую дорожку у стены. Пустой бассейн.

— Старые заявки по медвежьему вольеру. И по слоновнику.

Анна Сергеевна посмотрела на меня поверх блокнота.

— Все?

— Для начала последние.

— Это разумнее.

Она ушла.

Я прикрыл дверь и сел за стол.

Кеша перебрался ближе по жерди. Яблока у него уже не было. Вместо него он держал щепку, происхождение которой мне не понравилось.

Папки на шкафу выглядели ещё немного хуже.

Я вынул из кармана блокнот. Нижний угол промок, но записи сохранились.

Указатели.

Потап — бассейн, вольер.

Марта — шум, шланг.

Проходы.

Четыре строчки. За каждой уже стоял кто-то живой.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежали паспорт, связка запасных ключей и коробка канцелярских скрепок.

Паспорт был бордовый, с гербом.

Я полистал его, задержался на фотографии.

Воронцов Алексей Михайлович.

Родился в 1951 году.

Чужое лицо смотрело серьёзно и немного обиженно.

Я провёл пальцем по краю страницы.

Где ты сейчас, Воронцов?

Ответа не было.

За стеной Анна Сергеевна объясняла кому-то по телефону, что директор на месте, но прямо сейчас принять не может.

Я вдруг вспомнил, как внук сказал: «За зуб».

Совершенно ясно услышал его голос.

Положил паспорт обратно и закрыл ящик.

Некоторое время просто сидел, прижав ладони к коленям.

Кеша перестал грызть щепку.

Посмотрел на меня одним глазом. Потом другим.

— Кеша хороший, — негромко сообщил он.

Я сглотнул.

— Наверное.

Попугай спустился по жерди ниже, цепляясь лапами и клювом. Остановился на своём краю стола.

Я не стал к нему тянуться.

Через открытую форточку донёсся далёкий детский крик:

— Мам, он вот такой!

Я почти увидел разведённые в стороны руки.

Потом зашуршали листья.

В дверь постучали.

На пороге стоял плотный мужчина с залысинами и потёртым кожаным портфелем. Из-под мышки у него торчал рулон бумаги.

— Вы план просили, Алексей Михайлович?

Виктор Семёнович.

Заместитель по хозяйственной части.

— Заходите.

Он развернул план на столе и прижал один край графином. Второй я придержал ладонью.

Длинная территория, пруд, старые павильоны, хозяйственный двор, дальняя граница с парком культуры.

Много земли.

Много работы.

Виктор Семёнович заметил мой пиджак на плечиках.

— Марта, значит?

— Уже доложили?

— Зачем докладывать? Я вижу.

Он провёл пальцем по плану.

— Вы только сразу скажите, что затеваете. Денег у нас...

— Подождите про деньги. Что у нас с бассейном Потапа?

Заместитель вздохнул и поставил портфель на пол.

— Там разговор длинный.

— Слушаю.

Кеша прошёл по краю стола, остановился возле плана и внимательно посмотрел на нас.

Виктор Семёнович подтянул бумагу подальше от клюва.

— Начать с того, что труба идёт не там, где нарисована.

Я придвинул блокнот.

Ну вот.

С трубами хотя бы всё было по-прежнему.

Глава 2

— А где она идёт? — спросил я.

Виктор Семёнович поставил палец на план.

— Вот здесь.

— Это дорожка.

— Сейчас дорожка. Раньше клумба была.

— Трубу переложили?

— Клумбу переложили.

Я немного подумал и подвинул к себе блокнот.

— Давайте с начала.

Заместитель вздохнул с явным облегчением. Видимо, начало он знал хорошо и давно хотел кому-нибудь рассказать.

Бассейн у Потапа ремонтировали три раза.

В первый раз замазали трещину. Во второй выяснили, что вода уходит ещё и через неучтённый слив. В третий привезли цемент, разобрали часть бортика, но каменщика забрали на более важный объект.

— Какой?

— Клумбу у главного входа.

Я посмотрел на него.

— Круглую, — уточнил Виктор Семёнович.

Круглая клумба, по всей видимости, обладала свойствами, которых я пока не понимал.

— А слив?

— Там задвижка старая. До конца не закрывается.

— Новая есть?

— Если бы была, поставили бы.

— Я спрашиваю не для того, чтобы поймать вас на безделье. Мне нужно понять, что у нас есть.

Виктор Семёнович посмотрел на меня внимательнее.

До этого он отвечал привычно, чуть наискосок: ни врать, ни давать лишних обещаний ему не хотелось. Теперь подтащил стул и сел.

— Труба есть. Кусок. Задвижку искать надо. Сварщик есть у трамвайщиков, но у него сейчас...

— Подождите со сварщиком. Сам бассейн держит воду или нет?

Заместитель пожевал губу.

— Течёт.

— Где?

— Вроде в углу.

— Проверяли отдельно от слива?

Он помолчал.

Я сделал запись.

В кабинет вошла Анна Сергеевна с двумя папками.

Одну положила передо мной. Вторую — сверху.

Стол жалобно скрипнул.

— Последние заявки, — сообщила она.

— А первые где?

— В архиве.

Я приподнял верхнюю папку.

Под ней обнаружился ещё один тонкий скоросшиватель, до этого почти незаметный.

— Это что?

— То, что обещали сделать.

Виктор Семёнович отвернулся к окну.

Я раскрыл скоросшиватель.

На первом листе стояло: «К началу весенне-летнего сезона».

Ниже — подписи, сроки, фамилии.

Хороший был документ. По нему выходило, что сидим мы сейчас в образцовом учреждении.

Кеша тоже заинтересовался бумагами. Подошёл по столу, зацепил клювом угол.

Я накрыл лист ладонью.

— Нельзя.

Попугай потянул сильнее.

— Это план мероприятий.

Кеша отпустил бумагу и посмотрел на меня.

— Гнида, — негромко сказал он.

Виктор Семёнович кашлянул.

— Он ко всем так, — пояснил заместитель.

— Утешили.

Я отодвинул папку подальше от края.

— Что можем сделать сегодня?

— С бассейном?

— Сначала с ним.

— Осушить. Посмотреть слив. Мишу позвать, он знает, как там к колодцу подлезть. А дальше...

— Дальше после осмотра. Не будем пока покупать мысленно весь строительный магазин.

Заместитель кивнул.

Впервые за разговор — без вздоха.

* * *

Вера пришла вместе с главным ветеринаром.

Аркадий Моисеевич оказался высоким сутулым мужчиной в белом халате, надетом поверх клетчатой рубашки. В нагрудном кармане у него торчали очки, авторучка и что-то похожее на деревянную палочку от мороженого.

Он остановился в дверях и осмотрел меня.

— Мне сказали, вы плохо себя чувствовали.

— Уже лучше.

— Голова?

— Прошла.

— Марта помогла?

— Очень освежила.

Аркадий Моисеевич подошёл ближе, взял меня за запястье и посмотрел на часы.

Я не стал спорить.

— Спали сколько?

В чужой памяти обнаружилась чашка крепкого чая, настольная лампа и какие-то бумаги, которые Воронцов читал далеко за полночь.

— Мало.

— Заметно.

Он отпустил руку.

— Пообедайте. И если опять станет нехорошо, вызывайте человеческого врача. У меня на вас ни карты, ни подходящей клетки.

— Договорились.

Вера стояла у стола и смотрела на раскрытые заявки.

— Потапом займёмся? — спросила она.

— Уже начали. Мне нужно понять, что можно изменить до большого ремонта.

Виктор Семёнович чуть откинулся на спинку стула.

Большой ремонт ему не нравился. Это было видно даже со стороны.

— Вольер маленький, — сказала Вера. — Бетон везде. Бассейн пустой. В берлоге сыро у дальней стены. Мы писали.

— Вижу.

Я положил ладонь на папку.

— Потап сейчас здоров?

Аркадий Моисеевич снял очки с кармана, но надевать не стал.

— Если вы спрашиваете, можно ли заняться вольером, — можно. Если спрашиваете, достаточно ли ему того, что он не болен, — недостаточно.

— Я об этом и говорю.

Он внимательно посмотрел на меня, покручивая оправу в руке.

— Пока вы спрашиваете.

— Поэтому и позвал вас. Хочу сегодня дать ему занятие. Не представление для публики. Занятие для медведя.

Вера перестала теребить карандаш.

— Какое?

— Искать корм. Разбирать что-нибудь, что можно разбирать. Ветки, дерево. Но сначала вы мне скажете, что ему уже давали и как он с этим обращается.

В комнате ненадолго стало тихо.

Потом Вера придвинула свободный стул.

— Поленья давали. Он их раскалывает.

— Отлично.

— Почему отлично? — спросил Виктор Семёнович.

— Потому что медведь занят медвежьим делом.

— А поленья потом убирать.

— Потом убирать, — согласился я. — Что ещё?

Оказалось, Потап любил молодые ветки, хорошо справлялся с толстой корой и однажды полдня возился с большим пнём, который ему положили после спила дерева.

— Где пень?

— Сгнил, — сказала Вера.

— Новый?

Она развела руками.

Я посмотрел на заместителя.

— Виктор Семёнович, у нас за стеной парк. Там деревья вообще существуют?

— Существуют, — осторожно ответил он.

— Спиливают иногда?

— Спиливают.

— Значит, пень найдём. А пока что есть у нас?

Заместитель задумался.

Потом достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку. Книжка была распухшая, с затёртыми углами и резинкой поперёк обложки.

Я сразу почувствовал к ней уважение.

В моём прошлом мире примерно так выглядел телефон хорошего заведующего хозяйством, если бы из него извлекли контакты и придали им физическую форму.

— У теплицы ствол лежит, — сказал Виктор Семёнович. — Весной сняли. Липа, кажется.

— Посмотрим, — сказала Вера.

— И ветки после обрезки ещё не вывезли.

— Свежие?

— Вчерашние.

Я закрыл скоросшиватель.

— Тогда идём смотреть.

Виктор Семёнович поглядел на мой мокрый пиджак.

— Вам бы переодеться.

— Высохнет.

Аркадий Моисеевич не сдвинулся.

— Сначала поедите.

— Я не голоден.

— Это не имеет значения.

Он произнёс это так спокойно, что я сразу понял: спорить придётся долго.

Анна Сергеевна, всё ещё стоявшая у двери, едва заметно кивнула.

Коллектив в одном вопросе уже успел объединиться.

* * *

В буфете пахло горячим тестом и супом.

За стеклом лежали пирожки. Отдельно, на тарелке с голубой каёмкой, стоял последний стакан сметаны. Его никто не покупал, но он всё равно держался с достоинством.

Заведующая буфетом Римма Михайловна увидела меня и выпрямилась.

— Алексей Михайлович?

— Пообедать можно?

— Вам?

— Желательно.

Она посмотрела на часы.

Потом в сторону кухни.

— Можно.

За столиком у окна сидели две женщины с детьми. Одна кормила мальчика супом, другая вынимала из кармана дочери камни.

Камней было много.

— Зачем тебе столько?

— Это не мне. Это домой.

Я сел за свободный стол.

Римма Михайловна принесла суп, котлету с картофельным пюре и компот. Поставила приборы. Поправила вилку.

Потом осталась стоять рядом.

Я попробовал суп.

Он оказался хорошим.

Обычным, горячим, с картошкой, капустой и мясом, которое не приходилось искать под угрозой дисциплинарного взыскания.

— Вкусно, — сказал я.

Римма Михайловна слегка отпустила плечи.

— Повар у нас хороший.

— Это чувствуется.

Она посмотрела на мою рубашку.

— А пиджак...

— Сохнет.

— Марта?

Я отложил ложку.

— У вас тут сведения быстро распространяются.

— Зоопарк.

Объяснение было исчерпывающим.

В дверях появилась молодая женщина с мальчиком лет четырёх.

— Скажите, а ему полпорции можно?

Римма Михайловна обернулась.

— Первого можно. Второго нет.

— Он целую не съест.

— Возьмите одну на двоих.

— А я тогда...

Женщина не закончила.

Мальчик прижал к животу обе ладони и посмотрел на поднос, который несли к соседнему столику.

Я подозвал заведующую.

— Римма Михайловна, а почему второго половину нельзя?

— Котлету как делить?

— Ножом?

Она посмотрела на меня без улыбки.

— По выходу порции как проводить?

Я замолчал.

Вот за это я уважал хороших работников. Они умели одним вопросом вернуть директора с высоты всеобщего счастья к ведомости.

— Понял. Сейчас ничего на ходу не меняем. Но детское питание обсудим. С вами и Лидией Павловной.

— Детское у нас есть. Каша с утра.

— А дети после утра тоже приходят.

Римма Михайловна посмотрела на мальчика.

Потом взяла с прилавка чистую тарелку.

— Садитесь, — сказала его матери. — Одну порцию на две тарелки положим. Вам побольше гарнира, ему котлету разрежем. Сами разберётесь.

Женщина благодарно кивнула.

Я вернулся к супу.

В блокноте появилась ещё одна строчка.

Ел я быстро, но не потому, что торопился. Просто молодой организм, которому я сначала не поверил, внезапно обнаружил аппетит.

Компот допил до последней капли.

Когда поднялся, Римма Михайловна уже перестала наблюдать за мной и объясняла кому-то на кухне, что лук надо привезти сегодня, потому что завтра он сам собой не вырастет.

Хорошая была женщина.

С ней определённо можно было работать.

* * *

У теплицы лежало дерево.

Настоящее, огромное, с обрубленными ветвями и светлым спилом. Я ожидал увидеть что-нибудь размером со столб, но липа оказалась толщиной почти с моё туловище.

Виктор Семёнович стоял рядом с таким видом, словно лично её вырастил.

— Вот.

Вера наклонилась, потрогала кору.

Аркадий Моисеевич обошёл ствол с другой стороны.

— Давно лежит?

— С апреля.

— Ничем не обрабатывали?

— Зачем?

— Хороший ответ. Но мне нужен точный.

Заместитель позвал работницу теплицы.

Та подтвердила: не обрабатывали. Спилили, притащили, собирались распустить на дрова. Потом решили, что на дрова жалко. Потом перестали решать.

— Кто-нибудь может отпилить часть? — спросил я.

— Может, — сказал Виктор Семёнович. — Только сегодня уже не обещаю.

— А я сегодня целое дерево медведю и не обещал. Сначала определим размер, как занести и где положить. Чтобы он себе из него лестницу не построил.

Вера подняла на меня глаза.

— Вот.

— Что?

— Я ровно это говорила, когда ему хотели старую скамейку отдать.

— Со спинкой?

— Со спинкой.

— Заботливо.

Мы договорились, какой кусок нужен, и Виктор Семёнович сделал пометку в своей книжке.

Потом я попросил показать вчерашние ветки.

Их сложили за теплицей, в тени. Вера отобрала несколько пучков, осмотрела листья и срезы. Аркадий Моисеевич забраковал часть того, что заместитель предложил взять заодно.

Никто не спорил.

Мне это понравилось.

Через десять минут рядом стояла тележка с ветками, несколькими подходящими поленьями и охапкой чистой сухой травы из запаса кормового отдела.

— Мёд есть? — спросил я.

Виктор Семёнович посмотрел на меня с новым выражением.

До этого я просил трубы, пни и людей. Всё это укладывалось в привычный порядок. Мёд означал, что начальство начинает увлекаться.

— Для медведя?

— Не для себя же я тележку собираю.

— Найдём, — сказала Вера. — Немного.

— Именно немного. И часть его обычного корма отложите. Без дополнительного праздничного обеда.

Аркадий Моисеевич наконец надел очки.

— А вы раньше с медведями работали?

Вопрос прозвучал буднично.

Я поправил на тележке торчащую ветку.

— Приходилось.

Он ждал.

Из памяти Воронцова полезли заседания, поездка с комиссией, какой-то доклад. Ничего полезного.

— Давно, — добавил я. — Сейчас хочу попробовать здесь. Под вашим наблюдением.

Аркадий Моисеевич посмотрел на меня ещё немного.

— Под наблюдением — это правильно.

И пошёл к медвежатнику.

* * *

Электрик Миша лежал возле открытого колодца.

Точнее, снаружи лежала его нижняя половина. Верхняя находилась внутри и разговаривала оттуда голосом, которому мешал кирпич.

— Фонарик ниже.

Виктор Семёнович присел рядом.

— Так?

— Мне ниже, а не вам.

Фонарик переместился.

Из колодца послышался скрежет.

Потом Миша сказал несколько слов, которые Кеше лучше было не слышать, и выбрался наружу.

Худой, черноволосый, в синей куртке с оттянутыми карманами.

В руке он держал кусок ржавого металла.

— Вот.

— Что это? — спросил я.

— Было частью задвижки.

— Теперь?

— Теперь отдельно.

Он положил находку на мешковину.

Выяснилось, что закрывалась задвижка в основном за счёт многолетней привычки считать её закрытой. Вода понемногу уходила в слив. Чтобы проверить саму чашу, слив предстояло надёжно перекрыть отдельно.

— Сегодня сделаем? — спросил я.

Миша посмотрел на заместителя.

— Если меня больше никуда не дёргать.

Виктор Семёнович отвёл глаза.

— Куда вас дёргают?

— Холодильник у Риммы. Потом лампа в кассе. Потом в обезьяннике выбивает. Ещё у вас звонок...

— Мой звонок последний. В обезьяннике опасно?

— Я отключил ветку. Там сырость в коробке. Без света подсобка осталась.

— Тогда сначала закончите там. Холодильник работает?

— Работает. Гудит.

— Пусть пока гудит. Сюда вернётесь после обезьянника. Виктор Семёнович, найдите ему помощника, чтобы он один вниз головой не работал.

Миша посмотрел на меня.

Потом на тележку.

— Это кому?

— Потапу.

Электрик подошёл, потрогал полено.

— Сожрёт.

— Не успеет, — сказал заместитель. — Там ещё ветки.

Я не понял, шутит он или всерьёз, и решил не уточнять.

Со стороны вольера донёсся тяжёлый выдох.

Потап ходил.

Семь шагов.

Разворот.

Семь обратно.

Я остановился возле служебной калитки.

На расстоянии вытянутой руки от нас лежала тележка, полная запахов, коры, листьев, неровных поверхностей. Всё это находилось в зоопарке и до моего появления.

До медведя оставалось метров десять.

Иногда именно эти десять метров почему-то оказывались самыми длинными.

* * *

Служительница медвежатника, круглолицая женщина по имени Нина, встретила нашу затею настороженно.

— А вечером кто убирать будет?

— Мы поможем, — сразу сказала Вера.

Нина посмотрела на неё.

— Ты вчера тоже помогала, а потом тебя к верблюдице забрали.

— Сегодня выделим человека, — сказал я. — Не за счёт вашего обеда и не после конца смены.

Она обдумала ответ.

— Ну, тогда можно.

Потапа перевели во внутреннее помещение. Нина дважды проверила засов, Вера — запирание. Только после этого мы вошли в пустой вольер.

Вблизи он выглядел хуже.

Снаружи решётка дробила картинку, листья давали тень, а сам медведь отвлекал внимание. Здесь оставались бетон, потёртая стена и бассейн с грязноватым следом на дне.

Я присел возле дорожки, по которой ходил Потап.

Бетон был гладкий.

На повороте — почти отполированный.

Из внутреннего помещения донеслось сопение.

— Слышит, — сказала Нина. — Думает, кормить пришли.

— Частично прав.

Мы разложили ветки, выбрав места подальше от ограды. Несколько кусочков обычного корма спрятали среди них. Другую часть — под сухой травой, которую Нина ворчливо назвала будущим мусором.

Вера тонко промазала мёдом углубление на полене.

— Хватит, — сказал Аркадий Моисеевич.

Она сразу закрыла банку.

Я проверил, не оказалось ли чего-нибудь возле борта пустого бассейна, куда Потап мог бы с разбегу столкнуть тяжёлое полено.

Перенесли чуть дальше.

Всё.

Никаких чудес техники. Тележка, полчаса работы и несколько человек, которым пришлось наконец собраться в одном месте.

Когда мы вышли, я почувствовал, как по спине течёт пот.

Молодое тело было приятным приобретением, но привычку работать за столом оно, похоже, сохранило от прежнего владельца.

Нина закрыла калитку.

Проверила.

Потом посмотрела на меня.

— Выпускать?

Я кивнул.

* * *

Сначала Потап не вышел.

В дверном проёме появилась морда.

Нос шевельнулся.

Медведь застыл, втягивая воздух.

У зрительского барьера стояли человек восемь. За время нашей возни их стало больше: люди охотно наблюдают, как директор таскает ветки, даже если не знают, что он директор.

— Почему не идёт? — шепнул мальчик в клетчатой кепке.

Мать приложила палец к губам.

Потап сделал шаг.

Посмотрел на траву.

На полено.

Потом свернул на привычную дорожку.

Я стоял неподвижно.

Медведь дошёл до стены, качнул головой и повернулся.

Семь шагов обратно.

Виктор Семёнович рядом со мной переступил с ноги на ногу.

Нина сложила руки на груди.

Потап прошёл круг.

Второй.

— Может, попозже, — тихо сказала Вера.

— Может.

Это было важное «может». Нельзя было пообещать животному счастливую жизнь к двум часам и обидеться, если оно не уложилось в график.

Потап опять дошёл до поворота.

Остановился.

Нос шевельнулся.

Он повернул голову к веткам.

Я заметил, как Вера крепче сжала карандаш.

Медведь сошёл с дорожки.

Подошёл к ближайшему пучку. Долго обнюхивал, потом прижал лапой и потянул зубами.

Ветки разъехались.

На бетон выпал кусочек корма.

Потап подобрал его.

Посмотрел на оставшуюся кучу.

И сунул туда всю морду.

Мальчик в кепке тихо засмеялся.

Медведь услышал, поднял голову, пожевал. На носу у него висел лист.

Потом лист упал.

Потап перевернул пучок лапой.

— Ищет, — сказала Нина.

Без всякого удивления, почти строго.

Но руки она разжала.

Медведь обошёл ветки с другой стороны. Вынюхал ещё кусочек, вытащил его, затем добрался до травы.

Порывшись в ней, сел.

Не пошёл к стене.

Сел, поставив передние лапы между разведёнными задними, и принялся обстоятельно разбирать подстилку перед собой.

У барьера кто-то поднял фотоаппарат.

Щёлкнул затвор.

Я выдохнул.

Вера повернулась ко мне с таким лицом, словно собиралась что-то сказать, но не нашла подходящих слов.

— Записывайте, что выбрал первым, — тихо попросил я. — Сколько занимался. Что бросил. Завтра не надо просто раскладывать всё точно так же.

Она кивнула.

Карандаш наконец пригодился.

Потап добрался до полена.

Обнюхал углубление.

Лизнул.

Потом взял полено обеими лапами и подтянул к животу.

Виктор Семёнович негромко присвистнул.

— Как человек.

— Как медведь, — поправил Аркадий Моисеевич.

Заместитель спорить не стал.

Потап перевернул полено. Попробовал с другого конца. Уложил набок, прижал лапой и принялся вылизывать щель с таким усердием, будто давно подозревал дерево в хранении чего-то ценного и наконец получил доказательство.

За барьером смеялись.

Негромко, без стука по решётке.

Просто смотрели на занятого медведя.

Мальчик в кепке потянул мать за руку.

— Мам, давай ещё чуть-чуть.

Она посмотрела на часы.

Потом на Потапа.

— Давай.

Я отвернулся к бассейну.

Надо было что-нибудь сделать, иначе я бы слишком долго стоял с довольной улыбкой.

Виктор Семёнович поймал мой взгляд.

— Задвижку найду, — сказал он.

Я кивнул.

— Сначала размер уточните.

— Уточню.

* * *

Лидия Павловна ждала меня в приёмной.

Невысокая, аккуратная, с уложенными волосами и папкой, которую держала обеими руками.

По выражению лица было ясно: медведь мог радоваться сколько угодно, а документы сами себя подписывать не собирались.

— Алексей Михайлович, я с утра прошу.

— Помню. Сейчас посмотрю.

Мы прошли в кабинет.

Кеша сидел на жерди и спал, спрятав клюв в перья.

Я невольно почувствовал к нему уважение. Пока мы всем коллективом занимали медведя, он самостоятельно организовал себе дневной отдых.

Лидия Павловна разложила бумаги.

Я сел.

Первая ведомость оказалась понятной. Вторая потребовала пояснений. На третьей я попросил показать основание, и бухгалтер сразу раскрыла нужную страницу в папке.

Ничего сомнительного там не было.

Просто я не собирался ставить подпись под тем, чего не прочитал.

Постепенно лицо Лидии Павловны перестало выражать готовность к борьбе.

— Вы у Потапа были? — спросила она, когда я закончил.

— Был.

— Мне сказали, мёд брали.

Я поднял голову.

— Немного. Через кормовой отдел.

— Я не против мёда. Мне нужно, чтобы он через кормовой отдел и проходил.

— Будет проходить.

Она собрала подписанное.

Я придержал последний лист.

— И ещё. В буфете нужны детские порции. Обсудите с Риммой Михайловной, как правильно оформить. Чтобы мать могла купить ребёнку обед по его размеру.

— Это калькуляции менять.

— Значит, менять.

— Ассортимент определять.

— С неё ассортимент, с вас порядок учёта. Когда сможете принести предложение?

Лидия Павловна подумала.

— В понедельник.

— Хорошо.

Она сделала пометку.

— Только сразу предупреждаю: денег на реконструкцию буфета нет.

— Я пока котлету прошу разделить.

Бухгалтер посмотрела на меня поверх очков.

— С этого обычно начинается.

Кеша открыл один глаз.

— Цифры где?

Лидия Павловна, не оборачиваясь, прижала папку к груди.

— У меня.

И вышла.

* * *

Ближе к вечеру вернулась Вера.

Я к тому времени успел разобраться с частью бумаг, выяснить, что у Воронцова дома осталась ещё одна папка, и дважды машинально поискать в кармане телефон.

На третий раз поймал себя за руку.

Очень неприятное чувство. Как будто забыл не вещь, а ещё один способ думать.

Вера положила на стол лист.

— Сорок минут.

— Что?

— Потап занимался поленом, ветками и кормом сорок минут. Потом ушёл внутрь. Сейчас лежит.

Я прочитал её записи.

