Читать книгу: «Диверсант, аристократ, мститель: История графа Ларошфуко, ставшего кошмаром для нацистов во Франции»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Алексей Олейник

Редактор: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Мария Смирнова, Евгений Яблоков

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2017 by Paul Kix

All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Как всегда, посвящается Соне

Предисловие автора

Перед вами документальный роман, призванный перенести читателя в те дни, когда Робер де Ларошфуко сражался с нацистами в оккупированной Франции как диверсант и участник Сопротивления. В основу этой истории легло несколько источников, и в первую очередь – мемуары самого Ларошфуко «Свобода мне в радость: 1940–1946¹», опубликованные в 2002 г., за 10 лет до его смерти. Кроме того, семья Ларошфуко, с неизменной благосклонностью относившаяся к моей работе, поделилась со мной аудиозаписью, на которой Робер рассказывает детям и внукам о своей жизни и участии в войне. При этом я получил и DVD с документальным фильмом, режиссером, монтажером и продюсером которого выступил один из племянников Робера. Это настоящая сага об истории легендарной семьи, о родителях Робера, о его девяти братьях и сестрах, а главное – о мужестве, которое понадобилось самому главному герою в ходе войны. Эти бесценные материалы послужили прекрасной отправной точкой при написании книги. И аудиозапись, и фильм предназначались для семейного архива Ларошфуко, но дочь Робера, Констанс, любезно предоставила мне копии.

Я подолгу беседовал с ней и тремя ее братьями и сестрами об их отце – лично, по Skype, по телефону и электронной почте. Снова и снова я связывался с ними, хотя обещал уже не досаждать расспросами, и всякий раз просил прощения за назойливость. Однако Астрид, Констанс, Ортанс и Жан всегда откликались на мои просьбы и охотно делились воспоминаниями. За это я им бесконечно благодарен.

Эта книга – результат четырехлетней исследовательской и журналистской работы в пяти странах. Я побеседовал с десятками людей, прочел около 50 книг на английском и французском языках, изучил тысячи страниц военных и исторических документов на четырех языках. И все же, во многом из-за секретного характера миссий Ларошфуко во время войны, порой приходилось полагаться лишь на его собственные свидетельства о тех или иных событиях – как на лучшие, а иногда и единственные описания событий. К счастью, его воспоминания удивительно ярки и прекрасно согласуются с известными историческими фактами о Франции того времени.

Пол Кикс, январь 2017 г.

Пролог

Семья не уставала спрашивать его: почему? Как герой войны мог встать на сторону человека, которого называли предателем? Зачем было Роберу де Ларошфуко, кавалеру ордена Почетного легиона, рисковать своим добрым именем ради защиты Мориса Папона, обвиненного – спустя столько лет после войны – в пособничестве нацистам во время оккупации?

Эти вопросы витали в воздухе вплоть до февраля 1988 г., когда Ларошфуко начал давать свидетельские показания в ходе уголовного процесса, открывшегося четырьмя месяцами ранее, – процесса, которому суждено было продлиться полгода и стать самым долгим в истории французского правосудия².

Вошедший в зал суда Ларошфуко выглядел чрезвычайно элегантно. Его серебристые волосы только начинали редеть, и он по-прежнему зачесывал их назад. В свои 74 года он держался так, будто ему не больше 50. Иронический взгляд карих глаз, римский профиль – все выдавало в нем аристократа, привыкшего повелевать. Высоко подняв голову, он прошествовал к свидетельской трибуне и дал присягу, а затем вернулся на свое место, которому на время судебного разбирательства суждено было стать центром всеобщего внимания. Вид у него был на удивление невозмутимый. Даже на лице сохранялись следы бронзового загара – несмотря на хмурую французскую зиму. Годы, казалось, были не властны над его мужественной красотой – почти такой же ослепительной, как в первые послевоенные годы, когда он менял девушек как перчатки, пока не встретил Бернадетт де Марсье де Гонто-Бирон, свою будущую жену и мать его четверых детей.

На трибуне Ларошфуко предстал в зеленом твидовом пиджаке в клетку поверх светло-голубой рубашки с узорчатым коричневым галстуком. Такой наряд вполне подходил сельскому дворянину, приехавшему на день-другой в Бордо из Пон-Шеврона – родового гнезда с 30 спальнями и 27 гектарами земли в департаменте Луара в Центральной Франции. Он просто излучал харизму, сиявшую еще ярче на фоне сумрачной строгости стен зала суда. В тот день Ларошфуко затмил всех присутствующих.

Молва о его бесстрашии бежала впереди него, и суд – чуть ли не из любопытства – дозволил ему вступительное слово. Всем не терпелось узнать, почему не кто-нибудь, а Ларошфуко взялся защищать такого человека, как Папон. Ларошфуко кивнул подсудимому в темном костюме, отделенному от него пуленепробиваемым стеклом, и с некоторой досадой, которую выдавал изгиб губ, принялся вспоминать события полувековой давности.

«Прежде всего хочу сказать, что в 1940 г., несмотря на мою крайнюю молодость, я был против немцев, против Петена³ и против Виши. Я считал, что надо продолжать войну с нацистами на юге Франции и в Северной Африке…» В то время Роберу было всего 16, и он происходил из семьи, люто ненавидевшей немцев. Его отец Оливье, боевой офицер, ветеран Первой мировой, в 1939 г. вновь поступил на службу. Через пять дней после заключения перемирия его арестовали нацисты – в том числе за попытку сражаться и после подписания злополучного договора. Мать Робера, Консуэло, возглавлявшую местное отделение Красного Креста, немецкие офицеры прозвали Грозной графиней.

На трибуне Ларошфуко почти не касался того, что последовало за вступлением немцев в Париж в 1940 г., – своих подвигов, которые принесли ему четыре боевые награды и звание кавалера ордена Почетного легиона. Вместо этого он сосредоточился лишь на одном эпизоде лета 1944 г. – на том, чему был свидетелем лично. Его показания в корне противоречили линии обвинения против Папона.

Морис Папон был чиновником в коллаборационистском правительстве Виши. Он дослужился до руководящей должности в департаменте Жиронда на юго-западе Франции, в юрисдикцию которого входил Бордо. Папону вменялось в вину, что на посту генерального секретаря префектуры Жиронды и куратора еврейских дел он визировал отправку восьми из десяти конвоев с еврейскими гражданскими лицами – сначала в лагеря для интернированных на территории Франции, а затем в концлагеря в Восточной Европе. В общей сложности вишистские чиновники Жиронды выслали 1690 евреев, среди которых было 223 ребенка. Папону предъявили обвинения в преступлениях против человечности.

Но подлинные подробности работы Папона на вишистский режим оказались куда более запутанными, чем картина, нарисованная обвинением. Несмотря на громкое название своей должности, Папон оставался лишь вишистским чиновником средней руки, далеким от рычагов власти. Впоследствии он утверждал, будто понятия не имел ни о пункте назначения вагонов для скота, в которых перевозили евреев, ни о том, какая участь ждала высылаемых на месте. Кроме того, сам приказ о депортации отдал Рене Буске, начальник национальной полиции Виши. Папон утверждал, что он просто выполнял приказы, будучи самым обычным бюрократом, которому, увы, пришлось подписывать распоряжения о высылке евреев.

Когда осенью 1997 г. против Папона начался судебный процесс, историк Мишель Берже, первым обнаруживший бумаги с его подписями, заявил суду, что больше не считает эти документы доказательством вины подсудимого. Даже два адвоката, представлявшие на процессе семьи жертв депортаций, признавались, что испытывают сильное чувство неловкости от необходимости обвинять этого человека.

Однако Робер де Ларошфуко располагал и другими сведениями, способными пошатнуть позиции обвинения в деле Папона. Он поведал суду, что летом 1944 г. примкнул к отряду Сопротивления под названием «Шарли». «Там были и евреи, – рассказывал Ларошфуко. – Увидев, как их много, я спросил, чтó они тут [в отряде] делают. Командир только пожал плечами: "Их предупредили в префектуре, что готовится облава"». Иными словами, эти люди были благодарны за спасительное предупреждение и обрадовались возможности вступить в ряды Сопротивления.

Ларошфуко познакомился и сдружился с Папоном в 1960-х гг. К тому времени Папон был уже префектом парижской полиции. «Я узнал, что во время войны он служил в префектуре [Жиронды], – вспоминал Робер на суде, – и рассказал ему про тех евреев из "Шарли". А он улыбнулся и сказал: "Да, в префектуре у нас все было хорошо отлажено"».

При всей своей геройской биографии, на трибуне Ларошфуко признал: чтобы помогать Сопротивлению изнутри режима Виши, требовался «поистине колоссальный запас личного мужества»: «И мсье Папон, несомненно, один из таких смельчаков».

15 минут показаний – и вот уже судья зачитывает письменные свидетельства четырех других участников Сопротивления, чьи слова удивительным образом вторят Ларошфуко: да, Папону приходилось подписывать приказы о депортации, но он же помогал евреям избежать ареста! Роже-Самюэль Блох из Бордо, еврей и участник Сопротивления, писал, что с ноября 1943 по июнь 1944 г. Папон, рискуя карьерой и жизнью, не раз давал ему убежище.

Заседание отложили до утра. Ларошфуко вышел на улицу и окинул взглядом преобразившийся Бордо. Город, где больше не реяли флаги со свастикой. Где никто не гадал, кто донесет на тебя. Где прохожие не сжимались в страхе, заслышав за спиной зловещую поступь гестаповских сапог.

Как уместить в четверть часа всю тревогу, весь липкий страх оккупации, который пропитывал людей насквозь, словно едкий сигаретный дым переполненных кафе? Как объяснить всю неоднозначность и муки выбора тем, кто вырос в мирное время и привык делить мир на черное и белое?

Ларошфуко уже вышел за ограду здания суда, когда заметил, что к нему приближаются протестующие против Папона. Один подскочил совсем близко и плюнул ему под ноги. Ларошфуко смерил наглеца яростным взглядом, но не стал останавливаться.

Те, кто помоложе, – включая его собственных взрослых детей, племянников и племянниц, – не могли понять главного: в суд Ларошфуко привело отнюдь не сочувствие к подсудимому, с которым он даже не был знаком во время войны. Он вышел на трибуну из верности братству – тем горсткам бойцов Сопротивления, что осмелились противостоять чудовищной машине нацистской оккупации. Они знали, каково это – отказывать себе во всем. Они видели самые чудовищные проявления варварства. Эти повстанцы, прошедшие через те же испытания, что и Ларошфуко, и выжившие назло всему, до сих пор понимали друг друга без слов. Их по-прежнему связывала незримая нить боевого товарищества, и никакие обвинения, даже столь тяжкие, как преступления против человечности, не могли разорвать эту связь.

Конечно, Ларошфуко не стал говорить всего этого вслух. Он вообще редко распространялся о своей роли в Сопротивлении. Даже когда на ветеранских встречах другие заводили речь о его подвигах, он неизменно отмалчивался. Отчасти из природной скромности, но больше оттого, что не хотелось бередить старые раны.

