Читать книгу: «Колыбель теней»

Глава

Талех Оруджов

Колыбель теней

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. Частота падающих звёзд 1–9

16. Зверь 132–142

2. Радио на тридцать станций 10–16

17. Город, который молчал 143–148

3. Алфавитный порядок доверия 17–22

18. Санаторий 149–154

4. Карта из серебристых линий 23–33

19. Колыбель 155–169

5. Сердце, что держит стихии 34–51

20. Побочные эффекты 170–176

6. Точка возгорания сахара 52–59

21. Перекрёсток 177–185

7. Когда цикады затихают 60–63

22. Там, где ломаются кости 186–203

8. Запах озона в гостиной 64–69

23. Натяжение 204–217

9. Последнее правило у свечи 70–73

24. За день до 218–227

10. Туда, где сосны смыкают кроны 74–80

25. Пока мы дышим 228–237

11. Чужие частоты 81–90

26. Миллерс-Ридж 238–250

12. Люди, которые смотрят на горы 91–101

27. Резонанс 251–270

13. Частота, которой не должно быть 102–113

28. Хранилище 271–285

14. Темнота, которая не дышит 114–123

29. Все имена, которых нет 286–297

15. То, что осталось за спиной 124–131

30. Дорога, которой нет на карте 298–309

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Частота падающих звёзд

Миллерс-Ридж засыпал рано. К десяти вечера редкие машины уже не столько ехали по главной улице, сколько нарушали сложившуюся тишину; окна гасли одно за другим, а фонари на ветру казались чуть менее надёжными, чем днём. Город лежал в ложбине между невысокими холмами, старый и привычный до такой степени, что его легко было принять за место, где ничего по-настоящему важного случиться не может. Калеб Ашер любил его именно за это. Ему было восемнадцать, и лучшее место на земле находилось в чаще леса, в миле от города. Старый ржавый фургон, «Форд» семидесятых, с выломанными сиденьями и дырой в полу, сквозь которую пробивалась трава. Колёса давно сгнили, кузов врос в землю — как корабль, выброшенный на берег и забытый приливом. Мох покрывал капот зелёным бархатом. В бардачке жила мышиная семья — Калеб слышал их простые, ясные мысли: «Тепло. Еда. Безопасно». Он им завидовал.

На крыше фургона, под бесконечным августовским небом, Калеб чувствовал себя почти нормальным. Голоса затихали. Не исчезали совсем — они никогда не исчезали, — но становились тише. Как радио, уведённое в другую комнату. Как дождь за окном. Как дыхание спящего города. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на звёзды. Август подходил к концу. Пик Персеид уже прошёл, но отдельные метеоры всё ещё чиркали по чёрному бархату, оставляя серебряные полосы, которые гасли быстрее мысли.

— Ты его сожжёшь.

— Я его подрумяню.

Ронан Вэйд сидел рядом, свесив босые ноги с крыши, и держал на ладони маленький огонёк — ровное золотистое пламя, похожее на лепесток тюльпана. Над огоньком, нанизанный на прутик, дрожал зефир. Пламя плясало, лизало сахарную плоть, и в темноте было видно, как мерцают янтарные искры в зрачках Ронана — безошибочный признак сосредоточенности.

— Это разные вещи, — продолжал Ронан, не отрывая взгляда от зефира. — Как загар. Ты же не кричишь человеку на пляже: «Эй, ты сгорел, идиот». Ты говоришь: «У тебя красивый загар». А внутри завидуешь, потому что сам обгораешь за пятнадцать минут и потом неделю ходишь красный, как варёный рак.

— Это очень специфичный пример.

— Это мой личный опыт. Я рыжий, Калеб. У меня два варианта: либо быть бледным как поганка, либо красным как помидор. Третьего не дано.

— Ты можешь сам себя обогреть. Это твой третий вариант.

— Я не могу загорать от собственного пламени. Пробовал — получаются только ожоги. — Ронан поморщился и машинально потёр шрамы на предплечьях — серебристые, блестящие в лунном свете. — И шрамы.

Зефир начал темнеть — медленно, неравномерно. Ронан закусил губу. Пламя на его ладони дрогнуло.

— Почти... почти... сейчас будет идеальная золотистая корочка...

Зефир вспыхнул. Чёрный дым взвился в ночное небо. Обгоревший комок сполз с прутика и упал в траву, где ещё секунду тлел, прежде чем погаснуть.

— Чёрт.

Ронан задул пламя на ладони и сунул прутик в рот — чтобы чем-то занять рот. Поморщился.

— Вкусно? — спросил Калеб.

— Как пепел и сожаление. С нотками карамели. Если очень-очень сильно напрячь воображение. И добавить сахара. И, может быть, амнезию, чтобы забыть, каким он должен был быть на самом деле.

— Ты драматизируешь.

— Я реалист. Реалист, который только что кремировал невинный зефир.

— Ты держишь его слишком близко, — раздался голос снизу. — Если расположить на расстоянии семи целых трёх десятых сантиметра от источника пламени, тепловое излучение распределяется равномерно. Я проводил замеры.

Сайлас Винн сидел в проёме фургона, скрестив ноги, и при свете налобного фонарика собирал какой-то механизм. Вокруг него, разложенные на старом одеяле в идеальном порядке, блестели инструменты. Медные пластины, транзисторы, моток тонкой проволоки. Всё подписано. Всё на своих местах.

— Ты проводил замеры зефира? — Ронан уставился на него.

— Я провожу замеры всего. Зефир — объект исследования с интересными термическими свойствами. Например, знаешь ли ты, что точка возгорания маршмеллоу зависит от содержания влаги? Чем суше зефир, тем быстрее он загорается. Я составил график.

Сайлас достал из кармана блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками, — и пролистал до нужной страницы.

— Вот. Я даже построил график. Чем дольше зефир лежит на воздухе, тем быстрее подсыхает поверхность и тем легче он вспыхивает. Твой пролежал слишком долго.

Ронан открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты... ты взял мой зефир и измерил его влажность?!

— Разумеется. Как иначе я мог бы дать тебе точную рекомендацию?