Время выхода. Что обнюхал. К чему подошёл. Сколько возился.

Почерк был быстрый, острый.

Внизу отдельно: «На обычный маршрут возвращался».

— Возвращался, — сказала Вера. — Дважды.

— За один день это не исчезнет.

— Я знаю.

Она произнесла это резко, потом вздохнула.

— Просто чтобы вы не решили, что мы всё исправили.

— Мы дали ему хороший кусок дня. Завтра дадим ещё. А дальше займёмся тем, почему остальной день у него такой.

Вера кивнула.

Я заметил на полях маленький рисунок: медвежья морда над поленом.

Она поймала мой взгляд и придвинула лист ближе ко мне, словно хотела спрятать рисунок среди записей.

— Это я пока наблюдала.

— Похоже.

— Уши великоваты.

— Ему не покажем.

Вера впервые за день улыбнулась без всякой осторожности.

В дверь заглянула Анна Сергеевна.

— Виктор Семёнович просит подойти к хозяйственным воротам.

— Что там?

— Говорит, дерево приехало.

Я посмотрел на часы.

— Уже отпилили?

— Он сказал: вы поймёте, когда увидите.

Мне сразу стало тревожно.

* * *

У хозяйственных ворот стоял грузовик.

В кузове лежали три толстых отрезка ствола, развилка, вывороченный пень и столько веток, словно соседний парк решил немного уменьшиться.

Виктор Семёнович разговаривал с водителем.

Заметив меня, махнул рукой.

— Успели до конца смены.

Я остановился у кузова.

Пень был замечательный. Массивный, с корнями, с налипшей землёй. Потап мог бы изучать его долго.

Если бы мы сумели протащить его через служебный проход.

— Это всё нам?

— Сергей Николаевич отдал. Из парка. У них после ветра два дерева снимали.

— А наша липа?

— И липа есть.

Я посмотрел на заместителя.

Он явно ждал одобрения.

— Хорошо, — сказал я. — Только в вольер пока ничего не несём. Вера с Аркадием Моисеевичем осмотрят. Потом решим, что куда и как крепить.

— Понятно.

— И Сергей Николаевич просто так отдал?

Виктор Семёнович отвёл взгляд.

— Ну, ему всё равно вывозить.

— Виктор Семёнович.

— Просил завтра зайти.

— По какому вопросу?

Заместитель потёр подбородок.

— У него тоже кое-что есть.

— Ещё дерево?

— Детская карусель.

Я медленно повернулся к нему.

— Какая карусель?

— Маленькая. Лошадки. Стоит третий год. Он говорит, у нас дети помладше, нам бы пригодилась.

За воротами гремел трамвай.

Из глубины зоопарка донёсся протяжный звериный голос. Потом другой.

Я посмотрел на пень.

На кузов.

На довольного заместителя.

— Сначала медведю воду, — сказал я.

— Конечно.

— Потом слонихе шланг.

— Уже принёс. В приёмной лежит.

Я не выдержал и улыбнулся.

Виктор Семёнович ответил осторожной улыбкой человека, который наконец понял, что его записная книжка снова кому-то нужна.

Мы отошли, чтобы рабочие могли подогнать тележку.

— А карусель что, совсем плохая? — спросил я.

Заместитель оживился.

— Посмотреть надо.

Вот теперь я узнал настоящего хозяйственника.

Ни одного лишнего обещания.

Только очень опасное «посмотреть надо».

Глава 3

Дома меня ждал фикус.

Он стоял на подоконнике, в большой кадке, и выглядел единственным существом, которое прежний Воронцов содержал без замечаний со стороны главного ветеринара. Земля была влажной, листья — чистыми. На одном поблёскивала капля.

Я потрогал её пальцем.

Потом поставил портфель на табуретку и пошёл осматривать квартиру.

Однокомнатная. Шкаф, диван, книжные полки. Ковёр над диваном. На кухне — стол с клеёнкой и два стула, хотя вторым, судя по стопке газет, давно никто не пользовался.

Память исправно подсказывала, где выключатель, как открыть заедающую форточку и почему левую конфорку лучше не трогать. Но чувства, что я пришёл домой, не возникало.

Я обнаружил в холодильнике яйца, кастрюлю с гречкой и кусок варёной колбасы. Понюхал колбасу. Подумал. Вернул обратно.

С яйцами договориться оказалось проще.

Пока они жарились, я достал обещанную папку. Она лежала на столе под газетой, ровно там, где и должна была.

Внутри нашлись документы по подготовке к лету, два письма из управления культуры и черновик докладной о состоянии зоопарка.

Я сел.

Воронцов писал убористо, с сильным нажимом. Несколько листов было перечёркнуто. На последнем, недописанном, он пытался объяснить, почему утверждённого плана недостаточно для ремонта инженерных сетей.

Я прочитал два абзаца.

Потом ещё раз.

Человек, в чьё тело я попал, видел проблемы. Нормально видел. Разобрал старые заявки, свёл суммы, отметил, что часть расходов просто переносили из года в год.

Вот только заканчивался его черновик просьбой «рассмотреть возможность оказания содействия».

Я долго смотрел на эту строчку.

Где-то в кухне зашипело масло.

Пришлось срочно возвращаться к ужину.

Яичница подгорела по краям, но середина уцелела. Я съел её прямо со сковородки, запил чаем и вымыл посуду.

На полке возле телефона стояла фотография женщины в зимнем пальто. Мать Воронцова. Жила в другом городе, звонила по воскресеньям. Память подкинула голос, запах пирогов, тесную прихожую.

Я отвёл глаза.

С этим тоже предстояло как-то жить.

До сна я успел выстирать рубашку и обнаружить в шкафу ещё три таких же. Воронцов, очевидно, считал, что однажды удачно выбранную одежду следует повторять.

Мне подходило.

На завтра я поставил будильник.

Он был круглый, металлический, с двумя колокольчиками сверху. Проверять, работает ли звонок, не стал. И без проверки было ясно, что в вопросах пробуждения эта вещь не склонна к переговорам.

Перед сном я открыл окно.

Из гастронома внизу выкатили что-то тяжёлое. Во дворе хлопнула дверь автомобиля. Две женщины обсуждали рассаду.

Дочь и внук остались там, куда я не знал дороги.

Я полежал с открытыми глазами, слушая незнакомый двор, потом перевернул подушку.

Утром нужно было прийти к Потапу.

С этой мыслью и заснул.

* * *

Будильник оказался страшнее попугая.

Кеша хотя бы сначала вдыхал.

Я вскочил, уронил с тумбочки книжку и несколько секунд искал кнопку на металлическом корпусе. Потом вспомнил, что кнопку искать не надо, и нажал на рычажок.

Тишина вернулась сразу.

За окном светило солнце.

На кухне я сварил два яйца, нарезал хлеб и посмотрел на колбасу.

Колбаса за ночь лучше не стала.

До зоопарка добрался на автобусе. Молодая женщина у окна уступила место старушке с огромной сумкой, старушка отказалась, женщина настояла. Сумку в итоге посадили, а обе стояли рядом и разговаривали.

Я вышел на своей остановке.

У ворот ещё не было посетителей. Сторож в выцветшем пиджаке открыл мне калитку и проводил взглядом.

— Рано сегодня, Алексей Михайлович.

— Хочу до открытия пройтись.

Он кивнул, словно давно ждал от меня именно этого.

Утренний зоопарк звучал иначе.

Без человеческих голосов всё было ближе: плеск на пруду, сухой стук копыт, скрежет тележки на хозяйственной дорожке. Из птичника доносился многоголосый спор, в котором ни одна сторона не собиралась уступать.

Марта уже вышла наружу.

Стояла в полосе солнца, медленно перебирала хоботом сено. За стеной слоновника рабочие снимали ограждение с законченного участка.

Фёдор Петрович заметил меня и поднял руку.

— Трубу вчера сменили. Сегодня заделывать будут.

— Шуметь ещё надо?

— Кусок остался. Договорились после обеда. Я её тогда заведу.

— Как новый шланг?

Служитель посмотрел на свёрнутую возле стены бухту.

— Длинный.

Он сказал это с такой осторожностью, будто слишком явное одобрение могло повредить резине.

Марта повернула голову.

Я благоразумно остался на дорожке.

— Сегодня без знакомства? — спросил Фёдор Петрович.

— Сначала документы подпишу. Потом можно и мокнуть.

Он усмехнулся.

У Потапа работа тоже началась.

Колодец был закрыт, рядом стояло ограждение. Миша вчера успел закончить в обезьяннике и вместе с помощником из хозяйственной бригады поставить временное перекрытие слива. В чашу налили немного воды для проверки. Медведь оставался во внутреннем помещении и выражал по этому поводу мнение, слышное через дверь.

На стенке бассейна темнела карандашная отметка.

Под ней вода.

Ниже, чем хотелось бы.

Нина стояла рядом с Верой.

— Ушла? — спросил я.

— Немного, — ответила Вера. — До вечера понаблюдаем. Но не как раньше.

Я присел возле чаши, не заходя за ограждение. В углу, где раньше замазывали трещину, поверхность была темнее.

— Покажите каменщику. Пусть сначала разберётся с основанием. Ещё один слой сверху нам не нужен.

— Виктор Семёнович его ищет.

— Хорошо.

Потап шумно втянул воздух за дверью.

— И вас ищут, — добавила Нина. — Из парка звонили.

* * *

В приёмной пахло свежим чаем.

Анна Сергеевна поставила передо мной стакан.

— Сергей Николаевич ждёт в половине десятого. Говорит, потом у него репетиция.

— Он выступает?

— У него выступают. Разница, по его словам, небольшая.

Я заглянул в кабинет.

Кеша висел на стенке клетки вниз головой и пытался дотянуться клювом до щеколды. Старания сопровождались негромким металлическим звоном.

— Утром закрыт?

— Уборка была. Сейчас Нина Ивановна из птичника зайдёт, выпустит.

— Он открывает?

— Эту пока нет.

Попугай замер.

Я посмотрел на него.

— Не слушай.

Он подтянулся на лапах и перебрался на жердочку с видом человека, которого напрасно заподозрили в интересе к чужой собственности.

Анна Сергеевна протянула мне листок.

— Ещё звонил Игорь Борисович. Просил в понедельник сообщить, что у нас с подготовкой к лету. Коротко.

Я посмотрел на стол, на котором вчера лежали две толстые папки.

— Сделаем коротко.

— Я так и сказала.

— А если спросит раньше?

— Скажу, готовите.

Кеша внимательно слушал.

— Алексей Михайлович занят, — сообщил он.

— Вот, — сказала Анна Сергеевна. — Хотя бы один понимает.

Я допил чай и пошёл за Виктором Семёновичем.

* * *

Сергей Николаевич встретил нас возле маленькой сцены.

На сцене две девочки в спортивных купальниках пытались развернуть ленту, третья придерживала большой картонный цветок. Женщина у магнитофона что-то объясняла им, перекрывая музыку.

— Сначала поклон! Потом уходите! Лена, цветок не между ног!

Директор парка махнул нам рукой и отступил подальше от динамика.

Крепкий мужчина лет под пятьдесят, с загорелой шеей и широким лицом. Рука при пожатии оказалась тёплой и сильной.

— Ну что, коллега. Осваиваетесь?

— С переменным успехом.

— Слышал, Марта приняла.

Виктор Семёнович отвернулся.

Я посмотрел на обоих.

— Она кому-нибудь ещё сегодня позвонила?

Сергей Николаевич рассмеялся.

— Да у нас рабочие ваши со своими обедают. К вечеру весь парк знал.

Мы пошли по боковой аллее.

Здесь было шумнее и ярче, чем в зоопарке. Над дорожкой висели флажки, у павильона ремонтировали вывеску, возле тира женщина протирала прилавок. Колесо обозрения медленно двигалось пустым. Наверху на фоне неба проплывала красная кабинка.

Я невольно прикинул расстояние от входа до касс, ширину аллеи и расположение ларьков.

Сергей Николаевич заметил мой взгляд.

— У вас звери, у нас механика. У вас кормить надо, у нас смазывать. А выслушиваем всё равно одинаковое.

— «Почему не работает»?

— «Почему платно».

За хозяйственным корпусом стоял длинный навес.

Под ним обнаружились лодки без вёсел, стопка секций ограждения и карусель.

Четыре лошадки и две небольшие повозки.

Лошадки — две белые, голубая и рыжая, с красными сёдлами и чёрными копытами. Краска местами облезла, но морды сохранили выражение благородной готовности возить детей куда угодно по кругу.

Я остановился.

Сергей Николаевич усмехнулся.

— Нравится?

— Сначала посмотрю.

— Сразу видно: наш человек.

Вблизи карусель выглядела скромнее. На платформе вздулась краска, у одной лошадки отсутствовала ручка. Кожух привода сняли и положили рядом.

Я присел, не касаясь механизма.

— Почему остановили?

— Редуктор шумел. Потом новую получили, эту убрали. Хотели восстановить, руки не дошли.

— Паспорт есть?

Сергей Николаевич глянул на Виктора Семёновича, потом на меня.

— Есть.

— Записи по ремонтам?

— Найдём.

— Вот с них и начнём.

Я встал и обошёл платформу.

В парке развлечений, которым я руководил раньше, подобная машинка затерялась бы за первым же павильоном. Здесь она могла стать важной вещью. Невысокая посадка, понятное движение, места на лошадках и в повозках. Ребёнок после живой слонихи садится на собственную лошадь, мать машет ему с дорожки, отец делает снимок.

Я уже видел и очередь, и ограждение, и скамейку для бабушки.

Потом увидел ржавчину под краем платформы.

И вернулся к настоящему.

— Что вы за неё хотите?

Сергей Николаевич развёл руками.

— Чтобы забрали. Через управление оформим передачу. У нас место занимает, у вас, может, пользу принесёт.

Виктор Семёнович слегка подался вперёд.

Я поднял ладонь.

— Документы, осмотр специалиста, стоимость восстановления. До этого никуда не везём.

Заместитель снова встал ровно.

— Само собой, — сказал Сергей Николаевич.

— И перевозка с монтажом тоже в расчёт. Мне надо понять, сколько будет стоить рабочая карусель у нас на территории.

Коллега потёр щёку.

— Вы раньше по аттракционам занимались?

Я посмотрел на голубую лошадь.

Ещё один вопрос, на который хотелось ответить честно и невозможно было ответить полностью.

— Занимался разными хозяйственными вопросами.

— Видно.

Он наклонился, поднял с платформы сухой лист и отбросил в сторону.

— Другой бы уже машину искал. Бесплатно же.

— У меня медведь пока без воды. Если выбирать между ним и редуктором, редуктор подождёт.

Сергей Николаевич посмотрел на меня уже без улыбки.

Потом кивнул.

— Механик наш в понедельник будет. Подойдёте?

— Подойдём. С паспортом.

— Найду паспорт.

Мы вышли из-под навеса.

На аллее маленький мальчик тащил мать к закрытому павильону. Мать объясняла, что ещё рано. Мальчик считал, что рано — это когда он спит.

Сергей Николаевич проводил их взглядом.

— Вот такие к вашим зверям идут, — сказал он. — А потом устают. До нас уже редко добираются.

— Зато ваши спрашивают, где у нас выход.

— А где он у вас? Я в прошлом году племянника водил, через склад вышли.

— Знаю. Занимаемся.

Я посмотрел вдоль ограды, отделявшей две территории.

— Давайте начнём с указателей. У вас поставим, где вход в зоопарк. У нас — как пройти к вам. С расстоянием. Чтобы человек понимал: ещё десять минут пешком, а не неизвестность за кустами.

— Нам рисовать кто будет?

— Найду. Сначала текст и направление согласуем.

— Это можно.

Он протянул руку ещё раз.

На сцене снова включили музыку. Девочки сделали поклон, цветок накренился, но устоял.

Хорошее было утро.

Карусель я ещё не получил.

Зато и ремонтировать её за неизвестные деньги пока не обязался.

* * *

К обезьяннику я вышел со стороны пруда.

Виктор Семёнович ушёл искать каменщика. Я решил пройти через посетительские дорожки: хотелось увидеть, как работает вчерашний указатель.

Указатель работал.

Это обнаружилось сразу.

Впереди шли дед с внуком. Дед прочитал надпись, кивнул сам себе и повернул налево. Внук по дороге успел наступить на четыре трещины и перепрыгнуть пятую.

У обезьянника стояла толпа.

Слишком плотная для обычного пятничного утра.

Я услышал смех, а потом чей-то голос:

— Смотри, смотри, сейчас затянется!

Прибавил шаг.

Старый шимпанзе сидел на невысоком деревянном помосте возле решётки.

В пальцах у него белела сигарета.

Он поднёс её к губам, подержал, выпустил тонкую струйку дыма.

Толпа загудела.

Мужчина в рубашке с короткими рукавами наклонился к стоявшему рядом мальчику:

— Видал? Прямо как дядя Витя.

Шимпанзе посмотрел на него.

Потом на остальных.

Я подошёл к барьеру.

— Кто дал сигарету?

Смех стал тише.

Мужчина выпрямился.

— Да он сам просит.

В руке у него была открытая пачка.

— Я спросил, кто дал.

Он пожал плечами.

— Я. А что такого? Он тут всегда...

— Уберите пачку. И отойдите от барьера.

Мужчина посмотрел на меня с раздражением.

— Вы кто?

— Директор.

Несколько человек повернулись.

На лице мужчины появилось выражение, которое я за свою работу видел часто: лёгкое нарушение внезапно обретало неудобного свидетеля.

— Тут табличка мелкая. Я не читал.

— Теперь я сказал.

Шимпанзе тем временем снова приложил сигарету к губам. Его взгляд скользил по людям. Он явно ждал следующей порции шума.

Я обернулся к женщине в рабочем халате, вышедшей из боковой двери.

— Его можно увести?

— Федя! — позвала она. — Иди сюда.

Шимпанзе повернул голову.

Женщина показала миску из-за внутренней решётки.

Федя ещё секунду посмотрел на толпу, потом поднялся и ушёл к служебному проходу. Сигарету унёс с собой.

Толпа разочарованно зашевелилась.

— А теперь мы чего смотреть будем? — спросил кто-то.

— Других обезьян, — ответил я. — Они сегодня не курят.

Мальчик возле мужчины с пачкой засмеялся.

Мужчина посмотрел на него, убрал сигареты и повёл к выходу.

Я дождался, пока служительница закроет переход и позовёт меня к боковой двери.

— Сигарету бросил, — сказала она. — Я убрала.

— Давно это у него?

Она вздохнула.

— Да сколько я здесь работаю. Прежние ещё приучили. Посетители. Он рукой показывает, ему суют. Мы гоняем, а попробуй за всеми уследи.

— Сегодня понаблюдаем за ним. Ветеринару сообщите.

— Уже послала.

Внутри Федя сидел на полке и жевал.

Теперь, без публики, он выглядел совсем иначе.

Тяжёлые надбровья, седоватые волоски на подбородке, внимательные глаза. Большая ладонь лежала на колене. Второй рукой он выбирал из миски еду.

Он посмотрел на меня.

Я остановился на расстоянии.

Федя прожевал, прижал два пальца ко рту и вытянул руку.

— Нет, — сказал я.

Он повторил жест.

— Тоже нет.

Служительница устало покачала головой.

— Вот так с утра до вечера. Особенно к мужчинам.

Федя перевёл взгляд на неё, затем снова на меня.

Рука опустилась.

У нас в зоопарке имелось два животных, испорченных хулиганствующими элементами.

Одно уже руководило канцелярией.

Второму досталось хуже.

* * *

Вера пришла быстро.

Выслушала, заглянула к Феде и стиснула челюсти.

— Опять.

— Часто?

— Бывает. Я просила дежурство на выходные. У нас один человек на зал и наружные клетки.

Я посмотрел на посетительскую дорожку.

Служительница из своего прохода видела лишь часть ограды. Остальное закрывал выступ здания. Перед наружным вольером барьер подходил слишком близко к решётке, а под ногами уже образовалась тропинка там, где посетители обходили его сбоку.

Табличка действительно была маленькая.

Слов «не курить» на ней не было. Там запрещалось кормить животных.

— На сегодня сюда дежурного, — сказал я. — Я поговорю с Анной Сергеевной, найдём кого направить. Проход сбоку закрыть, барьер отнести. Постоянное ограждение посмотрим с Виктором Семёновичем.

Вера кивнула.

— И табличку нормальную, — добавил я. — Про сигареты отдельно.

— Напишут, что директор запрещает курить обезьяне.

— Пусть приходят курить ко мне. Посмотрим, понравится ли им компания.

Федя негромко стукнул ладонью по полке.

Мы оба повернулись.

Он следил за разговором.

— Ему надо дать что-то взамен, — сказала Вера.

— Конечно.

— Только не сигареты из морковки.

Я посмотрел на неё.

— Было?

— Советовали.

Мы помолчали.

— Что он любит делать? — спросил я.

— Всё разбирать. Узлы. Коробки. Если достанет пуговицу, будет крутить, пока не оторвёт. Щеколды хорошо понимает.

Федя вытянул губы и тихо причмокнул.

— Вчера у Миши отвёртку пытался выпросить, — добавила служительница. — Через решётку.

— Получил?

— Нет. Миша её в карман спрятал.

Я вспомнил Кешу возле щеколды.

Похоже, интерес к хозяйственным инструментам здесь был общим.

— Начнём с простой коробки для корма, — сказал я. — Чистой, без скоб и всякого лишнего. Сложим внутрь часть того, что ему положено. Пусть открывает. Вера, с Аркадием Моисеевичем согласуйте и останьтесь посмотреть. Если начнёт есть картон, этот вариант уберём.

— Есть картон он не любит. Рвать любит.

— Значит, будет что рвать.

— Но это на пять минут.

— Найдём ему следующие пять.

Она посмотрела на меня и кивнула.

Я не рассчитывал, что коробка отменит привычку, которую годами подкрепляли сотни людей. Но оставить Федю с пустыми руками и ждать, пока он сам станет образцовым, было бы совсем уж лениво.

* * *

Анна Сергеевна выслушала меня и сняла трубку.

Через несколько минут выяснилось, что до обеда у обезьянника сможет постоять сотрудница экскурсионного отдела, а после обеда — рабочий, закончивший разгрузку.

На выходные требовалось отдельное решение.

Я записал.

— Опять Федя? — спросила секретарь, положив трубку.

— Он.

— У него и в книге жалоб было. Одна женщина написала: дети смотрят и учатся.

— Правильно написала.

— А через две страницы другая: почему не показывают, как обезьяна курит.

Я потёр лоб.

Кеша ходил по верхней перекладине своего стенда. Увидев, что я смотрю в его сторону, остановился.

— Кеша хороший.

— Сегодня ты вообще пример.

Попугай распушился.

Анна Сергеевна подала мне чистый лист.

— Для таблички?

— Да.

Я написал несколько строк, зачеркнул половину и переписал:

«Не давайте Феде сигареты и еду. Это вредит его здоровью. Его кормят сотрудники зоопарка».

Прочитал.

Ни угрозы, ни длинной лекции. Зато имя.

— Кто у нас может сделать крупно и разборчиво?

Анна Сергеевна подумала.

— Саша у фонтана. Фотограф. Он объявления себе сам рисует.

— Позовите, пожалуйста.

— Он сейчас работает.

— Тогда я к нему подойду.

Она посмотрела на лист.

— Хорошо написали. Только Федя читать не умеет.

— Зато посетители могут.

— Некоторые, — сказала Анна Сергеевна и вернулась к машинке.

* * *

Саша обнаружился у фонтана.

Высокий худой парень с ремнём фотоаппарата на шее стоял перед двумя девочками и держал в руке деревянную птицу на палочке.

— Смотрим сюда. Сейчас вылетит.

Младшая девочка немедленно присела.

— Куда?

— Никуда, — быстро сказала старшая. — Он так говорит.

Мать поправляла младшей бант. Отец за её спиной пытался принять торжественное выражение лица.

— Папу тоже берём? — спросил фотограф.

— Берём, — решила старшая.

Отец обрадовался.

Я остановился поодаль, чтобы не мешать.

Саша сделал два кадра, записал что-то на квитанции и объяснил родителям, когда будут готовы снимки. Потом опустил камеру.

— Алексей Михайлович?

— Есть минутка?

— Конечно.

Я показал лист.

Он прочитал, перестал улыбаться.

— Опять ему дали?

— Утром.

— Я вчера там снимал. Один мужчина всё просил: подожди, сейчас закурит. Я ушёл.

— А что сняли?

Саша помедлил.

— Медведя вашего. С поленом.

— Нашего, — сказал я. — Вашего тоже.

Он улыбнулся.

Из сумки появились несколько снимков в бумажном конверте.

Среди них была девочка у фонтана, пожилая пара возле пруда и Потап.

Я взял фотографию.

Медведь сидел, обхватив полено лапами. На заднем плане угадывалась решётка, но взгляд цеплялся за его морду: сосредоточенную, чуть смешную, с высунутым языком.

Хороший кадр.

Очень хороший.

— Сами проявляете?

— Дома. В ванной.

— А ещё зверей снимаете?

— Когда плёнка остаётся.

Вот это мне не понравилось.

На детей у фонтана плёнка находилась, потому что за снимки платили. На зверей — если повезёт. При этом именно звери могли сделать эти фотографии совсем другими.

Я вернул снимок.

— Табличку сможете сегодня?

— Смогу. Кисть у меня есть. Доска нужна.

— Доску получите у Виктора Семёновича. Работу оформим, договоритесь с бухгалтерией. И принести ваши снимки можете? Все, которые считаете удачными.

Он посмотрел на меня настороженно.

— Зачем?

— Хочу посмотреть. Возможно, сделаем стенд у входа. Настоящие наши животные, их имена, где найти. А дальше обсудим открытки.

Саша взял фотографию Потапа за уголки.

— Цветные?

— Начнём с тех, которые можем сделать хорошо.

Он кивнул.

Затем спросил:

— А Федю можно снять? Когда с ним будете заниматься?

— Можно. С посетительской стороны. Время скажет Вера. И если зверю это мешает, убираете аппарат.

— Понял.

Я уже собирался уходить, когда он протянул мне второй снимок.

На нём маленький мальчик в клетчатой кепке стоял у медвежьего вольера, прижавшись щекой к руке матери. Оба смотрели куда-то за край кадра.

