Читать книгу: «Домдур»

Глава 1. Домдур

Тогда всё и началось. Это был обычный зимний вечер. Уютно трещали дрова, в небольшом домике, на окраине снт "Заречный". Сонливость пахнула в глаза сигаретным дымом, жар открытой печи делал тело мягким и податливым. У хозяйки можно было курить прямо в доме! Закуривая одну, я думал уже о второй …и так – по кругу. Иногда хозяйка спускалась со второго этажа и просила принести чаю. В шутку ругаясь на прокуренный мною первый этаж, возвращалась к себе, в такую же прокуренную комнату. Надо сказать – лестница была настолько крутая, что я побаивался нести весь "чайный набор" сразу. Приходилось соблюдать особую последовательность: сперва – горячий чайник, затем – кружки и сахар. Пакетики уже заранее были распределены по кружкам.

Потом мы пили чай втроём. Был ещё Борис – молодой человек хозяйки. Мы дымили так, что приходилось открывать дверь, чтобы табачный туман вышел наружу. Мы смеялись, иногда могли сидеть до утра и травить байки друг другу, острить и язвить по полной над кем-то или же сами над собой, от скуки.

У хозяйки жили ещё две студентки – Маша и Света. Они частенько поднимались к нам на "дымный шабаш". Света была девушкой отстраненной, часто читала мангу и тащилась по всяким азиатским темам, типа аниме и прочего (честно говоря я не особо и вникал). Маша всё никак не могла расстаться со своим парнем, который никогда не появлялся в нашей "табачно-чайной" компании. Звали его Стёпа. Он жил на веранде вместе с Машей. Там была целая куча обогревателей, сами понимаете, веранда зимой – это холодильник! Работал Стёпа ночью и мы редко виделись. Возможно, он не поднимался к нам с тех пор, когда подскользнулся на той самой лестнице, ведущей к "шабашу", да ещё кошка Муся вплелась ему в ноги (или между ног!) и коварно подставила бедного Степу, что тот полетел кубарем вниз. Я этого не видел, говорят – смеялись так, что соседи нарекли дом 908 – дурдомом. Хотя сами девчонки- студентки придумали куда более изящное название – "Домдур".

Маша…Маша мне понравилась не сразу – маленькая, темненькая, в очках, стеснительная и как будто вечно ищущая куда бы спрятаться – она невольно создавала образ "серой мышки", но не всё было так однозначно…Однажды хозяйка попросила нас приготовить ужин вместе с Машей, а сама уехала с Борисом и Светой по делам. Стёпа был на работе, так что мы остались вдвоём. Тогда мы и познакомились…

Я помню, как обратил внимание на её руки. Они то и дело вздрагивали, как будто она ими вовсе не управляла. Пока она чистила картошку, я невольно стал переживать за её состояние. Глаза её бегали. Казалось, когда она пыталась взглянуть на меня, то глаза её смотрели как бы "мимо", как будто цепляя что-то неуловимое боковым зрением. Это было необычно и как-то пугающе. Но позже я узнал. Оказывается, один из бывших, которого она любила, не переносил прямых взглядов, и она приучила себя смотреть как бы "сквозь" человека. Чего только женское сердце не сделает ради любви, порой идя на такие уступки и приучая себя к таким жёстким правилам, которые ломают душу безвозвратно. Она рассказала, что больна эпилепсией и нервным расстройством. С самого детства она жила на таблетках и в полном одиночестве, так как мама боялась её выпускать гулять – "Не дай Бог приступ!" Она рассказала мне, как её затравили в школе, и о том, что она устала от своей болезни. Я сочувствовал ей, я понимал её болезнь, – ведь сам я не так давно бросил курс антидепрессантов, страдая от алкоголизма, тревожного расстройства и одиночества. Я не мог найти свою родную душу, которая меня приняла бы таким, какой я есть. Возможно, Маша мучилась от того же…

Мы приготовили ужин и дожидаясь хозяйку сели у печки. Я рассказал Маше, как попал сюда, к Саше (так звали хозяйку) . Мне попросту было некуда идти. После алкогольного срыва я не мог вернуться обратно на реабилитацию. У меня не было сил, чтобы проходить курс заново, опять начинать всё с нуля. Мне пришлось ночевать в подъезде. Я не знал что будет дальше. Я напивался и спал прямо на чёрной лестнице многоэтажки. Когда это стало совсем невыносимо, а точнее – это уже было на грани жизни и смерти, я вспомнил про жену своего друга – Сашу. И решил написать ей… Несмотря на то, что друг мой уже умер и умер он смертью тяжёлой (об этом не стану писать), Саша нашла в себе силы жить дальше и даже нашла человека, который очень её полюбил и поддержал в момент утраты. Нашла в себе силы помочь и мне – приняла без копейки в кармане, привезла в свой загородный дом, встретив меня около вокзала еле-еле живого. Я очень ей благодарен за это…Такими же братьями по несчастью были и эти студенты, которые жили у неё. У кого-то были проблемы со съемным жильём, у кого-то с работой и достатком, у кого-то – со здоровьем…И Саша помогала им чем могла. Вот только я был уже не студент, мне был 31 год и я потерял всё. Моя депрессия доходила до крайности, мои долги казались неподъемными, мой алкоголизм – казался неизлечимым. Я провожал этот, как я считал, проклятый и безумный год – совершенно обессиленный и разочарованный. Я стал зациклен на себе… Мне очень нужно было найти что-то в этом мире, что разорвёт этот замкнутый круг.