— Ты не давал мне рекомендацию! Ты сидел и смотрел, как я его сжигаю!

— Я собирал данные. — Сайлас поправил очки. — Это более ценно в долгосрочной перспективе.

— Более ценно?! — Ронан спрыгнул с крыши и приземлился перед фургоном. — Я тут страдаю, понимаешь? Я пытаюсь достичь просветления через зефир, а ты... ты сидишь и записываешь мои неудачи в блокнот!

— Не только записываю. Я также анализирую. Вот смотри: за последние три недели ты сжёг двадцать четыре зефира из тридцати шести. Успешность — тридцать три процента. Но если исключить случаи, когда ты отвлекался на разговор, успешность возрастает до пятидесяти двух.

Ронан застыл. В его глазах медленно разгорались янтарные искры.

— У тебя есть таблица. Моих. Зефиров.

— И график. С цветовой кодировкой. Зелёный — успех, красный — неудача, жёлтый — частичный успех с незначительным подгоранием.

— Сайлас.

— Да?

— Я тебя сейчас ударю.

— Вероятность — двадцать процентов. Ты слишком удивлён, чтобы драться. Когда ты удивлён, твой гнев запаздывает на четыре-пять секунд. Я замерял.

Ронан сжал кулаки. Потом разжал. Потом издал звук, похожий на смесь рычания и смеха.

— Ты замерял задержку моего гнева.

— Конечно. Это помогает предсказывать твои реакции.

— Ты предсказываешь мои реакции!

— С точностью до семидесяти восьми процентов. В остальных случаях ты ведёшь себя иррационально, и это портит статистику.

— Я порчу тебе статистику?!

— Регулярно.

Калеб лежал на крыше и смеялся — тихо, беззвучно, чтобы не пропустить ни одной реплики. Это было лучшее лекарство. Лучше любых таблеток, лучше любых техник релаксации. Ронан и Сайлас, спорящие о зефире с такой страстью, будто речь шла о судьбах мира.

— Знаешь что, — Ронан ткнул пальцем в сторону Сайласа, — когда-нибудь я всё-таки поджарю идеальный зефир. И ты запишешь это в свою таблицу зелёным цветом.

— Я с нетерпением жду этого момента.

— Правда?

— Правда. Это улучшит твою статистику. Мне надоело видеть красный.

Ронан застыл с открытым ртом, не зная, обижаться или смеяться. В итоге он сделал и то, и другое — издал короткий смешок и одновременно замахнулся на Сайласа, но тот уже привычно увернулся.

— Промах.

— Я не промахнулся. Я передумал.

— Передумал за долю секунды до контакта? Это физически невозможно.

— Я — ходячее пламя. Я нарушаю законы физики.

— Законы физики нельзя нарушить. Их можно только обойти при определённых условиях.

— Я — определённое условие!

— Мальчики, вы опять?

Третий голос — не мысль, настоящий, живой, — прозвучал от кромки леса. Элара Веспер вышла из темноты. Лунный свет лежал на её пепельно-русых волосах серебром. Коса, переброшенная через плечо, чуть растрепалась, и несколько прядей выбились у висков. В руках она несла плетёную корзинку, а на губах играла та самая улыбка, от которой у Калеба всегда сбивалось дыхание.

— Он начал первый, — сказал Ронан, указывая прутиком на Сайласа.

— Я констатировал факт, — возразил Сайлас. — Констатация факта не является актом агрессии.

— Ты констатировал факт о моих зефирах! О моих чувствах!

Элара подошла к фургону и с лёгкостью, которой трудно было ожидать от человека с корзинкой, забралась на крышу. Устроилась между Калебом и тем местом, где сидел Ронан.

— Бабушка передала пирог. Яблочный. Сказала: «Твои друзья слишком худые, особенно тот, который всё время считает».

— Я не считаю. Я анализирую.

— Она сказала: «Передай ему, что если он не съест два куска, я лично приду и накормлю его с ложечки».

Сайлас на мгновение замолчал, переваривая информацию.

— Это эффективная угроза, — признал он. — Твоя бабушка — единственный человек в городе, которого я не могу просчитать.

— Потому что она старше тебя на шестьдесят лет и знает о жизни больше, чем ты — о квантовой механике.

— Я знаю о квантовой механике всё. О жизни — пытаюсь узнать. Это сложнее.

— Это потому что жизнь — не уравнение, — сказала Элара.

— Всё — уравнение. Просто некоторые уравнения слишком сложны для моего текущего уровня понимания.

— Ты сейчас сказал, что ты недостаточно умён для жизни?

Сайлас задумался.

— В некотором смысле. Я умён для физики, математики и информатики. Для жизни мне не хватает... чего-то.

— Сердца, — подсказал Ронан, забираясь обратно на крышу.

— Сердце — это мышца. У меня она есть и функционирует нормально.

— Ты безнадёжен.

— Это мы уже обсуждали. Сто пятьдесят первый раз, если быть точным.

Элара рассмеялась, доставая пирог. Запах яблок, корицы и чего-то уютного поплыл над фургоном.

— Бабушка сказала, что это «пирог для странных, но хороших детей».

Телефон Ронана коротко завибрировал на крыше. Он взглянул на экран и поморщился с той покорностью, которая появлялась у него только в разговорах с отцом.

— Мне велено напомнить, что завтра я обещал помочь в пекарне до восьми. Цитирую: «Если ещё раз проспишь, будешь месить тесто руками до пенсии».

— Угроза выполнима, — заметил Сайлас.

— Не помогай ему.

Следом загорелся экран телефона Сайласа. Он прочитал сообщение, ничего не ответил и убрал аппарат обратно.

— Мама? — спросил Калеб.

— Да. Хочет знать, когда вернусь.

— И что ты написал?

— Реалистичный диапазон.

Ронан застонал.

— Когда-нибудь твоя мать попросит у тебя просто «скоро», и ты сломаешься.

Сайлас поправил очки.

— Она знает, кого воспитала.

— Мы не дети, — заметил Ронан, отламывая кусок.