Потап в кадр не попал.

Зато было совершенно ясно, зачем они приехали.

— Этот тоже принесите, — сказал я.

* * *

Коробку Федя открыл за несколько секунд.

Мы стояли перед наружным вольером: Вера, я, служительница и Саша с фотоаппаратом. За барьером собрались посетители, но теперь сбоку дежурила сотрудница с красной повязкой. Обойти ограждение мимо неё было затруднительно даже человеку с самым невинным лицом.

Аркадий Моисеевич уже осмотрел Федю и ушёл, велев сообщить, если что-то изменится.

Шимпанзе взял небольшую картонную коробку, покрутил, сунул палец под клапан и распахнул крышку.

Достал кусок яблока.

Съел.

Заглянул внутрь.

Остальные кусочки лежали в сложенной бумаге.

Федя вытряхнул всё на помост.

Саша щёлкнул затвором.

— Ну вот, — сказала Вера. — Я говорила.

— Подождём.

Федя взял один свёрток, понюхал, развернул. Другой разорвал. Третий сначала потряс возле уха, потом вскрыл тем же способом.

У барьера маленькая девочка прижала руки ко рту.

— Подарочки.

— Обед, — тихо поправила мать.

— Подарочный.

Федя выбрал всё съедобное, сгреб бумагу к краю помоста и снова взял коробку.

Мы смотрели.

Он просунул в неё руку по локоть, перевернул, заглянул через дно. Потом опустил на пол.

И сел сверху.

Коробка сложилась с тихим хрустом.

Мальчик возле барьера рассмеялся.

Федя посмотрел на него.

Мальчик сразу притих.

Шимпанзе поднялся, взял расплющенный картон и старательно оторвал длинную полоску.

Потом ещё одну.

Саша снимал.

Я наблюдал за его руками.

В них было что-то настолько знакомое, что становилось не по себе: как он придерживал картон большим пальцем, как перехватывал неудобный край. При этом сила, с которой он легко разрывал плотную коробку, не оставляла никаких сомнений, что перед нами зверь.

— Пап, он на работе, — сказал мальчик.

— На какой?

— Коробки делает.

Федя тем временем сунул длинную полоску в решётчатый паз у помоста, пошевелил и вытащил.

Вера сразу наклонилась к служительнице.

— Посмотрите потом, что у него там.

Та кивнула.

Я улыбнулся.

Сегодня ему хотя бы было с чем придумать себе дело.

Через некоторое время Федя отложил картон и снова сделал жест двумя пальцами у рта.

Я остался стоять.

Служительница тоже не двинулась.

У барьера никто не засмеялся.

Шимпанзе посмотрел на нас, на посетителей, потом подобрал оставшийся бумажный свёрток. Проверил его ещё раз.

— Завтра сложнее? — спросила Вера.

— Чуть-чуть. И не всё за один раз.

— Нам нормальный ящик нужен. С выдвижными частями. Только чтобы не отломал и не поранился.

— Нарисуйте, что хотите. Посмотрим с мастером.

Она кивнула и сделала запись.

Федя оторвал от картона новую полоску.

Позади нас девочка спросила:

— Мам, а мы дома тоже так яблоко завернём?

— Завернём.

— Папе.

Отец тяжело вздохнул.

Я сделал вид, что не слышал.

* * *

К обеду у обезьянника появилась табличка.

Саша написал крупно, чёрным по светлой доске. Сверху нарисовал морду Феди. Без сигареты, без смешной шляпы, с теми самыми тяжёлыми надбровьями.

Получилось узнаваемо.

Виктор Семёнович пришёл посмотреть и заодно сообщил, что каменщик осмотрел бассейн.

— Шов вскрывать надо. Под старой замазкой крошится. Сегодня подготовит, завтра займётся. Быстро наполнить не получится.

— Пусть делает, как нужно. Задвижка?

— Нашёл, где может быть. После обеда поеду с образцом.

— Хорошо.

Он постоял возле таблички.

— А карусель в понедельник?

— В понедельник. Сначала осмотр.

— Я помню.

Мы пошли к конторе.

По дороге миновали буфет. На ступеньках мальчик ел пирожок, бережно придерживая его обеими руками. Его отец пил компот из стакана и смотрел на часы.

— Ещё к слону? — спросил мальчик.

Отец опустил руку.

— Ещё к слону.

Мне хотелось оставить их в покое.

Поэтому я просто прошёл мимо.

В приёмной Анна Сергеевна протянула мне записку.

— Из ремонтно-механического завода звонили. От профкома.

Я прочитал фамилию и телефон.

— Что хотят?

— Первого июня детей привезти. С родителями. Спрашивают, можем ли что-нибудь устроить. Экскурсию, кормление. Чтобы организованно.

Я посмотрел на календарь.

До первого июня оставалось меньше двух недель.

— Сколько человек?

— Пока считают. Автобуса три, говорят. А может, четыре.

Виктор Семёнович присвистнул.

Анна Сергеевна продолжила:

— Деньги у них на мероприятие небольшие. Но просили всё равно перезвонить.

Я ещё раз прочитал название завода.

Ремонтно-механический.

Повернулся к заместителю.

— Они насосами занимаются?

— И насосами. У них мастерская хорошая.

— А трубами?

Он начал улыбаться.

Я взял записку.

Из кабинета донеслось:

— Цифры где?!

— Сейчас будут, — сказал я и пошёл к телефону.

Глава 4

— Нам бы что-нибудь весёлое, — сказала женщина в трубке. — Дети маленькие. Чтобы запомнили.

— Какого возраста?

— Разного. У нас и дошкольники, и школьники. Родители тоже поедут. Бабушки, возможно.

Я придвинул блокнот.

— Сколько всего?

— Пока на три автобуса собираем. Но заявки ещё идут.

— А что вы хотите увидеть?

На другом конце помолчали.

— Ну... животных.

Виктор Семёнович, стоявший возле стола, беззвучно улыбнулся.

Я показал ему на стул.

— Животных у нас много. За один раз маленький ребёнок всех не посмотрит. Устанет раньше, чем обойдёт половину территории. Давайте выберем несколько мест и сделаем удобную прогулку.

— С экскурсией?

— Да. Только не полтора часа непрерывного рассказа.

— Это хорошо, — сразу сказала женщина. — У нас в прошлом году экскурсовод так рассказывала, что родители потом отдельно жаловались.

— На что?

— Дети уже убежали, а их не отпускали.

Я записал фамилию.

Тамара Васильевна Светлова. Культмассовая комиссия профкома ремонтно-механического завода. Голос деятельный, слегка запыхавшийся. Наверняка говорила со мной и одновременно что-нибудь перекладывала на столе.

— Можем показать, как ухаживают за слонихой, — предложил я. — Если погода позволит, как её купают. Рассказать, чем кормят медведя. Посмотреть жирафа.

— А потрогать?

— Жирафа?

— Хоть кого-нибудь.

— С этим отдельно разберёмся. Обещать сейчас не буду.

— Понимаю. У нас ещё самодеятельность есть. Детский коллектив. Они могут выступить.

— Где?

— У слона. Там же площадка?

Виктор Семёнович перестал улыбаться.

— Там площадка для слона, — сказал я.

— Они недолго. Минут двадцать. Под музыку.

Я посмотрел на заместителя.

Он медленно покачал головой.

— Тамара Васильевна, давайте сначала встретимся. Пройдём по территории, посмотрим, что можно устроить. Вы до нас сегодня доберётесь?

Выяснилось, что доберётся. После трёх.

— И ещё один вопрос, — добавил я. — У вас на заводе есть человек, который хорошо понимает водоснабжение? Нам нужна помощь с водой у слоновника. Не по телефону совет. Посмотреть на месте.

— Сантехник?

— Или мастер. Кто у вас такими вещами занимается.

Она задумалась.

— Егорыч.

— Прекрасно. Если сможет приехать с вами, будем благодарны.

— Спросить могу. А что у вас там?

— Вода идёт плохо. Хотим привести в порядок. Чтобы слониху нормально мыть, помещение убирать.

— А насос нужен?

Я посмотрел на Виктора Семёновича.

Тот уже достал книжку.

— Возможно. Сначала пусть ваш Егорыч посмотрит.

— Хорошо, — сказала Тамара Васильевна. — Только у нас денег немного.

— Поэтому и начнём с разговора.

Я положил трубку.

Кеша, всё это время молчавший, спустился на нижнюю жердь.

— Цифры где?

— Пока автобусы считаем.

Попугай потёр клюв о дерево.

Виктор Семёнович подвинул стул ближе.

— Если они нам насос дадут...

— Сначала посмотрим, нужен ли насос.

— Нужен. Напора нет.

— Причин может быть несколько. Я не хочу получить хороший насос, который будет гонять воду через забитую трубу.

Он задумался.

— И на праздник ещё неизвестно сколько приедет, — добавил я. — Может, нам прежде всего лавочки понадобятся.

Заместитель закрыл книжку.

— Лавочки у них тоже есть.

Вот за это я начинал его любить.

* * *

До трёх оставалось чуть больше двух часов.

За это время я собирался пообедать, посмотреть маршрут и объяснить Фёдору Петровичу, почему его слонихой заинтересовался ремонтно-механический завод.

С последнего и начал.

Фёдор Петрович выслушал меня, не переставая сворачивать шланг.

— Концерта не будет, — сказал он.

— Уже выяснили.

— И на неё никого сажать не дам.

— Я никого не сажаю.

— Бывало.

Он затянул последний виток, повесил бухту и повернулся ко мне.

— Приходят: дети. Потом оказывается — взрослые. А потом всем фотографию надо.

— У нас дети будут за барьером. Вы работаете как обычно. Вера рассказывает.

— А если она не захочет?

Марта стояла у дальней стены и чесала бок о выступ.

Я проследил за движением.

— Тогда не будет купания. Посмотрят, как вы ей сено даёте. Или как она ветки разбирает.

— А вы им что обещаете?

— Зоопарк. Экскурсию. Уход за животными. Купание — по погоде и по состоянию слонихи.

Он долго рассматривал меня.

— Так можно.

— Только рассказать надо заранее, как это у вас происходит. Сколько времени, где стоите, куда вода льётся. Чтобы я людей не поставил там, где их потом собирать мокрыми.

Уголок его рта дёрнулся.

— Слева не ставьте.

— Уже знаю.

Мы обошли зрительскую площадку.

С одной стороны она была достаточно широкой, с другой сужалась между барьером и клумбой. Если привести сюда разом три автобуса, родители начнут поднимать детей, дети полезут вперёд, а проход окажется забит.

Я остановился у клумбы.

Круглой.

Решил пока не придавать этому значения.

— По сколько сюда водите? — спросил я.

— По-разному. Школьников класс обычно.

Я прикинул расстояния.

— Значит, и здесь разделим. Остальные в это время у других животных.

Фёдор Петрович кивнул.

К нам подошла Вера.

Выслушала идею и сразу спросила:

— А кто водить будет?

— Сколько у нас экскурсоводов на первое июня?

— Надо график смотреть. Уже заявки есть.

— Посмотрим. Вас на три часа от животных не отрываем. Вы у слонихи рассказали, дальше группу ведёт экскурсовод.

Она чуть расслабилась.

— И расписание по минутам не обещайте. Это всё-таки...

— Слониха. Я помню.

Марта оторвалась от стены, подобрала с земли ветку и потащила к себе.

Все трое посмотрели на неё.

— А ей бы место чесаться, — сказал я.

Фёдор Петрович сразу оживился.

— Я давно говорю. Тут край сбить надо, кожу трёт.

— Одним сбитым краем не обойдёмся. Посмотрим, что можно поставить. Но сперва вода.

Вера занесла что-то в блокнот.

У каждого из нас уже был блокнот.

Зоопарк постепенно начинал напоминать место, где люди готовятся сдавать общий экзамен.

* * *

У жирафа толпились дети.

Не организованная группа — просто несколько семей. Двое мальчишек спорили, сумеет ли жираф достать до второго этажа. Девочка с двумя тонкими косичками пыталась увидеть его целиком и для этого всё отходила назад.

За ней по пятам двигался седой мужчина с авоськой.

— Ленка, под ноги.

— Я смотрю!

— Вижу, что смотришь. Под ноги тоже иногда.

Жираф стоял возле кормушки.

Рыжие пятна, светлая шея, огромные тёмные глаза. Он медленно жевал и временами поворачивал уши, прислушиваясь к голосам.

Вера остановилась рядом со мной.

— Гриша.

Я кивнул.

Гриша посмотрел на нас сверху.

Есть животные, перед которыми взрослый человек невольно расправляет плечи. Жираф, наоборот, заставляет почувствовать себя неправильно изготовленным. Слишком низко голова, слишком короткие ноги, обзор почти никакой.

Ленка подошла к брату.

— Он добрый?

— Он травоядный, — важно ответил тот.

— А если травы нет?

Мальчик задумался.

— Всё равно.

Я усмехнулся.

Вера указала на табличку с режимом работы павильона.

— Их до внутреннего помещения доведём, расскажем. Там только тесновато для большой группы.

— Посмотрим.

Но зайти сразу не получилось.

Гриша вытянул шею к служебной дорожке.

Там прошёл рабочий в кепке, неся пустой ящик. Он посмотрел себе под ноги, обходя лужицу, и замедлился.

Гриша успел.

Кепка поднялась над головой рабочего и исчезла за верхним брусом ограждения.

— Гриша!

Рабочий поставил ящик.

У барьера раздался восторженный вопль.

Жираф держал кепку краем губ и внимательно изучал человека внизу. Рабочий стоял с протянутой рукой.

— Отдай. Ну отдай, зараза длинная.

Вера уже пошла к служебной калитке.

— Не тянитесь к нему, — сказала она. — Сейчас уберём.

Из боковой двери вышла служительница с ветками. Позвала Гришу. Тот повернул голову, на секунду задумался и выпустил кепку.

Кепка шлёпнулась в пыль.

Рабочий поднял её двумя пальцами.

Посмотрел внутрь.

Потом на жирафа.

Гриша уже ел.

— Каждый раз, — пробормотал мужчина.

Я подошёл ближе к служебной дорожке, оставаясь за ограждением.

— Каждый раз здесь ходите?

Он вздохнул.

— Так короче.

Я посмотрел на просвет между стеной и оградой.

На ящик.

На мокрый козырёк.

— Здесь проход закрываем, пока не отнесём его дальше. С другого края обойти можно?

Вера кивнула.

Рабочий хотел что-то сказать, посмотрел на кепку и передумал.

Снаружи Ленка дёргала деда за рукав.

— А у него дома сколько шапок?

— У кого?

— У жирафа.

Дед не нашёлся с ответом.

— Коллекцию не ведём, — сказал я.

Девочка посмотрела на меня.

— А надо.

Её брат одобрительно кивнул.

— Он бы меня не достал. Я бы пригнулся.

— Олег, — сказал дед, — ты в прошлом году в дверь холодильника попал. Не начинай.

Ленка засмеялась.

Гриша, не обращая внимания на обсуждение своей ловкости, вытащил из кормушки длинную ветку.

Я задержался у ограды ещё на минуту.

Когда он переступил, стало заметно, как бережно поставил одну переднюю ногу.

— Копыта? — негромко спросил я Веру.

Она кивнула.

— Аркадий Моисеевич ведёт. Уход нужен, условия в помещении лучше бы. Зимой мало движения. Посмотрите сами.

Внутри жирафника было сухо, тесно и пахло подстилкой.

Я оглядел двери, высокий потолок, старые трубы отопления вдоль стены. Посетительский проход отсекала решётка, из-за которой малым детям почти ничего не было видно.

Здесь можно было провести десять человек.

Тридцать пять превратились бы в очередь из затылков.

— В маршрут большой группы пока только наружный выгул, — сказал я. — Помещение отдельно будем смотреть. С ветеринаром и хозяйственниками.

Вера ничего не ответила.

Просто достала карандаш.

* * *

Римма Михайловна встретила нас вопросом:

— Сколько?

Я даже не успел поздороваться.

— Что сколько?

— Детей. Мне уже сказали, что вы праздник затеваете.

— Пока обсуждаем. Около трёх автобусов.

— В автобусах люди сидят по-разному.

Возразить было нечего.

— Число уточним в понедельник. Сейчас скажите, что сможете приготовить заранее, чтобы не держать их всех у окошка.

Она сразу принялась считать.

Не вслух. По движению губ.

— Пирожки. Компот. Суп можно, но за столы всех не посадим. Если по очереди...

— По очереди. И меню заранее согласуем с заводом. Не надо в день приезда спрашивать у ста человек, кто что будет.

— Котлеты?

— Если они хотят обедать, будут котлеты. Если только перекусить — пирожки. Сначала спросим.

Римма Михайловна посмотрела на Веру.

— Хоть это.

— Что? — спросил я.

— В прошлом году привезли группу. Сказали: сами поедят. А они все к нам. У меня сорок пирожков, их восемьдесят. И каждый спрашивает, почему не хватает.

— В этот раз будет заявка.

— На бумаге?

— На бумаге.

Она кивнула с заметным удовлетворением.

Затем поставила передо мной тарелку супа.

— А пока ешьте. И Вера пусть ест. С утра бегает.

Вера села.

На минуту мы замолчали.

Из кухни донёсся звон посуды. За соседним столом маленький мальчик сосредоточенно вылавливал из компота сухофрукт, который никак не хотел попадать в ложку.

Наконец он выловил.

Показал матери.

Та похвалила его так, словно ребёнок достал из пруда тонущего гражданина.

— Вы правда думаете, завод поможет? — спросила Вера.

— Пока не знаю.

— Обычно обещают.

— Сегодня посмотрят. Уже лучше, чем просто обещать.

Она размешала суп.

— Главное, чтобы зверей потом не пришлось под это подгонять.

— Вера, мы только что убрали из программы тесный павильон. И концерт у слона. Я вас услышал.

Она подняла глаза.

— Хорошо.

Я взял хлеб.

Через минуту Вера сама заговорила о Марте. О том, как слониха трёт за ухом веткой, как умеет выбирать из сена самые приятные стебли, как однажды долго отказывалась заходить в помещение из-за чужого ведра у двери.

Я слушал.

Вот это и надо было рассказывать детям.

Вместо того чтобы начинать знакомство со слоном с названия семейства на латыни.

* * *

Тамара Васильевна приехала без оркестра.

Зато с папкой, мужчиной в рабочей куртке и девочкой лет шести.

— Это моя внучка, — сказала она сразу. — Из садика пришлось забрать. Если мешает...

— Не мешает.

Девочка стояла, прижав к животу маленькую сумочку. Увидев меня, поздоровалась.

— Наташа, — представила её Тамара Васильевна.

— Алексей Михайлович.

Наташа подумала.

— А вы тут главный?

— Пока да.

— А над слоном тоже?

— Над слоном сложнее.

Тамара Васильевна улыбнулась.

Мужчина протянул руку.

— Николай Егорович. Мастер ремонтного участка.

Рукопожатие оказалось коротким и крепким. На костяшках — старые ссадины, под ногтями следы работы, от которых не избавишься даже после тщательного мытья.

— Показывайте вашу воду.

— Сначала в кабинет? — предложила Тамара Васильевна.

Он посмотрел на неё.

— В кабинете труба?

Виктор Семёнович, успевший вернуться, негромко хмыкнул.

Они с мастером понравились друг другу сразу.

Мы пошли к слоновнику.

Тамара Васильевна по дороге объясняла, что первое июня приходится на рабочий день, поэтому выехать хотят после обеда. Заводской транспорт дадут, родители отпросятся на несколько часов, дети из садиков тоже будут.

— Окончательные списки в понедельник, — сказала она. — Но люди уже интересуются.

— Возраст детей тоже укажите. И сколько взрослых.

— Обязательно.

Наташа остановилась возле пруда.

Мы сделали ещё несколько шагов, прежде чем Тамара Васильевна заметила, что внучки рядом нет.

Девочка стояла за низким ограждением и смотрела на утку с выводком.

Утята двигались тесной кучкой, всё время меняясь местами.

— Наташа, идём. Мы к слону.

— Сейчас.

— Потом посмотрим.

— Они же уплывут.

Я остановился.

— Подождём минуту.

Тамара Васильевна поправила ручки сумки.

Утка повернула. Выводок послушно свернул следом. Один утёнок замешкался и засеменил по воде так быстро, что почти бежал.

Наташа тихо рассмеялась.

Николай Егорович тоже посмотрел.

— Отстал, — сказал он.

— Догнал, — ответила девочка.

Мы постояли, пока утки не скрылись за нависающими ветвями.

Потом Наташа сама взяла бабушку за руку.

В блокноте я поставил возле слова «маршрут» маленькую звёздочку.

Запас времени.

Не весь он должен был уходить на организованные мероприятия.

* * *

У слоновника мастер сразу перестал разговаривать о празднике.

Виктор Семёнович повёл его к вводу воды. Фёдор Петрович показал кран, шланг и место, где напор особенно заметно падал, когда начинали уборку в соседнем помещении.

Николай Егорович слушал, задавал короткие вопросы и временами прикладывал ладонь к трубе.

Ничего загадочного в этом не было, но выглядело убедительно.

— Давно хуже стало?

— Давно, — ответил Фёдор Петрович.

— Год? Пять?

Тот посмотрел на Виктора Семёновича.

Заместитель вздохнул.

— Больше года точно.

— После ремонта?

— Ремонта толкового не было.

Мастер кивнул.

Потом попросил открыть воду в двух местах по очереди.

Я оставил их разбираться и вернулся к зрительской площадке.

Наташа стояла у барьера, задрав голову.

Марта была на выгуле.

Свет ложился на спину слонихи, подчёркивал складки, подсвечивал края ушей. Она медленно передвигала сено и никуда не торопилась.

— Какая большая, — сказала Тамара Васильевна.

Наташа молчала.

Я наклонился к ней.

— Первый раз видишь?

Она кивнула.

— Её зовут Марта.

— Я знаю. Бабушка сказала.

Девочка смотрела на хобот.

Марта подцепила пучок сена, встряхнула и отправила в рот.

Наташа посмотрела на собственную ладонь, потом снова на слониху.

— Ей рука не нужна.

— Хоботом многое делает.

— И моется?

— И моется.

Вера подошла к барьеру с другой стороны и начала рассказывать.

Без подготовки, без важного голоса.

Про то, как Марта набирает воду. Про то, как не любит спешку. Про Фёдора Петровича, которого узнаёт издалека.

Наташа слушала.

Тамара Васильевна открыла папку, достала карандаш и тоже начала записывать.

Через несколько минут к нам вернулся Николай Егорович.

— Насос пока не покупайте, — сказал он.

Виктор Семёнович стоял рядом с таким видом, будто ему только что отменили долгожданную покупку.

— Что там?

— Сначала участок трубы и запорную арматуру проверять. В одном месте уже соединение мокнет, просвет трубы вполне мог зарасти. На входе посмотрим давление нормально, тогда поймём. У вас даже измерить нечем.

— Сделать можете?

— Посмотреть с прибором — могу. На замену материал подобрать можно. Но я сейчас вам здесь половину водопровода не разберу.

— Никто и не просит.

Он взглянул на Марту.

Замолчал.

Слониха повернулась к нам боком и шевельнула ухом.

Мастер чуть отступил, хотя между ними было достаточно расстояния и ограждение.

— Вот это хозяйство.

— Её и мыть надо, — сказал Фёдор Петрович.

— Вижу.

Николай Егорович оглядел площадку, потом снова посмотрел на старую трубу возле стены.

— Давайте так. В понедельник с утра приеду с нашим сантехником. Что быстро проверяется, проверим. Потом перечень составим. Без перечня начальник у меня ничего не отпустит.

— Так и сделаем.

— И бумаги на шефскую помощь нужны. Я через проходную трубу под мышкой не понесу.

— Будут бумаги, — сказал я.

Виктор Семёнович открыл книжку.

— А задвижки у вас...

Я посмотрел на него.

Он договорил уже аккуратнее:

— Можно будет размеры показать?

— Можно, — сказал мастер. — Только не все сразу.

* * *

В кабинете Кеша встретил гостей деловым телефонным звонком.

Тамара Васильевна остановилась на пороге.

Я прошёл к столу.

— Это птица.

— А я думала, у вас звонят.

— Он тоже так думает.

Кеша сидел на жерди возле окна и внимательно рассматривал новых людей.

Наташа спряталась за бабушкину руку, потом выглянула.

— Какой красивый.

Попугай повернул голову.

— Кеша хороший.

Девочка улыбнулась.

Я посмотрел на Анну Сергеевну.

Она едва заметно подняла брови.

Мы оба понимали, что приличное начало ничего не гарантирует.

— Наташа, — сказал я, — у нас здесь взрослый разговор. Анна Сергеевна даст тебе бумагу, нарисуешь, что понравилось?

— Слона?

— Конечно.

— А Кешу?

— И Кешу.

Секретарь достала карандаши.

— Пойдёмте, художник. У меня стол большой.

Наташа охотно вышла в приёмную.

Кеша проводил её взглядом.

Потом, убедившись, что ребёнок ушёл, сказал:

— Чё дрыхнешь, гнида?

Тамара Васильевна застыла с папкой в руках.

Николай Егорович повернулся к птице.

Виктор Семёнович уставился в пол.

— Поэтому живёт здесь, — пояснил я.

Мастер медленно кивнул.

— По специальности.

Анна Сергеевна закрыла дверь с той стороны.

Мы сели.

* * *

Денег у профкома действительно было немного.

Тамара Васильевна назвала сумму, которую могли выделить именно на посещение зоопарка и экскурсии. На транспорт и угощение у них шёл отдельный расчёт.

Я попросил не смешивать всё в одну цифру.

— Билеты — по числу взрослых и детей, с учётом тех, кому положен бесплатный вход. Экскурсии — по группам. Еду согласуете отдельно с буфетом. Мы вам в понедельник расчёт дадим.

— А купание слона?

— Входит в программу прогулки, если всё складывается. Отдельно продавать вам обещание, что Марта непременно захочет мыться, я не буду.

Тамара Васильевна кивнула.

— А если дождь?

— Будет другой маршрут, часть остановок внутри. Но всех разом в маленький павильон не заведём. Лучше сразу договоримся: в сильную непогоду переносим. У вас автобусы можно переставить на другой день?