Глава 2. Маша

Надо сказать – печка у Саши была капризная, с характером. Иногда на растопку уходило около часа, да и дрова были сырые – дровник то и дело заметало снегом, и дрова промерзали. Но, справившись с растопкой, я получал определённое наслаждение – можно было смело назвать это счастьем. Я погружался в детство. Меня как будто переносило в прошлое, в дом моих родных…У бабушки была финская большая печь, напротив которой я мог сидеть часами и просто смотреть на огонь. Один на один с золотыми угольками, что искрят и тлеют, согревая душу…

В один из таких вечеров ко мне пришла Маша и села рядом. Я смотрел то на неё, то на огонь – и мы заговорили.

Она рассказала о своих непростых отношениях со Степой. На веранде отключили свет и теперь им нужно было куда-то съезжать. Долг за свет был большой, а отдать его не было никакой возможности. Стёпа звал её к своей маме. Но она не хотела. Она устала быть с ним. Устала от его заботы и вечного контроля. Маша не работала, да и не могла – приступы участились, нужно было делать инвалидность или по крайней мере усиленно лечиться и обследоваться. Всё это наложило на неё определённый отпечаток отстранённости и одиночества. Болезнь, Стёпа, которого она встречала в 3 ночи со смены, сбитый режим и невозможность что-либо изменить в своей жизни. Она была игрушкой в руках своего молодого человека или как домашний питомец, который не может без своего хозяина… Но ведь передо мной сидел человек! Окунаясь в этот глубокий и одинокий мир, я понимал, наконец-то понимал, что есть и такие, кому намного хуже, чем мне. Маша не знала как поступить, она хотела расстаться постепенно, через месяц, а теперь нужно было что-то решать. Она не привыкла решать. Варианты были не самые привлекательные – оставаться в доме у хозяйки (в неопределённом финансовом положении, тк Степан её содержал), либо уезжать со Степой. В тот вечер мне стало очень грустно, я не хотел чтобы она уезжала. За эти несколько дней она стала для меня родной, приходя на беседы за кружкой чая у печки. Огоньком, который я сам когда-то утратил в своём сердце. Не от того ли я так люблю смотреть на золотые угольки в печке? Ведь своих у меня на тот момент внутри не осталось…

Было около трёх ночи и я пошёл спать, Маша осталась ждать Степу. Я не мог уснуть… Неужели она уедет? Я не знал как будет, не знал, что она решит. Я видел силуэты за дверью – Стёпа пришёл с работы. Я слышал шёпот, но не разбирал слов. В неизвестности ворочался и словно укрывался одеялом от мыслей, что я больше не увижу Машу. И почему я так быстро к ней привязался? …

Но в какой-то момент я сам себе сказал – я готов отпустить её. Потерять. Пусть я знаю её несколько дней, но всё же этот человек для меня что-то значит. Как будто мы уже были знакомы, и её история была прочитана мной задолго до встречи. Обезумел ли я? В своём ли уме? Голоса становились более явными, и теперь я стал различать за дверью интонации спора, ссоры, сомнения… Так я и уснул, не зная, увижу её завтра или нет. Я смирился с потерей, сказав себе что если так – значит это нужно. Вечером следующего дня я узнал, что Маша остаётся.

Саша с Борисом позвали меня выступить на благотворительном концерте у знакомого. Когда мы приехали туда я очень заволновался – большой зал, много людей, да и я честно говоря был не в лучшей форме для таких масштабных выступлений – всё же неделю назад я спал в подъезде, а тут – на сцену! Я почему-то сразу мысленно поставил себя в самый дальний ряд среди выступающих, как будто я – хуже всех. Но подумал – спою эту песню для Маши. Тогда я ещё не знал, останется она или уедет. «Какая разница – думал я – раз уж позориться, так хоть с каким-то смыслом!» Ещё и текст не выучил наизусть, да уж! Всё что я хотел на тот момент – чтобы Маша услышала меня, чтобы она была в этом зале. И для меня она правда была здесь, рядом. Саша и Борис после концерта включили в машине запись моего исполнения, и я был приятно удивлен. Мне редко нравилось своё исполнение, а здесь – я готов был послушать ещё несколько раз. Я пел для неё…