— Для неё все моложе семидесяти — дети. Привыкай.

— Мне это нравится, — сказал Калеб. — Быть чьим-то ребёнком.

Элара взглянула на него. В её зелёных глазах мелькнуло понимание. Она знала, что он имел в виду.

— Ты — наш, — сказала она тихо. — Этого достаточно.

Калеб кивнул. Слова застряли в горле. Он взял кусок пирога и молча ел, глядя на звёзды.

— Кстати, — сказал он через минуту, — шериф Маркус сегодня размышлял кое о чём ещё.

— О пончиках? — хором спросили Ронан и Сайлас.

— Не только. О машине. Чёрный седан. Стоял у въезда в город три дня подряд.

Сайлас оторвался от пирога.

— Марка?

— Я не разбираюсь в машинах. Но номера правительственные. Шериф попытался пробить по базе — и не смог.

— Это странно. — Сайлас достал блокнот и сделал пометку. — Номера похожи на служебные, но в открытых и доступных мне реестрах их нет. Либо они поддельные, либо машина принадлежит структуре, которую обычный поиск не покажет.

— Может, просто сбой системы? — предположила Элара.

— Данных мало, чтобы считать вероятность. Но совпадением я бы это пока не называл.

— То есть это не совпадение, — сказал Ронан.

— Скорее всего, нет.

Несколько секунд никто не говорил. Ветер зашумел в кронах. Где-то далеко залаяла собака.

— Завтра проверим, — сказал Ронан. — Если машина ещё здесь — узнаем, кто за рулём.

— Нет, — сказал Калеб. — Я сам.

— Ты?

— Если это кто-то опасный, я услышу его мысли раньше, чем он успеет что-то сделать.

— А если он тоже слышит мысли? — спросил Сайлас.

Калеб замер. Эта мысль не приходила ему в голову.

— Тогда я хотя бы узнаю об этом первым.

Ронан хотел возразить, но передумал. Он знал этот взгляд Калеба — упрямый, сосредоточенный. Спорить было бесполезно.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Я тоже, — добавил Сайлас, закрывая блокнот. — Кто-то должен вести протокол наблюдения. И, возможно, вызвать скорую.

— Оптимистично, — заметил Калеб.

— Реалистично.

Элара ничего не сказала. Но её рука нашла руку Калеба и сжала её. Молча. Она всегда говорила молча — и это было громче любых слов. Ночь сгущалась. На окраине Миллерс-Ридж, у давно закрытой заправки, чёрный седан по-прежнему стоял с выключенными фарами. Из леса его почти не было видно; из города — тем более. За тёмным стеклом иногда менялся едва различимый силуэт, и только это выдавало, что машина не брошена. Они смотрели на спящий Миллерс-Ридж.

И ждали.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Радио на тридцать станций

Миллерс-Ридж одиннадцать лет назад был точно таким же — сонным, пыльным, пропахшим яблоками и бензином. Августовская жара плавила асфальт на Главной улице. Цикады орали так, что приходилось повышать голос. В магазинчике мистера Пателя продавали лимонад — жёлтый, как разбавленная акварель, и сладкий до зубной боли. Калебу Ашеру было семь лет. Он сидел в углу школьного двора, прижавшись спиной к горячей кирпичной стене, и пытался выключить радио.

Радио было в голове. В классе миссис Паттерсон было хуже всего. Тридцать детей. Тридцать потоков мыслей. Тридцать радиостанций, вещающих одновременно. Миссис Паттерсон думала о курином салате: «Забыла соль. Опять. Третий раз за неделю...» Томми Харрис думал о родителях: «Опять ругались. Папа кричал. Мама плакала. Я закрыл дверь и включил телевизор...» Салли с косичками думала о щенке: «Если я получу пятёрку за контрольную, мама разрешит...» И все эти мысли текли в голову Калеба одновременно, как вода в прохудившуюся лодку.

— Ты чего?

Калеб поднял голову и прищурился от солнца. Перед ним стоял рыжий мальчик. Веснушки — везде. На носу, на щеках, на лбу, на коленках, даже на ушах. Казалось, кто-то взял и щедро просыпал корицу. Волосы — тёмно-медные, как тлеющие угли, — торчали во все стороны. На коленке — свежая царапина. На локте — старая, уже зажившая. Вид у мальчика был такой, будто ему только что стало очень скучно и он отправился искать приключения — и нашёл Калеба.

— Ничего, — пробормотал Калеб.

— Врёшь. Ты сидишь тут как ёжик. Свернулся в клубок и сидишь. Ты ёжик?

— Я не ёжик.

— А похож. Меня зовут Ронан. Но можно Рон. Кроме бабушки — она говорит: «Неприятности тебя находят, да?» И вздыхает. Каждый раз. Я спрашиваю: «Бабуль, почему ты так говоришь?» А она: «Потому что ты вечно влипаешь в истории, мой хороший». И улыбается. По-моему, она что-то знает.

Калеб покачал головой, чувствуя, как тревога на миг отступает. Это была его первая улыбка за день.

— Калеб.

— Калеб, — повторил Ронан, пробуя имя на вкус. — Странное имя.

— Нормальное.

— Нормальное, но странное. Как ты. Я за тобой неделю наблюдаю. Ты всегда сидишь один, смотришь в пустоту и иногда вздрагиваешь, хотя тебя никто не трогал.

— Ты за мной неделю наблюдал?!

— Ну да. Я ищу странных людей. Сам я тоже странный.

— В смысле — странный?

— В прямом. Однажды я так разозлился, что у меня внутри всё вскипело — и чуть не сжёг сарай.

— Врёшь.

— Не вру. Папа сказал, что это проводка. Но я знаю, что это я. Меня не взяли на рыбалку, хотя обещали. Я стоял во дворе и орал. И вдруг — бабах. Сарай за моей спиной загорелся.

— Сарай было не жалко, — добавил Ронан. — Там только старые шины и сломанный велосипед. Обидно, что не поверили. Я им говорю: «Это я сделал, честное слово». А они: «Не выдумывай, это проводка».

— А я слышу мысли, — сказал Калеб.