Вот и приходилось его детям, племянникам и племянницам довольствоваться обрывками случайно подслушанных историй о его легендарных свершениях. На протяжении всего детства, да и потом, в зрелом возрасте, они увлеченно обсуждали: действительно ли Ларошфуко случайно встретил Гитлера, а потом пробрался через немецкие линии, переодевшись монашкой? Действительно ли он улизнул от расстрельной команды, а однажды убил человека голыми руками? Действительно ли он прошел подготовку в секретном подразделении британских диверсантов, переломившем ход войны? Почти всю жизнь Ларошфуко оставался загадкой даже для своих близких.

А сейчас он садится за руль своего «ситроена», чтобы отправиться в пятичасовой путь до поместья Пон-Шеврон. Быть может, однажды он все же решится рассказать, почему взялся защищать Папона. А по сути – о том, чему сам стал свидетелем на войне. И о том, почему сражался, когда это делали лишь единицы.

«Может, когда-нибудь и расскажу, – говорит он себе. – Но не сегодня».

Глава 1

Не может отвечать за свою храбрость человек, который никогда не подвергался опасности.

ФРАНСУА ДЕ ЛАРОШФУКО. МАКСИМЫ⁴

Было 16 мая 1940 г., когда с востока донесся странный звук. Робер де Ларошфуко был дома вместе с братьями и сестрами, когда услышал его: сначала низкое жужжание, с каждой секундой нарастающее, а затем – настойчивый зловещий гул. Он прильнул к одному из высоких окон семейного замка Вильнёв, утопавшего в зелени огромного (14 гектаров) парка близ Суассона, в полутора часах езды к северо-востоку от Парижа.

На горизонте Робер увидел то, чего уже давно со страхом ждал.

Бесконечный рой самолетов, источающих угрозу. Вот они накрыли тенью городскую площадь Суассона. А вот от роя начали отделяться небольшие немецкие «юнкерсы» – одномоторные двухместные самолеты с характерно изогнутыми крыльями. Они казались Роберу хищными птицами – да так оно и было. Они ринулись вниз, и сирены под фюзеляжами исторгли пронзительный вой. Семья застыла у окон, оцепенев от увиденного и услышанного. А бомбы уже сыпались на землю: беспорядочно, безжалостно, разя Суассон и подбираясь все ближе к замку. В тех местах, где они взрывались, в небо взлетали фонтаны земли, дерна и щепок. Раскаты чудовищных взрывов, такие же ужасающие, отдавались в груди у Робера глухими ударами. Мир за окном вдруг сделался громким и полыхнул огнем. И посреди этой какофонии раздался пронзительный крик матери: «Надо уезжать, надо уезжать!»

Вторая мировая война пришла в Суассон.

Формально она была объявлена восемь месяцев назад. Но по-настоящему бои начались лишь пять дней назад, когда немцы, обманным маневром оттянув силы союзников к бельгийской границе, прорвали линию обороны южнее – в Арденнах, густо заросших лесом холмах на северо-востоке Франции. Союзники считали эту местность слишком труднопроходимой для нацистского наступления. Что, разумеется, и послужило главной причиной, по которой немцы выбрали именно ее.

Три колонны немецких танков, змеившиеся на полтораста с лишним километров вглубь, вырвались из лесов. В последние несколько дней оборонявшим рубежи французским и бельгийским солдатам, многие из которых были всего лишь резервистами, довелось пережить настоящий кошмар – конечно, тем из них, кто вообще сумел его пережить. С неба их атаковали «юнкерсы», а на земле – бесчисленные чудовищные «панцеры». Великобритания отправила на помощь обороняющимся больше 70 бомбардировщиков, но немецкие истребители смяли их и почти уничтожили – 39 машин не вернулись на базу. Это были самые крупные потери за всю историю Королевских ВВС в операциях подобного масштаба.

На земле немцы стремительно пробили в обороне брешь шириной 50 км и глубиной 25. Но двинулись они не на юго-запад, к Парижу, как ожидало французское командование, а на северо-запад – к проливу Ла-Манш. Туда, где можно было отсечь элитные части французов и британцев, увязшие в Бельгии. И после – взять всю Францию.

Суассон лежал как раз на пути этого северо-западного броска. Робер с шестью братьями и сестрами выскочили из дома: на улице леденящий душу вой пикирующих «юнкерсов» звучал еще невыносимее. Бомбы падали на фабрики Суассона. Дети со всех ног кинулись к семейному седану, и мать, Консуэло, усадила всех в автомобиль. Старшему, 17-летнему Анри – на год старше Робера, – она велела гнать в Шатонёф-сюр-Шер в замок ее матери, герцогини де Майе, в 370 км к югу. Сама Консуэло решила остаться: как глава местного отделения Красного Креста, она должна была руководить действиями организации в департаменте Эна.

– Я вас догоню! – крикнула она Анри и Роберу.

Ее окаменевшее лицо ясно давало понять: спорить бесполезно. Она не могла допустить, чтобы ее дети – от четырех до 17 лет – сгинули в том же огненном блицкриге, что, возможно, уже поглотил их отца, 50-летнего Оливье, служившего офицером связи с британскими ВВС на франко-германской границе.

– Уезжайте! – приказала она Анри.

Дети отправились в путь под ничем не сдерживаемым градом бомб – самолетов союзников в воздухе почти не было. Впоследствии историки назовут эти дни Битвой за Францию, однако на деле французская военная авиация была рассредоточена по всей империи: лишь 25 % самолетов базировалось на родине, и всего четверть из них находилась в составе действующих соединений. Таким образом, Суассон был почти беззащитен перед бомбежками. Непрекращающийся вой «юнкерсов» и гулкое эхо взрывов гнали семейство Ларошфуко прочь – в бездумной, почти животной, панике.

Но движение на дорогах почти замерло. Немцы разбомбили вокзалы и многие мосты в Суассоне и окрестных городках. То и дело «юнкерсы» на бреющем проносились над потоком беженцев, поливая их пулеметным огнем. Младшие дети в машине Ларошфуко пронзительно визжали при каждой очереди, но пули, к счастью, ложились позади.

Пока они выбирались из зоны нацистского наступления, к процессии присоединялось все больше беженцев. То тут, то там у обочин стояли заглохшие автомобили. Некоторые семьи тащили за собой лошадей и ослов, навьюченных кое-как собранным скарбом. Дети Ларошфуко, прильнув к окнам, с потрясением взирали на эту сюрреалистическую картину. Исход, какого современная Франция еще не знала.

Пилот французской разведывательной авиации Антуан де Сент-Экзюпери наблюдал за этим исходом с воздуха. В книге «Военный летчик» он позже напишет: «В час, когда пресс бомбардировщиков всей своей тяжестью придавил города и заставил целый народ черным соком разлиться по дорогам. В час, когда Франция являет собой мерзкое зрелище развороченного муравейника…»⁵

Часы утекали, дорога бесконечно стелилась впереди, и, хотя в вышине изредка раздавался вой пикирующих «юнкерсов», семейство Ларошфуко уцелело – немецкие бомбардировщики спешили присоединиться к многочисленным эскадрильям, направлявшимся к Ла-Маншу. Новости были крайне скудными. Местные власти зачастую первыми спасались бегством. Люди привязывали к крышам автомобилей матрасы в надежде хоть как-то защититься от бомб. Но вскоре, как заметил Робер, матрасам нашлось более привычное применение: в первую ночь заторы на дорогах вынудили беженцев устраиваться на ночлег где-то посреди бескрайних равнин Центральной Франции.

Рядом с дорогой вырастали импровизированные укрытия. Эхо бомбежек стихло, но Анри все равно велел младшим держаться вместе, когда они с затекшими ногами выбирались из машины. Анри, первенец и любимец семьи, отличался серьезностью и ответственно относился к учебе. А Робер был красивее: высокие скулы, черты лица, застывшие в легкой надменной гримасе, словно он вечно держал во рту сигарету. Ни дать ни взять французский кузен Кэри Гранта⁶.

Но при этом – отчаянный сорвиголова. Почти ежегодно родителям приходилось переводить его из одного пансиона в другой. Братья понимали, что теперь им придется взять на себя родительские обязанности и опекать младших. Но на деле главную роль играл Анри. В конце концов, это ведь Робер однажды повис на парапете фамильного замка метрах в пятнадцати над землей – по малолетству и для острых ощущений. И он же как-то позволил себе произнести слово «дерьмо» прямо при бабушке Ларошфуко, чем привел братьев и сестер в неописуемый восторг.

Дети держались вместе: Анри и Робер, 15-летний Артюс и 13-летний Пьер-Луи, их сестра Йолен 12 лет. Младших, семилетнюю Кармен и Эмери, которому было всего четыре, еще не принимали в тесный круг старших. Их не звали гонять мяч с братьями и Йолен, и лишь изредка им случалось поплескаться вместе со всеми в реке Эна, огибавшей фамильную усадьбу.

У малышей была своя жизнь, и они не слишком вникали в переплетение симпатий и антипатий старших: в то, как Артюс тянулся к Пьеру-Луи больше, чем к Анри с Робером, или в то, как братья, объединившись, частенько поддевали Йолен, единственную девочку, пока за нее не вступался Робер, порой пуская в ход кулаки. Словом, Роберу в семье досталась роль брата-шалопая с золотым сердцем…

Спустя годы он уже не мог вспомнить, как именно они провели ту первую ночь: то ли на одеялах, второпях брошенных Консуэло в багажник, то ли прямо на траве, под утешительным мерцанием звезд. Но в памяти отчетливо всплывало, как он шел среди огромного беспокойного людского роя. Люди устраивались на ночлег небольшими группами – на поле, которое, казалось, простирается под лунным светом до самого горизонта. Робер был напуган не меньше, чем окружавшие его скитальцы. Однако в шутках, которыми они перебрасывались, и даже в их молчаливой решимости он вдруг ощутил почти осязаемое чувство единения, разлитое в воздухе.

Вся предыдущая жизнь Робера не готовила его к этому чувству: он был дворянином, история его рода сплелась с тысячелетней историей Франции. Когда они всей семьей отправлялись на фешенебельные курорты Ниццы и Сен-Тропе, им и в голову не приходило воспользоваться общественным транспортом: зачем, если можно путешествовать в личном железнодорожном вагоне бабушки Ларошфуко – с четырьмя спальными купе, гостиной и столовой?

Однако ночной воздух и единение с соотечественниками всколыхнули в душе Робера чувство, похожее на то, что испытывал его отец 20 годами ранее, в окопах Великой войны. Там, среди солдат всех сословий, Оливье отринул последние пережитки монархизма и стал, по его собственному выражению, убежденным республиканцем. Глядя на костры и семьи, которые устраивались спать где попало и на чем попало, Робер почувствовал желание спасти La France от унижения, защитить ее – раз уж армия с этим не справилась.