Вечером следующего дня мы шли гулять в город, дорога была долгой, надо было кое-что купить для дома. Маша сама вызвалась идти со мной, и по правде – мне это было очень приятно. Её подруга Света очень удивилась когда увидела что Маша собирается гулять. Как я смог догадаться по ехидной улыбке Светы, Маша уже давно никуда не выходила. Снежинки падали при свете фонарей так медленно, как будто кто-то встряхнул снежный шар при свете настольной лампы. Наша снежная сказка только начиналась – и вот парадокс! С Машей время шло незаметно, даже медленные снежинки в снежном шаре не могли этому противостоять. Казалось – хочется взять ещё час, потом другой, а потом третий – у печки дома и говорить без остановки, обо всём на свете! Эти разговоры под треск угольков стали для нас чем-то сакральным… Прямо какой-то ритуал! Мне нравилось её чувство юмора, её безумие, мы часто смеялись и придумывали вместе шутки, иногда настолько абсурдные, что если бы кто-то услышал нас со стороны, вызвал бы неотложку и санитаров, со смирительными рубашками наготове.

Надо сказать, Маша очень хорошо чувствовала музыку. Я играл на гитаре и пел, иногда писал собственные песни. Занимался я этим уже давно и вечерами играл для неё при нашем ритуале, возле печки. Это было прекрасно. Я видел её румянец на щеках, видел огонь в глазах и хотел отдать ей свою душу – ведь у меня больше ничего и не было, да и душа, давно забытая, как будто пробудилась только потому, что я встретил эту удивительную девушку…И я думал про себя: «хотя бы этот день пройдёт не зря, ещё один день вместе, спасибо за это»…Иногда мы пели вместе, но она очень стеснялась. Говорила что голоса нет, что поёт плохо, отговаривалась – что делало её такой очаровательной, такой живой в моём сердце, такой несовершенной…

Однажды у нас появилась подработка. В тот день ударил сильный мороз и мы возвращались на автобусе, ведь идти пол часа пешком до дома, в котором ещё и не факт что натоплено, было похоже на самоубийство. Маша никогда не носила перчатки, за что я её частенько поругивал, как бы в шутку. Мы сели в автобус и я взял её руки в свои. Мне хотелось её согреть, но больше всего хотелось быть рядом, просто быть рядом – это стало смыслом для меня. Смыслом человека, который несколько дней спал в холодном подъезде и направился на вокзал, лишь бы добраться до места, где можно согреться и хоть с кем-то поговорить. Смыслом человека, у которого ничего в жизни больше не осталось. Сжимая эти руки я говорил про себя :»Спасибо за этот день, спасибо за то, что она рядом, спасибо даже за этот холод, ведь с ней – мне всё по душе». Так мы доезжали до нашей остановки и шли домой, где нас ждала печка и множество интересных разговоров за кружкой чая или кофе…

Подработка была у нас самая простая – мы ставили защиту на одежду. Мы стучали молоточками по магнитам-заклепкам, чтобы они как следует держались на вещах. Нас с Машей то и дело подкалывали – то думали что мы брат и сестра, то спрашивали у меня «А где ваша жена? « когда Маша отлучалась на перерыв. Было в этом много иронии и, наверное, правды.

Правды странной и неловкой, особенно в таких случаях, когда едва знакомые люди примечают то, чего вы и сами друг другу сказать не решались…

Глава 3. Приступ

Это случилось поздней ночью. Света как всегда сидела в комнате и читала. Я помню Стёпа в тот вечер должен был вернуться и что-то обсудить с Машей по поводу их личных дел и своего переезда с веранды, где уже было невозможно не то что ночевать, но и просто находиться – такой сильный ударил мороз. Маша готовила омлет на ужин и чувствовала себя плохо. Чуть ранее, этим же вечером, мы возвращались из города пешком. Было холодно и скользко, лёд скрылся где-то под покровом только что выпавшего снега. Маша показала мне короткую дорогу до дома, это была тропка меж деревьев, довольно унылый пейзаж в зимней синеве. И как это обычно бывает, идешь ты себе спокойно и тут что-то да произойдёт. И произошло. Маша упала, лёд обнажился, а я даже не успел ничего сделать. Я помог ей встать и дальше мы пошли уже держась друг за друга, но она снова упала. Тогда я ещё не знал, что с эпилепсией лучше вообще не падать, иначе можно спровоцировать приступ. Узнал я это через пару часов, этим же вечером…

Омлет был готов, я поставил кофе. Маша стояла рядом и как будто застыла. Я спросил что случилось… Но она молчала уставившись в одну точку. Внезапно она схватила меня за руку, как хватается утопающий за спасательный круг. Жуткая гримаса исказила её лицо, а глаза – словно они видели что-то потустороннее, стали стеклянными и большими. Так близко приступ эпилепсии я не видел никогда. Это похоже на смерть, мучительную и тяжёлую. Про кофе я забыл сразу же…Омлет оказался на полу, вместе с Машей…Она так и не поела в тот вечер. Её зубы застучали, тело стало дрожать, уже сидя на полу она сама не знала, где она и что с ней, душа словно покинула тело. Света была в комнате и мне пришлось звать её, я не знал что делать! Я был в панике. Зубы Маши стучали сильнее, Света схватила ложку и просунула между зубов Маши – как потом выяснилось так делать было не нужно, но кто ж знал! Кое-как мы перенесли её на кровать, тело было словно из свинца, тяжёлое и зажатое, как будто застывший в одной позе памятник… Я отвернулся. Света сказала нужно снять с неё штаны и дать полежать. Ей виднее. С таким я ещё не сталкивался, и вряд ли бы хотел столкнуться ещё раз. Моё тело дрожало, грудь сдавила тяжёлая горечь и адреналин бил в сердце. Шок! И как вишенка на торте – внезапно появился Стёпа.