Ронан замер.

— Врёшь.

— Не вру. О чём ты сейчас думаешь?

Ронан уставился на него. Калеб прислушался. Мысли Ронана были как фейерверк: «А вдруг правда?.. Может, врёт?.. Если не врёт — это КРУТО!.. Надо было сказать, что сарай был большой, а то он теперь думает, что я слабак...»

— Ты думаешь, что надо было сказать, что сарай был большой.

Ронан открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ничего себе.

— Только не кричи.

— Я не кричу! — закричал он. — Ну, может, чуть-чуть. Но это потому что это КРУТО!

— Это не круто. Я не могу спать. В школе тяжело. Когда все думают одновременно — это как сто телевизоров на полной громкости.

Ронан задумался.

— Значит, тебе нужно место, где тихо. Где нет людей. Только деревья. А деревья не думают.

— Деревья вообще не думают.

— Вот видишь! Идеально!

Так они нашли фургон. Три дня спустя они стояли перед ним — ржавым, битым, с выломанными сиденьями и птичьим гнездом в бардачке. «Форд» семидесятых, забытый в чаще леса. В крыше была дыра, и солнечный свет падал на пол золотыми пятнами.

— Ну? — Ронан сиял. — Гениально же!

— Тут живут пауки, — заметил Калеб.

— Пауки не думают.

— Откуда ты знаешь?

— Ну... я не слышал, чтобы пауки о чём-то думали. А ты?

— Я стараюсь не слушать пауков.

— Вот и не слушай! Это будет наше место. Наш... штаб.

— Штаб чего?

— Не знаю. Штаб нас.

Они таскали в фургон всё, что могли унести: одеяла, подушки, фонарики, банку с леденцами. Ронан принёс ящик с комиксами. Калеб принёс книгу о звёздах.

— «Туманность Андромеды», — прочитал Ронан, заглядывая через плечо. — Красивое название.

— Она примерно в двух с половиной миллионах световых лет от нас. Мы видим её прошлое — свет, который вышел оттуда задолго до первых городов и письменной истории.

— Это... жутко.

— Или красиво. Мы смотрим в прошлое каждый раз, когда поднимаем голову.

— Ты странный, Калеб Ашер. Но странный в хорошем смысле.

Калеб улыбнулся. Сайлас Винн появился в их жизни год спустя. Он вошёл в класс — маленький, щуплый, с чёрными волосами, падающими на глаза, и портфелем, который был ему великоват. Миссис Паттерсон представила его как «нового ученика, переведённого на класс старше в связи с исключительными академическими достижениями». Сайлас поправил очки — толстые, в чёрной оправе, с треснувшим левым стеклом — и сказал:

— Меня зовут Сайлас Винн. Мой IQ составляет сто шестьдесят два. Это выше среднего, но не рекорд. Я не ожидаю, что вы запомните это, но счёл нужным сообщить для контекста.

Класс молчал.

— Чего? — спросил Томми Харрис.

— Я умный. Очень. Дальнейшие вопросы?

Вопросов не было. С первого дня он стал мишенью. Он поправлял миссис Паттерсон, когда та ошибалась в датах. Он читал на переменах книги, которые никто не понимал. Он носил с собой блокнот и записывал «наблюдения».

— Томми, вероятность того, что ты станешь профессиональным спортсменом, — два процента. Но вероятность того, что ты упадёшь с каната на физкультуре, — сорок семь. Я бы рекомендовал слезть.

Томми падал. И злился. Ронан и Калеб наблюдали за этим со стороны.

— Он либо гений, либо самоубийца, — сказал Ронан.

— Либо и то, и другое, — ответил Калеб.

Развязка наступила через две недели. Томми и двое старшеклассников зажали Сайласа за школой, у мусорных баков.

— Вас трое на одного, — ровно сказал Сайлас. — У заднего входа есть камера. Если у кого-нибудь окажется сломано ребро, взрослые начнут задавать вопросы. Много вопросов.

— Заткнись, — сказал Дэн, замахиваясь.

— Эй! — заорал Ронан, вылетая из-за угла. — Отстаньте от него!

Дэн обернулся. Усмехнулся.

— О, рыжий. Хочешь тоже?

Драка была короткой. Ронан дрался отчаянно, но их было трое, и они были крупнее. Калеб стоял в стороне, и его сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что не сможет помочь физически. Но он мог помочь иначе. Он закрыл глаза и сосредоточился на Дэне. Представил, как его мысль — тонкая, острая, как игла, — проникает в чужую голову. Уходи. Ты не хочешь здесь быть. Уходи домой. Там безопасно. Там есть печенье.

Дэн замер. Его кулак медленно опустился.

— Что за... Пошли отсюда. Тут скучно.

— Ты чего, Дэн? Мы же только...

— Я сказал — пошли!

Они ушли, оглядываясь с недоумением. Ронан вытер разбитую губу и взглянул на Калеба.

— Ты это сделал?

Калеб кивнул.

— Круто. Ты ему что, приказал?

— Попросил. Очень убедительно.

Сайлас поправил очки.

— Вероятность того, что он ушёл бы сам, составляет ноль целых четыре десятых процента. Я подсчитал. Вывод: вы повлияли на его решение. Ты, — он указал на Ронана, — физическим вмешательством. Ты, — он указал на Калеба, — неизвестным мне способом. Ты изменил его мысли.

Ронан и Калеб переглянулись.

— Он хочет дружить, — сказал Ронан.

— Я не говорил...

— Не перебивай. Я перевожу. Ты сказал, что мы аномалии и ты хочешь нас изучить. На нормальном языке это значит: «Вы мне интересны, давайте дружить».

— Дружить — это неэффективная трата ресурсов. Эмоциональная привязанность ведёт к иррациональным решениям. Но в данном случае... статистически оправданная. Если я буду с вами, вероятность повторного нападения снизится на шестьдесят процентов.

— Ты говоришь о нас как о бронежилете, — заметил Ронан.

— Бронежилет — полезная вещь.

— Ты безнадёжен.

— Это слово я слышу часто. Я зафиксирую.