Дети провели в пути четыре дня. Во время Битвы за Францию свои дома покинули около 8 млн человек – пятая часть населения страны. Шоссе были настолько перегружены, что лучшим средством передвижения стал велосипед: казалось, дороги французской провинции непонятным образом превратились в улицы Бомбея. Бросить машину и пойти пешком было бы быстрее, но Анри и слышать об этом не желал.

Тысячи родителей потеряли детей во время этого исхода на юг. Еще много месяцев газетные полосы пестрели объявлениями семей, которые разыскивали пропавших. Ларошфуко оставались в машине и всегда держались вместе. Понемногу они продвигались вперед – долгие часы ушли только на то, чтобы по одному из немногих мостов, которые немцы еще не разбомбили, пересечь Луару, огибающую юг Франции.

В небе больше не было «юнкерсов», однако дороги оставались такими же переполненными, как и прежде. Это паника, думал Робер. Не в его привычках было задумываться, но он прекрасно понимал ее причину. Людей гнало из домов не только нынешнее вторжение. Их гнало вторжение, которое стояло у них перед глазами последние 20 лет. Вторжение, которое они слишком хорошо помнили.

В Первой мировой войне погибло 1,7 млн французов – 18 % всех, кто сражался. Больше, чем в любой другой развитой стране. Французская земля была ареной множества сражений. Битвы были настолько чудовищными, а разрушения настолько повсеместными, что казалось, будто война так и не закончилась. Фамильное поместье Ларошфуко, Вильнёв, тоже стало полем боя: в ходе войны оно переходило из рук в руки 17 раз. Французы обороняли замок, немцы вели огонь с противоположного берега Эны. Вильнёв превратился в руины, соседнему Суассону повезло ненамного больше: город был разрушен на 80 %.

Даже после того, как Ларошфуко заново отстроили поместье, на его фундаменте отчетливо виднелись характерные следы от тяжелых снарядов. Почва на всех 14 гектарах Вильнёва тлела еще семь лет после того, как ее изрыли минометными снарядами. Она дышала паром – слишком горячая, чтобы ее пахать. Даже в 1930-х гг. Робер не раз видел, как плуг останавливался и работник доставал из борозды похороненный в земле артиллерийский снаряд или ручную гранату.

Даже 1600-летний собор в Суассоне, где Ларошфуко иногда бывали на мессе, изрешетили пули и снаряды – от каменного фундамента до горделивых готических шпилей: где-то темнели шрамы от очередей, а иные раны были сквозными. (На фасаде собора до сих пор видны эти шрамы.) Такие же отметины носили и магазины по всей округе, а многие ветераны войны, включая и отца Робера, вернулись домой с увечьями. После ранения лодыжки, полученного в 1915 г., Оливье сильно хромал. Последствия войны мешали даже его увлечениям – отправляясь на охоту, он теперь брал с собой жену. Пока муж высматривал дичь, Консуэло держала ружье: лишь заметив добычу, он на миг отбрасывал трость, чтобы прицелиться и сделать выстрел.

Оливье еще повезло. Иных ветеранов война изуродовала настолько, что они отказывались появляться на людях.

«Все детство я слышал беседы взрослых о Великой войне, – вспоминал Робер много лет спустя. – Родители, бабушки и дедушки, дяди – о ней говорили все». И хотя эта тема постоянно всплывала в разговорах, Оливье редко касался сути – тех четырех лет, проведенных на фронте. Он служил офицером артиллерии, и в его обязанности входило корректировать огонь батареи: следить, как снаряды ложатся на немецкие позиции, и передавать, нужно ли взять выше или ниже. Оливье не распространялся и о более личных подробностях военной жизни, как делали другие ветераны в мемуарах: о том, как во время наступлений приходилось идти по трупам погибших товарищей, о безумии, которое охватывало от долгого сидения в окопах. Оливье бродил по коридорам замка Вильнёв, ведя какой-то личный и почти непрерывный разговор с призраками прошлого.

Он не был слишком вовлеченным отцом, ограничиваясь наставлениями, что «плакать стыдно», и находил утешение лишь в красоте природы. После войны Ларошфуко-старший получил юридическое образование, однако не завел практику: в детских воспоминаниях Робера отец всегда был типичным сельским дворянином. Больше всего Оливье оживлялся, рассказывая о георгинах, которые разводил в саду.

Консуэло, потерявшая на фронте двух братьев, была куда более прямолинейна. Она велела детям никогда не покупать немецкие товары и не позволяла дочерям изучать этот «грубый» язык. Даже общественная работа Консуэло постоянно напоминала ей о прошлом: возглавляя местное отделение Красного Креста, она посвящала почти все свое время помощи семьям, чьи жизни перевернула война⁷.

Семья Ларошфуко не была исключением: Великая война изуродовала прошлое большинства французов, и мало кто мог отделаться от этих воспоминаний. Сама французская армия была настолько деморализована, что бездействовала перед лицом растущей мощи Гитлера. В 1936 г. армия фюрера вновь оккупировала Рейнскую область⁸, нарушив договоры, заключенные по итогам Первой мировой, – без боя, не встретив ни малейшего сопротивления. Между тем Франция располагала сотней дивизий, а ослабленная армия Третьего рейха смогла выставить на Рейне только три батальона. Позднее генерал Альфред Йодль, начальник оперативного штаба германских вооруженных сил, вспоминал: «Учитывая наше положение, французские силы прикрытия могли разнести нас в пух и прах». Однако, несмотря на подавляющее превосходство в численности, французы так ничего и не предприняли, позволив Германии вернуть контроль над Рейном. С того дня Гитлер больше не считался с Францией.

Военная мощь Германии росла: новая война казалась неизбежной, но французы гнали от себя саму мысль о ней, еще не оправившись от пережитого в прежней бойне. В 1938 г. французские парламентарии подавляющим большинством (537 против 75) проголосовали за Мюнхенское соглашение, по которому Гитлеру отходила часть Чехословакии. В то же время писатель Жан Жионо, ветеран Первой мировой войны, утверждал, что война бессмысленна, призывая солдат дезертировать, если она вдруг начнется. «Нет никакой доблести в том, чтобы быть французом, – писал Жионо. – Есть лишь одна доблесть: остаться в живых». Леон Эмери, учитель начальной школы, опубликовал в газете колонку, ставшую в конце 1930-х гг. своеобразным девизом для многих: «Лучше рабство, чем война».

Этот отчаянный пацифизм царил в умах многих европейцев и после начала новой войны. Осенью 1939 г., после того как Великобритания и Франция объявили войну Германии, американский журналист Уильям Ширер проехал на поезде вдоль участка франко-германской границы протяженностью около 160 км: «Ребята из поездной бригады говорят, что на этом фронте не было сделано ни одного выстрела… Войска… занимались своими делами [строительством укреплений] на виду и в пределах досягаемости друг друга… Немцы подвозили по железной дороге оружие и боеприпасы, но французы их не трогали. Странная война».

Поэтому в мае 1940 г., когда в небе с воем пронеслись немецкие самолеты, многие французы увидели не просто новый способ ведения войны – крылья пикирующих «юнкерсов» оживили для них кошмары последних 20 лет. Именно поэтому детям Ларошфуко потребовалось целых четыре дня, чтобы добраться до бабушки: страшные воспоминания лишь усиливали панику населения из-за гитлеровского блицкрига. «Нам еще повезло, что мы приехали так быстро», – вспоминала позже Йолен, младшая сестра Робера.

Поместье бабушки Майе возвышалось над городком Шатонёф-сюр-Шер. Этот трехкрылый замок с обширными владениями был жемчужиной и центром притяжения всей округи. Потрясающий, почти нереально величественный шестиэтажный особняк насчитывал шесть десятков комнат, включая чуть ли не 30 спален, три салона и картинную галерею. Дети Ларошфуко, привыкшие к роскоши, обожали сюда приезжать. Однако в этот весенний день радость встречи довольно быстро сменилась всепоглощающей усталостью. Утомительное путешествие вымотало и детей, и ожидавшую их бабушку. Хуже того, радио то и дело сообщало об очередных военных успехах немцев, заставляя всех снова и снова тревожиться.

В ту же ночь 2-я танковая дивизия вермахта достигла Аббевиля в устье Соммы, на побережье Ла-Манша. Лучшие части союзников, все еще находившиеся в Бельгии, оказались в ловушке. В голосах радиодикторов зазвучали панические нотки. У нацистов появился опорный пункт в глубине страны: за все четыре года Великой войны немецкой армии не удалось продвинуться так далеко. Теперь она затратила на это всего 10 дней.

Через несколько дней Консуэло воссоединилась с семьей. Она рассказала детям, как едва не погибла. Ее машина, предоставленная Красным Крестом, попала под немецкую бомбежку. Ее самой в машине не было, но это подстегнуло ее отъезд. Консуэло раздобыла у местного чиновника другой автомобиль и погрузила в него фамильные ценности: она была уверена, что немецкие бомбардировки продолжатся и поместье Вильнёв вновь будет разрушено.

Пострадали и помещения, где она работала. «Вот и все. Окон больше нет, от дверей одни воспоминания, – писала Консуэло в дневнике 18 мая, сидя за столом в местном отделении Красного Креста. – Две бомбежки в течение дня. Вокзал почти не работает. Придется отложить [этот дневник] до лучших времен».

Но и после воссоединения с детьми «лучшие времена» не настали. Радио в замке не умолкало, и вести были безрадостными. 3 июня три сотни немецких самолетов разбомбили заводы «Ситроен» и «Рено» на юго-западной окраине Парижа: погибло 254 человека, 195 из них – мирные жители. Парижане толпами покидали город, по улицам богатейших кварталов Парижа бродили мычащие коровы. С забитых до отказа вокзалов поезда отправлялись в никуда – лишь бы уехать. 10 июня правительство эвакуировалось на юг Франции, куда уже устремилось и все остальное население, а Париж был объявлен открытым городом – французские военные не собирались его защищать. Нацисты вошли в город в полдень 14 июня.

В тот день Робер и вся семья сгрудились у радиоприемника в салоне бабушкиного замка. С побелевшими лицами они выслушали сообщение: Париж покинули около 2 млн человек. Столица обезлюдела и притихла. А потом хлынул поток новостей: нацисты прорвались через западные кварталы и движутся вдоль Елисейских Полей; колонны танков, бронемашин и моторизованных пехотных соединений беспрепятственно идут по Парижу… Лишь немногие французы наблюдали за этим движением с бульваров или через витрины лавок, еще не заколоченных. Затем на Эйфелевой башне взвился флаг со свастикой.

И по-прежнему не было никаких вестей от Оливье, чье подразделение находилось где-то на франко-германской границе. Консуэло, эта уверенная в себе и сильная духом женщина, привыкшая сама крутить папиросы из кукурузных листьев, теперь выглядела встревоженной даже при детях: прежде они никогда не видели ее такой хрупкой и уязвимой. Она не скрывала огромного беспокойства и за страну, и за мужа. Между тем новости становились все хуже. Маршал Филипп Петен, возглавивший правительство Франции, 17 июня выступил с радиообращением к нации. «Сегодня я с тяжелым сердцем вынужден сообщить, что мы должны попытаться прекратить военные действия», – произнес он.