С недовольной миной он вошёл в комнату, я даже заметил ироничную ухмылку, что взбесило меня окончательно. И я увидел, что это за человек. "Неужели вас не учили как и что нужно делать при приступе?" – ядовито выпалил он. Будь я в подпитии, я не думая втащил бы ему за такие слова. И за ухмылку особенно. Повезло тебе, что трезвый я сейчас! Дальше всё было как в тумане. Помню что Маша очнулась… Она очень расстроилась из-за ложки, которую Света успела протиснуть меж зубов. Дело в том, что зубы чуть не сломались о металлический предмет и даже местами покрошились, и Маша начала плеваться зубной крошкой…Извините за подробности, но я не мог об этом не писать. Именно это показывает всю жалость картины, которую наблюдал я. Жалость не от слова "жалкий", а от слова " жаль"!… Бедная Маша. Знаю – жалость это плохое чувство, но что я могу сделать, если сердце было переполнено этой самой ж.... Стёпа забрал с собой Машу на холодную веранду, при этом уходя зашипел "Только Саше ничего не говорите, она потом тут устроит и будет переживать, всём же достанется! " Эта фраза выбила меня из колеи. Шея напряглась, я задергался, глаза вылезли из орбит… "Да чтож ты за человек-то!" – 3вучал крик в моей голове… Наружу кричать не было сил – да и что это исправит ? Теперь мне многое стало ясно про тебя, Стёпа. Оказывается собственная безопасность (хотя отношения у него с Сашей уже были испорчены), важнее здоровья близкого (казалось бы!) тебе человека… Именно с такими грустными и грузными мыслями я лёг в кровать той ночью. Истинную жалость, пожалуй, вызвал в конечном итоге Стёпа. Не от слова "жаль", а от слова "жалкий".

Глава 4. Неизвестность

Близился Новый Год. Я узнал, что Маша и Света уедут двадцать девятого декабря вечером в свой родной город. Оставалась примерно неделя. Неужели я снова останусь один? С одной стороны я был рад – у меня есть ещё неделя, целая неделя, чтобы хорошо провести эти дни с Машей. Но чем ближе двигался квадратик на настенном календаре к двадцать девятому числу, тем быстрее, как мне казалось идёт время. Мы стали очень близки. Её голова часто лежала у меня на коленях, приобняв её за плечи, я смотрел на огонь. Так и сидели мы каждый вечер, разговаривая о чем душе было угодно, не думая о будущем, просто оставаясь наедине – здесь и сейчас. Маша распускала волосы – чёрные кудри, густые и сильные, лежали у меня на руках. Я часто гладил её, и часто благодарил жизнь за эти моменты искренней нежности. Мы никогда не целовались. Но это было неважно, она только что рассталась и я не хотел её смущать своими желаниями, понимая, что это сейчас лишнее. За окном неслышно падал снег, дрова трещали в печке, сердце билось в такт нежности. Больше было ничего не нужно.

Двадцать восьмого числа мы как обычно сидели вместе и Маша неожиданно для себя вспомнила, что завтра уже нужно ехать. Надо сказать, что эпилепсия штука коварная – лекарства, которые она принимала, имели сильную побочку. Она могла с лёгкостью забыть, какой сегодня день и что было вчера. Я не знаю, каково это – могу только представить.

Накануне мы ездили в город, и Маша просила фотографировать её, чтобы она запомнила этот день. Для меня это было странно. Неужели она может забыть меня? Забыть этот день? В который раз я осознал, что надо жить каждой секундой. Наверное у Маши это хорошо получалось. Мы дошли до известной в Питере котельной "Камчатка». Нам подарили по коробку спичек с Цоем. Это было забавно – все покупают, а нам просто взяли и подарили! Мы радовались, словно дети!

Я помню ещё одно необычное чувство. Я понимал что приступ может случится в любую минуту, и честно говоря это заставляло меня радоваться каждому мгновению, проведённому рядом с ней. Да, я боялся что не сумею ей помочь, что произойдёт что-то плохое. "Ну, на то у меня и есть тревожное расстройство!" – в шутку думал я.