— Надо уточнить.

— Уточните. Это важнее названия мероприятия.

Она зачеркнула что-то в своих записях.

Николай Егорович сидел сбоку и рассматривал план территории.

— Вот здесь ввод? — спросил он у Виктора Семёновича.

— На плане — здесь.

Мастер поднял на него глаза.

Я вмешался прежде, чем разговор о трубе начал второй круг.

— По воде отдельное письмо директору завода. Со списком после осмотра. Сегодня мы пока договариваемся, что ваши специалисты приедут.

Тамара Васильевна посмотрела на меня поверх папки.

— То есть мероприятие отдельно?

— Да. Лидия Павловна всё посчитает. Помощь зоопарку отдельно оформим, если руководство согласится. Я вам покажу, на что она пойдёт. И дети ваших работников потом будут приходить смотреть на ту же Марту.

Она подумала.

— Фотографию можно будет в заводскую газету?

— Можно. Саша снимет работу, потом результат.

— И детей?

— С родителями согласуете. Сделаем общий снимок, кто захочет.

Лицо Тамары Васильевны стало заметно спокойнее.

У неё тоже была работа. Нужно было привезти семьи, никого не потерять, уложиться в отпущенное и потом показать, что день прошёл хорошо.

До сих пор я предлагал ей просто меньше хлопот.

Теперь появилось ещё и что рассказать на заводе.

— А наш коллектив всё-таки может выступить? — спросила она.

Я уже собирался ответить, но остановился.

За оградой зоопарка был целый парк.

Со сценой.

С утра я видел её собственными глазами.

— Не у слона, — сказал я. — Попробую договориться с Сергеем Николаевичем из соседнего парка. Если у них время свободно, закончите прогулку там. Короткий концерт после зоопарка.

— Это было бы замечательно.

— Пока не вписывайте в объявление. Сначала согласую.

Кеша перебрался на другую жердь.

— Работаем!

Тамара Васильевна посмотрела на него.

— Вот это хорошее слово.

Я не стал объяснять, что у Кеши словарный запас оценивается только целиком.

* * *

После встречи гости пошли к выходу вместе с Виктором Семёновичем. По дороге мастер хотел ещё раз посмотреть хозяйственный подъезд: где машине встать, если понадобится привезти инструмент и материал.

Я задержался у Анны Сергеевны.

На её столе лежал рисунок.

Серая слониха с четырьмя ногами стояла под огромной синей дугой. Над дугой — солнце. Возле слонихи маленький человек держал что-то, похожее на удочку.

— Шланг, — пояснила Наташа, заметив мой взгляд.

— Понял. А это Фёдор Петрович?

— Да. У него волосы белые.

Я присмотрелся.

Волосы действительно были белые. Девочка просто не закрасила верх головы.

— Очень похоже.

Она подвинула ко мне второй лист.

На нём сидела жёлто-синяя птица. Клюв занимал примерно треть туловища.

— А Кеша пока без слов, — сказала Анна Сергеевна.

— Отличное решение.

Наташа забрала рисунок с попугаем. Слона оставила.

— Вам.

— Спасибо. Повесим.

Я взял лист за края.

Тамара Васильевна позвала внучку.

Девочка побежала, но у самой двери остановилась.

— А когда у неё душ будет?

Я присел, чтобы не отвечать сверху вниз.

— Будем делать. Фёдор Петрович и сейчас её поливает, ты видела шланг. А твой Николай Егорович поможет узнать, как сделать лучше.

— Он не мой. Он бабушкин.

Из коридора донёсся кашель мастера.

Тамара Васильевна прикрыла улыбку папкой.

— Приходите первого июня, — сказал я.

Наташа кивнула и ушла.

Я отнёс рисунок в кабинет.

У стены висела старая схема эвакуации. Трогать её я не стал. Нашёл место рядом со шкафом и попросил у секретаря кнопку.

Кеша наблюдал.

— Кеша хороший.

— Тебя унесли домой. Это даже лучше.

Он щёлкнул клювом.

* * *

До конца дня оставалось много дел.

Я дозвонился до Сергея Николаевича. На первое июня у него тоже была программа, свободное время пришлось искать между выступлениями. Окончательно обещать он не стал, но предложил Тамаре Васильевне связаться с его методистом.

Я записал телефон.

Потом позвал Лидию Павловну и объяснил, какой расчёт нужен на понедельник.

Она посмотрела на рисунок.

— Это новая заявка?

— Пока пожелание.

— Уже висит.

— Чтобы не забыть.

Бухгалтер подошла ближе.

Рассмотрела маленького человека со шлангом.

— Фёдор Петрович?

— Узнаётся?

— По волосам.

Она вернулась к столу.

Мы разобрали, какие расходы относятся к экскурсиям, сколько сотрудников понадобится и кто уже занят на других заявках. Пришлось убрать из моей первоначальной программы одну остановку: на неё просто не оставалось человека.

Я не спорил.

На бумаге легко водить три группы одновременно. В жизни каждой нужен кто-то, кто скажет, куда идти, где подождать и почему мальчик с мороженым внезапно оказался совсем у другой клетки.

Лидия Павловна ушла с записями.

Я постоял у окна.

За деревьями темнела крыша слоновника.

Внизу по дорожке шла семья: отец нёс на руках заснувшего ребёнка, мать придерживала бумажный пакет. Из пакета торчала булочка, до которой сегодня так и не дошло дело.

Мне нравились такие выходы из зоопарка.

Никто не тащил ребёнка за руку. Никто не спорил о том, зачем приехали. Он просто уснул, потому что за день увидел больше, чем мог унести бодрствующим.

Нужно было сделать так, чтобы родители тоже уходили с силами.

Я вернулся к столу и дописал под маршрутом:

«Лавочки. Вода для питья. Туалеты проверить до приезда».

Кеша тут же потянулся к ручке.

Я отодвинул её.

— Даже не думай.

Он задумался.

По крайней мере, вид был именно такой.

* * *

Вечером я ещё раз прошёл к Потапу.

Подготовку на сегодня закончили. Сам шов собирались вскрывать завтра. Инструменты унесли, выгул проверили, и Потапа выпустили из внутреннего помещения. Бассейн пока оставался пустым.

Большой пень из соседнего парка пока лежал у хозяйственного двора. В вольере появилось только отобранное бревно: его осмотрели, подготовили и разместили там, где Потап не мог использовать его возле ограды.

Теперь медведь сидел рядом и обдирал кору.

Нина стояла у служебного прохода.

— Как сегодня?

— Походил. Потом занялся.

Она показала на разбросанные щепки.

— Мусора, конечно...

Я посмотрел на неё.

Нина улыбнулась.

— Помощник пришёл. Убрали всё вовремя.

— Хорошо.

За барьером стояли Олег и Ленка с дедом.

Девочка заметила меня.

— Он шапки не ворует?

— Этот в основном дерево разбирает.

Олег прищурился.

— А почему ему бассейн не нальют?

Вопрос прозвучал без претензии.

От этого он был даже неприятнее.

— Чиним, — сказал я. — Пока течёт.

— А когда почините?

— Когда сделаем и проверим. Не хочу тебе обещать день, а потом не выполнить.

Мальчик посмотрел на пустую чашу.

— Мы придём посмотреть.

— Приходите.

Ленка спрятала руки за спину.

— А ведро ему можно?

— Зачем?

— У нас красное есть. Я из него выросла.

Я посмотрел на Нину.

Та пожала плечами.

— Принесёте — сначала покажете сотрудникам, — сказал я. — Просто так в вольер ничего бросать нельзя.

— Мы не бросаем, — серьёзно ответила Ленка. — Мы дарим.

Дед вздохнул.

— Пока ничего не дарим. Сначала у бабушки спросим.

Потап подцепил зубами длинную полосу коры и с удовольствием потянул.

Олег замолчал.

Ленка придвинулась к деду.

Я остался рядом.

За спиной прошла компания подростков. Кто-то торопился к выходу, кто-то обсуждал Федю. На пруду крякнула утка. От буфета пахло последней партией горячих пирожков.

Потап оторвал кору.

Подержал в лапах, понюхал и отложил.

Затем принялся за следующий кусок.

Я посмотрел на пустой бассейн и мысленно ещё раз прошёл всё, что предстояло сделать: шов, слив, проверка, вода.

Никаких великих открытий.

Но когда-нибудь здесь будет сидеть тот же медведь, только мокрый и довольный.

Ленка потянула деда за рукав.

— Бабушка разрешит.

— С чего ты взяла?

— Ей медведь тоже нравится.

Дед посмотрел на Потапа.

Потом на внучку.

— Спросим, — сказал он.

Глава 5

В субботу к директору зоопарка пришли с ведром.

Анна Сергеевна сообщила об этом, когда я пытался понять, почему в одной ведомости у нас числятся одиннадцать исправных скамеек, а на плане их девятнадцать.

— К вам посетители.

— По какому вопросу?

— Дарение имущества.

Я поднял голову.

Секретарь посторонилась.

В дверях стояла Ленка. Обеими руками она держала перед собой красное пластмассовое ведро. За ней возвышался Олег, а ещё дальше — вчерашний дед с авоськой.

Ведро было чистое. Очень. По мокрому ободку я понял, что его мыли непосредственно перед выходом.

— Бабушка разрешила, — объявила Ленка.

— Доброе утро, — напомнил дед.

— Доброе утро. Бабушка разрешила.

Я отложил ведомость.

— Проходите.

Дети вошли. Дед остался у порога, словно опасался, что вместе с ведром придётся пожертвовать ещё что-нибудь.

— Вы извините, — сказал он. — Со вчерашнего вечера покоя нет. Встала раньше меня, полы у себя в комнате вытерла. Я думал, заболела.

— Ведро готовила, — объяснила Ленка.

Она поставила подарок на свободный стул.

Из ведра выпала деревянная лопатка.

— Это не ему, — быстро сказала девочка и спрятала лопатку за спину.

— Понимаю. Не всё сразу.

Кеша, до этого разбиравший на жерди веточку, вытянул шею.

— Цифры где?

Ленка повернулась.

Несколько секунд смотрела на попугая, забыв и про ведро, и про меня.

— Олег.

— Вижу.

— Он разговаривает.

— Слышу.

Я встал между детьми и стендом.

— У нас тут птица отдыхает. Давайте в приёмной подарок посмотрим.

— Он сказал про цифры, — сообщила Ленка.

— Он здесь работает, — ответил я.

Анна Сергеевна придержала дверь.

Мы успели выйти до того, как Кеша решил познакомить гостей с остальными должностными обязанностями. Из кабинета донеслось короткое, вполне отчётливое слово.

Дед посмотрел на меня.

Я посмотрел на деда.

— Снабжение? — негромко спросил он.

— Примерно.

Олег очень старательно рассматривал потолок.

Ленка, к счастью, уже водрузила ведро на стол секретаря и доставала из кармана сложенный вчетверо лист.

На листе коричневый медведь держал красный круг с ручкой. Над медведем было написано: «ПОТАПУ».

— Чтобы не перепутали, — объяснила она.

— Передам Нине.

— А ведро?

Я присел рядом со столом.

— Сначала Вера и доктор посмотрят. Помнишь, я говорил?

Девочка кивнула, но ладонь с ободка не убрала.

— Если не подойдёт, мы найдём ему другое применение. Обещать заранее не могу.

— Оно хорошее.

— Вижу.

— Я его не кусала.

У деда дрогнули усы.

— У Потапа проверка будет посерьёзнее, — сказал я.

Ленка подумала и наконец отпустила ведро.

Оказалось, оно было не совсем игрушечным. Небольшое хозяйственное, из толстой, чуть податливой пластмассы. Дед покупал его для ягод, Ленка присвоила для песочницы, а теперь семейное имущество переходило на следующий уровень.

Я попросил Анну Сергеевну связаться с Верой.

— А он сейчас где? — спросил Олег.

— Потап? Внутри. У него бассейн ремонтируют.

Мальчик посмотрел в окно.

— Опять не выйдет?

— Выйдет, когда рабочие закончат на сегодня и всё уберут. Вы пока погуляйте.

— До скольких?

Вот этого вопроса мне как раз не хотелось.

Я посмотрел на часы.

— Зайдите к Нине после обеда. Она скажет, как дела.

Дед взял Ленку за свободную руку.

— Пойдёмте. Человек работает.

Девочка оглянулась на ведро.

— Только рисунок ему не давайте. Он бумагу не поймёт.

— Рисунок повесим снаружи.

Она удовлетворённо кивнула.

Когда посетители ушли, Анна Сергеевна посмотрела на красное ведро посреди своего стола.

— Куда записывать?

— Что?

— Дарение имущества.

Я всмотрелся в её лицо.

Секретарь улыбнулась одними глазами и взяла телефонную трубку.

* * *

У Потапа стучали.

Каменщик сидел на корточках в пустой чаше, осторожно выбирая старую заделку. Рядом на мешковине лежали обломки раствора. Их оказалось больше, чем я ожидал.

Виктор Семёнович стоял у бортика и держал руки в карманах.

— Вот, — сказал он вместо приветствия.

Каменщик поднял голову.

— Сверху мазали, а под ним пустота. Пока не выберешь, не видно.

— Срок меняется?

— Сегодня подготовлю. Дальше посмотрим, сколько вскрывать придётся. И после заделки сразу воду нельзя.

— Понял.

Я не стал спрашивать, нельзя ли всё-таки побыстрее. Рабочий уже приготовился отвечать именно на это и теперь некоторое время недоверчиво смотрел на меня.

Потом вернулся к шву.

Из внутреннего помещения послышался удар.

Нина оглянулась.

— Недоволен.

— Корм дали?

— По распорядку. И ветки дали. Ему наружу надо.

Я подошёл к служебному проходу. Внутри Потапа не было видно, но слышалось, как он сопит возле двери.

Заниматься вольером, пока зверь гуляет в другом просторном вольере, очень удобно. Для этого нужно всего лишь иметь второй просторный вольер.

У нас имелись внутреннее помещение, незаконченный бассейн и Нина, которой предстояло весь день объяснять медведю, что человечество старается.

— На время, пока свежую заделку нельзя трогать, как его выпускать будем? — спросил я.

Виктор Семёнович показал сложенные за проходом секции.

— Вчера обмерили. Чашу отделим. Жёстко, снаружи закрепим. Он крепёж не достанет.

— Вера смотрела?

— С ней и выбирали, где ставить. До ограды далеко, ступенек ему не делаем.

— Перед выпуском вместе проверим. И Нина одна с этим не остаётся.

Заместитель кивнул.

Я посмотрел на мешковину с кусками старого раствора.

Красивой фотографии сегодня не получалось.

Зато получался ремонт, после которого, возможно, не придётся опять рассказывать детям про текущий бассейн.

— Задвижку вчера нашли? — спросил я.

— Нашли. Размер не тот.

Виктор Семёнович сказал это без привычной обречённости. Достал книжку, раскрыл на загнутом уголке.

— Но теперь знаю, где нужную искать. В понедельник Егорычу покажу. И ещё на одной базе обещали посмотреть.

— Хорошо.

— А ведро принесли?

Я повернулся.

— Вы откуда знаете?

— Через хозяйственный вход спрашивали, где контора. Ведро трудно не заметить.

Нина улыбнулась.

— Мне уже звонили. Подарок у нас.

За дверью снова бухнуло.

— Только он пока не знает, — добавила она.

* * *

К одиннадцати на аллеях стало тесно.

Никакой внезапной всенародной славы на нас не свалилось. Просто стояла тёплая суббота, и в зоопарк пришли люди.

В четверг я видел отдельные семьи. Теперь они текли от входа почти непрерывно: коляски, панамки, авоськи, маленькие ладони в больших. Мужчина нёс на плечах сына и придерживал его за кроссовки. Сын держал отца за уши и смотрел далеко вперёд.

У моего первого указателя образовалась заминка.

Я подошёл, ожидая увидеть, что доска упала.

Доска стояла.

Рядом на скамейке сидела женщина с двумя детьми и кормила младшего из баночки. К ней по очереди обращались посетители.

— А к медведям отсюда?

— Вон туда. Только большой сейчас внутри.

— А к жирафу?

— Направо, потом ещё раз. Там написано.

— А уборная где?

Женщина повернулась ко мне.

— Вы не знаете? Это уже пятые.

Я знал.

Вот только уборная находилась за павильоном, и дорога к ней ничем себя не выдавала.

— Сейчас покажу.

— Мне не надо. Им покажите. И нарисуйте уже где-нибудь, я так ребёнка до вечера не накормлю.

Я извинился и повёл спрашивавших за собой.

Возле нужного поворота обнаружилась маленькая стрелка, прибитая высоко к стволу. Листья закрывали половину надписи. Чтобы прочитать остальное, следовало заранее знать, что там написано.

Рядом стоял пожилой мужчина с внуком.

Мальчик переминался.

Мужчина, глядя на стрелку, спросил:

— Мужской туда же?

— Туда же. Сейчас прямо, дверь справа.

Они ушли.

Я снял пиджак, перекинул через руку и отправился искать Виктора Семёновича.

Заодно пересчитал скамейки.

На третьей сидели люди.

Четвёртая стояла на боку за кустами.

Пятую кто-то придвинул к стене служебного помещения и использовал под пустые ящики.

С шестой было всё прекрасно, кроме того, что она находилась за ограждением ремонта.

Ведомость постепенно начинала сходиться с действительностью. Правда, для этого требовалось очень снисходительно относиться к слову «исправная».

Виктор Семёнович нашёлся у мастерской.

Он слушал Мишу, который держал в руках старый выключатель и, судя по выражению лица, ничего хорошего о нём не рассказывал.

— Когда закончите, пройдёмте со мной, — сказал я.

Заместитель насторожился.

— Что случилось?

— У нас мать двоих детей работает справочным бюро. Бесплатно. Хочу её освободить.

Миша посмотрел на выключатель.

— Нам бы такую в хозяйственный двор.

— Сначала починим указатели.

* * *

Саша пришёл с кистями и большим конвертом.

Конверт я отложил до обеда. Кисти пригодились сразу.

— Уборные, вода, выход, — перечислил я. — Крупно. Стрелки сверим на месте. И не надо рисовать жирафа на каждой доске.

— Я не собирался.

— Это я на будущее.

Мы стояли у мастерской. На перевёрнутом ящике лежали три очищенные дощечки. Виктор Семёнович отправил рабочего за крепежом, а второй вместе с ним пошёл освобождать скамейку от тары.

— Одну сюда, к развилке, — сказал я. — В тень. Вторую возле буфета, только проход не сужайте. И проверьте, прежде чем люди сядут.

— Там спинка шатается, — отозвался заместитель.

— Тогда сначала спинка.

Саша макнул кисть.

— Вам всем зверям потом одинаковые таблички сделать?

— Потом обсудим. Сейчас людям надо найти воду.

Он вывел первую букву.

Я посмотрел на аккуратный чёрный мазок и поймал себя на желании остаться. Очень успокаивающее зрелище: человек берёт доску и через несколько минут делает из неё решение одной маленькой проблемы.

Но со стороны хищников донёсся крик.

Не страшный. Скорее возмущённый.

— Гена! Я сказала, не надо!

Я отдал пиджак Виктору Семёновичу и пошёл на голос Веры.

* * *

Тигрица лежала на деревянном настиле.

Я увидел её прежде, чем людей. Огромная полосатая кошка, передние лапы вытянуты, белая шерсть вокруг морды ярко светится на солнце. Хвост свисал с края и чуть подрагивал самым кончиком.

Возле служебного входа стояла Вера.

Перед ней — плечистый мужчина в выцветшей майке и рабочей куртке, распахнутой на груди. На предплечье темнела старая татуировка. В руке он держал щётку на длинной ручке.

— Я же не захожу, — говорил он.

— А я не про сейчас. Я про то, что ты утром делал.

Он заметил меня и замолчал.

— Добрый день, — сказал я.

— Здравствуйте, Алексей Михайлович.

Из чужой памяти всплыло: Геннадий. Зверовод. С хищниками работал давно. В хозяйственной части его звали Тигром, что при ближайшем рассмотрении могло оказаться как рекомендацией, так и предупреждением.

— Покажите, о чём спорите.

Гена переставил щётку в другую руку.

— Вера хочет, чтобы я каждую дверь ей отдельно докладывал. Я тут одиннадцать лет.

— Про двери расскажите.

Мы прошли в служебный коридор. Тигрица осталась снаружи. Между ней и нами были решётки, переход и поднятая шиберная дверь в наружный выгул.

Вера показала на боковую калитку.

— Утром убирал здесь. Внешнюю дверь оставил открытой, засов на этой не проверил.

— Был засов, — возразил Гена.

Он взялся за ручку калитки и потянул.

Она не открылась.

— Вот.

— А теперь откройте и закройте ещё раз, — попросил я.

Гена посмотрел на меня, но спорить не стал.

Отодвинул засов. Приподнял калитку за ручку, распахнул, затем толкнул обратно.

Металл звякнул.

Засов упёрся в край гнезда.

Гена машинально приподнял створку и довёл его.

Мы молчали.

— Перекосило немного, — сказал он.

— Давно?

— Да её всегда так закрывают.

Снаружи послышался мягкий скребущий звук.

Тайга поднялась с настила.

Она подошла к проходу совершенно бесшумно. Только что лежала далеко на солнце, а теперь стояла за решёткой, тяжёлая, полосатая, и смотрела на нас.

Гена улыбнулся.

— Слышит. Любопытная.

Тигрица повернула уши, вдохнула воздух и приоткрыла пасть.

Я не испытывал желания подойти ближе.

— Мишу сюда не надо, — сказал я Вере. — Нужен слесарь. И Виктор Семёнович. Калитку сегодня привести в порядок.

— Я её закрываю, — повторил Гена. Уже без улыбки.

— Верю. А когда вы заболеете, кто придёт?

— Сменщик.

— Он тоже должен знать, на сколько сантиметров её поднимать?

Гена посмотрел на засов.

Я продолжил тише:

— Дверь должна закрываться без вашего одиннадцатилетнего опыта. Опыт для зверя оставьте.

Вера перестала поджимать губы.

— Пока не сделали, этим проходом для уборки не пользуемся, — сказал я. — Другой порядок с заведующим секцией согласуете. Где нужны два человека — работаем вдвоём. После ремонта пройдём все запирания, не только это.

— У нас людей и так... — начал Гена.

— Знаю. Поэтому сейчас и решим, кто подменит, а не оставим вам бумагу «усилить внимание».

Он помолчал.

Тайга развернулась, прошла к настилу и снова легла. Одну лапу свесила вниз.

За посетительским барьером малыш спросил у отца:

— А почему у неё усы белые?

— Чтобы ночью было видно, — уверенно ответил отец.

Вера закрыла глаза.

Я едва удержался от улыбки.

— И рассказывать о ней надо, — сказал я. — А то нам сейчас тут такого объяснят.

Гена посмотрел в сторону посетителей.

— Она, между прочим, перед кормлением знает, кто идёт. Меня ещё из-за угла слышит.

— Вот это и расскажете. Снаружи. Детям будет интересно.

Он поправил ворот куртки.

— Я перед людьми не умею.

— Вера поможет.

Вера бросила на меня быстрый взгляд, но возражать не стала.

Я ещё раз посмотрел на калитку.

В блокноте появилась новая строчка. На этот раз я её подчеркнул.

* * *

В буфете стояла очередь.

Не огромная. Человек пятнадцать. Но в зоопарке очередь из пятнадцати взрослых почти всегда имеет детей, которые не считают себя частью очереди.

Один мальчик сидел на ступеньке.

Другой ползал под столом.

Третий пытался обменять у сестры половину пирожка с капустой на целый с повидлом и считал её отказ недостаточно обоснованным.

Римма Михайловна стояла за прилавком и наливала компот.

Увидев меня, кивнула в сторону кухни. Я обошёл снаружи и вошёл через служебную дверь.

Здесь было жарко.

На столах стояли противни. Повар доставала из кастрюли готовый гарнир, другая женщина нарезала хлеб. Всё двигалось, шипело, звенело. Никакого безделья, которым так удобно объяснять очередь, я не обнаружил.

Римма Михайловна освободилась через несколько минут.

— Видите? — спросила она.

— Вижу. Чего не хватает?

— Рук. И мелочи.

— Пирожки есть?

— Есть. Компот есть. Обеды есть. Только один хочет два пирожка, другой суп, третий спрашивает, что внутри. Пока отвечаешь, у четвёртого ребёнок уже плачет.

Она вытерла руки полотенцем.

— И стаканы несут когда захотят. Я новые наливаю, старые по всей территории гуляют.

Я выглянул к прилавку.

Мужчина в кепке держал поднос с двумя тарелками. Перед ним женщина выбирала пирожок, хотя снаружи все пирожки выглядели одинаково.

На стене висело меню.

За спиной Риммы Михайловны.

Мелкими буквами.

— Копию меню к началу очереди можно вывесить? С тем, что сегодня есть.

— Можно.

— И пирожки подписать у противней. Не по памяти людям рассказывать.

— Бумага размокнет.

— Поставим над прилавком, где сухо.

Она подумала.

— Если Саша напишет крупно.

Я согласился. Саша сегодня становился важнейшей фигурой общественного питания, сам того не подозревая.

Потом мы посмотрели на второе окно.

Оно было закрыто изнутри фанерой. За ним стоял стол, на столе — пустая тара.

— Раньше отсюда мороженое продавали, — сказала Римма Михайловна.

— А теперь?

— Холодильник переставили. Продавщица уволилась.

— Пирожки с компотом отдельно отсюда выдавать сможете?

— Кого поставить?

Вопрос был правильный.

Сунуть в окно любую свободную женщину с ковшом и коробкой для денег хотелось только первые две секунды. Потом вспоминались касса, посуда, мойка, приём товара и то, что свободная женщина обычно свободна лишь в представлении директора.

— Сегодня не открываем, — сказал я. — В понедельник с Лидией Павловной разберём, что для этого нужно. Сейчас меню и указатели. И место, куда посуду возвращать, обозначим.

— Обозначьте, — сразу сказала заведующая. — У меня работница три раза за утро к пруду ходила, стаканы собирала.

— Запишите, сколько времени на это уходит. Это тоже работа.

Римма Михайловна посмотрела на меня внимательнее.