Робер вздрогнул, услышав эти слова. Неужели Петен, легендарный герой битвы при Вердене⁹ времен Великой войны, почти мифическая фигура, просит о перемирии? Неужели человек, который когда-то победил немцев, теперь готов капитулировать перед ними?

Война так и не докатилась до замка бабушки Майе, расположенного в 270 км к югу от Парижа, и в последующие дни семья все реже слышала тревожные новости с фронта. Однако отсутствие новостей само по себе настораживало. Это означало, что солдаты подчинились приказам Петена. Официально капитуляция была оформлена 22 июня: правительства обеих стран согласились подписать перемирие. В этот день Ларошфуко вновь собрались у радиоприемника, гадая, как теперь изменится их жизнь.

Гитлер настоял, чтобы перемирие было подписано там же, где и предыдущее, – в железнодорожном вагоне в Компьенском лесу. Казалось, Великая война не закончилась и для него. Погожим летним днем в 15:15 Гитлер прибыл на своем «мерседесе» в сопровождении высших генералов и направился к поляне в лесной чаще. Он взошел на гранитную плиту-монумент с гравировкой на французском языке: «Здесь 11 ноября 1918 г. пала преступная гордыня Германской империи, побежденная свободными народами, которых она пыталась поработить».

Журналист Уильям Ширер стоял в каких-нибудь 50 м от фюрера. «Я вглядываюсь в лицо Гитлера, – писал он позднее. – Оно пылает презрением, гневом, ненавистью, выражением свершившейся мести, триумфом. Он спрыгивает с монумента, чтобы даже это наполнить образцовым пренебрежением… Он упирает руки в бока, горделиво расправляет плечи, широко расставляет ноги. Это великолепная поза… жгучего презрения к этому месту и всему тому, что оно символизировало последние 22 года – с тех пор, как здесь было закреплено унижение Германской империи».

Затем прибыла французская делегация. Офицеров возглавлял генерал Шарль Хюнтцигер, командующий 2-й армией под Седаном¹⁰. Было видно, насколько унизительно для французов подписывать перемирие именно здесь.

Гитлер уехал сразу же после того, как генерал Вильгельм Кейтель, его старший военный советник, огласил преамбулу. Условия перемирия были многочисленными и жесткими. Они предусматривали демобилизацию и разоружение французского военного флота, возвращение кораблей в порты во избежание их перехода на сторону Великобритании, расформирование армии и едва оперившихся ВВС, сдачу немцам оружия и всех видов вооружений. Нацисты брали на себя контроль над всей территорией страны, однако французам дозволялось самоуправление в южной части – так называемой свободной зоне: она не была оккупирована немецкими войсками, и там обосновалось новоиспеченное временное правительство Франции. Париж и вся Северная Франция относились к зоне оккупации, с ограничением передвижения и гораздо более тяжелыми условиями жизни из-за нормирования продовольствия и прочих притеснений.

Раскол страны надвое с разрешением французам управлять южной частью впоследствии назовут одним из самых блестящих политических ходов Гитлера. Предоставив Франции суверенитет на юге, он помешал политическому и военному руководству бежать из страны и сформировать правительство в изгнании на территории французских колоний в Африке – там, где Гитлер еще не разгромил французские войска и где можно было бы продолжать борьбу.

Но в тот день из радиоприемника до семьи Ларошфуко донеслось лишь известие о разделе страны, которую веками строили ее предки. Хуже того, весь Париж и поместье Вильнёв к северу от него оказались в зоне оккупации. Семье предстояло стать узниками в собственном доме. Слушая условия перемирия, разносимые радиоволнами, гордая Консуэло уже не пыталась сдерживать рыдания. «Я впервые увидел, как мать плачет над судьбой нашей бедной Франции», – писал впоследствии Робер. Глядя на нее, плакали и сестры Робера, и некоторые из его братьев. Однако сам Робер испытывал только жгучий стыд.

«Я не мог с этим примириться, просто не мог», – писал он позднее. Решимость, пробудившаяся в нем под звездным небом, когда он ночевал среди других беженцев, теперь разгоралась с новой силой. В свои 16 лет, снедаемый гордостью и идеализмом, он воспринял капитуляцию как предательство. И на это предательство пошел французский маршал Петен, герой, всего 24 года назад разгромивший немцев под Верденом! «Чудовищно», – записал Ларошфуко в своем дневнике.

В дни, последовавшие за перемирием, внимание Робера привлек еще один голос из радиоприемника. Этот голос принадлежал Шарлю де Голлю, самому молодому французскому генералу, который покинул страну и отправился в Лондон 17 июня – в тот самый день, когда Петен предложил прекратить огонь. Каким бы нелегким ни было это решение (де Голль воевал под началом Петена в Первую мировую и даже был негласным соавтором одной из его книг), он собрался быстро, взяв с собой лишь пару брюк, четыре чистые рубашки и одну семейную фотографию. Обосновавшись в Лондоне, де Голль начал обращаться к соотечественникам в передачах французской службы Би-би-си. Эти выступления довольно быстро обрели скандальную славу, поскольку де Голль резко критиковал политическое и военное руководство Франции, а также настойчиво требовал продолжать войну, несмотря на перемирие. «Я, генерал де Голль… призываю французских офицеров и солдат, которые окажутся на британской земле, с оружием или без, присоединиться ко мне, – заявил он в своем первом выступлении. – Что бы ни случилось, пламя французского Сопротивления не должно угаснуть, и оно не угаснет». Свое движение де Голль назвал «Свободная Франция». Штаб-квартира движения располагалась в Лондоне, но его участники должны были вести борьбу на всей территории Франции.

Робер де Ларошфуко слушал де Голля изо дня в день. И, хотя прежде он был довольно беспечным студентом, теперь перед ним забрезжила цель, способная определить его юную жизнь.

Отправиться в Лондон и присоединиться к «Свободной Франции».

Глава 2

Семья вернулась в Суассон. Город был неузнаваем: одни лавки стерты с лица земли немецкими бомбами, другие разграбили немецкие солдаты. В окно автомобиля Робер видел полуразрушенные дома и тротуары, заваленные обломками строений и разбитых надежд их обитателей. Разрушено было не все – там и сям виднелись уцелевшие дома и магазины. Но эта избирательность лишь усугубляла ужас случившегося.

На подъезде к родным местам машина семьи Ларошфуко свернула на знакомую уединенную аллею на окраине Суассона. Робер увидел все те же ряды каштанов, которые прорезала узкая дорожка, вымощенная кирпичом. Автомобиль сбавил ход, повернул налево и покатил дальше, подпрыгивая на неровностях. Дубовые и липовые рощи мешали обзору, дорожка петляла то вправо, то влево, и машину постоянно трясло. Наконец показался просвет.

Величественный замок Вильнёв по-прежнему возвышался над окружающим пейзажем: неоклассический облик, кирпичный фасад, белокаменная отделка. Этот роскошный особняк семья Ларошфуко купила в 1861 г. у дочери одного из наполеоновских генералов. Солнечные лучи все так же заглядывали в окна северного крыла, заливая своим приветливым сиянием внутреннее убранство и все 47 комнат замка. Однако на круговой подъездной дорожке у дома они увидели нечто непривычное.

Немецкие военные автомобили.

Судя по бронемашинам и грузовикам, припаркованным как придется, по-хозяйски, немецкие солдаты уже вполне освоились в доме Ларошфуко. Но и это было еще не самое ужасное: чуть присмотревшись, семья увидела, что у замка нет крыши.

Господи, думал Робер, пытаясь осмыслить происходящее.

Ошарашенно озираясь, дети сбились в кучку на подъездной дорожке. Затем, не зная, что делать дальше, семья направилась к парадной двери.

Открыв ее, Консуэло и ее дети увидели знакомую каменную лестницу, ведущую из фойе в зал. Но теперь по ней сновали немецкие офицеры, едва удостоившие вниманием прибытие хозяев. Нацисты и впрямь реквизировали Вильнёв, как и многие другие дома и муниципальные здания, рассчитывая, что они послужат командными пунктами оккупационных войск или передовыми базами для предстоящей битвы Германии с Великобританией. Равнодушные взгляды немцев дали семье понять, что замок ей больше не принадлежит. «Мы были совершенно беспомощны», – вспоминал позже Робер.

Консуэло решила показать детям, что немцы – лишь временная и, значит, заурядная деталь их мира. Поэтому она велела им не обращать внимания на присутствие офицеров. Робер даже не записал у себя в дневнике, кто эти немцы, как они выглядят и кто у них главный. Но общие молчаливые договоренности между ними и нацистами он и его братья и сестры все же отметили. Хотя и неохотно, немцы все же потеснились. Они заняли одну половину замка, предоставив семье Ларошфуко другую. На втором этаже офицеры облюбовали большой зал с окнами во всю стену, смотревшими на великолепный ухоженный парк, и столовую, рассчитанную на 20 человек. Семье достались другой салон, где в свое время принимали знатных гостей и обсуждали приход Гитлера к власти, и уютная гостиная с креслами, книжными шкафами и фамильным гербом над камином. Герб Ларошфуко изображал красивую женщину с ведьминым хвостом: она как бы призывала членов семьи жить полной жизнью и наслаждаться всеми ее радостями. Третий и четвертый этажи – детские спальни и игровые комнаты, а также помещения для прислуги, рассчитанные на 12 человек, – поделили так же: немцы – на одной стороне, бывшие хозяева – на другой. (Сестра Робера Йолен рассказывала мне, что дом порой походил скорее на посольство.)

За Робером осталась его прежняя спальня – просторная, с пятиметровыми потолками, отдельной ванной и камином. Но он не мог выносить гулкий топот сапог нацистов, таскавшихся по каменной лестнице между вторым и третьим этажами. Ему казалось, что этот топот звучит как насмешка.

Семья не садилась за один стол с немцами – Консуэло и дети обустроили себе новую столовую в салоне. Главную винтовую лестницу приходилось делить с незваными гостями, но ни сами Ларошфуко, ни прислуга не вступали с немцами в разговоры, а немцы обращались только к Консуэло – как к матери семейства и главе местного отделения Красного Креста.

Отношения Консуэло с офицерами-оккупантами были, мягко говоря, непростыми. Вскоре они даже прозвали ее Грозной графиней.

И легко понять почему. Консуэло сама строила этот дом. Когда после Великой войны она, пухленькая девушка, скорее уверенная в себе, чем хорошенькая, выходила замуж за Оливье, то, лишь взглянув на руины родового гнезда Ларошфуко, заявила мужу, что хочет, чтобы восстановленный замок выходил окнами не на восток и запад, как это было на протяжении веков, а на север и юг. Так в комнаты будет проникать больше солнечного света. Оливье уступил желанию молодой жены. Так камень за камнем возникло неоклассическое чудо, и впрямь залитое естественным светом.