Вернувшись с прогулки, в съемную квартиру Светы (у неё были проблемы с хозяйкой которая сдавала квартиру, поэтому она здесь старалась не появляться, какое-то время живя у Саши), мы с Машей стали придумывать сценарий для будущего мероприятия, которое она хотела сделать вместе со мной, по возвращению. Саша работала в ДК и обещала предоставить Маше сцену и собрать остальных студентов в помощь. Я лёг на кровать и она легла рядом – так по-детски наивно и непринуждённо, что я даже ошалел (ха-ха). Так вместе мы лежали, смущая Свету, которая была тут же, в метре от нас на своей кровати. Она ехидно смотрела то на меня, то на Машу и мне показалось, что в её взгляде были нотки ревности. Не хотела она отдавать свою подругу мне – алкоголику, хоть и в завязке. Так и лежали мы, придумывая текст к сценарию, улыбаясь друг другу и находясь где-то в своём хрупком и красочном мире.

Почему я об этом вообще пишу сейчас? Почему именно о Маше? Неужели нельзя было выбрать другую тему для книги? Или придумать сюжет из головы?

Только сейчас я осознал, что эта девушка стала для меня душой, которую я растерял и развеял по ветру, словно лепестки давно засохшего цветка. Я жил то сожалением о прошлом, то страхом будущего. Маша вернула меня в момент. Ценность жизни… Ценность любви… Я вновь стал чувствовать музыку так, как чувствовал её в четырнадцать…когда всё было так возможно, когда я написал свою первую песню, когда глядя с балкона на бескрайнее поле родного посёлка, я вдруг чувствовал невыразимое… Что это? Наверное слова здесь подбирать не стоит. Есть то, что словам неподвластно.

Двадцать девятое число. Я проводил Машу и Свету. Обнимая Машу я почувствовал, что что-то изменится… Тогда ещё не мог понять что. Как будто я прощался с ней. Я сказал, что буду скучать. Но эти слова не отражали того, что я чувствовал на самом деле. Синева декабря била в лицо порывистым и холодным ветром. Я развернулся и пошёл обратно. Захотелось выпить. Минутная слабость – и вот я уже выхожу из магазина с бутылкой…Говорят, что когда человек влюбляется, это похоже на алкоголизм. Машу бутылка мне не заменит, но одиночество которое я испытал в тот момент было настолько поглощающим, что хотелось раствориться в этой угрюмой зимней спячке. Глоток – и кажется стало легче. Другой – и уже весело. Искусственное счастье – обман души. А что же дальше? Неизвестность…

Глава 5. Без света

За долги, как оказалось, отключили не только веранду, но и весь дом. Это случилось в январе, уже в конце месяца. Мои попытки перезапускать счётчики не давали никаких успехов, я безуспешно щёлкал ими – но свет не появлялся. У хозяйки платить не было возможности, ещё и машина накрылась, будь она неладна. Я только нашёл работу, и надо сказать – пил уже крепко. Маша не возвращалась. Мы переписывались, но это было совсем не то… Я не чувствовал её через текст. Вот совсем не чувствовал! Хотя было множество хороших моментов и в переписках, всё же – мне её очень нехватало…Особенно тех вечеров, когда я мог гладить её мягкие кудри, греть её руки в своих и говорить обо всём на свете.

Возвращаясь домой после смены я топил печь в темноте. Когда дрова кончались, мы покупали брикеты. Когда и брикеты подходили к концу, а такое было часто – приходилось рыскать во дворе и пилить-рубить древесный хлам. Я помню, как я вернулся абсолютно никакой, и в 12 ночи стал ломать во дворе доски, лишь бы хоть чем-то растопить печь и наконец-то лечь в постель. Я не мог не пить…Как мне казалось, если я брошу, то сойду с ума в таких условиях. Деваться было некуда, денег на съем жилья у меня по-прежнему не водилось. Зарплата была смешная, её хватало на минимальные нужды – поесть, покурить, и выпить. Когда продажи были хорошие – я помогал денежной Саше. Всё же надо было чем-то подкреплять здесь своё проживание.

На выходных телефон я заряжал в магазине. Однажды меня даже выгнали. Говорят: "Камеры у нас тут стоят и вас видит начальство, оно-то платить за ваш заряд не собирается". Но засланный сверху охранник, который собственно меня и прогнал – очень сожалел, говорил: "Не моё это желание, вас выгонять. Как мне сказали, я так и делаю! "

Хозяйка почти и не появлялась. Только ночью, когда я уже спал. Обитала в основном с Борисом на работе в ДК. Друзьями моими стали алкоголь и одиночество. Наверное, каждый алкоголик мечтал, чтобы его оставили в покое и дали ему пить столько, сколько он захочет. А хотел я всегда. Доза выпитого росла с каждым днём. Я стал позволять себе выпивать на работе. С Машей мы разругались. В какой-то момент я почувствовал что не увижу её ещё очень долго, хотя она обещала приехать к определённой дате, но каждый раз дата эта переносилась и двигалась тем же квадратиком по настенному календарю. Я стал думать о том, что неважен для неё. Мой эгоизм снова взял рычаги управления в свои руки. Каждый алкоголик – законченный эгоист. И проблема у него не с алкоголем, а с трезвостью. Не хочет он принимать эту серую, скучную жизнь. И если что-то идёт вразрез с его планами (а планы в его голове уже все свершились) то он начинает вести себя как маленький обиженный ребёнок. Да-да! Таким был и я.