— Запишу.

Я уже повернулся к выходу, но она остановила меня:

— А сами ели?

Я посмотрел на очередь.

— Позже.

— Сядьте на пять минут. Вон там, у двери. Всё равно Аркадий Моисеевич спросит.

С таким доводом спорить было трудно.

Я сел на табурет. Через минуту передо мной стояла тарелка.

Из окна доносились голоса.

— Мам, а после супа мы ещё пойдём?

— Пойдём.

— Куда?

— Куда ноги понесут.

Ребёнок подумал.

— Мои к медведю.

Я взял ложку.

После обеда мне предстояло туда же.

* * *

Вера ждала у медвежатника с ведром в руках.

Без ручки.

— Сняли, — сказала она, заметив мой взгляд. — Крепления зачистили. Трещин нет, край целый. Аркадий Моисеевич посмотрел. Попробовать разрешил, но под наблюдением. Если начнёт отрывать куски, убираем.

Я взял ведро.

Оно было неожиданно тяжёлым для такой небольшой вещи. На боку белела царапина, на донышке сохранились следы песка, забившегося в буквы.

— Ребята пришли?

— Давно. Дед их к жирафу уводил, они обратно.

Каменщик закончил работу на сегодня. Открытый участок отделили, инструменты и мусор вынесли. Виктор Семёнович вместе с Верой проверил временное ограждение чаши. Я прошёл следом, потянул крепления и убедился, что внутри ничего не забыли.

Нина стояла у двери.

— Ну что, подарим?

— Вера остаётся смотреть?

— Останусь.

— Тогда давайте.

Ведро поставили набок возле бревна, в стороне от ограды. Ничего внутрь не положили. Сначала посмотрим, заинтересуется ли сам.

Когда мы вышли, возле зрительского барьера уже стояли человек двадцать.

Ленка держалась обеими руками за перекладину. Рядом переминался Олег. Дед раскладывал на ладони мелочь — видимо, поход к жирафу успел включить мороженое.

Девочка увидела ведро.

Улыбнулась.

Потом улыбка исчезла.

— Ручка где?

— Сняли, чтобы не застрял лапой, — объяснила Вера.

Ленка нахмурилась.

— А носить?

— Посмотрим, как он решит.

Нина открыла переход.

Потап вышел быстро.

Не побежал, но сразу оказался на выгуле, словно хотел лично убедиться, что мы ничего не унесли. Остановился, втянул воздух. Подошёл к новому ограждению бассейна, обнюхал нижний край.

Я невольно выпрямился.

Медведь повозился носом, постоял и отвернулся.

Прошёл вдоль стены.

Ленка замерла.

Потап миновал бревно, дошёл до конца выгула и повернул обратно.

— Не увидел, — прошептал Олег.

— Тихо, — сказал дед.

Медведь остановился возле веток.

Понюхал.

Красное ведро лежало совсем рядом.

Потап посмотрел на него.

Слегка вытянул шею.

И очень осторожно тронул лапой.

Ведро покатилось.

Медведь отдёрнул лапу.

За барьером кто-то прыснул.

Потап поднял голову, посмотрел на людей и подождал.

Ведро лежало неподвижно.

Он подошёл с другой стороны. Обнюхал донышко. Толкнул сильнее.

Ведро ударилось о бревно, отскочило и повернулось открытой стороной к нему.

Потап немедленно сунул внутрь нос.

Далеко нос не прошёл. Ведро оказалось маленьким даже для медвежьих замыслов.

Послышалось недовольное фырканье.

Ленка зажала рот ладонью.

Медведь сел.

Подтянул подарок к животу, придержал обеими лапами и заглянул внутрь уже сверху.

С этой стороны тоже ничего не обнаружилось.

— Пустое, — шепнул Олег, словно хотел избавить его от лишней работы.

Потап перевернул ведро и уронил.

Получился глухой стук.

Он посмотрел вниз.

Подцепил краем когтя, поставил на ободок.

Толкнул.

Ведро качнулось.

Потап толкнул ещё раз.

На этот раз оно опрокинулось и покатилось мимо его задней лапы.

Медведь развернулся всем телом, догнал двумя шагами и прижал к земле.

Люди засмеялись.

Не потому, что он изображал человека. Как раз ничего человеческого в этом не было. Большой зверь обнаружил небольшую вещь, которая приятно пахла, неожиданно двигалась и всё время оказывалась немного не там, где он её оставил.

Ему было интересно.

Саша появился рядом со мной без предупреждения.

Я услышал щелчок затвора и только тогда повернулся.

— Меню готово, — шёпотом сказал он.

— Хорошо.

— Там ещё ценники попросили.

— Сделали?

— Сделал.

Он поднял аппарат.

Потап взял ведро пастью за край, перенёс к бревну и улёгся, вытянув передние лапы. Поставил подарок между ними.

Потом начал вылизывать ободок.

Ленка потянула деда за рукав.

— Носит.

Дед кивнул.

— Видишь?

— Вижу.

— Без ручки.

Он погладил её по голове.

Вера не отрывала глаз от ведра. Я знал, что она смотрит на край пластмассы, на зубы, на движения лап. Радоваться будем столько, сколько можно, а убрать успеем до того, как новая игрушка превратится в неподходящую.

Нина подошла с другой стороны.

— Рисунок повесила.

На стойке возле таблички Потапа белел Ленкин лист.

Девочка заметила его и сразу выпрямилась.

Теперь у медведя был подарок.

А у неё — работа, выставленная в настоящем зоопарке.

* * *

Через четверть часа Потап попробовал край на зуб всерьёз.

Вера дождалась удобного момента, позвала Нину. Медведя перевели внутрь привычным порядком, ведро забрали на осмотр.

На ободке остались вмятины.

Нина повертела его в руках.

— На первый раз хватит.

Вера согласилась.

Ленка видела, как подарок унесли, и сразу подошла ко мне.

— Всё?

— На сегодня хватит. Завтра посмотрят, можно ли дать ещё.

Она помолчала.

Из внутреннего помещения показался Потап. Вышел на выгул, подошёл к бревну, обнюхал место, где лежало ведро.

Ленка смотрела очень внимательно.

Медведь постоял, потом опустился на бок и потянул к себе ветку.

— Он не обиделся?

— Сейчас займётся другим.

— А ведро не выкинут?

— Просто так не выкинут.

Она обдумала это.

— Оно его.

— Его.

Девочка вернулась к деду.

Виктор Семёнович, стоявший неподалёку, дождался, пока дети отойдут, и кивнул на подарок в руках Нины.

— Надо покрепче найти.

Я посмотрел на него.

— Только не приносите железную бочку, пока с Верой не посоветуетесь.

Он прикрыл уже раскрытую записную книжку.

— Я и не говорил про бочку.

— Вы очень выразительно подумали.

Заместитель усмехнулся.

Саша догнал Ленку возле поворота.

Спросил разрешения у деда, присел и сделал снимок: девочка у таблички, её рисунок, за оградой — Потап с веткой в лапах.

Ведро в кадр не попало.

Ленка всё равно сияла.

* * *

Во второй половине дня я наконец открыл Сашин конверт.

Мы сели в кабинете. Фотограф осторожно разложил снимки на дальнем от Кеши краю стола.

Потап с поленом.

Федя над расплющенной коробкой.

Гриша, снятый снизу, так что его голова уходила почти в белое небо.

Марта у дверного проёма.

Я задержался на последней фотографии.

Саша снял её не целиком. Только голову, часть плеча и хобот, которым она придерживала ветку. На щеке хорошо были видны складки. Один глаз смотрел чуть в сторону.

— Когда успели?

— Вчера с утра. Пока людей мало.

Я положил снимок отдельно.

— Вот этот тоже на стенд.

Он кивнул.

— Только у входа их под стекло надо. Иначе дождём сразу.

— Рамку найдём. А подписи?

— Могу написать.

— Имя и где искать. Коротко. И ещё одну строчку о самом звере.

Саша достал карандаш.

— Про Потапа — любит мёд?

— Тогда завтра у Нины будет очередь с банками. Напишите, что любит разбирать дерево. И покажите ей перед тем, как окончательно делать.

— Про Гришу — шапки?

Я посмотрел на него.

Он улыбнулся.

— Понял. Тоже очередь будет.

— Именно.

Кеша спустился ниже, заинтересовавшись белыми прямоугольниками.

Я сдвинул фотографии к середине стола.

— Твои портреты потом.

— Кеша хороший.

— Это в подписи укажем.

Саша рассмеялся и быстро прикрыл рот.

— А открытки? Вы говорили.

Я придвинул к нему стул.

— Говорил. В понедельник вместе с бухгалтерией посмотрим, как заказывать и продавать. Пока мне нужны ваши затраты на бумагу, плёнку и печать. Не на один удачный кадр, а с учётом того, что не всё получится. И сколько снимков вы можете сделать без того, чтобы поселиться в ванной.

Он задумался.

— Посчитать надо.

— Посчитайте. И права на ваши снимки отдельно обговорим. Чтоб потом не выяснять, кому что обещали на словах.

Саша медленно убрал карандаш.

— Я думал, вы просто для стенда заберёте.

— Для стенда тоже работа. Договоримся об оплате и оформим.

Он посмотрел на фотографии по-другому.

Не гордо. Скорее осторожно, как на вещи, которые вдруг стали весить больше прежнего.

— Я принесу расчёт.

— Хорошо. И завтрашний день весь здесь не проводите. У вас своя работа есть.

— Завтра я всё равно здесь.

— Тогда полчаса у медведя. Остальное — когда сможете.

Я взял снимок Марты.

У меня уже было место, куда его повесить: рядом с Наташиным рисунком. Пока без всякой торговли. Просто чтобы между планом мероприятий и схемой территории иногда встречалось то, ради чего мы оба этих документа терпим.

* * *

Ближе к закрытию я снова вышел на аллеи.

У развилки сидела та же женщина, которую утром назначили справочным бюро.

Теперь оба ребёнка ели. Младший держал в кулаке кусок хлеба, старший рассказывал что-то с полным ртом.

Я остановился.

— Больше не спрашивают?

Женщина подняла голову и узнала меня.

— Меньше. Теперь читают.

Новая стрелка белела в нескольких шагах от неё.

— Хорошо.

— Только к выходу тоже поставьте.

— Уже поставили.

Она посмотрела в нужную сторону.

Улыбнулась.

— Тогда совсем хорошо.

Возле буфета на освобождённой скамейке сидел дед с маленьким спящим мальчиком. Голова ребёнка лежала у него на коленях. Дед придерживал ладонью панамку, чтобы не упала.

Я прошёл мимо потише.

У хищников Гена показывал Виктору Семёновичу, как закрывается отремонтированная калитка. Створку больше не требовалось поднимать. Засов входил ровно.

Увидев меня, зверовод дёрнул ручку.

— Вот теперь.

Я кивнул.

— Спасибо. Остальное в понедельник вместе осмотрим.

— Я кое-что уже написал, — сказал он после паузы. — Что давно просил заменить.

— Принесите.

Он вынул из нагрудного кармана сложенный лист.

Я взял его сразу.

Гена не ожидал. Посмотрел на опустевшую руку, потом на меня.

— Там не всё срочно. Но по двум местам лучше не тянуть.

Мы отошли к свету и сразу разобрали эти два пункта. Список я забрал с собой.

Тайга спала, накрыв нос кончиком хвоста.

С посетительской стороны полосатый бок мерно поднимался и опускался. Всё выглядело так спокойно, что утренний спор легко было счесть лишним.

Я ещё раз сложил Генин лист и убрал в блокнот.

* * *

У Потапа задержались последние посетители.

Медведь лежал возле бревна. Одну заднюю лапу вытянул, другую поджал под живот. Временами шевелил носом.

Красное ведро стояло в служебном помещении на полке. Нина уже вымыла его и оставила сохнуть. Рядом лежал лист наблюдений Веры.

На стене висел Ленкин рисунок.

— Хорошо погулял? — спросил я.

— Погулял. Потом ещё по своему кругу походил, — ответила Нина. — Но меньше сегодня. По часам Вера записала.

Я кивнул.

Никакой волшебной пластмассы не существовало. Завтра Потап мог обойти ведро стороной, послезавтра — раздавить. Бассейн всё ещё требовал работы. Вольер от одного подарка просторнее не стал.

Но сегодня девочка увидела, как огромный медведь играет её ведром.

А медведь получил четверть часа, которых вчера у него не было.

Нина прислонилась плечом к косяку.

— Знаете, что она сказала перед уходом?

— Ленка?

— Ага. Спросила, можно рисунок домой не забирать. Чтобы другие дети видели, что Потапу нравится.

Я посмотрел на лист.

Красный круг. Коричневые лапы. Большие уши, которые никакой зоолог не пропустил бы без замечания.

— Пусть висит.

За спиной быстро заскрипели колёса.

По служебной дорожке Аркадий Моисеевич катил тележку с ящиком. Рядом шла Вера, придерживая крышку. Оба направлялись к верблюдам.

Ветеринар заметил меня и остановился.

— Как раз вас ищу.

Я выпрямился.

— Что случилось?

— Пока ничего. И хотелось бы, чтобы так и осталось. Пойдёмте, покажу, какое помещение нам надо освободить.

— Под что?

Вера посмотрела на него.

Аркадий Моисеевич поправил очки.

— Под верблюда поменьше.

Я несколько секунд молчал.

Со стороны выгула Зина вытянула шею над оградой и принялась жевать, глядя куда-то поверх нас.

Никакой тревоги по поводу помещения у неё не наблюдалось.

— Насколько поменьше? — спросил я.

— Для начала — новорождённого.

Я закрыл блокнот.

До сих пор все сегодняшние посетители хотя бы входили через кассу.

Глава 6

Помещение для новорождённого верблюда занимали Дед Мороз и три снеговика.

Дед Мороз лежал лицом вниз на двух секциях ограждения. Снеговики стояли у стены, один без головы. Между ними громоздились ящики, свёрнутые транспаранты и деревянный щит с надписью «Здравствуй, лето!».

Я остановился на пороге.

— Давно здесь склад?

— С января, — сказала Вера.

Аркадий Моисеевич поставил свой ящик на скамью в коридоре.

— Временно.

Слово многое объясняло.

Я заглянул за дверь. Просторный отделённый загон, выход в общий проход, высокое окно. Под ногами — старый настил, вполне приличный на вид. Если убрать праздники, здесь действительно можно было разместить верблюдицу с детёнышем.

— А раньше Зина рожала?

— У нас нет. Приехала прошлой осенью. В сопроводительных документах о случке ничего не было. Сначала думали, просто поправилась на нормальном корме. Потом появились подозрения. Теперь сомнений нет.

Я посмотрел на ветеринара.

— Насколько скоро?

— На май уже стоит наблюдение. Сегодня признаки изменились. Я бы с помещением не тянул.

— Почему раньше не освободили?

Вера сдвинула один из ящиков носком ботинка.

— Просили. Говорили, до июня ещё есть время, заберут всё разом.

Я повернулся к ней.

— Детёныша на июнь заказывали?

— Видимо, вместе с праздником.

Из соседнего помещения донеслось тяжёлое жевание.

Зина подошла к решётке и смотрела на нас, двигая нижней челюстью. С боков свисали клочья зимней шерсти. Длинная шея, маленькие уши, огромные спокойные глаза.

Я посмотрел на её живот.

Потом на деревянного снеговика.

— Виктор Семёнович ещё здесь?

— У мастерской был, — ответила Вера.

— Позовите. И того, кто сейчас за Зиной смотрит.

Она ушла.

Аркадий Моисеевич снял очки и протёр стёкла краем чистой салфетки.

— Вы только не устраивайте тут ударную стройку. Мне нужно тихое помещение. Чистое, сухое, с нормальными дверями. Покрасить в голубой цвет можете потом.

— Без голубого обойдёмся.

— Замечательно. Уже половина дела.

Я снял пиджак и повесил на крючок снаружи.

Потом взял Деда Мороза под мышки.

С обратной стороны у него торчала длинная рейка. Пришлось повернуть новогоднего волшебника боком, чтобы вынести в дверь.

Зина перестала жевать.

Проследила за ним взглядом.

— Не нравится? — спросил я.

— Она с января на него смотрит, — сказал Аркадий Моисеевич. — Может, прощается.

* * *

Виктор Семёнович пришёл с двумя рабочими и сразу понял, что разговор будет коротким.

— Куда? — спросил он, глядя на снеговиков.

— В сухое место. Не к другому зверю.

Он подумал.

— На чердак конторы можно. Там места хватит, только в люк не всё пройдёт.

— Тогда сначала то, что пройдёт. Остальное в сарай к декорациям, место освободите.

— Там щиты от летней эстрады.

Я поставил Деда Мороза у стены.

— Виктор Семёнович, я очень уважаю художественную самодеятельность. Но верблюда на чердак не поднимем.

Заместитель вздохнул и велел рабочим начинать с ящиков.

За ним появился служитель верблюжатника — плотный немолодой мужчина с загорелыми руками. Вера позвала его Степанычем. Я уточнил имя, прежде чем обращаться с просьбой.

— Борис Степанович, — сказал он. — Да вы Степаныч зовите. Здесь все так.

Он посмотрел на освобождавшееся помещение, шагнул внутрь и сразу подхватил с другого конца тяжёлый щит.

— Этого давно вынести надо было. Проход весь заставили.

Снеговики отправились в коридор.

Под ящиками обнаружились четыре деревянных звезды, моток провода и старая кочерга. Провод забрал Миша, которого привёл Виктор Семёнович проверить освещение. Кочергу сразу присвоил Степаныч.

— Моя. С ноября ищу.

— Зачем она вам здесь? — спросил я.

— В подсобке печка была. Убрали, а кочергу потеряли.

Он отнёс находку в свой шкаф с таким удовлетворением, словно вернул из долгого путешествия родственника.

Я поднял моток шпагата.

Под ним лежал листок.

«Загон освободить до 1 апреля».

Подпись Веры.

Я молча показал ей бумагу.

Она посмотрела и отвела глаза.

— Видите, — сказал Аркадий Моисеевич. — У нас даже срок был.

Я сложил листок и убрал в карман.

С Виктором Семёновичем поговорим позже. Сейчас ещё одна подпись не помогла бы ни Зине, ни людям, которые вытаскивали из её будущего дома снеговика.

Через полчаса загон опустел.

Оказалось, он больше, чем выглядел за декорациями. В дальнем углу оставалась пыль, на стене — след от прислонённого щита. Светильник работал, но выключатель находился внутри, возле двери.

Миша нахмурился.

— Надо наружу вынести.

— Успеете?

— Тут провод до коробки рядом. Сделаю.

Аркадий Моисеевич осмотрел пол, провёл ладонью по внутренней стороне ограждения и указал Степанычу на расшатавшуюся планку. Тот сразу принёс инструмент.

Вера сходила за уборочным инвентарём.

Я остался помогать выносить последние доски.

На улице уже начинало вечереть. Посетители ушли, и шаги на служебной дорожке звучали отчётливо. Где-то звякнуло ведро. Далеко, со стороны обезьянника, коротко крикнул зверь.

Мы прошли мимо Зины с пустым ящиком.

Она вытянула шею, обнюхала угол, потом повернулась к кормушке.

— У неё-то всё готово, — заметил Виктор Семёнович.

Я посмотрел на него.

— Нам бы успеть.

* * *

Из конторы принесли ключ от шкафа с бельём.

Следом явилась уборщица с пачкой старых, но чистых простыней. Шла быстро, прижимая их подбородком.

— Куда класть?

— Пока на скамью, — сказала Вера.

Женщина остановилась у двери.

— Зина где?

Степаныч указал на верблюдицу.

— Вон.

— Я вижу, что вон. Рожает уже?

— Пока нет.

— Тогда чего мне сказали бегом?

Аркадий Моисеевич выглянул из загона.

— Чтобы потом не бегать.

— Это правильно.

Она положила бельё и подошла ко мне.

— Зинаида Ивановна. Полы у вас мою.

— Алексей Михайлович.

— Это я знаю.

Зинаида Ивановна посмотрела на мои рукава, испачканные пылью.

— Только вы в кабинет таким не садитесь. Я сегодня протирала.

— Постараюсь.

— Постарайтесь.

Она прошла к Вере и начала помогать.

Я задержался возле Степаныча.

— У вас тут две Зины?

— Одна наша, другая из конторы. Только из конторы построже.

Зинаида Ивановна обернулась.

— Я слышу, Степаныч.

Он ничуть не смутился.

— Вот, — сказал мне вполголоса.

Мы вынесли последний щит.

Возле двери Аркадий Моисеевич уже составлял короткий список того, что требовалось иметь под рукой. Без совещания и вступительной речи. Называл — Вера записывала, Степаныч сразу говорил, что есть, а чего нет.

Мне достались телефон, транспорт и люди.

Ночной сторож мог вызвать врача из своей комнаты. Телефон в самом верблюжатнике отсутствовал. Служебный автомобиль водитель собирался поставить до утра понедельника.

Я отправился в контору.

Анна Сергеевна ещё не ушла. Сидела за столом, накинув кофту на плечи, и сводила какие-то записи.

Увидев меня, подняла глаза.

— С верблюдицей?

— Да.

Она выдвинула ящик.

— Телефоны здесь. Домашний Аркадия Моисеевича, водитель, дежурный в управлении. Кого первым?

— Водителя. Нужна машина на случай, если придётся ехать за человеком или за чем-то для врача. Сразу скажите, что дежурство оформим.

Она набрала номер.

Пока ждала ответа, посмотрела на меня.

— А вас где ночью искать?

— Дома. Телефон в личном деле есть?

— Есть. Только вы трубку берите. Прежний директор шнур вынимал.

Я не сразу понял, что речь не о Воронцове, а о том, кто занимал кабинет до него.

— Этот не вынет.

Анна Сергеевна кивнула и заговорила с водителем.

В кабинете Кеша уже сидел в клетке. Одна лапа была поджата, перья слегка распушены. Он посмотрел на меня сонным глазом.

— Работаем, — негромко сказал он.

— Ты на сегодня закончил.

Я нашёл чистый лист и записал, кто остаётся у Зины, кто подменит, кого вызывать первым. Аркадий Моисеевич ещё был на месте и сам решил, какое наблюдение необходимо. Моё дело заключалось в том, чтобы люди могли выполнить его распоряжения, а утром не оказалось, что после бессонной ночи у каждого начинается обычная смена.

Вера собралась остаться до утра.

Я вернулся и спросил её:

— А завтра?

— Что завтра?

— Вы завтра весь день тоже здесь будете?

— Если надо.

— А послезавтра?

Она насупилась.

Аркадий Моисеевич закрыл свой ящик.

— Лебедева, идите домой. Пока есть возможность. Борис Степанович знает, что делать, дежурного я оставляю. Будет нужно — вызовем.

— Я недалеко живу.

— Тем более.

Вера ещё хотела поспорить, но посмотрела на готовый загон и промолчала.

К тому времени там уже лежала свежая подстилка. Дверь ходила свободно, свет включался снаружи. На скамье под чистой тканью стояло всё, что отобрал ветеринар.

Степаныч повёл Зину внутрь.

Она остановилась на пороге.

Вытянула шею.

Обнюхала косяк.

Мы отошли, освобождая проход.

— Давай, давай, — негромко сказал Степаныч. — Тут теперь без артистов.

Зина переступила порог и вошла.

* * *

Домой я вернулся поздно.

Фикус стоял на прежнем месте. Рубашка, выстиранная накануне, высохла. В холодильнике всё ещё лежала колбаса, которой я не доверял.

На этот раз я её выбросил.

Долго стоять над сковородкой не хотелось. Нарезал хлеб, сварил яйца, заварил чай. Сел за стол и только тогда почувствовал, как устали ноги.

Телефон в комнате молчал.

Я проверил, не придавлен ли шнур ножкой тумбы, и оставил дверь на кухню открытой.

В блокноте на завтра были записаны три дела. Переписал их на понедельник. Под ними уже стояли заводские специалисты, механик из парка, Лидия Павловна с детскими порциями, Саша с фотографиями и короткий отчёт Игорю Борисовичу.

Понедельник выглядел человеком, которому я пообещал гораздо больше, чем он просил.

Я закрыл блокнот.

Потом вспомнил матери Воронцова воскресные звонки.

Посмотрел на телефон.

Сверху лежала кружевная салфетка. Под ней пыли не было. Похоже, прежний хозяин не только фикус содержал лучше моего хозяйственного двора.

Заснул я быстро.

За ночь просыпался дважды. Оба раза казалось, что звонят.

Телефон молчал.

* * *

Утром первым делом я позвонил в зоопарк.

Сторож ответил после третьего гудка.

— Всё спокойно, Алексей Михайлович. У верблюдов свет горел, Степаныч заходил чай налить.

— Попросите передать: скоро буду.

Я успел позавтракать и надеть рубашку, когда телефон всё-таки зазвонил.

Настоящий звонок оказался гораздо громче ночных выдумок.

— Алёша?

Я сел на край дивана.

— Да.

— Ты почему так рано дома? Вернее, почему уже не спишь?

Голос был незнакомый и знакомый одновременно. Негромкий, чуть хрипловатый. Память Воронцова сразу подбросила кухню, стопку выстиранных полотенец и руку, поправляющую мне воротник.

Мама.

Это слово я не произнёс.

— На работу собираюсь.

— В воскресенье?

— У нас пополнение ожидается. Верблюдица.

На другом конце помолчали.

— Родить собралась?

— Да.

— А ты что там будешь делать?

Я посмотрел на грязные ботинки возле двери.

— Что понадобится.

— Господи, Лёша. Тебя туда директором поставили или за всеми бегать?

— Пока совмещаю.

Она тихо засмеялась.

От этого стало труднее.

Я слушал, как у неё во дворе меняли скамейку, как соседка принесла рассаду, как по радио вчера передавали хорошую песню, но она не успела записать название. Отвечал коротко. Память помогала там, где требовалось узнать человека или место. Во всём остальном приходилось просто слушать.

Потом она спросила:

— Ты ел?

Я закрыл глаза.

— Ел.

— Не одним чаем?

— Яйца сварил. С хлебом.

— Хорошо. А голос у тебя какой-то...

Я ждал.

— Усталый. Ты там не надрывайся. За всех не сделаешь.

— Постараюсь.