Теперь, 20 лет спустя, нацисты осквернили ее творение. Солдаты вермахта оправдывали свою репутацию – вечно орали, горланили свое «Ja-ja!», поставили во дворе семь громоздких танков и беспрестанно их драили, устраивали сборища в замке и под навесом, поставленным в парке. Куда бы они ни сунулись, везде оставляли после себя разгром. Кроме того, они считали нормальным писать на стенах. На стенах ее дома!

А еще эта разрушенная крыша…

Конечно, Консуэло знала, что виной тому была не немецкая, а британская бомба: во время Битвы за Францию она упала за полмили от моста, который должна была уничтожить, и вместо этого обрушила часть четвертого этажа замка. Но ее возмущало, что немцы палец о палец не ударили, чтобы залатать зияющую дыру, особенно когда лето сменилось осенью и стало холодать. Слугам пришлось натянуть на остатки крыши брезент, но толку от этого было мало. Когда шел дождь, вода текла по лестницам. Зимними ночами все мерзли, спать приходилось натянув на себя всю имеющуюся одежду. Бомба вызвала пожар, который, пусть и ненадолго, перекинулся на второй этаж и уничтожил систему центрального отопления. Теперь перед тем, как лечь спать, детям приходилось нагревать кирпич в дровяной печи, а затем натирать им постельное белье. Так хотя бы можно было заснуть.

Наконец нашелся Оливье. Семья получила известие, что 27 июня, всего через пять дней после перемирия, он попал в плен к немцам под городком Сен-Дье-де-Вож в Лотарингии, на северо-востоке Франции. Теперь он томился в лагере со зловещим названием Oflag XVII-A на востоке Австрии, где немцы держали пленных французских офицеров. Этот лагерь уже успел получить прозвание «маленькая Сибирь»¹¹. Оливье разрешалось отправлять домой два письма в месяц, но и те подвергались строжайшей цензуре. Те крохи правды о лагерных буднях мужа, которые удавалось узнать Консуэло, лишь сильнее ее распаляли.

Неудивительно, что при каждом удобном случае она выплескивала свою ярость на немцев. Однажды нацистский офицер, кавалерист и к тому же аристократ, пожелал засвидетельствовать свое почтение мадам Ларошфуко, чье громкое имя было известно всей европейской знати. Приехав в Вильнёв, он поднялся по ступеням, стянул перчатки и приблизился к Консуэло, которая поджидала его у входа – невысокая, даже приземистая, с подозрительным прищуром. Офицер схватил ее руку и галантно поцеловал, но не успел он сказать, сколь лестно ему гостеприимство хозяйки этого великолепного замка, как Консуэло отвесила ему пощечину. Грозная графиня и не думала млеть от ухаживаний какого-то немца. На мгновение все оторопели. Затем офицеры полушутя (но только полушутя) предупредили Консуэло, что за такой теплый прием ей может грозить депортация.

Робер был сыном своей матери. Одна мысль о том, что нацистские офицеры расположились по соседству, лишь провоцировала его на все новые и новые эпитеты по адресу ненавистных бошей¹², как он их называл. Робер не стеснялся в выражениях и порой произносил свои тирады так громко, что Консуэло приходилось его осаживать. Но ему было наплевать. Смуглое лицо Робера пылало праведным гневом, когда он внимал пламенным речам Шарля де Голля, и даже после того, как немецкое командование запретило французам слушать Би-би-си, он продолжал тайком настраивать радио на запретную волну. Он изо всех сил старался не пропускать ежедневные обращения генерала. Желая обратить в свою веру других, он нередко наведывался в поместье своего кузена Ги де Пеннара по ту сторону Суассона. Ги, ровесник Робера, был схожего нрава и темперамента. Юноши с жаром обсуждали свои планы присоединиться к британцам и биться с немцами до победного конца. «Я был убежден, что нужно продолжать войну любой ценой», – вспоминал позже Робер.

Осенью 1940 г. ему исполнилось 17 лет, он окончил школу. Робер мечтал присоединиться к де Голлю, но не знал, как это провернуть. Ведь в Сопротивление нельзя было «записаться». При всех своих связях у Робера не было выхода на подпольные каналы и возможности перебраться в Лондон. Поэтому он поступил в сельскохозяйственный колледж в Париже – якобы затем, чтобы впоследствии стать «аристократом-фермером», как и его отец. Но на самом деле Робер надеялся свести знакомство с людьми, которые помогут ему связаться с де Голлем.

Только вот найти таких людей было нелегко. В 1940 г. немногие рвались в ряды Сопротивления. Немцы расформировали французскую армию, все оружие, вплоть до охотничьих ножей, было сдано оккупантам или конфисковано. Да и само Сопротивление мало чем могло похвастать, кроме подпольных газет, которые быстро закрывали, а редакторов бросали за решетку или приговаривали к расстрелу немецкие судьи, хозяйничавшие на французской земле.

Поэтому Робер и горстка его новых друзей, таких же зеленых юнцов, продолжали изливать свою ярость, наперебой рассказывая друг другу о том, как они презирают немцев и коллаборационистов из Виши – курортного городка на юге Франции, где обосновались Петен и его правительство. Франция утратила честь, твердили они. «Особым здравомыслием я в то время не отличался, – признавался позже Робер, – поэтому мы с друзьями говорили в основном о чести страны».

Кроме того, Робера повсюду преследовали напоминания и о семейной чести. Вильнёв был не только родовым гнездом, но и памятником истории семьи, хранящим многочисленные портреты и бюсты его выдающихся предков. (Я сам видел эти портреты и бюсты, когда гостил в Вильнёве.) Род Ларошфуко уходил корнями в IX в. и на протяжении столетий играл немалую роль в становлении Франции. От своих родителей Робер знал о герцоге Франсуа-Александре-Фредерике де Ларошфуко-Лианкуре, придворном Людовика XVI. Это он разбудил короля во время штурма Бастилии в 1789 г. Когда Людовик воскликнул: «Да это же бунт!» – герцог ответил: «Нет, сир, это революция»¹³. И он был прав. В XVII в. жил другой герцог, Франсуа VI де Ларошфуко, опубликовавший книгу афоризмов, стиль и содержание которых повлияли на столь непохожих писателей, как Бернард де Мандевиль, Ницше и Вольтер. Еще один Ларошфуко, друг Бенджамина Франклина, стоял у истоков Общества друзей чернокожих¹⁴, добившегося отмены рабства на семь десятилетий раньше, чем в Соединенных Штатах. Двое братьев де Ларошфуко, оба священники, приняли мученическую смерть во время якобинского террора и позднее были причислены Ватиканом к лику святых. Один из Ларошфуко возглавлял департамент изящных искусств в годы реставрации Бурбонов. Других упоминал Пруст. Многие прославились на военном поприще – во время Крестовых походов, в Столетней войне, в кампаниях против Пруссии. В честь рода де Ларошфуко даже названа одна из парижских улиц.

Робер с малых лет ощущал неизбывную тяжесть фамильной славы. Его крестили под витражом с изображением подвига братьев-мучеников. В школе его учили афоризмам из «Максим» Франсуа VI. Его отец был кавалером ордена Почетного легиона – высшей воинской награды Франции. От Робера ждали великих свершений, и это бремя омрачало юношеские дни. Теперь в родовом замке хозяйничали немцы, и ему казалось, что лики предков на портретах темнеют от негодования, когда он проходит мимо, и, глядя на него с осуждением, безмолвно вопрошают: как он намерен изгнать захватчиков и вписать свою страницу в историю рода? Отвоевать Францию, которую веками созидала семья де Ларошфуко, – вот что было важно. «Я твердо верил, что… честь велит нам продолжать борьбу», – говорил Робер.

И все же Робером двигало нечто большее, чем просто давление славной истории семьи. И колеся по Парижу, и наезжая домой, он искренне возмущался пораженческими настроениями соотечественников. Он чувствовал себя обманутым. Его жизнь, его безбрежная юность вдруг оказались скованы рамками, которые он не выбирал и с которыми был не готов мириться.

Робера злило и удручало, что почти никто не разделяет его чувств. Он обнаружил, что многие и в Париже, и в Суассоне радовались окончанию войны, даже если это означало, что Франция больше не принадлежит французам. Довоенный пацифизм перерос в послевоенное смирение. Расколотая Франция погрузилась в «интеллектуальную и моральную анестезию», как выразился один чиновник. Дикость какая-то, думал Робер. Ему казалось, что вездесущие немецкие солдаты, запрыгивающие в метро или спокойно попивающие кофе в уличных кафе, уже стали для парижан частью привычного городского пейзажа.

Другие тоже это замечали. Философ Жан-Поль Сартр писал, что для подавляющего большинства французов ненависть к немцам и обида на них на удивление быстро «приобрели довольно абстрактный оттенок», поскольку «оккупация стала рутинной». В конце концов, немцы были повсюду: они могли спросить дорогу на улице, они обедали в тех же ресторанах. И даже если парижане ненавидели их так же люто, как Робер де Ларошфуко, изрыгая проклятия сквозь зубы, все равно, по утверждению Сартра, «между парижанами и этими солдатами, в сущности так похожими на французов, вскоре установилась некая постыдная, неуловимая солидарность…».

«Образ врага, – продолжал Сартр, – обретает четкость и ясность, лишь когда нас разделяет стена огня». Даже в Вильнёве Робер замечал, с какой легкостью меняется восприятие немцев, обретая некоторую теплоту. Его младшая сестра Йолен приехала из пансиона на каникулы. Она сидела в салоне и слушала, как в соседней комнате немецкий офицер – превосходный пианист – играет на рояле. Йолен не смела улыбаться, боясь, что скажут мать или старший брат, если поймут по выражению ее безмятежного юного личика, что ей нравится игра немца. «А играл он очень, очень хорошо», – признавалась она годы спустя.

Ненавидеть ближнего своего денно и нощно – задача не из легких. Такова была горькая правда 1940 г. Нацисты же делали объятия оккупации еще более соблазнительными – им велели обращаться с французами достойно. Был издан официальный приказ проявлять уважение в обращении с французами. Гитлеру не нужна была еще одна Польша, которую сожгли дотла, а народ частью истребили, частью поработили. Подобная тактика потребовала бы громоздкого бюрократического аппарата, а рейху еще предстояло одолеть Британию. Поэтому каждому немецкому военнослужащему во Франции было приказано вести себя по отношению к местным жителям подчеркнуто вежливо и сдержанно.

Робер и сам наблюдал это в Вильнёве: немецкие офицеры относились к Грозной графине с почтением, хотя она и не отвечала им взаимностью. (То, что немцы так и не депортировали его мать, можно было расценить как упражнение в деликатности и терпимости.) С подобной обходительностью сталкивались и другие семьи, возвращаясь домой после великого исхода. «Верьте немецкому солдату», – гласили развешанные немцами плакаты. Нацисты распределяли среди местных жителей говядину – даже если зачастую это было мясо, которое они сами же и реквизировали летом. Робер и другие парижане видели, как нацисты в метро уступают места пожилым дамам, а на улице вежливо козыряют французским полицейским. В августе в одном из немецких рапортов об умонастроениях в 13 департаментах Франции отмечалось «образцовое, любезное и предупредительное поведение немецких солдат».