В конце января темнело рано, надо было успеть сделать все свои дела до пяти часов. Самым ненавистным делом была стирка – воды в доме тоже не было, поэтому приходилось ставить ведро под водосток крыши и ждать талой воды. Когда был мороз я набирал снег в вёдра и растапливал его на печи. Часто вспоминалась квартира со всеми удобствами – почему я тогда это не ценил? Мысленно ругал себя за свои пьяные выходки, из-за которых я потерял работу, а потом и возможность платить за ипотечное жильё. Хорошо, что бывшая жена смогла выйти из ситуации и стала просто сдавать квартиру, имея даже какой-то небольшой доход сверху.

"У всего есть последствия" – вспоминал я фразу психолога, который проводил групповые занятия на реабилитации, после которой я успешно начал свой алкогольный путь заново. И правда – вот они, последствия моего выбора. Я живу без света и воды, в доме, где и дрова-то являются роскошью. Я пью каждый день и когда наступает ночь – засыпаю сидя или в одежде на кровати, за что хозяйка неоднократно меня ругала. И уже всерьёз.

Однажды они с Борисом приехали поздно ночью и увидели мрачную картину – я лежал прямо в обуви на диване. На кухне где была печь, валялись бычки, а на столе стояла бутылка сорокаградусного "Карельского бальзама". Окна были открыты настежь, так как в тот вечер я перетопил печь и было очень жарко. Но к их приезду всё тепло уже ушло на улицу… Утром мне было очень стыдно, я не хотел смотреть в глаза Саше и Борису. Убивая себя алкоголем, я убивал доверие к себе… Мешал другим жить. Я ненавидел себя. Мне нужен был кто-то рядом. Маша. Но она не ехала… Я стал злым и неразговорчивым, винил её в том, что она дала мне надежду. Я дал Саше обещание больше не пить, но спустя две недели снова сорвался. Круг замкнулся – печка снова трещала, была ночь, за окном неслышно падал снег, в руках была бутылка бальзама, искусственное счастье проникало в кровь и успокаивало на время одинокие мысли…

Надо сказать – район, в котором я жил у Саши, был мягко говоря опасным. Говорят здесь неоднократно ловили наркоманов и местных барыг. То и дело меня останавливала полиция, когда я шёл с работы поздно ночью или за крепкими напитками. Я заметил за собой уже какую-то паранойю. Если я видел, что машина едет подозрительно медленно – я сразу же впадал в панику. Так и было в тот раз, когда меня остановил уголовный розыск – обычная серая лада ехала по длинной, словно бесконечная лыжня, Октябрьской улице. Она словно подкралась ко мне из-за спины и медленно проехала чуть дальше. Свет в салоне погас. Дверь открылась – и вот мне в лицо уже тычут корочкой, начинают обыскивать мой рюкзак и просят вывернуть все карманы. Естественно, братья уполномоченные ничего не обнаружили, но с тех пор я стал оборачиваться на звук любого автомобиля, проезжающего здесь. И не дай Бог он притормозит… Когда я выпивал, идти было не так страшно и не так долго. Время словно ускорялось, ноги несли меня сами до дома, где было холодно и темно. До дома, где не было Маши…

Глава 6. Одна

Маша приехала. Но меня это не радовало – мы с ней здорово разругались накануне и я поступил недостойно, в подпитии написал много лишнего. Я не оправдываю себя, но что хорошего может написать алкоголик, живущий в доме без света и воды, в полном одиночестве, постоянно ожидающий встречи с девушкой, которая всё никак не едет и переносит дату раз за разом? Конечно – ничего…

Маша приняла решение жить у Светы. И это правильно. В таких условиях здесь ей делать нечего, это понимал я чётко и ясно. Я предложил ей увидеться, мне очень хотелось всё исправить, но где-то внутри я понимал, что многое уже изменилось и наше общение не будет прежним. Но обманывал себя, надежда всё ещё была в сердце. Я помню как сидя в электричке написал белый стих, который вышел из меня пулемётной очередью строк и слов совершенно внезапно. Я чувствовал, что не мог не писать. Сердце стучало перед встречей так, как будто мне не тридцать, а пятнадцать.

"Я еду и сердце в пятки.

Наверное это ты -

Скользишь по моей душе,

Играешь в загадки.

На льду неопределённости,

В объятиях нежной глупости,

Я всё же дошёл до тебя,

Как будто до второй юности."

Что уж тут говорить. Я понимал, что влюбился, но что делать с этой любовью – не представлял. Так и ехал я в полупустом вагоне. Ижорский завод смотрел на меня трубами-гигантами, солнце преломлялось в окне разноцветными лучами, душа улетала из тела и возвращалась обратно, мысли плыли бумажными корабликами по волнам тревоги и надежды.