Сайлас достал блокнот и записал: «Социальное взаимодействие номер один: спасение. Ответная реакция: предложение дружбы, замаскированное под статистический анализ».

— Ты записываешь наши разговоры? — Ронан заглянул в блокнот.

— Я записываю всё.

— Ты анализируешь нас?!

— Конечно. Вы — самые интересные объекты в этой школе.

— Мы не объекты!

— Субъекты. Поправка принята.

Ронан открыл рот, чтобы возразить, но вдруг рассмеялся.

— Ладно. Ты странный, но нам такие нужны. Пошли, покажу тебе фургон.

— Фургон?

— Наш штаб. Там живут пауки, но они не думают.

— Откуда вы знаете, что пауки не думают?

— Долгая история.

Так их стало трое.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Алфавитный порядок доверия

Первый месяц после знакомства с Сайласом был похож на странный научный эксперимент. Сайлас наблюдал. Ронан и Калеб пытались к этому привыкнуть.

— Он опять записывает, — шептал Ронан на уроке. — Он сидит сзади и записывает. Мне кажется, он записывает, как часто я моргаю.

— Не как часто, — поправил Сайлас, не поднимая головы. — Я фиксирую корреляцию между частотой моргания и эмоциональным состоянием. Когда ты нервничаешь, ты моргаешь чаще. Сейчас ты моргнул три раза за две секунды. Ты нервничаешь из-за того, что я записываю. Это называется петля обратной связи.

— Прекрати!

— Не могу. Данные должны быть полными.

— Сайлас, я тебя стукну.

— Вероятность — пятнадцать процентов. Ты на уроке, и миссис Паттерсон смотрит на нас.

Ронан обернулся. Миссис Паттерсон действительно смотрела на них поверх очков.

— Мистер Вэйд, мистер Винн, может быть, вы поделитесь с классом темой вашей дискуссии?

— Мы обсуждаем частоту моргания, мэм, — ответил Сайлас. — У Ронана она повышенная. Возможно, ему нужны успокоительные капли.

Класс заржал. Ронан покраснел до корней волос.

— Я не нервничаю!

— Два моргания за секунду. Ты нервничаешь.

После уроков они втроём сидели в фургоне.

— Ты не должен записывать всё подряд, — сказал Калеб Сайласу.

— Я записываю значимые данные.

— Частота моргания — это значимые данные?

— Это часть большего исследования. Я изучаю человеческое поведение.

— Мы не исследование, — сказал Ронан. — Мы люди.

— Я знаю. Вы — самые интересные люди, которых я встречал. Именно поэтому я вас изучаю.

Ронан замолчал.

— Это... странный комплимент?

— Я описываю то, что вижу.

— Сайлас, ты умеешь говорить нормально? Просто: «Вы мне нравитесь, я рад, что мы друзья»?

Сайлас задумался.

— Вы мне нравитесь. Я рад, что мы друзья. — Пауза. — Это прозвучало неестественно.

— Потому что ты сказал это как робот!

— Я не робот. У роботов нет эмоций. У меня есть эмоции. Просто я не всегда знаю, как их выражать.

Ронан вздохнул.

— Ладно. Ты странный, но ты наш.

— Я уже привык. Я внёс вас в список важных людей.

— У тебя есть список важных людей?!

— Конечно. Там три имени. Мама — на первом. Вы — на втором и третьем.

— Кто из нас второй? — тут же спросил Ронан.

— Вы равноценны. Я использовал алфавитный порядок.

— Ашер, Вэйд! Я на втором!

— Ты на третьем. Алфавитный порядок: Ашер, потом Вэйд.

— Но «А» раньше «В»!

— Именно поэтому Калеб на втором месте, а ты на третьем.

— Это нечестно! Я спас тебя первым!

— Калеб воздействовал на Дэна ментально. Это было более эффективно.

— Но я ударил его!

— И получил по лицу. Это было менее эффективно.

Ронан застонал. Калеб рассмеялся. Даже у Сайласа дрогнули уголки губ.

— Ладно, — сказал Ронан. — Давайте серьёзно. У нас есть фургон. У нас есть мы. Но у нас нет названия.

— «Лига Странных»? — предложил Ронан.

— Звучит как диагноз, — сказал Сайлас.

— «Общество Аномалий»?

— Слишком научно.

— «Тайный Орден»?

— Слишком пафосно.

Калеб смотрел на свечу.

— У каждого из нас есть секрет, — сказал он. — То, что мы никому не рассказываем. Моя мама не знает, что я слышу её мысли. Твой папа не знает, что сарай сжёг ты. А твоя мама, — он посмотрел на Сайласа, — не знает, что ты вносишь её в списки.

— Она знает про списки. Я ей говорил.

— Ну вот. А остальное — секрет. Так и назовём? Клуб Секретов. Просто. И никто не догадается.

Ронан задумался.

— Клуб Секретов. Мне нравится.

— Функционально, — признал Сайлас.

— Тогда решено. — Ронан хлопнул ладонью по полу фургона. — Правила?

— Первое: никому не рассказывать, — предложил Калеб.

— Второе: помогать друг другу, несмотря ни на что, — добавил Ронан.

— Третье: принимать друг друга такими, какие мы есть. Даже если кто-то составляет таблицы.

— Таблицы — это эффективный способ организации информации.

— Вот именно. Ты — наша эффективная информация.

— Это комплимент?

— Это наблюдение, а не оскорбление.

Сайлас записал в блокнот: «Социальное взаимодействие номер сорок семь: комплимент, замаскированный под сарказм. Эффективность: выше среднего». В ту же ночь они рассказали друг другу о своих способностях. Подробно. С деталями, которые не рассказывали никому. Ронан зажёг на ладони маленький огонёк. Пламя дрожало, отражаясь в его глазах.

— Я не всегда могу контролировать. Когда злюсь — всё горит. Я сжёг сарай. Потом вывеску магазина мистера Пателя.

— Вывеску?! — Калеб поперхнулся.