Некоторые французы, как и Робер, оставались настороже: в том же рапорте говорилось, что немецкая обходительность «встречает мало понимания» у части местного населения. Как писала в дневнике одна француженка, молодые женщины в Шартре, наслушавшись жутких историй о Первой мировой войне, мазали себе влагалища дижонской горчицей, «чтобы немцам было больно насиловать». Но в целом немецкая оккупация проходила для христианской части Франции относительно спокойно. К октябрю 1940 г. уже не казалось странным, что 84-летний маршал Петен, глава временного правительства и герой Великой войны, встречается с Гитлером в Монтуаре, городке в 160 км к юго-западу от Парижа. Там на глазах у репортеров они скрепили союз рукопожатием, а позже Петен объявил по радио: «Именно ради чести и единства Франции… я вступаю сегодня на путь сотрудничества».

Хотя Петен и отказался встать на сторону немцев в их напряженной борьбе с англичанами, он принял административные и общегражданские цели нацистов. Проще говоря, Франции предстояло стать профашистской страной. «Перемирие… еще не мир, – заявил маршал, – и Франция связана множеством обязательств перед победителем». Чтобы укрепить державу, нужно «искоренить» всякое инакомыслие.

Коллаборационистская речь Петена возмутила Робера, но и заткнула ему рот. Она казалась ему «худшей катастрофой за всю войну», однако мать сумела настоять, чтобы он держал язык за зубами. Она пригрозила, что излишнее вольнодумство «чревато последствиями». Консуэло ни на минуту не забывала, что ее муж в лагере, и ей совсем не хотелось, чтобы туда же отправился и сын. Поэтому Робер вернулся в Париж продолжать учебу – с намерением вести себя осторожнее, но внутри преисполненный решимости идти наперекор всему, что видел вокруг.

Глава 3

Роберу было всего 17, он даже не достиг призывного возраста. Но этот мальчишка яснее многих понимал, что над страной сгущаются сумерки, предвещая долгую, непроглядную ночь. Он видел – страна разваливается на части.

Судить об этом он мог в первую очередь по газетам. Расплодилось множество новых ежедневных и еженедельных изданий коллаборационистского толка, порой даже более радикальных, чем официоз Петена. Кое-кто из парижских редакторов превозносил Гитлера как человека, способного объединить всю Европу. Другие уподобляли нацистов, которые огнем и мечом насаждали на континенте новую идеологию, французским революционерам.

Коллаборационисты расходились в политических воззрениях: одни были социалистами, другие – пацифистами, углядевшими в фашизме залог мира. Одна из газет и вовсе сосредоточилась на обличении коммунистов, масонов и евреев. А редактор профашистской газеты Je Suis Partout («Я везде») Робер Бразийак, воспевая «вечно юный германский дух», обзывал Французскую республику «шлюхой-сифилитичкой, воняющей дешевыми духами и вагинальными выделениями».

Даже почтенные издания с многолетней историей не устояли перед новыми веяниями: так, в декабре 1940 г. литературный журнал Nouvelle Revue française, своего рода французский The New Yorker, возглавил Пьер Дриё Ла Рошель, маститый романист и ветеран Первой мировой войны, скатившийся в откровенный фашизм. Отто Абец, представитель нацистского МИДа при оккупационной администрации, не верил своему счастью. «Во Франции есть три могучие силы: коммунизм, крупные банки и NRF», – говорил он. При новом редакторе журнал круто свернул вправо.

Тем временем Робер заметил, что немцы принялись нещадно бомбардировать радиоэфир и кинохронику пропагандой. Гитлера изображали этаким всесильным благодетелем, Наполеоном нового времени, а его подданные будто бы ликовали, сравнивая нынешнюю жизнь с прежней. Робера от этого мутило. Тем более что этот перевернутый с ног на голову мир он уже видел прежде – в 1938 г., в австрийском интернате. Там он даже повстречал самого Гитлера.

Произошло это в Баварских Альпах, во время похода, организованного школьным священником для мальчиков из маристской¹⁵ школы-пансиона под Зальцбургом, где Робер тогда учился. Наставники знакомили воспитанников с прогерманскими молодежными организациями, которым покровительствовал Гитлер. Тогда Робер был от этого в восторге: еще бы, походы и экскурсии вместо алгебры! О канцлере Германии он тогда знал лишь понаслышке, но видел, что священник, кажется, считает важным делом показать ученикам Бергхоф, альпийскую резиденцию Гитлера, расположенную высоко в горах над торговым городком Берхтесгаденом.

Добравшись до места, экскурсанты увидели пологий холм, на котором раскинулся огромный комплекс: главная усадьба размером с французский замок и гостевой дом – чуть поменьше, справа. Это поместье стало первым «собственным домом» Гитлера, и, как он признавался позднее, в нем прошли «лучшие часы» его жизни: «Именно здесь зарождались и вызревали все мои важнейшие замыслы».

Мальчики стояли перед усадьбой, переводя дух, когда на длинной подъездной дороге вдруг появилась колонна черных машин и свернула на шоссе. Путь лежал мимо учеников, и один из седанов остановился напротив них. Из машины вышел Адольф Гитлер. Ошеломленный священник начал сбивчиво объяснять, что они с детьми просто осматривают окрестности, но Гитлер был настроен благодушно и не заподозрил ничего дурного. Он принялся расспрашивать мальчиков, откуда они родом (многие были австрийцами). Дойдя до Робера, фюрер поинтересовался и им. Священник сказал, что этот мальчик – француз. Робер решил произвести впечатление и обратился к Гитлеру по-немецки – живя в Австрии, он научился сносно изъясняться на местном языке. Но выговор у него был откровенно французский. Дослушав, Гитлер лишь потрепал мальчика по щеке. «Franzose», – бросил он. («Француз».) И пошел дальше.

В мгновение ока фюрер вернулся в машину и скрылся из вида. Встреча вышла столь же краткой, сколь и ошеломляющей. Мальчики не только увидели самого знаменитого человека Европы, творца истории, но даже удостоились беседы. Они переглядывались, а Робера охватила неудержимая эйфория.

Впрочем, блаженство длилось недолго. Австрия стремительно теряла остатки независимости. В феврале канцлер Курт Шушниг заявил в радиообращении, что исчерпал лимит уступок Германии. В ответ обезумевшая 20-тысячная толпа нацистов с бешеными криками хлынула на улицы Граца¹⁶, разбила громкоговорители, передававшие речь Шушнига, после чего сорвала австрийский флаг, водрузив на его место знамя со свастикой. Через месяц Гитлер вторгся в страну, и считаные дни спустя аншлюс стал свершившимся фактом.

Еще через несколько дней Робер стал свидетелем манифестации в Зальцбурге. Все вокруг скандировали: «Хайль Гитлер! Да здравствует Гитлер!» Он почувствовал, что угроза насилия начинает омрачать повседневную жизнь. Нацисты заняли здания по соседству с маристской школой, в которой он учился, и однажды Робер заглянул в окно. Внезапно из дверей выскочил какой-то тип и принялся осыпать его оскорблениями и угрозами – лишь за то, что он «подглядывал». И Робер впервые засомневался, так ли уж прав фюрер, благоволящий подобным хулиганам. К концу учебного года юноша был счастлив навсегда распрощаться с Австрией.

Теперь, в первые месяцы оккупации, он замечал тот же злобный душок, но уже при просмотре французской кинохроники. У всех натужные улыбки, все стараются выглядеть «на одно лицо». День ото дня французы, казалось, все больше уподобляются австрийцам, покорно принимая фашизм: одни слишком сильно его боялись, чтобы протестовать, другие – слишком плохо знали. Выставка, направленная против масонства, привлекла 900 000 парижан – почти половину населения города. Другая, под названием «Европейская Франция» и с Гитлером в роли общеевропейского вождя, собрала 635 000 посетителей. Языковые курсы в немецких институтах ломились от желающих; многим приходилось отказывать.

Почти 90 % французов, размышлял позже Ларошфуко, восприняли союз Петена и Гитлера чуть ли не как второе пришествие Жанны д'Арк. Исторические хроники покажут, что коллаборационисты – те, кто подписывался на гитлеровские газеты и вступал в профашистские организации, – никогда не составляли большинства. Но Робера с его мнением о соотечественниках можно было понять: куда ни глянь, люди спешили объявить себя друзьями Гитлера. Коллаборационистом оказался основатель косметического гиганта L'Oréal. И директор парижской «Опера-Комик»¹⁷. И хранитель Музея Родена. Даже ректор Парижского католического института! В конце 1940 г. было оглашено послание кардиналов и архиепископов Франции, призывавшее паству явить «полную и искреннюю лояльность… установленному порядку». Один католический священник завершил воскресную мессу громогласным «Хайль Гитлер!».

От всего этого голова шла кругом. Робер, которому исполнилось 18, не узнавал свою La France. Порывистому юноше грезились Лондон и де Голль с его призывами. Но кто мешал действовать прямо здесь, на родине? Он жаждал показать немцам: делайте что хотите с моей страной, моей верой и даже моим домом, но вам никогда не подчинить меня самого.

Однажды он тайно встретился со своим кузеном Ги, и они задумали угнать один из составов с боеприпасами, которые часто останавливались в Суассоне. Может, потом они просто взорвут поезд, а может, сбегут вместе с ним. Главное – дать понять немцам, что не всё в их руках. Юноши уговаривали себя, как это будет замечательно, но в конце концов Робер решил посоветоваться с одним человеком постарше, ровесником их отцов, которого интуитивно подозревал в причастности к зарождающемуся Сопротивлению, и попросить о помощи.

Собеседник пристально посмотрел на Робера и сказал, что их с кузеном затея обречена на провал. Даже если они угонят поезд – что дальше? Как это навредит немцам? И понимают ли они, что рискуют не только своими жизнями? Ведь в отместку за «терроризм» немцы порой казнили десятки невинных.

Самодеятельное «подполье» уже погубило не одного местного жителя. Группа Сопротивления из Суассона под названием La Vérité Française («Французская правда») объединилась с парижской ячейкой, возникшей в Музее человека¹⁸ в Париже. Храбрые, но наивные подпольщики, не подозревая о двойных агентах в своих рядах, печатали нелегальные газеты и помогали бежать французским военнопленным. Немецкая тайная полиция накрыла обе группы – и музейную, и Vérité. Одного сотрудника музея депортировали, троих бросили в тюрьму, семерых приговорили к смертной казни. В Суассоне два участника La Vérité Française были обезглавлены, шестеро расстреляны, еще шестеро погибли в концлагерях. Нацистские агенты, организовавшие суассонскую облаву, обитали в элегантном здании из серого камня – через дорогу от собора, куда Ларошфуко порой заглядывали на мессу. (Я сам видел это здание у Суассонского собора.)