Выходя из вагона я закурил. Дал людям пройти вперёд. Я знал, что она тут, рядом. Сигарета полетела в урну, проходя через турникет я узнал её в толпе – она была в шляпе и пальто. Такая же красивая, как и всегда, ловя меня боковым взгядом, как при нашем первом знакомстве, она улыбнулась и мы обнялись.

Я привёз ей её гитару, которую починил – поменял колок, который мы как-то вместе пытались сажать на клей, и надо сказать какое-то время он держался. Но я пообещал заменить его, и как только нашёл донора в магазине где работал – сразу же исполнил обещание. Она занесла гитару в дом и вернулась. Так и отправились мы гулять по Питеру. После нашей ссоры на удивление было легко общаться, казалось что ничего не произошло. Но где-то на подкорке совести было нехорошее чувство… Оно не давало мне покоя. Мы зашли в музыкальный магазин, она радовалась как ребёнок, осматривая всё вокруг с каким-то неимоверным восторгом. Я сыграл ей на фортепиано и она расцвела. Она могла уловить то, что сам я уже разучился чувствовать в музыке. Это меня всегда поражало. Её умение слушать и чувствовать тонкое и хрупкое волшебство мелодии, словно она сама была этой мелодией. Это не могло не влюблять. Я бы хотел играть ей часами. Но увы, музыкальный магазин для этого был не предназначен от слова совсем. Перед тем как мы в него зашли, она сказала что у неё дежавю – будто она уже видела эту улицу и меня, стоящего прямо сейчас с сигаретой в руке и смотрящего на неё. Возможно это был сбой в матрице,(ироничный смех) ведь сейчас я пишу эти строки, и всё вновь оживает в памяти, как будто это происходит сейчас.

Время с ней шло незаметно, как и всегда. Мы уже стояли у вокзала, кажется она хотела что-то сказать. Её взгляд стал тревожным, движения стали более резкими и голос её задрожал. Она сказала, что хочет быть одна, что не будет больше подавать мне надежд… Я помню что пытался совладать с ответом и с голосом, – очень не хотелось чтобы меня что-то выдало. Я ответил ей – "это твой выбор" и направился к турникету.

Сидя в электричке я снова почувствовал ту самую пустоту и неизвестность, как тогда, двадцать девятого декабря. Только ещё более грустную и сильную… Внутри что-то сломилось, а переполненный вагон душил меня духотой. Снова вернулось желание выпить, и честно – я не помню пил ли в тот вечер. Думаю что пил.

Глава 7. Лишний бокал

Наступала весна. Наконец-то! Для человека живущего без дров, света и воды – это было настоящим счастьем!(Ироничный смех). С Машей я не виделся уже давно, иногда писал ей, но с той встречи я уже не стремился открываться и что-то пытаться изменить в нашем с ней общении. Всё было так, как нужно. Я смирился со своим алкоголизмом, а точнее – плыл по течению сорокоградусной реки. Иногда река понижала градус, и даже выносила меня на сухой берег, но чем дольше я был на суше, тем сильнее мне хотелось обратно, тем мучительнее была эта трезвая серая жизнь, – и я снова погружался в тёмный омут запоя.

Меня пригласили на день рождения товарищи из группы, в которой я пел. Был день рождения у барабанщицы Даши. Мы классно провели время и уже в изрядной кондиции я мчал на электричке обратно домой. Но домой-то в таком состоянии не хотелось вовсе. И я решил пойти в местный бар. Заплатив за вход я уставился косым, отупевшим взглядом в телефон. Баланс карты был на нуле, а организм настаивал на очередной дозе крепкого. Я недолго думая (а думал ли вообще?), взял с пустого столика чей-то бокал с пивом. Ну и не пропадать же добру – такой был мой логически-пьяный вывод. Вывод был неверный. В дверях бара, когда я решил двинуть на перекур, меня остановил какой-то бородач и требовал объяснений, почему я взял чужое пиво. Ну что я мог ответить? Вряд ли я тогда сказал что-то внятное, так как ответ свой я уже не помню. Помню только, ещё что-то сказал девушке этого бородача, а что сказал – увы, туда же. Последним и, наверное, действительно страшным воспоминанием стал мой побег из бара – я пытался убежать от бородача, и ясно помню как он меня нагонял, а далее – мокрый асфальт, бородач на мне, темнота, занавес. Очнулся я уже на ступеньках дома Саши. В память врезался ещё какой-то узбек, который меня провожал прямо до дома… Господи, спасибо тебе добрый человек! А ведь это и правда – поступок. Идти было пол часа… И как он со мной, пьяным, выдержал? Так вот. Сидел я на ступеньках дома Саши. Пытаться попасть в дом было бесполезно – дверь была закрыта. Я стал стучать, сперва рукой, потом каким-то чудом в руке оказалась ракетка для бадминтона, которой я барабанил о дверь так сильно, что она сломалась. Да, я был совсем не в себе. Даже не заметил, что всё моё пальто и шапка были в крови, а с головы капало прямо на ступеньки…

Дверь открылась и с криком на улицу выбежала Саша. Увидев меня во всём великолепии, она поняла что это полный…и мне нужно срочно зашивать голову. Кажется, я ей говорил что хочу спать, что я очень устал и что моя истекающая кровью голова – это ерунда, просто надо промыть и лечь. Пьяный бред из моих уст продолжался до тех пор, пока меня каким-то чудом не затолкали в машину и не повезли в травму.