— Случайно! Я разозлился из-за контрольной по математике. И вывеска загорелась. Мистер Патель сказал, что я заплачу, когда разбогатею. Ещё я сжёг дерево. И чуть не сжёг фургон, когда тренировался. И штору в гостиной. Мама сказала, что это был сквозняк. Но я знаю, что это я.

— Твои родители правда не догадываются? — спросил Сайлас.

— Думаю, догадываются. Но молчат. Это как... молчаливый договор. Мы не говорим о странностях, и странности словно не существуют.

Калеб кивнул.

— Мои тоже молчат. Но я слышу их мысли. Мама думает: «Мы украли тебя. Мы спасли тебя. Прости нас». Я не знаю, что это значит.

— Украли? — Ронан нахмурился. — В смысле — ты не их сын?

— Я не знаю. Я никогда не спрашивал.

— Почему?

— Потому что если я спрошу, они скажут правду. А я боюсь правды.

На несколько мгновений разговор оборвался.

— Я тоже не знаю, кто мой отец, — тихо сказал Сайлас. — Мать никогда о нём не говорит. Иногда я слышу от неё названия каких-то программ, вижу папки, которые она тут же убирает. Если спрашиваю — она меняет тему. Но я всё равно разберусь. Рано или поздно.

— Мы все — чьи-то секреты, — сказал Калеб.

Ронан долго смотрел на Калеба, затем сказал уже без обычной усмешки:

— И то, что ты рассказывал про родителей... про «украли» и «спасли». Я помню. Раньше мне казалось, это просто взрослая фраза, чтобы ничего не объяснять. Теперь она звучит как секрет.

Калебу стало не легче от того, что кто-то ещё помнил эту фразу.

— Мы — Клуб Секретов, — Ронан слабо улыбнулся. — Это буквально.

— Я не умею читать мысли или управлять огнём, — сказал Сайлас. — Я просто думаю. Очень быстро. Я вижу связи между событиями. Вероятности. Иногда я просыпаюсь ночью и уже знаю, сколько людей умрёт в этом городе за ближайший год.

— Сколько? — шёпотом спросил Ронан.

— В среднем — сорок три человека в год. Это нормально для города такого размера. Но я знаю это число. И я не могу его забыть.

— Это тяжёлая ноша, — сказал Калеб.

— Да. Но я несу её.

Ронан протянул руку и положил её на плечо Сайласу. Сайлас вздрогнул, но не отстранился.

— Ты не один, — сказал Ронан. — У тебя есть мы.

— Я знаю. Я подсчитал вероятность того, что вы останетесь со мной надолго. Она высокая.

— Насколько высокая?

— Восемьдесят семь процентов. Плюс-минус.

— А остальные тринадцать?

— Непредвиденные обстоятельства. Смерть, переезд, глобальная катастрофа.

— Ты включил глобальную катастрофу в расчёты?!

— Я включаю всё.

Ронан засмеялся. Калеб улыбнулся. Даже Сайлас позволил себе лёгкую улыбку. Сайлас посмотрел на огонёк свечи.

— И ещё одно. Не правило для клуба. Скорее граница. Если кто-то когда-нибудь скажет, для чего нас создали или кем мы обязаны стать, это ничего не решает. Мы сами решим, кем быть.

Ронан протянул ладонь.

— Вот это мне нравится.

Калеб положил свою сверху. Сайлас — последним, немного неловко, словно участвовал в эксперименте, методику которого не успели утвердить.

— Клуб Секретов, — сказал Ронан. — Лучшее, что с нами случилось.

И дождь барабанил по крыше, и свеча горела, и мир был полон обещаний.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Карта из серебристых линий

Годы шли. Дети становились подростками. К концу 2018 года, когда Сайласу исполнилось тринадцать, а Ронану было четырнадцать, они впервые подрались. Серьёзно — до крови. До слёз. Причиной стала фраза, которую Сайлас бросил между делом:

— Эмоциональная нестабильность Ронана — это его главная уязвимость.

— Что ты сказал? — Ронан поднял голову.

— Я сказал, что твоя эмоциональная нестабильность — это уязвимость. Ты теряешь контроль, когда злишься. Это можно использовать против нас.

— Я не нестабильный.

— Статистически — стабилен в нестабильности. В среднем ты теряешь контроль раз в две недели.

— Ты меня измеряешь, как подопытную мышь!

— Мышь не может управлять огнём. Ты более интересный объект.

— Я не ОБЪЕКТ!

Ронан вскочил. Пламя на его ладони вспыхнуло ярче.

— Ронан, успокойся... — начал Калеб.

— Нет! Он постоянно это делает! Как будто мы для него — цифры в таблице!

— Ты не цифра. Ты — набор данных. Это разные вещи.

Ронан ударил. Кулак пришёлся Сайласу в скулу. Очки слетели. Сайлас отшатнулся, прижав руку к лицу.

— Ты ударил меня, — сказал Сайлас. В его голосе не было обиды. Только удивление. — Ты действительно ударил меня.

— Я... я не хотел...

— Ты ударил. Это факт.

Ронан вылетел из фургона. Калеб остался с Сайласом.

— Ты в порядке?

— У меня болит лицо. И очки сломаны. — Сайлас поднял очки с пола. — Это неудобно.

— Ты сам виноват.

— Знаю. Я не должен был называть его нестабильным. Это было бестактно. Но это правда.

— Правда не всегда должна быть сказана. Иногда важнее — как ты её говоришь.

— Я не умею «как». Я умею «что».

— Научись. Если хочешь сохранить друзей.

Час спустя Калеб нашёл Ронана у ручья.

— Он меня бесит, — сказал Ронан. — Своей логикой. Своими таблицами.

— Он не всё знает. Он пытается понять. Просто у него это получается иначе.

— Он назвал меня уязвимостью.

— Он назвал твою эмоциональность уязвимостью. Это не одно и то же. — Калеб сел рядом. — Знаешь, сколько страниц в его блокноте посвящено тебе?

— Откуда мне знать?

— Семнадцать. Я видел. Он записывает каждую твою шутку, каждую твою вспышку, каждый раз, когда ты помог кому-то. Он изучает тебя не потому, что ты объект. А потому, что ты — его лучший друг. Просто он не знает, как сказать это иначе.