Так что план кузенов был чистой воды безумием, подытожил собеседник Робера. По его словам, мальчишкам еще крупно повезло, что дело не зашло слишком далеко, – иначе до них добрались бы безжалостные ищейки тайной полиции или, чего доброго, офицеры вермахта, расквартированные в доме Ларошфуко.

Отповедь пристыдила и отрезвила Робера. Однако дела на родине шли хуже и хуже. Французское правительство обязали содержать немецкую армию во Франции, что обходилось в 400 млн франков ежедневно – сумма астрономическая. Дело в том, что нацисты жульнически пересчитали курс, завысив стоимость немецкой марки на 60 %. Было бы проще купить всю Францию с потрохами, язвил один немецкий экономист. Начался дефицит нефтепродуктов. Робер повсюду ездил на велосипеде.

Марионеточный режим Виши ввел продуктовые карточки. Вскоре перед каждой булочной и бакалеей, мимо которых проезжал Робер, зазмеились хвосты очередей. В Париже немцы ввели комендантский час, причем меняли время как им заблагорассудится: он начинался то в 21:00, то в 00:00. Для любого студента это было досадной помехой, но немецкий произвол имел и зловещую изнанку. После наступления темноты парижане с замиранием сердца прислушивались к эху кованых сапог патрулей тайной полиции, а наутро порой выяснялось, что сосед или знакомый исчез. Но все были слишком напуганы, чтобы задавать лишние вопросы.

В 1941 г. террор выплеснулся наружу. В Нанте и Бордо небольшие группы Сопротивления, состоявшие из коммунистов, убили двух высокопоставленных нацистов. В ответ Гитлер приказал казнить 98 человек, включая нескольких подростков, разве что интересовавшихся коммунистическими идеями. Одного за другим людей отправляли на расстрел, некоторые из них пели «Марсельезу». Когда весть о казни разнеслась по стране, в одном полицейском рапорте было отмечено: «Действия немецких властей вызывают всеобщий ужас».

Желание бороться с врагом вновь вспыхнуло в душе Робера. Его друзья-студенты думали так же. Казалось, Петен обращался именно к таким молодым людям, когда выступил по радио с предупреждением: «Французы… Я взываю к вам, и мой голос срывается от волнения: не дайте причинить Франции еще больше зла». Но бороться был непросто: 1941 г. сменился 1942-м, шла вторая зима оккупации. В некоторые районы страны можно было попасть только по специальному разрешению. В Париже арестовали 13 000 евреев и отправили в Аушвиц. В войну вступили Соединенные Штаты. Чтобы прокормить свою военную машину, немцы начали урезать французам продуктовые пайки: матери по утрам подолгу стояли в очередях за маслом, городские семьи выпрашивали у сельской родни подгнившие овощи. Роберу приходилось слышать о диверсиях против немецкой военной техники и складов: это делали такие, как он и его друзья.

Но он прекрасно знал: были и те, кто боялся растущего Сопротивления, кто хотел сохранить мир любой ценой, кто называл сопротивляющихся «бандитами» или даже «террористами», перенимая лексикон оккупантов. К 1942 г. обычным явлением стали доносы. На Radio Paris выходила передача Répétez-le («Повторите-ка»): слушатели прямо в эфире указывали на соседей, коллег, а иногда и на членов семьи – вот они, враги государства. Нацистская служба безопасности (Sicherheitsdienst, или СД) и пресловутое гестапо за время войны получили не менее 3 млн доносов. Многие из них были подписаны французами.

Эта взаимная слежка – попытка то выслужиться перед немцами, то отвести подозрения от себя, а то и просто насолить неугодному соседу – угнетала французов почище гестапо. Как верно заметил историк Генри Чарльз Ли, «не придумать более изощренного способа поработить целый народ, парализовать его разум и низвести до слепого повиновения». Даже дети ощущали леденящий ужас всеобщей цензуры. Йолен, младшая сестра Робера де Ларошфуко, которой в 1942 г. было 13 лет, позже вспоминала: «Я помню, как все молчали, молчали, молчали…» Но Робер просто не мог так жить. «При каждой встрече, – рассказывал он позже, – мы с друзьями бесконечно говорили о том, как вышвырнуть немцев, как исправить положение, как продолжать борьбу».

К лету 1942-го, когда Роберу было почти 19, немецкие офицеры, расквартированные в замке Ларошфуко, съехали так же внезапно, как появились. Они покинули Вильнёв без объяснений и отправились неизвестно куда. Это лишь укрепило решимость Робера. Он по-прежнему жадно ловил речи Шарля де Голля, восторгаясь такими тирадами: «Убийство немцев французами и француженками – дело совершенно оправданное и естественное. Не хотят погибать от наших рук – не надо было приносить войну в наш дом».

Как-то в двери замка постучал почтальон из Суассона и попросил встречи с Консуэло. Разговор сильно ее встревожил. Едва почтальон ушел, она кинулась на поиски сына. Оказалось, почтальон откладывал в сторону письма, адресованные тайной полиции, забирал их домой и вскрывал конверты над паром, чтобы узнать, на кого пишут доносы. Если имя было ему незнакомо, он сжигал письмо. А если знал, то предупреждал его семью… И тут Консуэло протянула Роберу листок бумаги, испещренный каракулями. Анонимный автор обвинял Робера в пособничестве де Голлю, неприятии коллаборационизма и, главное, в терроризме.

Страх и ярость обожгли юношу. Кто мог написать это письмо? Почему? Но ломать голову было бессмысленно. Главное другое: в Суассоне Роберу больше не безопасно. Если кто-то ненавидит его настолько, что готов продать нацистам, то где гарантия, что этот недоброжелатель – единственный? И где гарантия, что не всплывет еще одно письмо, которое попадет в руки другого, более робкого, почтальона, а от него – к нацистам? Робер долго обсуждал это с матерью, хотя и без слов было ясно, что делать.

Надо бежать.

Глава 4

Первым делом Робер отправился в Париж, надеясь найти того, кто сможет наконец-то переправить его в Лондон, к де Голлю и его «Свободной Франции». Порасспросив приятелей, Робер вышел на одного из участников Сопротивления и рассказал ему о своем страстном желании попасть в Лондон, присоединиться к де Голлю и бороться с нацистами. Не мог бы новый парижский знакомый посодействовать ему в этом?

Его собеседник на мгновение задумался.

– Приходите через две недели, – ответил он, – и я скажу вам, чтó смогу сделать.

Когда назначенный срок истек, Робер вновь встретился с ним. Немцы патрулировали побережье Франции, отделенное от Англии проливом, поэтому лучше всего было отправиться на юг, в Испанию, которая осталась в стороне от войны и сохраняла нейтралитет. Если бы Ларошфуко удалось добраться туда, а затем до британского посольства, скажем, в Мадриде, он смог бы найти способ перебраться в Лондон.

Робер был благодарен, почти счастлив, но один вопрос не давал ему покоя. Прежде чем пересечь границу с другим государством, ему предстояло миновать демаркационную линию, разделявшую оккупированную и свободную зоны Франции. Как он мог сделать это под своим настоящим именем? Парижанин заверил, что поможет раздобыть проездные документы и фальшивые бумаги для Ларошфуко. Но это, в свою очередь, вызывало у него новые вопросы. Если многие французы пробираются в Лондон через Испанию, если этот путь считается самым надежным для резистантов¹⁹ – вдруг о нем уже узнали и немцы?

Возможно, ответил парижанин. Но на войне любой шаг сопряжен с риском. Он позвонит своему другу в правительстве Виши, который тайно работает на Сопротивление, – может быть, тот сумеет найти для Робера менее известный южный маршрут. Робер кивнул и попросил собеседника связаться с другом-вишистом.

Был поднят и вопрос о поддельных документах. Возможно, лучше иметь при себе два комплекта. С двумя именами отследить его продвижение на юг будет гораздо сложнее. Конечно, если Робер попадет в лапы к немцам хотя бы с одним поддельным паспортом, он почти наверняка окажется в тюрьме. Насколько можно судить, Ларошфуко решил пойти на этот риск: согласно французским военным архивам, он остановился на двух именах – Робер-Жан Рено и Рене Лалье. Первое было вариацией на тему его настоящего имени – Робер Жан-Мари. А второе он просто придумал: «Это был "позывной", nom de guerre, взятый с потолка», – вспоминал он позже. Второе тоже было легко запомнить – по инициалам.

Для путешествия на юг, в Виши, он взял имя Рене Лалье. На фото в поддельном удостоверении Ларошфуко был запечатлен в элегантной тройке, с волнистыми черными волосами, уложенными в помпадур. Уголки его губ приподнимала едва заметная улыбка, словно он едва сдерживал смех, наслаждаясь этим обманом.

На демаркационной линии нацистские приспешники в серых мундирах, за которые французы дали им прозвище «серые мыши», дотошно изучили документы Ларошфуко – имя Рене Лалье, набранное крупным шрифтом, черно-белое фото под ним. Датой рождения значилось 28 августа 1925 г. – почти на два года позже настоящего дня рождения Ларошфуко. Местом жительства был указан департамент Уаза, располагавшийся сразу к западу от родного департамента Ларошфуко, Эны. «Серая мышь» скрупулезно изучила бумагу, после чего вернула ее Роберу. Путь был свободен.

Он сел на поезд до Виши, но, сойдя на перрон, вдруг ощутил, как его захлестывает волна паники. Он засомневался, не было ли безумием являться сюда, в логово коллаборационистов. Казалось, все вокруг смотрят на него с подозрением; даже автомобили и дома выглядели «враждебно», как он позже напишет. Он постарался подавить подступавший к горлу страх и придать себе непринужденный вид, будто он здесь свой. Но это была непростая задача. «Я старался быть как можно менее заметным», – вспоминал он, описывая, как скользил в тени улиц, избегая встречаться с кем-либо взглядом.

Он остановился в отеле: номер снял его парижский знакомый. План состоял в том, чтобы встретиться с вишистом прямо в вестибюле, но теперь, очутившись в своем номере, Ларошфуко вдруг осознал всю абсурдность затеи. Встречаться с чиновником Виши? В вишистском отеле? Не безумие ли это? «Я с подозрением относился ко всему и ко всем», – писал он позднее.

И все же в назначенный час он сумел собраться с духом и спуститься в вестибюль. Он сразу заметил правительственного чиновника, описанного парижанином. Они обменялись приветствиями. Робер старался не обращать внимания на мурашки, пробежавшие по коже. Собеседники присели, и чиновник завел непринужденный разговор, перемежая его банальными вопросами и замечаниями. Он явно пытался прощупать почву, и Робер начал понемногу успокаиваться – чиновник оказался «на редкость любезен», как он позже отметит.

Впрочем, играть этот спектакль бесконечно они не могли. Посланник Виши сообщил Ларошфуко, что вскоре группа отправится в Перпиньян – город на юго-востоке Франции, рядом с испанской границей. У чиновника был там друг, с которым Роберу предстояло встретиться и который помог бы ему пересечь границу.