Лёжа на койке в кабинете я чувствовал как мне зашивают бровь и лоб. Потом игла переместилась куда-то чуть выше виска. Ещё помню, что потом швы обработали раствором и щипало так, что я невольно вскрикнул и зашипел от боли, как перекись водорода. Выйдя из кабинета я еле стоял на ногах. Меня снова затолкали в машину и повезли обратно. Голова моя была опоясана бинтом, вид был великолепный – ни дать, ни взять.

Саша с Борисом выгрузили меня во дворе и я сел в кресло, которое стояло возле входной двери. Сигареты кончились. Очень хотелось курить после всех этих приключений. Саша вытащила пачку, и отдала её мне… Она понимала, что в таком виде и состоянии в магазин я явно не собираюсь. "Мы поехали на работу, уже и так опаздываем! Смотри больше ничего не учуди здесь! " – голос её звучал злобно и с надрывом… Конечно, такой пьяный мудак как я, может всё что угодно исполнить. Доверие было подорвано окончательно. Саша с Борисом направились к машине. Я сидел в кресле, на спинке которого висело кровавое пальто. Я прикурил. Впервые за долгое время я разрыдался как ребёнок…

Глава 8. Постскриптум

Была середина мая. Я сидел в электричке. Путешествие моё было окончено – я возвращался домой, в родной посёлок. Жить у Саши я больше не мог – свет так и не появился, алкоголизм снова стал процветать, несмотря на приключения в баре. Одиночество доходило до крайности – даже и написать было некому. Со всеми, кто мне был дорог я оборвал связь. Я считал себя плохим человеком – много кому я наговорил лишнего, много кого разочаровал своим алкоголизмом, но если задуматься – больше всего ущерба я причинил самому себе. Отрекаясь от людей – я сам сжёг все мосты с этим миром. Сам себя запер в темницу молчания и сожаления о содеянном.

Электричке тронулась. В окне стали мелькать знакомые до боли виды – вот огромный мост через Вуоксу, вот и скалистые массивы холмов, как будто я и не уезжал отсюда… Всё это защемило в сердце памятью о детстве, юности, и первых попытках писать музыку и песни. Я же был другим – светлым, открытым и влюблённым в жизнь. Что же случилось?

Я приехал. Майская синева едва касалась неба, но уже ощущалась вечерней прохладой. Я как будто видел сон – опять это кладбище возле станции, опять заросший карьер и гаражи, и старая водокачка, где случилась одна забавная история со мной и моим другом детства.

Однажды мы забрались на самый верх водосточной башни, внутри оказалась труба, по которой можно было спуститься на самое дно этого советского сооружения. Так мы и сделали. Но совсем забыли, что нужно будет и как-то выбраться обратно. Мы словно застряли в колодце. Смотря наверх, на свободу, ничего не оставалось, как пытаться вскарабкаться по той же самой трубе. Друг мой был легче и ловче меня, и попытки со второй – третьей выбрался. А вот у меня не получалось – я стал узником этой башни на час или два. Уже не помню как, явно из последних сил, я обхватил трубу руками и ногами и стал подобно червяку двигаться наверх, обвившись вокруг трубы. Когда я наконец-то выбрался – мне показалось что я обрёл вторую жизнь, такой сильный страх был остаться в узниках навсегда, такая радость свободы озарила меня в тот день!

Когда возвращаешься в родные места, мне кажется, каждый уголок твоего родного города или посёлка имеет какую-то личную историю, или даже несколько историй, которые мы помним до конца жизни. У меня, как я заметил, здесь их – сотни! Вот и моя улица – мой дом – мой подъезд…

Я – дома. Сидя на балконе, глядя с третьего этажа на закат, я закурил. Я вспомнил о Маше. Ей бы понравился этот вид, я уверен. Я и забыл сказать, что она училась на ландшафтного дизайнера. А тут – бескрайнее поле, обрамленное холмистым лесом, река и мост, а вдали – необъятное небо. И всё это создано не человеком, но определённо создано с любовью и трепетом, – настолько завораживающий вид…

Прошло ещё две недели, я не писал Маше уже больше месяца. Всё что у меня оставалось – это воспоминания и книга, которую я почти закончил. Теперь я не сожалею о прошлом, я благодарен за то, что встретил такую удивительную девушку, с которой мы были близки. Однажды я сказал ей: "Для чего-то наша встреча была нужна" . Теперь я знаю для чего.

Солнце погружалось в закат, я сидел на балконе и смотрел вдаль. Может стоит написать ей?… Возможно. Но лучшее, что я смог на сегодняшний день – это написать не ей, а О НЕЙ.

Спасибо тебе, Маша.

Посвящается Анастасии Антоновой.