— Позвони потом про верблюда. Интересно же.

— Позвоню.

Она попрощалась, велела не забывать про шарф, если похолодает, и положила трубку.

Я ещё немного сидел, держа свою у уха.

Теперь у меня был человек, которому нужно было позвонить и сказать, что верблюжонок родился.

Просто так исчезнуть из этой жизни уже не получалось.

Я поставил трубку на рычаг, взял пиджак и пошёл на работу.

* * *

У служебных ворот меня встретил сторож.

— Дед Мороз ваш упал.

Я остановился.

— Куда?

— В сарае. Рейка у него слабая. Ребята прислонили, он ночью и лёг. Никого не задел.

— Пусть пока лежит.

Сторож кивнул.

— Я так и решил.

У верблюжатника было тихо.

Степаныч сидел в коридоре на табурете и пил чай из кружки с отбитой ручкой. Увидев меня, поднялся.

— Аркадий Моисеевич уже здесь.

— Как ночь?

— Спокойно. Под утро беспокоиться начала. Позвонили, он приехал.

Я заглянул в помещение.

Ветеринар стоял у ограждения. Рядом — его помощница, молодая женщина в халате. Вчера я видел её мельком, а сейчас она кивнула, не отвлекаясь от Зины.

Верблюдица переступала, ложилась и снова поднималась. Голова была повёрнута назад. Подстилка тихо шуршала под ногами.

— Вам пока ничего делать не надо, — сказал Аркадий Моисеевич.

— Хорошо.

— И сюда лишних не пускайте.

Это как раз входило в мои обязанности.

Я вышел в коридор.

За спиной заскрипела тележка. Пришёл рабочий с новой охапкой подстилки. За ним показалась женщина из соседней секции.

— Ну что у вас?

— Наблюдают, — ответил я.

— Можно одним глазком?

— Пока нет.

Она остановилась.

Посмотрела на меня, на закрытую дверь.

— Я же свои.

— Знаю. Потом расскажем.

Женщина кивнула и ушла.

Через пять минут пришёл ещё один человек. Потом Вера. Её Аркадий Моисеевич позвал внутрь.

Я попросил Степаныча повесить снаружи лист: «Служебное помещение. Не входить».

Он посмотрел на дверь.

— Так и так служебное.

— Сегодня особенно.

* * *

Зоопарк открылся.

По дорожкам пошли первые семьи. У пруда остановилась экскурсия, впереди блеснул поднятый над головами зонтик.

Я стоял у бокового выхода из верблюжатника и разговаривал с дежурной по территории. Попросил пока не задерживать группы у соседней ограды, давать Зине тишину.

— Что говорить, если спросят?

— Верблюдица внутри, под наблюдением. Когда можно будет её увидеть, сообщим.

— А про детёныша?

Я посмотрел на дверь.

— Пока нечего сообщать.

Она ушла.

В конторе звонил телефон. В буфет привезли хлеб. У Потапа продолжалась работа: мастер добрался до подготовленного участка, и Виктор Семёнович хотел, чтобы я посмотрел, что нашли под старой заделкой.

Я сходил, выслушал, вернулся к верблюдам.

Ничего не изменилось.

Вера вышла за чистым полотенцем.

— Как?

— Идёт своим ходом.

— Помочь?

— Пока нет.

Она исчезла за дверью.

Я посмотрел на часы.

Потом убрал руку.

В прежней жизни мне не раз доводилось ждать за дверью, пока внутри работали люди, умеющие то, чего я не умел. Оперировали животное, принимали роды, осматривали ребёнка после падения с качелей.

С каждым разом становилось понятнее, как не мешать.

Легче не становилось.

Я нашёл Виктора Семёновича и спросил, где машина.

— У ворот. Водитель у сторожа.

— Горючее?

— Есть. Всё проверил.

— Хорошо.

Он постоял рядом.

— Я вчера помещение это... — начал он.

Я повернулся.

— Заявку видел, — сказал заместитель. — Думал, успеем. До июня же вроде.

— Вера писала до апреля.

Он кивнул.

Ни про отсутствие людей, ни про снеговиков объяснять не стал.

— Остальные такие места обойду, — сказал он. — Где временно сложили. Сам.

— Обойдите. И мне список. Не только то, что можем убрать за день.

Он открыл книжку.

За стеной послышался голос Аркадия Моисеевича. Короткий, деловой.

Мы оба замолчали.

Дверь открылась.

Вера вышла, придерживая её плечом.

— Нужны ещё сухие. И Степаныч пусть подойдёт.

Я уже шёл к скамье с бельём.

* * *

Когда мне разрешили заглянуть, всё уже произошло.

На подстилке лежал верблюжонок.

Первое, что я увидел, — ноги. Их было положенное количество, но располагались они так, словно кому-то выдали детали без инструкции. Тонкие, длинные, с непропорционально крупными суставами. Между ними помещалось мокрое тельце, светлая шея и голова с прижатыми ушами.

Верблюжонок шевельнулся.

Я поймал себя на том, что ждал именно этого.

Рядом стояла Зина. Опускала голову, обнюхивала его, поднимала снова. Степаныч негромко с ней разговаривал.

Вера держала чистую ткань. Помощница ветеринара передавала ему что-то из раскрытого ящика.

Я остался у двери.

— Мальчик, — сказал Аркадий Моисеевич, не оборачиваясь.

— Как он?

— Слабоват. Работаем.

В его голосе не было ни паники, ни обещания, что всё хорошо.

Я кивнул.

Верблюжонок приподнял голову.

Подержал.

Снова положил на подстилку.

Такое маленькое движение, а все в помещении заметили его одновременно.

Зина осторожно приблизила морду к детёнышу.

Вера отступила, давая ей место.

Я вышел.

В коридоре стояла Зинаида Ивановна с новой стопкой белья.

— Родила?

— Родила.

Она перекрестилась быстро, почти незаметно.

— Слава богу. Большой?

— Длинный.

— Это у них семейное.

Она положила бельё и осталась ждать.

Через несколько минут Аркадий Моисеевич вышел сам. Вымыл руки у умывальника, вытер, посмотрел на меня.

— Сейчас главное, чтобы окреп, поднялся и начал нормально есть. Мать к нему относится спокойно. Это хорошо. Но расслабляться рано.

— Что вам нужно?

Он назвал несколько вещей из ветпункта. Одну — со склада, другую следовало забрать у коллег: у нас запас был, но врач хотел иметь ещё.

Я записал.

— Куда ехать?

Он дал номер телефона.

— Я договорюсь. Вы обеспечьте, чтобы привезли.

— Привезём.

Вот это уже можно было сделать.

* * *

В конторе я сел к телефону прямо в грязной рубашке.

Кеша посмотрел на меня с жерди.

— Алексей Михайлович занят.

— Очень.

Водителю объяснил, кого забрать, куда везти, что передать. Аркадий Моисеевич успел позвонить коллегам раньше меня, и на другом конце уже знали, чего мы ждём.

Потом пришлось искать ключ от одного из шкафов в ветпункте. Ключ оказался у помощницы врача, которая стояла в трёх метрах от нужного шкафа, но мы успели узнать об этом через сторожа, контору и Степаныча.

Я записал на отдельном листке: «Телефон к верблюдам».

Посмотрел на надпись.

Дополнительно записал: «И к остальным, где нет».

Кеша потянулся к краю бумаги.

Я отодвинул лист.

— Тебя туда ставить не будем. Ты неправильные сведения передаёшь.

Попугай щёлкнул клювом.

В приёмную заглянул Миша.

— Меня искали?

— Нужен телефон в верблюжатнике. Есть откуда линию протянуть?

Он не стал спрашивать зачем.

— Сначала посмотрю. Аппарат нужен.

— В методическом кабинете второй стоит, почти не пользуются. Пока возьмём его.

— Если линию можно, сегодня сделаю.

— Посмотрите. Только в самом помещении сейчас не сверлим и не стучим. В коридоре.

Миша кивнул.

Я проводил его до двери.

Навстречу шла Лидия Павловна в светлом плаще, с хозяйственной сумкой. На работу она явно не собиралась.

— Анна Сергеевна позвонила, — сказала бухгалтер. — Что у вас случилось?

— Верблюжонок родился. Слабый. Сейчас занимаются.

Она посмотрела на мой лист.

— Что нужно?

— Сегодня машина, дополнительное дежурство, забираем кое-что для врача. Всё, что удастся, оформляем сразу. Остальное вам утром принесу с пояснениями.

Лидия Павловна сняла плащ.

— Давайте сюда. Где водитель расписался?

— Пока нигде. Уехал.

Она открыла сумку, достала очки.

— Вернётся — зайдёт. Я ненадолго.

Я хотел поблагодарить, но она уже придвинула к себе телефон.

Из кабинета донеслось:

— Цифры где?

— Не до тебя, — ответила Лидия Павловна.

Кеша благоразумно замолчал.

* * *

К середине дня о верблюжонке знали все сотрудники.

Посетители пока не знали, но некоторые уже догадывались. У закрытого прохода задерживались люди, смотрели на спешащую Веру, на машину, на меня.

Один мужчина спросил:

— Что, зверь убежал?

— Нет. Родился.

Мужчина оживился.

— Кто?

— Верблюжонок.

Он тут же позвал жену.

Пришлось объяснить, что смотреть пока нельзя, мать и малыш находятся под наблюдением.

— А когда можно? — спросила женщина.

— Когда врач разрешит.

Она кивнула.

Её сын, лет пяти, некоторое время разглядывал дверь.

Потом спросил:

— А он знает, что он верблюд?

Я не нашёлся сразу.

— Постепенно разберётся.

Мальчик обдумал ответ.

— Мама скажет.

— Скорее всего.

Семья ушла.

Я попросил дежурную на ближайшем повороте направлять людей по другой дорожке. Не хотелось, чтобы Зина получила у двери очередь ещё до того, как её сын научится стоять.

Внутри он как раз пытался.

Я увидел это через открывшуюся дверь.

Верблюжонок подобрал ноги, вытянул шею и поднялся передней частью тела. Замер. Задние ноги не успели договориться с передними.

Он осел обратно.

Никто не вздохнул и не сказал ничего ободряющего. Все просто остались рядом и продолжили делать своё.

Потом Вера вышла в коридор.

На лбу у неё прилипла короткая прядь волос.

— Упирается, — сказала она.

— Сил хватает?

— Пока мало.

Она присела на скамью, но тут же поднялась за новым полотенцем.

Я отступил с дороги.

В другой жизни я, бывало, говорил людям: самое трудное — принять решение.

Сейчас решение было принято, люди нашлись, всё необходимое ехало или уже приехало, а мне хотелось подойти и уговорить четыре тонкие ноги наконец сделать то, для чего они предназначались.

Очень бесполезное директорское желание.

* * *

Римма Михайловна принесла обед в двух больших судках.

Поставила их в комнате персонала, достала хлеб, ложки и чистые стаканы.

— По одному выходите, — распорядилась она. — Остынет.

Первым удалось усадить Степаныча. Он ел быстро, не снимая рабочей куртки. Потом вышла помощница ветеринара.

Вера отказывалась.

— Не хочу.

— Сядьте, — сказала Римма Михайловна.

— Я потом.

— Потом тут ещё верблюдица будет лежать. И вы. Мне двоих кормить неудобно.

Вера посмотрела на неё.

Села.

Я принёс ей стакан чая.

Она взяла двумя руками.

— Он голову лучше держит, — сказала она, глядя в стакан. — Но сам ещё не ест как надо.

— Аркадий Моисеевич занимается?

— Да.

— Тогда сейчас поешьте.

Мы помолчали.

Из соседнего помещения донёсся голос Степаныча, уже вернувшегося к зверям. Зина глухо ему ответила.

Вера подняла глаза.

— Она его ищет, когда заслоняем. Сразу голову опускает.

В первый раз за день на её лице появилось что-то кроме сосредоточенности.

— Хорошая мать?

— Пока да.

Она произнесла это осторожно. Но ложку взяла.

Когда мы вышли, возле скамьи стояла Зинаида Ивановна. Рассматривала в приоткрытую дверь малыша, которого только что снова устроили на подстилке.

Верблюжонок подогнул ноги и положил голову на бок. Светлая шерсть успела подсохнуть и пошла неровными завитками. Уши прижались. Шея сложилась так, что понять, где у него начинается одно и кончается другое, было трудно.

— Господи, — тихо сказала уборщица. — Пельмень какой-то. Завернулся весь.

Степаныч, державший дверь, посмотрел внутрь.

— У этого пельменя ноги до завтра расправлять.

Вера фыркнула.

Всего один короткий звук.

Но после нескольких часов, когда мы разговаривали только по необходимости, даже этого хватило.

Я улыбнулся.

Аркадий Моисеевич появился у двери.

— Что здесь за собрание?

— На минуту, — сказала Зинаида Ивановна. — Уже ухожу.

Она взяла пустой таз и пошла по коридору.

Врач посмотрел ей вслед.

— Как она его назвала?

— Пельмень, — ответил Степаныч.

Аркадий Моисеевич снял очки.

— Только в журнал так не пишите.

Вера отвернулась.

Я увидел, что она снова улыбается.

* * *

К вечеру в журнале значилось: «Самец, родился 22 мая».

На словах его уже называли иначе.

— Пельмень голову поднял.

— У Пельменя ткань сменить надо.

— Тихо, Пельмень отдыхает.

Аркадий Моисеевич дважды поправил сотрудников. На третий раз сам спросил, кто остаётся наблюдать за Пельменем, и разговор об официальном имени закончился.

Смешное слово делало ожидание немного легче.

Сам верблюжонок от этого крепче не становился. Он пытался подниматься, уставал, снова ложился. Врач работал рядом с ним, проверял, записывал, менял назначения. Я не лез с советами из чужой жизни. Руководство зоопарком не даёт человеку ветеринарного образования, сколько бы лет он ни провёл возле клеток.

Один раз понадобилась моя помощь: придержать то, на что показал врач, пока его помощница освобождала руки.

Я присел на подстилку.

Верблюжонок оказался совсем близко.

Большой тёмный глаз. Мелкие завитки на лбу. Нос, который шевельнулся, когда я наклонился.

Он выдохнул мне на запястье.

Тёплым.

Я почему-то до этого представлял его холодным.

— Вот так, — сказал Аркадий Моисеевич. — Теперь отпускайте.

Я убрал руку и поднялся.

На колене осталась солома.

Почистил брюки уже в коридоре.

Миша стоял у стены с телефонной трубкой.

— Проверяем, — сказал он.

Я посмотрел на аппарат, привинченный на полку возле двери комнаты персонала.

Старый, серый, с небольшой трещиной на корпусе.

— Работает?

Он протянул трубку.

— Сторож на линии.

— Слышу вас, Алексей Михайлович, — донеслось из трубки. — Хорошо слышу.

— И я вас.

Я положил трубку и посмотрел на Мишу.

— Спасибо.

— Удлинение из подсобки сделал. В понедельник нормально закреплю по всей длине, сейчас проходы не мешают. Проверил.

Он собрал инструмент.

Из помещения выглянула Вера.

— Нам здесь звонить можно?

Миша посторонился с таким видом, словно построил новую телефонную станцию.

— Уже можно.

Она подошла, набрала номер ветпункта.

Мы услышали, как там сняли трубку.

Вера заговорила.

А я впервые за весь день перестал чувствовать, что от одного конца зоопарка до другого километров сорок.

* * *

После закрытия приехал Саша.

Без фотоаппарата на шее, с сумкой через плечо.

— Услышал, — сказал он. — Принёс снимки для стенда. И хотел спросить...

— Пока не снимаем.

Он сразу кивнул.

— Я понял. Это потом. Я спросить, нужна ли машина. У отца «Москвич», могу попросить.

Я посмотрел на него.

— Наша здесь. Спасибо.

Саша перемялся.

— Тогда я завтра зайду.

— Зайдите. И фотографию сделать успеете, если всё будет хорошо.

Он посмотрел на закрытую дверь.

— Будет.

Сказал негромко, без уверенного размахивания руками. Просто очень хотел, чтобы было.

Я не стал его поправлять.

Он отдал конверт и ушёл.

Через несколько минут я услышал, как он на дорожке объясняет кому-то, что родился верблюжонок, но мешать сейчас нельзя.

Имени он не знал.

Это давало нам ещё немного времени.

* * *

Ночью зоопарк не стал тихим.

Он просто перестал скрывать свои звуки за нашими.

Шуршало в кустах. На пруду иногда плескалась вода. Со стороны копытных доносился короткий стук, потом всё снова затихало. Где-то далеко негромко переговаривались сторожа.

Я сидел в комнате персонала и смотрел на чай в стакане.

Чай был тёплый. Третий или четвёртый.

На соседнем стуле лежал пиджак. Под ним — конверт Саши, мой блокнот и лист для понедельничного отчёта.

Я успел написать две строки.

Потом из загона донеслось движение, и я перестал писать.

Вера спала, сидя у стола. Всё-таки удалось уговорить её хотя бы закрыть глаза, пока внутри находились другие. Лоб она положила на сложенные руки. Карандаш торчал из волос.

Степаныча отправили домой на несколько часов. Его сменщик, молчаливый мужчина с красными от недосыпа глазами, сидел возле двери.

Аркадий Моисеевич вышел и сел напротив меня.

Я выпрямился.

Он покачал головой.

— Без перемен к худшему. Сам поел немного. Но пока с помощью, слабый ещё.

Я выдохнул.

Врач посмотрел на мой стакан.

— Мне оставили?

Я налил ему из чайника.

Он взял стакан, но пить сразу не стал. Сидел, грея ладони.

— Вы можете домой ехать, — сказал он.

— Могу.

— Здесь от того, что директор сидит, ноги быстрее не вырастут.

— Они у него уже с запасом.

Аркадий Моисеевич чуть улыбнулся.

— Это верно.

Мы помолчали.

— Я пока останусь, — сказал я. — Машина здесь, по делам сейчас никто не дёргает. Если что понадобится, не придётся будить.

Он кивнул.

Не стал ни хвалить, ни выгонять.

Я спросил:

— Часто у вас так?

— По-разному. Иногда всё само. Иногда всю ночь сидишь, а потом зверь встаёт и смотрит на тебя, будто ты зря здесь мебель занимаешь.

— Хороший вариант.

— Лучший.

Он сделал глоток.

Вера подняла голову.

— Что?

— Спите, — сказал Аркадий Моисеевич. — Мы пока обсуждаем вашу замену на табуретку.

Она сонно посмотрела на него, ничего не поняла и снова опустила голову на руки.

Мы допили чай.

Потом он вернулся к верблюжонку, а я всё-таки закончил свой короткий отчёт.

Про Пельменя написал отдельно.

Без имени.

* * *

Перед рассветом в окно заглянула Зинаида Ивановна.

Я увидел её лицо в стекле и на секунду решил, что начал засыпать с открытыми глазами.

Потом она постучала.

Я вышел в коридор и открыл наружную дверь.

— Вы чего так рано?

— Дома проснулась. Всё равно не спится.

В руках у неё был свёрток.

— Пирожки. Не от Риммы, мои. С картошкой.

— Спасибо.

Она поставила свёрток на скамью.

Помолчала.

— Как там?

— Чуть лучше. Но врач пока не радуется.

— Ему нельзя. Он врач.

Она поправила край бумаги, завёрнутой вокруг пирожков.

— А нам немножко можно.

Из загона послышался скрип.

Потом голос Веры:

— Алексей Михайлович.

Я обернулся так резко, что задел рукавом дверной косяк.

— Идите сюда. Только тихо.

Мы с Зинаидой Ивановной подошли к ограждению.

Верблюжонок стоял.

Криво. Ноги широко расставлены, шея вытянута вперёд, всё тело слегка покачивается. Но под животом был просвет, а четыре копытца держались за подстилку.

Аркадий Моисеевич находился рядом. Руки не убирал далеко, но сейчас не поддерживал.

Пельмень повернул голову.

Его тут же качнуло.

Я замер.

Он переставил переднюю ногу, попал не совсем туда, куда рассчитывал, остановился и снова нашёл равновесие.

Вера стояла с прижатой к губам ладонью.

Зина опустила голову.

Они соприкоснулись носами.

Верблюжонок постоял ещё несколько секунд, потом сделал к матери свой первый очень некрасивый шаг.

Никто не засмеялся.

Никто даже не сказал: «Молодец».

Мы боялись помешать.

Он дотянулся до неё, ткнулся боком, запутался, нашёл нужное место не сразу. Ветеринар помог ровно настолько, насколько требовалось.

Потом малыш начал есть.

Аркадий Моисеевич посмотрел на часы.

На верблюжонка.

Снова на часы.

И только тогда опустил плечи.

Зина стояла неподвижно. Огромная, линяющая, нелепая. С клоком шерсти на боку, который вчера хотелось вычесать, а сейчас почему-то казалось неправильным даже замечать.

Я почувствовал, что улыбаюсь.

Не вежливо, не ободряюще.

Просто стою у ограды и улыбаюсь так широко, что сводит щёки.

Зинаида Ивановна тихонько потянула меня за рукав.

— Пирожки остынут.

Я посмотрел на неё.

У неё блестели глаза.

— Пусть, — сказал я.

Она кивнула.

Мы остались стоять.

* * *

Утром Аркадий Моисеевич всё-таки разрешил немного порадоваться.

Именно немного.

— Сам встал, сам поел. Хорошо. Дальше наблюдаем. Первые сутки ещё не закончились. Толпу не собираем, на выгул не ведём, фотографу пока передайте подождать.

Вера записывала.

Я кивал.

Пельмень лежал возле матери и спал. Теперь, после того как я видел его на ногах, весь этот ворох шеи и коленей выглядел гораздо понятнее.

Степаныч вернулся, посмотрел и сел на табурет.

— Ну, — сказал он.

Этим исчерпал всё, что собирался сообщить.

Зинаида Ивановна развернула пирожки.

Мы ели по очереди, стоя в коридоре. Аркадий Моисеевич взял два. Вера — один, потом второй. Степаныч пил свежий чай и всё поглядывал через дверь.

Я вышел на улицу.

Воздух был прохладный. Деревья стояли в раннем свете, пустые дорожки блестели после полива. У пруда кто-то из рабочих негромко насвистывал.

На моих ботинках засохла грязь. К рукаву пристала соломинка.

Я снял её, посмотрел на часы и пошёл в контору.

Нужно было успеть переодеться хотя бы в запасную рубашку, которую вчера предусмотрительно принёс из дома, умыться и позвонить матери Воронцова. Потом принять заводских специалистов. Потом решить, кого сегодня отпустить спать.

У служебных ворот стоял небольшой грузовик.

Николай Егорович выгружал из кабины сумку с инструментом. Рядом его спутник держал длинный свёрток.

Мастер увидел меня и выпрямился.

— Доброе утро. Мы по воде.

Я пожал ему руку.

— Очень вовремя.

Он посмотрел на мою рубашку, на небритый подбородок.

— Что, уже начали без нас?

— Ночью верблюда принимали.

Николай Егорович помолчал.

— По накладной?

— Пока по факту.

Он усмехнулся, поднял сумку.

— Приняли?

Я оглянулся на крышу верблюжатника.

Вспомнил четыре дрожащие ноги. Первое движение к матери. Веру, которая боялась отнять ладонь от рта.

— Приняли.

Мы пошли к слоновнику.

Навстречу из-за поворота вышел Виктор Семёнович. В одной руке книжка, в другой — образец старой задвижки. Увидев мастера, прибавил шаг.

Я передал специалистов ему, а сам свернул к конторе.

Анна Сергеевна уже открывала окна в приёмной.

— Как малыш? — спросила она.

— Встал. Ест. Ещё наблюдают.

Она задержала руку на раме.

Потом улыбнулась.

— Хорошо.

Я прошёл в кабинет.

Кеша сидел на жерди, совершенно свежий, выспавшийся и готовый к руководящей работе.

Посмотрел на меня.

Открыл клюв.

— Даже не начинай, — попросил я.

Попугай закрыл клюв.

Я сел за стол и снял с плеч пиджак.

На стене висел Наташин слон под синей дугой. Рядом стояла прислонённая фотография Марты, которую я так и не успел повесить. Под стеклом стола лежал план территории с чужими аккуратными линиями.

Я придвинул телефон.

Набрал номер.

— Алло? — сонно ответили на другом конце.

— Это я. Верблюжонок родился.

— Ой, Лёша. Ну как?

— Трудно пришлось. Но уже стоит. И ест.

В трубке вздохнули с облегчением.

— Слава богу. А назвали?

Я посмотрел на дверь, за которой Анна Сергеевна разговаривала с кем-то из сотрудников.

Потом на Кешу.

Птица внимательно слушала.

— Пока Пельменем зовут, — сказал я.

На другом конце засмеялись.

Тепло, совершенно без удивления, будто другого имени у новорождённого верблюда быть и не могло.

— Хорошее имя. Пусть растёт.

Я откинулся на спинку кресла.

— Пусть.

Глава 7

На первой странице отчёта я написал «Подготовка к летнему сезону», а на второй — «Пельмень».

Посмотрел на слово.

Зачеркнул.

Написал заново: «Пополнение коллекции».

Кеша сверху наблюдал за моей работой с явным неодобрением.

— Цифры где?

— Один верблюд. Четыре ноги. Все работают.

Попугай щёлкнул клювом. Такой отчёт его, похоже, устраивал больше.

Я умылся в маленькой раковине за приёмной, переоделся в чистую рубашку и вернулся к столу. Ночная бодрость закончилась внезапно: ещё у верблюжатника я мог таскать, разговаривать и соображать, а теперь прочитал одну строку три раза.

Анна Сергеевна поставила рядом чай.

— Игорь Борисович звонил. Через час будет.

Я поднял голову.

— Он же коротко просил сообщить.

— Теперь коротко посмотрит. По дороге заедет.

Я взглянул на календарь.

Понедельник, двадцать третье мая.

До первого июня оставалось девять дней. Во дворе специалисты разбирались с водой, в соседнем парке ждал механик, в буфете — новые расчёты, у хищников — список Геннадия. В конце коридора стоял деревянный снеговик, который так и не поместился в сарай.

Вполне подходящий день для визита куратора.

— Снеговика уберите, пожалуйста, — попросил я.

Анна Сергеевна посмотрела на дверь.