Адрес этого человека в Перпиньяне он сообщил Роберу, но не позволил записать: его нужно было заучить наизусть. «Я начал постигать эти правила конспирации, – напишет потом Робер, – которые были так необходимы для моей затеи, но прежде совершенно несвойственны моему характеру». Вишист сказал, что по прибытии друг из Перпиньяна, в свою очередь, сведет Робера с контрабандистами, которые тайно переправляют в Испанию других агентов или сбитых британских летчиков. Решение о том, как именно Ларошфуко доберется до безопасного места – скажем, до британского посольства, – оставалось за этими проводниками. Распрощавшись и пожелав друг другу удачи, собеседники разошлись, и Робер проводил чиновника взглядом, пока тот не скрылся за дверями вестибюля.

Судя по всему, эта встреча подбодрила Робера: позже он опишет путешествие в Перпиньян как «очень приятное», лишенное параноидальной атмосферы Виши. По указанному адресу в Перпиньяне дверь Ларошфуко открыл мужчина лет тридцати. Он поприветствовал Робера с подчеркнутой учтивостью, явно будучи в курсе его планов. Этот человек, как и его коллега из Виши, оказался госслужащим, втайне ожидавшим падения режима Петена. Он настоял, чтобы Ларошфуко чувствовал себя как дома, и предупредил, что до следующей попытки перейти границу может пройти немало времени.

Так что Робер остался на ночь, а потом задержался еще на семь суток: новый знакомый и его друзья-контрабандисты предпочитали переправлять бойцов Сопротивления небольшими группами, постепенно собирая их. На восьмую ночь перпиньянец сообщил Роберу, что контрабандисты собираются переправить двух британских летчиков, жаждущих любой ценой попасть в Испанию. Роберу предстояло пересечь границу вместе с этими англичанами.

Вскоре Робер и человек из Перпиньяна отправились на встречу с англичанами и контрабандистами, которые должны были переправить их через границу. Оккупация и нехватка нефти во Франции – нацисты требовали от французов больше нефти, чем производила сама Германия, – к 1942 г. вынудили большинство французов отказаться от своих автомобилей и жить так, словно на дворе вновь XIX в. «Расстояния, – писал один наблюдатель, – вдруг стали измерять шагами, человеческими или лошадиными». Те, кто не избавился от машины, часто переоборудовали ее так, чтобы установленный сзади цилиндрический насос, похожий на паровозную трубу, мог превращать уголь или древесные опилки в топливо вместо бензина.

Именно такой агрегат и был у перпиньянца: ветхий автобус с так называемым газогенераторным баком, возвышавшимся над кузовом. Они с Ларошфуко петляли по узким дорогам, змеившимся у подножия Пиренеев, пока не добрались до скромной деревушки в 20 км от Перпиньяна. Припарковав автобус, провожатый кивнул на густой лес вокруг и сказал, что дальше они пойдут пешком.

Путники углубились в чащу и начали подниматься по горному склону, пока километров через пять пути не увидели импровизированный лагерь, в котором обитали дюжина горцев. Эти здоровенные, волосатые и не слишком чистоплотные парни, познакомившись с гостями, заверили, что знают дорогу в Испанию лучше всех в мире. Прежде чем взяться переправлять бойцов Сопротивления, они перетаскали через границу немало алкоголя и сигарет. Ларошфуко одобрительно хмыкнул.

У французов и сочувствовавших им испанцев были свои излюбленные маршруты перехода границы, а британское правительство через филиал МИ-6²⁰ даже санкционировало один из них, который назывался «эвакуационная линия VIC²¹». Но многие пути через границу начинались в одной и той же точке – Перпиньяне, отчасти потому, что этот город лежал у подножия Пиренеев, разделяющих Францию и Испанию. Переход через горы здесь был трудным, но все же не таким изнурительным, как в высокогорье, более чем в 300 км к западу. Проблема, разумеется, заключалась в том, что нацисты тоже об этом знали, а Испания, как писал один чиновник, «кишела немецкими агентами». Так что даже если сами Пиренеи не грозили беглецам гибелью, смертельной могла оказаться попытка участника Сопротивления вырваться на свободу.

Вскоре прибыли британские летчики, заметно старше Ларошфуко и не говорившие по-французски ни слова. Роберу неожиданно пригодился детский опыт: у него были английские няни. Поздоровавшись, он вскоре выяснил, что прибывшие – кадровые военные: пилот и радист; их самолет был сбит над Центральной Францией во время боевого вылета, но им удалось выпрыгнуть с парашютами и ускользнуть от немецких патрулей. Они несколько дней шли пешком, чтобы добраться до Перпиньяна. Ларошфуко перевел этот рассказ, и группа согласилась, что надо дать измотанным англичанам отдохнуть. Выступить решили следующей ночью.

В итоге в Испанию отправились семеро: Ларошфуко, британцы и четверо проводников – два разведчика, шедших впереди, и двое замыкавших цепочку беглецов. Они двигались по тропам, известным лишь контрабандистам, полагаясь на свое чутье и тусклый лунный свет. Узкие тропы и все более крутые склоны вынуждали идти гуськом. «Переход был невероятно труден», – писал позже Ларошфуко. Виноградники сменялись террасами, затем растительность исчезла вовсе. Впереди вздымались горы, а под ногами был щебень.

Чем гуще становилась ночь, тем сложнее было Роберу разглядеть идущего впереди. Люди, карабкавшиеся по этим горам, часто неверно оценивали расстояние и спотыкались о валуны, подворачивали ноги на неровностях или – в особенно непроглядной темноте – пытались ухватиться за выступ скалы, а натыкались лишь на пустоту. Это было самое опасное.

На гребнях некоторых пиков немцы установили наблюдательные посты, что напрочь отбивало желание зажигать яркие факелы и замедляло, а порой, наоборот, ускоряло темп продвижения – в зависимости от того, подозревали ли проводники, что немцы в этот момент вглядываются в окуляры своих телескопов. Вершины в этой части Пиренеев вздымались примерно на 1200 м, и спуск представлял для жизни и конечностей ничуть не меньшую угрозу, чем подъем.

Переход вымотал всех до предела. «Каждые два часа мы делали привал на 15 минут», – напишет позже Ларошфуко. На рассвете группа приблизилась к участку горной цепи, разделявшему две страны, но рисковать и пересекать границу средь бела дня никто не хотел. Поэтому беглецы затаились в укрытии, дожидаясь ночи. Когда они двинулись дальше, идти было, по словам Робера, «так же трудно, и опасность возрастала с каждым шагом». Группа едва не угодила в поле зрения немецкого поста, черневшего на фоне ночных небес. Им удалось бесшумно обойти его стороной, но, вернувшись на прежний маршрут, они различили во мраке еще один нацистский наблюдательный пункт. Пришлось вновь менять курс, чтобы найти безопасный путь и в то же время воспользоваться покровом темноты: ведь до рассвета нужно было любой ценой оказаться в Испании.

Напряжение нарастало. Беглецы двигались быстро, бесшумно, почти вслепую, то и дело напрягая слух в ожидании погони. Наконец они достигли перевала Пертюс – гористой местности, лежащей точно на границе. Все знали, что нацистские патрули рыщут здесь днем и ночью. Передовой дозор, ушедший на разведку, вернулся лишь за считаные минуты до первых солнечных лучей. «Путь свободен!» – раздалось в предрассветных сумерках. Охваченные страхом и волнением, беглецы ринулись вперед и в несколько прыжков преодолели границу. Они были в Испании!

Робер и летчики смеялись, не веря своему счастью. Сотни километров отделяли их от севера, зато они стали гораздо ближе к Лондону. Проводники заявили, что вынуждены возвращаться: после рассвета любой контрабандист рискует угодить за решетку. Все обменялись рукопожатиями на прощание. Один из проводников указал на дорогу: «Она приведет вас в ближайший город».

Робер и британцы пустились в путь, намереваясь добраться до ближайшей деревни, привести себя в порядок и незаметно сесть на поезд до Мадрида. Там они планировали с величайшей осторожностью пробраться в британское посольство.

Несмотря на бессонные ночи и скудную пищу, беглецы шагали бодро, подгоняемые радостью обретенной свободы. Утром они вышли к оживленному городку с шумным рынком – скорее всего, это был Фигерас, первый мало-мальски крупный населенный пункт по ту сторону испанской границы. Робер и его спутники сразу заметили, что городок буквально кишит полицейскими и таможенниками. Беглецы представляли собой странное зрелище: три измотанных человека, только что преодолевшие Пиренеи за две бессонные ночи. «Мы больше смахивали на лихих разбойников, – вспоминал Ларошфуко, – чем на мирных обывателей».

Не успели Робер и британцы отыскать укромный уголок или хотя бы общественную уборную, как к ним прямо на улице подошли два испанских агента. К счастью, испанцы держались любезно, и один из них говорил по-французски. Беглецы понимали: учитывая их внешний вид и то, насколько изнурительным был поход, любая выдуманная история прозвучит неправдоподобно. Поэтому Ларошфуко решил, что разумнее всего воззвать к здравому смыслу и порядочности блюстителей закона. Без обиняков он признался, что сбежал из Франции вместе с двумя британскими летчиками, пробиравшимися к границе после того, как их самолет был сбит. Испанские агенты не стали хмуриться – похоже, они оценили такую честность. Но старший из них с сожалением произнес: «Нам придется доставить вас в участок».

В последующие дни, со свойственной тогдашней испанской бюрократии неповоротливостью, Ларошфуко и британцев гоняли из одного полицейского управления в другое. В итоге беглецы очутились в Кампдеваноле – городке в провинции Жирона, в 40 км к югу от Фигераса.

17 декабря 1942 г. Робер-Жан Рено, по документам – 22-летний франкоканадец, был препровожден в жиронскую тюрьму. Местные власти сочли, что дело Рено выходит за пределы их юрисдикции, и, по воспоминаниям Ларошфуко, 23 декабря отправили его вместе с британскими летчиками в еще менее гостеприимное место – лагерь для военнопленных Миранда-де-Эбро.

Концентрационный лагерь неподалеку от реки Эбро, затерянный среди унылых равнин Северной Испании, был построен в 1937 г., в разгар гражданской войны. Здесь томились республиканские солдаты и политические диссиденты, осмелившиеся бросить вызов фашистскому режиму Франко. Сторожевые вышки, колючая проволока, бараки, тянущиеся параллельными рядами на 40 с лишним гектарах кастильской земли, – все это проектировалось при участии Пауля Винцера, нацистского эсэсовца и гестаповца, осевшего тогда в Мадриде.

Впрочем, люди Франко знали толк в жестокости не хуже любого начинающего нациста. Республиканских узников свозили в Миранду в вагонах для скота, морили голодом и всячески унижали. Заключенные страдали от садистов-охранников, суровых погодных условий и болезней, которые свирепствовали в тесноте и грязи. В 22 бараках, рассчитанных на 2000 человек, в 1938 г. содержались 18 406 заключенных. Всего за время гражданской войны в Испании в этом лагере погибло около 10 000 человек.