Ронан долго молчал.

— Семнадцать?

— Семнадцать.

— А про тебя сколько?

— Десять.

— Ха! Я на семь страниц важнее!

— Ты на семь страниц громче.

Они оба улыбнулись. Ронан встал и отряхнул джинсы.

— Ладно. Пойду мириться. Но если он опять назовёт меня набором данных...

— Он не назовёт. Я попросил.

— Ты попросил? И он согласился?

— Он сказал: «Я учту это в расчётах».

— В расчётах! — Ронан фыркнул. — Для него это прогресс.

Они вернулись к фургону. Сайлас сидел на опущенном заднем борте с мешочком льда у скулы. Очки были заклеены скотчем.

— Я пришёл извиниться, — сказал Ронан.

— Я тоже, — сказал Сайлас. — Я был бестактен.

— Ты был честен. Но иногда честность — это не то, что нужно.

— Я учусь.

— Я тоже. — Ронан протянул руку. — Мир?

— Вероятность — девяносто семь процентов. — Сайлас пожал руку.

— А остальные три?

— Ты снова меня ударишь. Но я готов рискнуть.

Ронан засмеялся. И в этот момент Калеб понял, что их дружба выдержит всё. За пару лет до той драки была история, которую они позже называли «Операция „Кино“». Был октябрь 2016 года. Ронану было двенадцать, Калебу — одиннадцать, Сайласу — десять. Осенний воздух пах прелой листвой, дымом и жареными каштанами. В Миллерс-Ридж проходил ежегодный Осенний фестиваль — самое большое событие в году, когда улицы украшали тыквами и кукурузными стеблями, а старая миссис Гринвуд (тогда ещё вполне здоровая) играла на аккордеоне что-то весёлое, немецкое, с переливами.

— В кинотеатре идёт новый «Звёздный путь»! — объявил Ронан, врываясь в фургон и размахивая газетой, которую он стащил из почтового ящика мистера Хендерсона. — Там космические битвы, лазеры, пришельцы! Мы должны это увидеть. Это вопрос жизни и смерти!

— Билет стоит семь долларов, — возразил Сайлас, не поднимая головы от своего механизма. — У нас троих — четыре доллара и пятьдесят центов в сумме. Из них два доллара — у меня, доллар семьдесят пять — у Ронана, и семьдесят пять центов — у Калеба. Этого недостаточно даже на один билет в последнем ряду.

— Значит, надо пробраться! — глаза Ронана горели тем самым огнём, который обычно предшествовал либо великим приключениям, либо великим катастрофам. Сайлас вёл статистику: шестьдесят процентов — катастрофы, сорок — приключения.

— Это незаконно, — заметил Калеб. — И аморально. Миссис Томпсон всегда такая добрая. Она мне однажды дала леденец, когда я ждал маму под дождём.

— Это не аморально! — возмутился Ронан. — Это приключение. Разницу чувствуешь? Аморально — это когда делаешь плохое и тебе всё равно. Приключение — когда делаешь плохое ради великой цели. А великая цель — это «Звёздный путь». Космос, Калеб! Космос!

— В космосе нет звука, — вставил Сайлас. — Так что все взрывы в «Звёздном пути» — это художественная условность.

— Сайлас, я тебя умоляю, не начинай.

— В вакууме звуковые волны не распространяются. Это физика.

— Ты разрушаешь магию кино научными фактами!

— Магия — это иллюзия. Наука — это реальность.

План был простым и безумным — как все планы, рождённые в голове Ронана. Калеб должен был отвлечь билетёршу миссис Томпсон, внушив ей, что ей срочно нужно в туалет. Ронан и Сайлас в это время проскальзывали внутрь через боковую дверь.

— Это надёжно, — сказал Ронан. — Калеб внушает, мы проходим. Как швейцарские часы.

— Швейцарские часы сломаются, если в них попадёт песок, — заметил Сайлас. — В нашем плане очень много песка. Во-первых, Калеб может не рассчитать силу внушения. Во-вторых, миссис Томпсон может оказаться невосприимчивой к телепатии. В-третьих, боковая дверь может быть заперта. В-четвёртых...

— Хватит! — Ронан зажал уши. — Ты меня деморализуешь!

— Я тебя информирую. Разница в том, что информирование полезно.

План провалился с треском. Таким громким, что его, наверное, было слышно в соседнем штате. Калеб слишком сильно постарался с внушением. Он хотел, чтобы миссис Томпсон захотела в туалет. Но его дар, как всегда, интерпретировал команду по-своему. Миссис Томпсон не просто пошла в туалет — она решила, что у неё острое пищевое отравление. Возможно, те самые устрицы, которые она ела три дня назад. Она побледнела, схватилась за живот и закричала: «Вызывайте скорую! Мне плохо! Это устрицы! Я знала, что они были несвежие!»

Начался переполох. Кто-то вызывал скорую. Кто-то кричал, что миссис Томпсон умирает. Мистер Патель спорил, что это не устрицы, а желудочный грипп. Ронан и Сайлас, пытаясь спрятаться, залезли в подсобку и случайно опрокинули стеллаж с коробками попкорна. Воздух наполнился запахом искусственного масла и соли.

— Ты сказал: «Подсобка — безопасное место»! — прошипел Сайлас, выбираясь из-под лавины.

— Я сказал: «Возможно, подсобка — безопасное место»!

— Ты не говорил «возможно»!

— Ну, я подумал «возможно»!

Калеб, пытаясь найти друзей, заблудился в служебных коридорах. Он свернул не туда, потом ещё раз не туда, потом толкнул дверь, которая, как ему казалось, вела к выходу, и вышел прямо на сцену — во время показа фильма. Его силуэт, освещённый экраном, вырос до гигантских размеров и наложился на космическую битву. Зрители закричали. Какой-то ребёнок на заднем ряду завопил: «Мама, смотри, пришелец! Настоящий!» Они бежали из кинотеатра так, будто за ними гнались все демоны ада. Позади выла сирена скорой помощи. Спереди маячили тёмные улицы, мокрые от осенней мороси.