— Уже. Он за шкафом.

Я решил не спрашивать, за каким именно.

* * *

Николай Егорович ждал меня у слоновника.

Возле его ботинка стояло ведро. В ведре — вода. Рядом на тряпке лежал прибор, ради которого он, собственно, и приехал.

— Насос вам пока не нужен, — сказал мастер.

Виктор Семёнович вздохнул.

За выходные он успел окончательно полюбить ещё не приобретённый насос.

— На подводе давление есть, — продолжил Николай Егорович. — Дальше теряется. Вот этот старый участок менять надо. И кран. Мы тут разобрали, куда можно было без большой возни добраться. Посмотрите.

Он протянул мне короткую деталь.

Внутри вместо круглого отверстия оставался неровный тёмный просвет.

Я повернул её к свету.

— И через это мы слона мыли?

— Через это и ещё несколько таких же радостей. По чуть-чуть проходило. Один кран открыли — терпимо. Второй — всё.

Фёдор Петрович стоял рядом со шлангом в руке.

— Я говорил, что хуже стало.

— Стало, — согласился мастер. — Тут спорить не о чем.

Я вернул деталь.

Свежеотремонтированный участок за стеной слоновника был в порядке. Его проверили отдельно. Проблема сидела дальше, там, куда предыдущие рабочие по своему наряду не полезли.

— Сколько работы? — спросил я.

— Если материал будет и доступ дадите, за день управимся. Но подбирать здесь на колене не будем. Я перечень написал.

Он достал из кармана сложенный лист.

Труба, соединения, арматура. Сухие строчки с размерами. Без них любой разговор о помощи зоопарку кончился бы очередным сочувственным вздохом.

— У вас это есть?

— Часть. По остальному снабженца спросить. Начальник разрешит — отпустят. Не разрешит, я вам из своего гаража столько не принесу.

— Письмо сейчас подготовим. Кому звонить?

Николай Егорович назвал секретаря директора завода.

Виктор Семёнович уже записывал.

Я посмотрел на Фёдора Петровича.

— Без воды на время работ сможете?

— Если заранее знать. Запасём. И уборку передвинем. Только чтоб не сказали в полдень: всё, закрываем.

— С вами согласуют до начала.

Марта появилась в дверном проёме и остановилась, разглядывая наше собрание.

Мастер поднял голову.

— Она всё время за вами смотрит?

— Не за нами, — сказал Фёдор Петрович. — Ждёт, когда уйдёте.

Марта потянула хобот к лежавшей на земле ветке.

Николай Егорович посмотрел на старую деталь в своей ладони.

— Чего уж. Позвоните. Я подтвержу, что требуется.

* * *

Директор завода ответил не сразу.

Анна Сергеевна успела соединить меня с секретарём, потерять соединение, снова дозвониться и объяснить, что речь идёт не о переносе детского праздника.

Наконец в трубке раздалось:

— Слушаю. Зоопарк?

Я представился.

— Мне Тамара говорила, — сказал директор. — Вы нам детей первого июня принимаете?

— Готовим программу. Ваш мастер сегодня осмотрел слоновник. Нужна помощь с заменой участка водопровода.

— Там насос, что ли?

— Выяснилось, что обойдёмся без него. Список материалов сейчас привезём.

Это ему понравилось.

По голосу было слышно.

— Егорыч там?

Я передал трубку мастеру, который стоял рядом.

Разговор сразу сократился до понятных им обоим слов. Николай Егорович назвал размеры, объяснил, сколько нужно людей и почему ремонт нельзя свести к замене одной прокладки.

Потом послушал.

— Да, видел. Нет, слон на трубу не наступал. Там другая причина.

Я отвернулся к окну.

Мастер отдал мне трубку.

— Алексей Михайлович, — сказал директор завода, — письмо привозите сегодня. Что есть на складе и можем выделить, посмотрим. Людей на завтра дам, если материал соберём. Только вы мне потом не выкатите весь ваш водопровод.

— Сегодня просим по одному участку. По остальному отдельно будем разбираться.

— Вот и договорились. А фотографию для многотиражки сделаете? Ребята работают, пусть увидят.

— Сделаем. И результат тоже.

— Только чтобы не один ваш слон. Наших слесарей покажите.

— Обязательно.

Он ещё раз спросил, когда приедут с письмом, и попрощался.

Я положил трубку.

Николай Егорович застегнул куртку.

— Теперь поедем собирать.

Виктор Семёнович поднялся вместе с ним.

Я поймал взгляд заместителя и кивнул на его карман, где лежал образец задвижки для Потапа.

— Покажете заодно. Только в эту заявку не подмешивайте. Медвежий слив отдельно.

— Я понимаю.

— И про карусель. Сегодня осмотр у механика в парке. Если сами не успеваете, договоритесь, кого послать с ним. Мне нужны заключение и расчёт, а не ещё одна поездка на полдня.

Он вынул книжку.

— После завода к ним. Успею.

Николай Егорович посмотрел на заместителя.

— У вас ещё и карусель?

— Пока четыре лошади без хода, — сказал я.

Мастер усмехнулся.

— С живыми-то проще?

Мы с Виктором Семёновичем одновременно покачали головами.

* * *

Игорь Борисович приехал ровно через час.

Машина остановилась у конторы. Из неё вышел аккуратный мужчина в сером костюме, оглядел дорожку и поправил манжету.

Я встретил его на ступенях.

Он пожал руку, посмотрел на моё лицо.

— Нездоровится?

— Ночь здесь провёл. Верблюжонок слабым родился.

— Сохранили?

— Пока есть улучшение. Ветеринар наблюдает.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдёмте.

В кабинете куратор сразу заметил рисунок слонихи.

Подошёл ближе.

— Детское творчество?

— Внучка с завода приезжала. Нарисовала, чего ждёт первого июня.

— А ждёт чего?

— Чтобы у слонихи был хороший душ.

Игорь Борисович посмотрел на синюю дугу.

Кивнул.

Сел к столу.

Я положил перед ним две страницы. На первой — что сделано и что находится в работе. На второй — нерешённые вопросы с ближайшими сроками.

Он начал читать.

Кеша спустился на нижнюю жердь.

Я проследил за ним боковым зрением.

Попугай молчал.

— Вы много нового начали, — сказал Игорь Борисович.

— Часть старого заканчиваем. Вода, проходы, запирания у хищников.

— По хищникам что?

Я коротко объяснил про калитку, ремонт и осмотр остальных дверей. Не стал ни успокаивать общими словами, ни рассказывать так, будто вчера едва не съели экскурсию.

Куратор положил ладонь на лист.

— Закрыть секцию потребуется?

— По результатам осмотра. Опасным проходом до ремонта не пользовались, неисправность устранили. Сегодня проверяем остальное.

Он сделал пометку.

— Если потребуется капитальная работа, сразу документируйте. Чтобы не в июле выяснилось, что у вас с мая что-то не держится.

— Именно это и хочу. Отдельно нужен инженерный осмотр жирафника. Отопление, полы, зимнее содержание. Косметикой там не обойдёмся.

Игорь Борисович поднял глаза.

— Смета есть?

— Есть старые заявки. Для нормальной сметы сначала нужен осмотр.

— Пишите в управление.

— Напишу. Но мне нужно, чтобы специалист действительно пришёл. Заявки уже писали.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

Я помнил, как Воронцов составлял прежние докладные. Просил рассмотреть возможность, благодарил за содействие. Сейчас мне хотелось уйти с датой.

Я придвинул старую папку.

— Здесь история. Не прошу сегодня выделить деньги на перестройку. Прошу назначить человека и дату осмотра. После этого будем понимать объём.

Игорь Борисович открыл папку, полистал.

Потом спросил у Анны Сергеевны телефон управления.

Она назвала номер, даже не заглянув в книжку.

Он позвонил сам.

Разговор занял три минуты. Инженер мог приехать в четверг. Письмо и подборку старых заявок велели передать заранее.

Я записал время.

Куратор вернулся к отчёту.

— Теперь про первое июня. Завод, парк, питание. Кто общий ответственный?

— За нашу территорию я. За группы от завода Тамара Васильевна. Переход в парк и выступление пока согласовывают с методистом. Неподтверждённое в программу не включаем.

— Людей сколько?

— Сегодня дают окончательные списки. После этого разбиваем на группы и считаем обслуживание.

— А у вас что, раньше нельзя было список получить?

— Раньше у них его не было. Они собирали заявки.

Он слегка поморщился, но принял.

— Без самодеятельности с платными услугами, Воронцов. Всё в утверждённом порядке.

— Билеты и экскурсии по действующим расценкам. Питание отдельно. С бухгалтерией разбираем.

Кеша наклонил голову.

— Цифры где?

Игорь Борисович медленно повернулся.

Попугай посмотрел ему в лицо.

Я ждал.

Кеша почесал клюв о жердь.

— Работаем!

Куратор вернулся к бумагам.

— Правильно спрашивает.

Я решил считать это удачным исходом.

* * *

Перед уходом Игорь Борисович попросил показать, что уже изменили.

Я повёл его через посетительскую аллею.

У нового указателя стояла бабушка с мальчиком. Мальчик показывал направо, бабушка читала надпись вслух и объясняла, что сначала они всё-таки пойдут туда, куда нужно ей.

Мы прошли мимо.

У Феди оказалось оживлённо.

Шимпанзе сидел на помосте и разворачивал несколько бумажных свёртков. Сотрудница экскурсионного отдела рассказывала двум десяткам детей, как он пользуется руками.

— Самый маленький пальчик вот здесь. Видите, как он придерживает?

Федя развернул бумагу, нашёл корм и отправил в рот.

Дети следили.

Игорь Борисович остановился.

— Это тот, который курил?

— Тот.

— Жалоба была.

— Знаю. Барьер отнесли, боковой проход закрыли, на людные часы поставили дежурство. Привычка ещё остаётся. Но сигареты получать он не должен.

Федя как раз поднял руку к губам и сделал знакомый жест.

Никто не засмеялся.

Сотрудница продолжила рассказ. Шимпанзе посидел, потом занялся оставшимся свёртком.

Игорь Борисович смотрел ещё минуту.

— Хорошо, — сказал он. — Вот это хорошо.

Возле буфета мы остановились снова.

Римма Михайловна заметила костюм куратора и вышла из-за прилавка. В руках у неё был лист с расчётами.

— Алексей Михайлович, мы приготовили. Попробуете?

— Что приготовили?

— Детскую порцию. Как просили.

Я посмотрел на Игоря Борисовича.

Он взглянул на часы.

— Пять минут есть.

Мы сели за стол у окна.

Через минуту перед нами поставили две маленькие тарелки. Небольшая котлета, гарнир, ломтик хлеба. Всё выглядело так, будто ребёнок действительно мог это съесть, не устраивая с матерью получасовые переговоры.

— Не разрезаем большую, — объяснила Римма Михайловна. — Отдельно формуем. Лидия Павловна калькуляцию посмотрела. Суп тоже меньшим выходом, компот.

Игорь Борисович взял вилку.

— А взрослому такую можно?

Римма Михайловна посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Если хватит.

Я усмехнулся.

Куратор попробовал котлету.

Пожевал.

— Мне две таких надо. Но суть понятна.

За соседним столом сидела женщина с девочкой. Ребёнок внимательно следил за нашими тарелками.

— Мама, я тоже такую.

Римма Михайловна услышала.

— Пока пробуем. Скоро будет.

— А почему им можно?

Игорь Борисович на секунду замер с вилкой.

Я отвёл взгляд к окну.

Женщина стала объяснять дочери что-то про работу, проверку и то, что у дядей маленькие порции потому, что им так надо.

Объяснение получилось не очень убедительным.

Куратор доел и положил вилку.

— Запускайте скорее, — сказал он.

Римма Михайловна кивнула.

Я подозревал, что детские вопросы двигают общественное питание быстрее некоторых совещаний.

* * *

Проводив гостя, я вернулся в буфет уже один.

Римма Михайловна усадила меня за тот же стол, а через несколько минут подошла Лидия Павловна.

Мы разобрали расчёты.

Детский обед получался дешевле взрослого, но ровно вдвое дешевле не выходил. Посуда, мойка, хлеб, работа — всё это не уменьшалось вслед за котлетой.

Я ничего другого и не ожидал.

— Главное, чтобы мать могла купить себе нормальный обед, а ребёнку его размер, — сказал я. — И заранее видеть цену.

Лидия Павловна пододвинула лист.

— Здесь всё раздельно. Первое, второе, напиток. Не обязательно брать целиком.

— Хорошо.

Потом дошли до второго окна.

Римма Михайловна хотела продавать оттуда пирожки и компот. На бумаге всё выглядело просто. В жизни требовались человек, организация расчёта и место, где принимать посуду.

На весь день нового работника взять пока не получалось. Зато на самые людные часы можно было передвинуть часть работы внутри буфета и вывести к окну одну сотрудницу. Но только если утреннюю подготовку заканчивали вовремя.

— Два дня пробуем, — предложила заведующая. — Я увижу, успеваем или нет. В субботу сразу открывать без проверки не хочу.

— Правильно. Начните завтра с ограниченным ассортиментом. Что не тянем, сразу говорите.

Лидия Павловна записала.

Я потер лицо.

Цифры на листе начали расплываться.

Бухгалтер замолчала посреди фразы.

— Алексей Михайлович, идите поспите.

— Сейчас ещё...

— Я вижу, как вы считаете. Вы уже второй раз одну строчку складываете.

Возразить было нечего.

Римма Михайловна забрала пустую тарелку.

— В конторе диван есть.

— На нём папки.

— Папки не обидятся.

В приёмной Анна Сергеевна выслушала мой план полежать сорок минут, посмотрела на часы и сказала:

— Два часа. Разбужу, если действительно нужно.

— Завод...

— Виктор Семёнович на месте.

— Верблюжонок...

— Позвонят.

Она открыла дверь маленькой комнаты за кабинетом. Диван уже был освобождён, на подлокотнике лежало чистое полотенце.

Я не стал спрашивать, откуда она знала.

Снял ботинки и лёг.

Из кабинета донёсся телефонный звонок.

Потом голос Анны Сергеевны:

— Кеша, прекрати.

Птица прекратила.

Я уснул раньше, чем успел этому удивиться.

* * *

Разбудила меня Анна Сергеевна.

Не попугай.

Я счёл это хорошим знаком.

— Виктор Семёнович приехал. И Тамара Васильевна список передала.

Я сел, некоторое время вспоминал, где нахожусь, потом надел ботинки.

Во рту было сухо. Голова, к счастью, снова стала моей.

Заместитель ждал за столом. Перед ним лежали два листа, небольшой свёрток и старая задвижка.

— По воде договорились, — сказал он. — Материал подобрали. Завтра с утра привезут, люди приедут. Фёдору Петровичу сказал, порядок работ с ним обсудили.

— Отлично. А это?

Я показал на свёрток.

— Новая задвижка. Под наш слив. На базе нашли, по документам получили. Пока не ставим, Миша со слесарем сравнят всё на месте.

Я осторожно отодвинул металл от чистых бумаг.

За три дня слово «нашли» стало нравиться мне значительно больше слова «выделят».

— Карусель?

Виктор Семёнович подал второй лист.

Механик осмотрел привод. Карусель не была безнадёжной, но простая покраска ей бы не помогла. Требовались ремонт узла, замена нескольких деталей и восстановление ограждения. После этого — нормальный монтаж и проверка.

— Площадка тоже нужна, — сказал заместитель. — Не на землю поставить. Механик отдельно сказал.

— Верно сказал.

Я прочитал перечень ещё раз.

Ни одной катастрофы. И ни одного повода везти карусель завтра.

— Восстанавливать у них удобнее, — продолжил Виктор Семёнович. — Там мастерская, подъёмное есть. Сергей Николаевич не против, если люди и расходы понятны. А у нас пока место приготовить.

— Тогда следующий шаг — полная стоимость. Детали, работа, перевозка, монтаж. Без этого передачу не оформляем. Но сам вариант не бросаем.

Он кивнул.

— Я возле старого цветника посмотрел. Там деревья в тени, от зверей подальше. Можно...

— На плане отметьте. Сначала сети, проходы и расстояния проверим.

Заместитель открыл книжку.

На полях у него уже была нарисована круглая площадка.

Четыре короткие чёрточки внутри, очевидно, изображали лошадей.

Я ничего не сказал.

Хорошо, когда человек начинает рисовать то, что собирается построить.

* * *

В заводском списке оказалось сто восемь человек.

Пятьдесят четыре ребёнка и столько же взрослых. На трёх автобусах, с разным возрастом детей и очень разным представлением родителей о том, как следует отдыхать.

Тамара Васильевна позвонила сама.

— Мы окончательно посчитали. Только у одной семьи может ещё бабушка.

— Тогда предупредите до расчёта питания. На входе с бабушкой разберёмся, а пирожок из воздуха не сделаем.

Она засмеялась.

— Хорошо. Мы берём перекус. Обеды каждый сам, кому нужно. Пирожок и компот на всех, отдельно оплачиваем по вашему расчёту.

Я записал.

Три группы по тридцать шесть. Детей и сопровождающих не разделять, семьи оставить вместе. При распределении учесть малышей, чтобы одна группа не оказалась целиком из колясок.

— У парка что? — спросил я.

— Методист нашла время после четырёх. Выступление короткое. Я им репертуар отвезу.

— Подтвердят — сообщите. Пока маршрут заканчиваем у нашего выхода в их сторону.

— А слониху уже чинят?

Я посмотрел на телефон.

— Пока водопровод.

— Господи. Я не так сказала. Воду, конечно.

Из приёмной донёсся голос Анны Сергеевны: кто-то опять спрашивал про верблюжонка.

Тамара Васильевна услышала.

— А это правда, что у вас малыш родился?

— Правда. Только его пока не показываем.

— Наташа с утра спрашивает. Ей в садике сказали.

Я помолчал.

Ни фотографий, ни заметок мы ещё никому не давали. Зато в садике уже знали.

— Передайте, что малыш с мамой. За ним ухаживают.

— Передам. Его Пельменем назвали?

Я посмотрел на закрытую дверь кабинета.

Кеша тоже посмотрел.

— Пока рабочее прозвище.

— Замечательное, — уверенно сказала Тамара Васильевна. — Наташа уже нарисовала.

Я положил трубку и некоторое время сидел неподвижно.

За четыре дня мы сделали несколько досок со стрелками, начали два ремонта, заняли медведя и перестали давать обезьяне сигареты.

А город заговорил о неуклюжем верблюжонке, которого почти никто не видел.

* * *

У Пельменя к тому времени дела шли лучше.

Он лежал возле Зины, но при нашем появлении поднял голову. Посмотрел на Степаныча. Потом попытался развернуться, запутался в ногах и остался в прежнем положении.

Зина продолжала жевать.

Аркадий Моисеевич стоял у стола и дописывал журнал.

— Первые сутки прошли, — сказал он. — Пока меня устраивает. Отслеживать продолжаем.

— Вера?

— Домой ушла. Наконец.

— Вы сами когда спать?

Он посмотрел поверх очков.

Я выдержал взгляд.

— Здесь сейчас кто остаётся, вы определили. Подмена есть. Вам тоже надо.

Аркадий Моисеевич закрыл журнал.

— Поеду. Через час. Только не начинайте меня кормить насильно, уже кормили.

Я кивнул.

Пельмень тем временем снова пошевелился.

Поднялся.

Делал это долго и не слишком изящно, зато без вчерашнего отчаянного усилия. Степаныч замер возле кормушки.

Верблюжонок выпрямил ноги, постоял и шагнул к матери.

Я не заметил, как перестал разговаривать.

— Сегодня уже третий раз сам, — сказал Степаныч.

В его голосе слышалась такая гордость, будто он лично изобрёл ходьбу.

Я посмотрел на врача.

— Одну фотографию можно будет? Не сейчас, когда скажете. Через ограждение, без света в глаза, без людей внутри. Чтобы на вопросы отвечать было чем.

Аркадий Моисеевич проследил за малышом.

— Завтра посмотрим. Если ночь спокойно пройдёт.

— Договорились.

— И никаких «приходите смотреть». Сначала я должен разрешить.

— Я хочу как раз показать снимок и написать, почему пока закрыто.

Он подумал.

— Это можно.

Степаныч поправил край подстилки у порога.

— Рисунки уже принесли.

— Какие?

Он показал на полку.

Там лежали два листа. На одном огромный коричневый верблюд стоял рядом с маленьким. На другом был нарисован круглый комочек с четырьмя палочками и горбом на спине.

Сверху: «НЕ БОЛЕЙ».

Я взял лист за уголок.

В прошлой жизни мы тратили немалые деньги, чтобы придумать персонажа, которого дети захотят рисовать.

Здесь он родился в воскресенье и ещё не умел толком поворачивать.

* * *

Во вторник заводские слесари приехали раньше открытия.

Не с оркестром и не с делегацией. Двое мужчин в рабочих куртках, Николай Егорович, инструмент и материал. Виктор Семёнович встретил их у ворот и сразу повёл к слоновнику.

Фёдор Петрович подготовился заранее. Вода была запасена, уборку провели, Марта находилась там, где ей не мешали люди у труб.

Я проверил только, что все договорились друг с другом, и отошёл.

Николай Егорович заметил это.

— А смотреть, как мы крутим, не будете?

— У меня получается хуже, когда над душой стоят.

— У нас тоже.

Он улыбнулся и открыл сумку.

Я отправился в буфет.

Второе окно уже было открыто.

Римма Михайловна сама расставляла на полке таблички. За окном стояла сотрудница в чистом колпаке и неуверенно оглядывала дорожку.

— Первую продажу ждём, — сообщила заведующая.

— Что сегодня?

— Два вида пирожков, компот. Горячее в основном зале. Возврат посуды вот сюда.

Я посмотрел на небольшую стойку в стороне от окна.

Не идеально. Зато человеку не требовалось идти против очереди с пустым стаканом.

— Считать отдельно будете?

Римма Михайловна постучала пальцем по тетради.

— И сколько ушло, и сколько стояли. Мне самой интересно.

К окну подошёл мужчина с девочкой.

Прочитал таблички.

— Два с повидлом и компот. Один.

Продавщица подала пирожки, налила напиток. Мужчина рассчитался, взял всё и отошёл к скамейке.

Римма Михайловна проводила его глазами.

— Ну вот, — сказала она.

На первой продаже не разбогатеешь.

Но человек хотел два пирожка и получил два пирожка, не пропуская перед собой три обеда и чужой спор про сметану.

Я счёл это достаточным началом.

* * *

К обеду у слоновника лежал снятый участок трубы.

Фёдор Петрович присел над ним рядом с Николаем Егоровичем.

Оба смотрели внутрь.

— Надо оставить, — сказал служитель.

— Зачем?

— Показывать. Когда опять скажут, что мне кажется.

Мастер усмехнулся.

Я подошёл ближе.

— Оставим в хозяйственной части. Только подпишем, откуда сняли.

— Фотограф где ваш? — спросил Николай Егорович. — Пусть сейчас приходит, пока не закрыли всё.

Саша уже шёл по дорожке. Ремень аппарата на шее, волосы торчат, на пальцах следы краски.

— Успел?

— Успел, — сказал я. — Сначала работа. Потом общий снимок, если люди не против.

Слесари не возражали.

Один даже застегнул куртку, но Николай Егорович велел ему сначала закончить соединение.

Саша снимал из прохода, никому не мешая. Потом записал фамилии. Переспросил название участка, чтобы не назвать ремонтный механосборочным или наоборот.

Я заметил, как мастер посмотрел на него с одобрением.

К трём воду открыли.

Никто не побежал сразу обливать слона. Сначала проверили сделанное. Посмотрели соединения, дали воде пройти, снова проверили. Николай Егорович несколько раз возвращался к своему прибору.

Я стоял рядом с Фёдором Петровичем.

Служитель держал шланг так крепко, словно собирался не выпускать его из рук до зимы.

— Давайте, — наконец сказал мастер.

Фёдор Петрович открыл кран.

Струя ударила в бетон и побежала к сливу.

Совсем другая струя.

Он немного убавил подачу, поднял шланг, опустил. Посмотрел на мокрый след.

Потом на мастера.

— Вот.

Больше ничего не сказал.

Николай Егорович кивнул.

Ему, кажется, этого хватило.

* * *

Марта заметила воду раньше, чем мы успели обсудить, позвать ли её.

Она стояла на выгуле, щипала ветки и вроде бы не интересовалась происходящим. Потом хобот остановился.

Слониха повернула голову.

Фёдор Петрович тихо её позвал.

Марта подошла не сразу. Сначала доела то, что держала. Затем прошла к привычному месту и остановилась боком.

У зрительского барьера было несколько семей. Никакого праздника, никаких объявлений. Просто вторник, тёплый день и слониха, которая собиралась мыться.

Фёдор Петрович пустил воду ей на переднюю ногу.

Поднял струю выше.

По серой коже потекли широкие тёмные полосы.

Марта пошевелила ухом.

За барьером мальчик приподнялся на носки.

— Мам, купают.

Кто-то остановился на дорожке.

Саша поднял аппарат.

Фёдор Петрович перевёл струю на бок. Вода разбивалась о складки, стекала вниз, капала с живота. Марта чуть повернулась, подставляя другое место.

Служитель понял без слов.

— Сейчас. Не вертись.

Она замерла.

На мокрой спине заблестело солнце.

Я почувствовал, что улыбаюсь точно так же, как вчера возле Пельменя.

За несколько дней у меня заметно упростились поводы для счастья. Верблюд стоит. Из шланга идёт вода. Кому-то хорошо прямо сейчас, и это видно без отчёта.

Фёдор Петрович направил струю ниже.

Марта опустила хобот.

Я сделал два шага назад.

Служитель заметил и хмыкнул.

— Умнеете.

Николай Егорович, стоявший рядом, тоже отошёл.

— А что будет?

— Может быть всё, — сказал я.

Марта набрала воды, подняла хобот и плеснула себе на бок.

Несколько капель долетело до прохода.

Мастер посмотрел на мокрый рукав.

— Нормальный напор, — сказал он.

За барьером засмеялись.

Фёдор Петрович тоже улыбался. Не прятал улыбку в усы, не кашлял в кулак. Просто стоял со шлангом и поливал свою слониху.

Она медленно закрыла глаза.

В этот момент Саша сделал снимок.

Я услышал щелчок затвора и подумал, что именно его нужно отправить на завод вместе с фотографиями слесарей.

Пусть увидят, что сделали.

* * *

Вера подошла уже к концу купания.

Выспавшаяся, с чистыми волосами, но всё с тем же карандашом за ухом.

Постояла у ограждения.

— Хорошо, — сказала она.

Фёдор Петрович услышал.

— А то.

Слониха отступила от струи, подобрала ветку. Служитель тут же опустил шланг.

Вера посмотрела на мокрый бетон, на проход для зрителей, на собравшихся людей.

— Первого июня здесь встану. Но группа должна пройти вдоль барьера, не толпиться у калитки.

— Отметим, кто направляет. И запасной рассказ про кормление остаётся.

Она кивнула.

— По времени получилось немного. Дети не устали.

Я посмотрел на мальчика, который первым заметил воду. Он всё ещё стоял возле барьера и показывал матери, как Марта пошевелила ухом.

Купание закончилось, а событие для него продолжалось.

Николай Егорович вытер руки ветошью.

— Наших первого июня приведут?

— Приведут.

— Я внука тоже записал. Тамара сказала, места есть.

Он произнёс это так буднично, будто речь шла о получении инструмента.

— Тогда приходите вместе.

— Если отпустят.

Фёдор Петрович повесил шланг на крюк.

Подошёл к мастеру.

— Спасибо.

Они пожали руки.

Николай Егорович посмотрел в сторону Марты.

— Пользуйтесь.

* * *

В тот же день Саша впервые увидел Пельменя.

Аркадий Моисеевич разрешил короткую съёмку. Вера осталась рядом. Я тоже зашёл, но остановился в коридоре, чтобы не увеличивать население помещения.

Саша заранее убрал всё лишнее, выслушал, где можно стоять, и вошёл с одним аппаратом.

Верблюжонок спал.

Фотограф несколько секунд смотрел на него.

Потом негромко спросил:

— А горбы где?

Вера улыбнулась.

— Всё у него есть. Просто вы взрослого верблюда ожидали уменьшенного.

— Уменьшенного сильнее, — признался Саша.

Пельмень был немаленьким. Особенно когда начал подниматься: ноги, до этого сложенные на подстилке, всё появлялись и появлялись.

Саша отступил на полшага.

Верблюжонок выпрямился.

Посмотрел перед собой.

На секунду в его позе возникла такая важность, что Степаныч тихо сказал:

— Директор пришёл.

— Директор снаружи, — ответил я.

— Это у нас местный.

Пельмень сделал шаг к матери, потом ещё один. На третьем запнулся о собственную ногу, остановился и медленно повернул голову, словно хотел выяснить, кто поставил её поперёк дороги.

Щёлкнул затвор.

Саша снял ещё два раза и опустил аппарат.

— Хватит? — спросила Вера.

Он кивнул.

— Хватит.

Никто не подзывал малыша, не ставил его удобнее и не пытался добиться от Зины правильного выражения морды. Через несколько минут мы вышли.

В коридоре Саша проверил аппарат и посмотрел на меня.

— Я сегодня проявлю.

— Не торопитесь в ущерб остальным заказам.

Он покачал головой.

— Я всё равно сегодня не засну, пока не увижу.

Я его понял.

* * *

Вечером первого рабочего дня второго окна Римма Михайловна принесла тетрадь.

Лидия Павловна пришла вместе с ней.

За несколько часов у окна отпустили шестьдесят восемь пирожков и сорок семь стаканов компота. Заведующая назвала это спокойно, без ощущения великого прорыва.

Потом показала отметки по времени.

— Когда люди шли от слона, у окна была очередь. Но быстро. В основном зале в это время спокойно обеды выдавали. Вот здесь пришлось вторую партию пирожков подносить, заминка вышла.

— Что меняем?

— Запас под окном держать удобнее. Не на полу, полку надо. И посуду чаще забирать, а то поднос полный.

Виктор Семёнович, заглянувший за подписью, сделал пометку.

Я посмотрел на цифры.

Очень хотелось объявить их дополнительной выручкой. Было бы приятно: открыли окно — получили деньги.

Но часть этих людей и без окна купила бы те же пирожки внутри.

— За улучшение выдачи считаем, — сказал я. — Про прибавку рано говорить. Сравним несколько одинаковых дней, с посещаемостью и общей продажей.

Лидия Павловна кивнула.

— Я тоже так сказала.

Римма Михайловна закрыла тетрадь.

— А мне уже понятно. У меня сегодня суп не стыл, пока за пирожками спрашивали. И ругались меньше.

С этим никакая осторожная бухгалтерия спорить не могла.

— Продолжаем, — сказал я.

Они ушли.

Виктор Семёнович задержался.

— У Потапа слив собрали. Проверили отдельно, держит. По чаше мастер велел не торопиться, сроки выдерживаем.

— Хорошо. В журнале отметьте, когда следующий осмотр. И пень пока никуда не тащим.

— Вера уже место на плане нарисовала.

Я поднял глаза.

— Для пня?

— Для всей новой площадки. Где землю можно, где брёвна. Пока набросок.

Он положил на стол сложенный лист.

Я развернул.

Бассейн, сухая площадка, несколько крупных брёвен. Никаких сказочных гор и водопадов. Места, где можно копать, искать, лежать в тени.

Подпись Веры внизу: «Обсудить. Размеры проверить».

Я посмотрел на рисунок, потом на заместителя.

— Завтра вместе пройдём. С мастером. Посмотрим, что реально сделать первым.

Он кивнул и вышел.

Я оставил лист на столе.

Потапу ещё не налили воду, а люди уже думали, что будет после неё.

* * *

Утром в среду Саша принёс фотографии.

Сначала заводских рабочих.

На одном снимке Николай Егорович держал снятую деталь и что-то объяснял Фёдору Петровичу. На другом двое слесарей стояли у законченного участка. Немного напряжённо, как стоят люди, которым велели не двигаться, но всё равно хорошо.

Потом Марта под водой.

Я взял снимок в руки.

Мокрая слониха, блестящий бок, маленькая человеческая фигура со шлангом. На лице Фёдора Петровича было столько тихого удовольствия, что я сразу отложил этот отпечаток для него.

— Ещё сделаете?

— Сделаю.

— Один Фёдору Петровичу. Один на завод. И нам.

Саша кивнул.

Последним он достал Пельменя.

На фотографии верблюжонок стоял возле матери. Длинные ноги, крупные колени, кудрявая голова. Зина наклонилась к нему, и её морда почти касалась его уха.

Малыш смотрел прямо в объектив.

Серьёзно.

С таким выражением обычно фотографируются новые начальники отделов, которым ещё не рассказали, что входит в должностные обязанности.

Я засмеялся.

Саша облегчённо выдохнул.

— Получилось?

Я протянул снимок Анне Сергеевне.

Она взяла его за края.

Посмотрела.

Поднесла ближе.

— Ой, какой.

Больше слов не потребовалось.

Мы выбрали отпечаток для входного стенда. Под ним я написал:

«22 мая у нашей верблюдицы Зины родился сын. Малыш пока набирается сил и находится с мамой под наблюдением специалистов. Познакомимся, когда он окрепнет».

Саша прочитал.

— А имя?

Я взял ручку.

Помедлил.

Анна Сергеевна посмотрела на меня поверх фотографии.

— Алексей Михайлович, всё равно уже спрашивают.

Я дописал:

«Дома его зовут Пельмень».

Саша улыбнулся.

— Дома хорошо.

Мы убрали фотографию под стекло.

* * *

Через час я пошёл посмотреть, где повесили стенд.

Не у самой кассы, чтобы люди не останавливались поперёк входа. Чуть дальше, в тени, где можно было спокойно подойти с ребёнком.

Возле стекла стояла маленькая очередь.

Впереди мужчина читал подпись дочери. Дочь слушала, прижимая к груди матерчатого зайца.

— А почему Пельмень?

— Наверное, маленький.

— Он длинный.

Мужчина наклонился к фотографии.

— Тогда не знаю.

Девочка ещё посмотрела и сказала:

— Хороший.

Следом подошли две женщины. Одна сразу ткнула пальцем в стекло.

— Вот он. Я тебе говорила.

Я остановился поодаль.

У нас в зоопарке были слониха, тигрица, жираф и огромный медведь. А люди стояли перед чёрно-белой фотографией зверя, который пока большую часть времени лежал на подстилке.

Потому что теперь они знали о нём кое-что важное.

Он родился здесь. Ему было трудно. Его выхаживали. У него была мама и нелепое имя.

Женщина с мальчиком прочитала подпись и взяла сына за руку.

— Пойдём других посмотрим. Этот пока маленький.

Мальчик кивнул.

Никто не пошёл стучать в закрытую дверь.

Я вернулся в контору с хорошим настроением.

Анна Сергеевна встретила меня с трубкой в руке.

— Из городской газеты. Спрашивают, правда ли у нас родился Пельмень.

Я взял трубку.

— Директор слушает.

Женский голос поздоровался, представился и сразу спросил:

— Алексей Михайлович, нам тут фотографию описали. Можно к вам приехать? Очень хочется про малыша рассказать.

Я посмотрел на лежавший на столе снимок Марты.

Рядом был план Потапова вольера. Под ним — копия письма на инженерный осмотр жирафника.

— Можно, — сказал я. — Только самого малыша пока не беспокоим. Снимок дадим. И я покажу вам ещё кое-что.

— Что именно?

Из кабинета Кеша деловито потребовал:

— Цифры где?

В трубке наступила пауза.

— Это у вас кто?

Я прикрыл ладонью нижнюю часть трубки и посмотрел на попугая.

Он невинно перебрал лапами по жерди.

— А вот с этим, — сказал я журналистке, — пока сложнее.

Глава 8

Журналистка приехала с двумя карандашами.

Один держала в руке, второй торчал из кармана сумки. Сумка была большая, кожаная, с потёртыми углами. Похоже, в ней можно было унести не только блокнот, но и небольшую редакцию.

— Ольга Павловна Сорокина, — представилась она. — Мы разговаривали.

— Алексей Михайлович. Проходите.

Она вошла в кабинет, посмотрела на Кешу и сразу улыбнулась.

— Так вот кто у вас цифры спрашивает.

Попугай сидел на жерди с веточкой в лапе. Веточка занимала его гораздо больше прессы.

— Он, — сказал я. — Предупреждаю: часть его высказываний для газеты не годится.

— Я двадцать лет по предприятиям езжу. Меня трудно удивить.

Кеша перестал грызть.

Посмотрел на неё.

— Чё дрыхнешь, гнида?

Ольга Павловна застыла с раскрытым блокнотом.

Потом медленно повернулась ко мне.

— Начало интервью сильное.

— Его из экспозиции поэтому и убрали.

— А здесь перевоспитываете?

Из приёмной донёсся голос Анны Сергеевны:

— Пока привыкаем.

Журналистка засмеялась и села.

Кеша, добившись внимания, снова занялся веточкой.

Я положил перед гостьей фотографию Пельменя.

Она перестала улыбаться так широко. Взяла снимок, поднесла ближе.

— Ой.

Уже второй взрослый человек за утро произносил над этим верблюдом одно и то же.

— Вот он?

— Вот.

— А я думала, совсем крошечный.

— Ноги портят впечатление.

Она перевернула снимок.

Саша аккуратно написал на обороте своё имя, дату и то, кто изображён.

— Ваш фотограф?

— Работает у нас. Семьи снимает, теперь и зверей.

— Хорошо снял. Очень.

Она положила фотографию на чистую страницу блокнота.

— Расскажите с начала.

* * *

Сначала я рассказал, когда родился Пельмень и почему его пока нельзя увидеть на выгуле.

Потом — кто был рядом.

Ольга Павловна записывала фамилии, переспрашивала отчества, ставила маленькие галочки. Когда я дошёл до ночного дежурства, подняла голову.

— Вы сами всю ночь здесь?

— Был.

— Новый директор проводит первую бессонную ночь у новорождённого верблюжонка...

— Лучше спросите Аркадия Моисеевича, сколько таких ночей было у него.

Она посмотрела на меня поверх блокнота.

— Вы не хотите про себя?

— У меня в той комнате была самая простая работа. Приносить, звонить и не мешать.

Ольга Павловна сделала ещё одну пометку.

— Это иногда самая редкая работа.

Я показал ей фотографию Марты под водой и снимок заводских слесарей.

— Вот про этих людей тоже хочу рассказать. Вчера закончили. Слониху теперь можно нормально мыть.

— Это в одну заметку с малышом?

— Не знаю, сколько у вас места. Но если написать только, что родился верблюд, человек придёт, обнаружит закрытую дверь и расстроится. А здесь уже есть что смотреть.

Она отложила карандаш.

— Алексей Михайлович, у меня детская страница к выходным. Туда нужен живой рассказ. Насосы в него все не поместятся.

— Насоса как раз нет.

— Это радует. Фамилии людей, фото, история малыша — возьму. А дальше давайте пройдём. Мне надо самой увидеть, что у вас происходит.

Я поднялся.

Ольга Павловна посмотрела на попугая.

— Этого тоже сфотографировать можно?

— Можно. Только не пишите, что каждый желающий может зайти к директору знакомиться.

— Почему?

Кеша вытянул шею к её запасному карандашу.

— Во-первых, карандашей не хватит.

Она убрала карандаш поглубже.

— А во-вторых?

— Вы уже слышали.

* * *

Начали мы с верблюжатника.

Внутрь к Зине не пошли. Степаныч вышел в коридор, закрыл за собой дверь и долго вытирал руки чистой тряпкой, прежде чем понял, что от него хотят только разговора.

— Я в газету не умею, — сказал он.

Ольга Павловна прислонила сумку к скамье.

— А вы мне скажите, что он сегодня делал.

— Кто?

— Пельмень.

Степаныч сразу посмотрел на дверь.

— Встал. Поел. Потом ходил. До угла дошёл, развернуться не смог.

— Почему?

— Длинный.

Она улыбнулась.

— И что сделал?

— Назад пошёл. Понемножку. Зина стоит, смотрит. Я его не трогаю, пусть сам. Потом сообразил, плечом подался и повернул.

Пока рассказывал, Степаныч показал это движением собственного плеча.

Журналистка записывала.

— А вам как, не страшно было за него?

Он потёр тряпку между ладонями.

— Было. Чего не было-то.

Посмотрел на меня.

Я молчал.

— Когда поднялся, тогда отпустило, — добавил он. — А до того сидишь. Он дышит — и ты сидишь.

Ольга Павловна перестала писать.

Некоторое время мы втроём стояли в коридоре.

Из-за двери донёсся мягкий шорох.

Степаныч сразу повернулся, приоткрыл, заглянул.

— Всё нормально. Мать обходит.

Я заметил, как журналистка подалась вперёд, но с места не двинулась.

Степаныч закрыл дверь.

— Всё? Мне туда надо.

— Спасибо, — сказала она.

На улице Ольга Павловна достала второй карандаш, первый сломался ещё в блокноте.

— Вот это мне и нужно было, — сказала она.

Я кивнул.

Она сама услышала то, чего я не сумел бы передать никаким объяснением.

* * *

Аркадия Моисеевича нашли в ветпункте.

Он прочитал записанные сведения, уточнил несколько формулировок и отдельно попросил не превращать статью в историю чудесного спасения.

— Детёныш родился слабым. Мы оказали помощь. Дальше наблюдаем. Не надо писать, что его уже все потеряли, а потом директор пришёл с полотенцем.

Ольга Павловна взглянула на меня.

— Не пришёл?

— Пришёл, — сказал я. — Но полотенце было обычное.

Ветеринар фыркнул.

Потом показал ей записи, объяснил, почему пока нужен покой, и назвал работников, которые дежурили. Журналистка старательно проверила имена.

— А дети рисунки могут приносить? — спросила она.

— Рисунки могут, — ответил Аркадий Моисеевич. — Еду не надо.

— Я напишу.

— Напишите крупно. А то принесут молоко, потом обидятся, что мы не дали.

Ольга Павловна подчеркнула строчку.

Когда мы вышли, она сказала:

— У меня сын маленький был, тоже всё хотел кормить. В кармане хлеб носил. Я однажды пальто выстирала вместе с его запасами, потом из подкладки неделю доставала.

— И сейчас носит?

— Сейчас семнадцать. Теперь сам всё съедает.

Мы прошли к пруду.

У ограды две девочки считали утят. Каждый раз получалось разное число, потому что утята не понимали ответственности момента и беспрерывно перестраивались.

Журналистка остановилась.

Достала блокнот.

Я уже собирался напомнить, что мы шли к Марте, но промолчал.

Пусть посмотрит.

* * *

У Потапа она задержалась надолго.

Медведь сидел возле бревна и выковыривал что-то из трещины. Нина наблюдала из служебного прохода. Когда увидела нас, подошла.

— Про маленького пишете?

— И про больших немного, — сказала Ольга Павловна.

Она посмотрела на ограждённый бассейн.

— А здесь что делают?

Я рассказал про слив, шов и подготовку чаши к испытанию.

Без обещания открыть бассейн завтра.

Нина тем временем принесла красное ведро. Поставила с нашей стороны, возле двери.

Ольга Павловна посмотрела сначала на него, потом на Ленкин рисунок.

— Это то самое?

— То самое, — ответила Нина. — Девочка подарила. Сейчас не каждый день даём, смотрим, как обращается.

Она показала вмятины на краю.

— Сила-то какая.

Журналистка присела перед рисунком.

— А девочку как зовут?

— Лена. С братом и дедом ходит.

— Можно с ними поговорить?

— Если встретите, спросите у деда, — сказал я. — Специально ради статьи ребёнка разыскивать не будем.

— Я не собиралась. Просто хорошая история.

Потап поднял голову.

Посмотрел на ведро в руках Нины.

Встал.

Нина тут же убрала подарок за дверь.

— Потом, — сказала она ему.

Медведь подошёл ближе, постоял, втянул воздух. Вернулся к бревну не сразу.

Ольга Павловна следила за ним.

— Вы его теперь веселите?

Вера, подошедшая с другой стороны, ответила раньше меня:

— Даём ему заниматься тем, чем медведь и должен. Искать, разбирать, нюхать. А то раньше оставалось только ходить вдоль стены.

— Вы давно этим занимаетесь?

Вера замялась.

Я не стал за неё отвечать.

— Пробовали и раньше. Не всё получалось довести, — сказала она. — Сейчас больше делаем.

— Покажете записи?

Вера удивлённо посмотрела на журналистку.

— Вам интересно?

— Мне интересно понять, что изменилось.

Они отошли к скамье. Вера развернула свой блокнот.

Я остался у вольера.

Нина положила ладонь на косяк и посмотрела на Потапа.

— Напишут, люди опять придут. Все будут спрашивать, где ведро.

— Значит, ответим. Ведро по очереди с остальными занятиями.

— И где вода.

Я посмотрел на бассейн.

— Воду тоже сделаем.

Она кивнула, но улыбаться не стала.

Правильно. На воду у нас пока имелось гораздо больше разговоров, чем воды.

* * *

В конторе Ольга Павловна ещё раз просмотрела фотографии.

Выбрала Пельменя с матерью. Потом снимок Марты и Фёдора Петровича.

— Сколько напечатают, обещать не могу. Попробую оба. Заводских рабочих в эту заметку не втисну, но про помощь скажу. Фамилии запишу отдельно, может, короткую информацию дадим.

— И Сашу укажите автором.

— Конечно. Фамилия на обороте есть.

Она убрала снимки в плотный конверт.

— Материал к пятнице хочу поставить. Если что-то со здоровьем малыша изменится, позвоните обязательно.

— Позвоню.

— Про показ пока пишу: не доступен посетителям, находится с матерью. Без даты выхода.

— Верно.

Она посмотрела на Кешу.

Попугай сидел совершенно прилично. Даже поза была какая-то образцовая: лапы ровно, хвост опущен, клюв чистый.

— А про него?

Я вздохнул.

— Если напишете, что птица кричит неприличное, нам начнут приносить детей послушать неприличное.

— Понимаю.

— Кеша из-за людей и оказался здесь. Не хочется делать ему второй круг.

Ольга Павловна закрыла блокнот.

— Попугая пока оставим вам.

— Спасибо.

Она поднялась.

У двери спросила:

— А вы чего сами хотите от этой газеты? Только чтобы приходили?

Я подумал.

— Чтобы приходили и понимали, куда попали. Здесь можно полдня провести, если всё нормально устроить. И помогать тоже можно конкретно. Завод починил воду. Девочка подарила ведро. Фотограф сделал снимок. От всего этого здесь уже лучше.

Она кивнула.

— Вы только не заканчивайте статью фразой «зоопарк ждёт вашей помощи», — добавил я. — Нам после неё везут всё, что дома жалко выбросить.

Ольга Павловна засмеялась.

— Поздно. Я уже придумала заголовок.

— Какой?

— «У нас родился Пельмень».

К этому заголовку у меня возражений не нашлось.

* * *

После её ухода я с Верой и Виктором Семёновичем вернулся к Потапу.

На этот раз со складным метром и планом.

Набросок Веры лежал на доске, прижатый углом линейки. Она показывала места, где хотела бы убрать часть бетона и сделать участок грунта.

Каменщик слушал, присев возле бортика.

— Просто землю сверху насыпать — будет грязь, — сказал он. — С водой надо понимать. И что под плитой.

— Поэтому вас и позвали, — ответил я.

Он посмотрел на меня и развернул план к себе.

Мы обошли наружную сторону. Проверили подход к служебным воротам. Сравнили размеры на рисунке с тем, что было на месте.

Выяснилось, что Вера нарисовала лишние полтора метра ширины.

Она нахмурилась.

Потом стёрла часть линии.

— Значит, вот так.

Виктор Семёнович предложил перенести большое бревно ближе к углу.

Вера покачала головой.

— Здесь нельзя. До ограды слишком близко.

Он убрал карандаш.

Никто не обижался. Мне это нравилось.

Из прежней жизни я слишком хорошо помнил совещания, где прямоугольник на плане защищали с большим жаром, чем живого зверя внутри него.

Здесь спорили о конкретном месте для медведя.

В конце остался довольно скромный первый этап: бассейн довести до работы, затем отдельно подготовить проект изменения сухой части. Пень не тащить, пока не решено, как его ставить и закреплять. Для грунта разобраться с основанием и отводом воды.

— Экскаватор нужен будет? — спросил заместитель.

— Сначала поймём, сколько вскрывать, — сказал мастер. — И как сюда подойти. А то вы его закажете, он полдня у ворот постоит.

Виктор Семёнович записал.

Я поставил на наброске дату.

— А бассейн когда испытываем?

— Завтра начнём, если после осмотра всё нормально. Сначала без медведя. Я утром приду.

Я посмотрел на Нину.

— По переводу Потапа договорились?

— Договорились. На время работ внутри побудет. Я кормление под это подведу.

Она взглянула в вольер.

Потап лежал на боку, прижав к груди ободранный кусок дерева.

Ему было совершенно всё равно, сколько взрослых людей собрались вокруг линейки.

И правильно. У него был конкретный результат в лапах.

* * *

В четверг инженер приехал в начале десятого.

Сухой высокий мужчина с рулоном бумаги и кожаной папкой. Звали его Павел Андреевич. Первым делом он спросил, где старые планы, потом — кто помнит ремонты.

Виктор Семёнович принёс папку.

Служительница жирафника — невысокая женщина по имени Галина — приняла участие в осмотре сразу. Как оказалось, она помнила значительно больше, чем бумаги.

— Здесь меняли, — говорила она. — Здесь только красили. А вот в этот угол не надо вставать, там пол просел.

Павел Андреевич остановился в шаге от указанного места.

Посмотрел вниз.

Потом на неё.

— Спасибо.

Гриша находился на наружном выгуле. Видел нас через открытый верхний проём, но достать не мог. Служебную дорожку, с которой он снимал шапки, уже перекрыли, людей направили в обход.

Инженер обошёл помещение, осмотрел нижнюю часть стен, двери, старые приборы отопления. Несколько раз попросил осветить ему участок повыше.

Миша держал переносной светильник.

Я стоял рядом с Верой.

Аркадий Моисеевич пришёл чуть позже, принёс записи по содержанию Гриши. Инженер выслушал, задал вопросы о зимнем режиме и попросил показать, где зверь лежит и как проходит между секциями.

Разговор быстро ушёл от облупившейся краски.

Меня это устраивало.

— Стены сами по себе сейчас не вызывают у меня такого беспокойства, как пол и отопление, — сказал Павел Андреевич. — Но окончательно после обмеров. Вот этот участок надо вскрывать и смотреть. Здесь расчёт нужен. На глаз делать не будем.

Виктор Семёнович нахмурился.

— А если пол перестелить?

— На то же основание? Получите новый пол, который снова просядет.

Он свернул край плана.

— И площади зимой мало. Это уже не моя часть, но вы же сами говорите, что движения не хватает.

Вера кивнула.

— Есть сбоку двор. Сейчас там хранят секции и старые кормушки. Можно рассмотреть пристройку, — сказал я.

Инженер посмотрел в окно.

— Рассмотреть можно. Земля, сети, конструкция, связь с существующим зданием. Не обещаю по одному взгляду.

— Мне и нужен нормальный вариант. Чтобы через два года не сносить то, на что сейчас потратимся.

Он впервые чуть улыбнулся.

— Тогда пойдёмте во двор.

* * *

Во дворе росла крапива.

Между секциями ограждения валялась старая покрышка. У стены стояли кормушки, которыми давно никто не пользовался, и ржавая металлическая рама неизвестного назначения.

Павел Андреевич прошёл до угла, посмотрел на здание снаружи и попросил рулетку.

Пока измеряли, Галина подошла к Вере.

— Его куда девать-то, если здесь ломать?

— Будем по этапам, — ответила Вера.

— Это понятно. Только он у меня в ту дверь не идёт. В старый перегон. Давно не пользовались, ему там низко кажется.

Я повернулся.

— Покажете после осмотра?

Галина кивнула.

Инженер убрал рулетку.

— При серьёзной работе зверя из ремонтируемой части выводить обязательно. Это даже не обсуждается. Где держать, как вести — определяйте вместе. Я в проект могу заложить очередность, но невозможного не обещаю.