— Ты сказал «отвлеки», а не «доведи до госпитализации»! — орал Ронан, перепрыгивая через забор миссис Паттерсон и чуть не сшибая горшок с геранью.

— Я не рассчитал! Я думал: «Пусть она захочет в туалет». А она решила, что умирает! Откуда я знал, что у неё были устрицы?!

— Ты ей внушил пищевое отравление! Это не «отвлеки», это биотерроризм!

Сайлас, самый медленный из них, бежал позади.

— Вероятность того, что нас поймают, — тридцать два процента. Вероятность того, что Ронан споткнётся об этот корень, — девяносто...

Ронан споткнулся и полетел в крапиву с громким «А-а-а!».

—...семь процентов, — закончил Сайлас, останавливаясь.

Ронан лежал в крапиве, как поверженный гладиатор, и тихо матерился — насколько может материться двенадцатилетний ребёнок.

— Я тебя ненавижу, — простонал он. — И твою статистику ненавижу. Она всегда сбывается на мне.

— Это потому что ты предсказуем, — сказал Сайлас. — В хорошем смысле.

— В хорошем смысле предсказуем? Это как?

— Это значит, что ты действуешь по понятным схемам. Например: увидел препятствие — бежишь быстрее — спотыкаешься.

— Я тебя сейчас так ударю, что это войдёт в твою статистику.

— Вероятность: двадцать процентов. У тебя нет сил. Ты только что упал в крапиву.

Они всё-таки посмотрели «Звёздный путь». Неделю спустя, когда шум утих и миссис Томпсон выписали из больницы (врачи сказали: «Никаких устриц, просто нервы»), они купили билеты честно — на деньги, которые заработали, помогая мистеру Хендерсону чинить забор. На обратном пути Сайлас неожиданно сказал:

— Деньги мы вернули. Решение — нет.

Ронан перестал хрустеть попкорном.

— Какое ещё решение?

— Миссис Томпсон. Калеб её не убедил. Он сделал так, чтобы она захотела уйти. Это разные вещи.

Калебу стало жарко, хотя вечер был холодный.

— Я не хотел ей навредить.

— Я знаю. Поэтому и говорю сейчас, а не тогда.

Через минуту Ронан нарочно начал спорить с Сайласом о звуке в вакууме, и разговор растворился в привычном шуме троицы. Но точная формулировка осталась с Калебом: он не убедил. Он изменил чужое желание. И когда на экране космический корабль ушёл в варп, рассыпавшись на миллион звёздных искр, Ронан толкнул Калеба в плечо и прошептал — с набитым попкорном ртом:

— А наш способ был веселее.

Калеб не мог не согласиться. Попкорн был солёный, фильм — громкий, а друзья — рядом. Что ещё нужно для счастья в таком возрасте? К тому времени, когда Ронану исполнилось четырнадцать, они начали задавать вопросы. Почему у Ронана не было детских фотографий до трёх лет? Почему мать Сайласа никогда не говорила об отце? Почему родители Калеба смотрели на него с виной, которую он чувствовал, даже не читая мыслей? Почему им всем делали «прививки» дважды в год — не в больнице, а на дому, с какими-то странными людьми в белых халатах без бейджей?

Сайлас начал копать с методичностью археолога.

— Я сравнил наши медицинские истории, — сказал он однажды вечером, раскладывая распечатки. — Точнее, то, до чего смог добраться. У всех троих провалы в ранних записях. У Калеба — от рождения до трёх лет. У Ронана — почти до четырёх. У меня — примерно до двух. Как будто нормальная документация начинается не с рождения, а с какого-то заранее выбранного момента.

— И что было до него? — Калеб нахмурился.

— Не знаю. Но дальше повторяются странные лабораторные панели, коды подрядчиков и ссылки на вложения, которых в самих картах нет. Обычной педиатрии так не ведут. Кто-то собирал о нас данные отдельно.

Ронан, жевавший яблоко, вдруг сказал:

— Мне бабушка однажды проболталась. Она сказала: «Ты особенный, Ронни. Ты не просто так родился». Я тогда подумал, что это просто сказки. Но теперь...

— Теперь это звучит иначе, — закончил Калеб.

— Мы — чей-то проект, — сказал Сайлас тихо. — Я пока не знаю, чей именно. Но я это выясню.

— А если это опасно? — спросил Калеб.

— Тогда нам нужно быть готовыми.

С этого дня Клуб Секретов перестал быть просто клубом. Они начали тренироваться. Ронан учился контролировать огонь. Калеб практиковался в чтении мыслей на расстоянии и в построении мысленных заслонов, чтобы чужой шум не захлёстывал его. Сайлас собирал информацию.

— У меня есть теория, — сказал он как-то вечером, когда они сидели на крыше фургона. — Если нас создали, значит, у нас была цель. Мы — оружие.

— Мне не нравится это слово, — сказал Ронан. — Оружие — это то, что используют. А мы имеем волю.

— Согласен, — кивнул Сайлас. — Но лучше знать правду.

— Мы сами решаем, кем быть, — сказал Калеб. — Даже если нас создали.

— Тогда давайте заключим ещё одно правило, — предложил Сайлас. — Четвёртое. Никто из нас не станет тем, кем нас хотят видеть. Только тем, кем мы сами решим быть.

Они пожали руки — торжественно, как три рыцаря перед битвой. В пятнадцать лет Ронан впервые по-настоящему потерял контроль. Это случилось в конце мая. Цвели яблони, и воздух был сладким от запаха цветов. И в эту идиллию ворвались четверо парней из старших классов — те самые, которые когда-то дразнили Сайласа.

— О, смотрите, — сказал один из них. — Уродец и его няньки. Как дела, ботаник?

— Отвали, — сказал Ронан, сжимая кулаки.

— А то что? Опять загорится сарай? Ой, простите, не сарай — «проводка».

Слово за слово. Толчок. Ответный толчок. Калеб почувствовал это раньше, чем увидел. Мысли Ронана стали раскалёнными добела.

— Ронан, не надо! — крикнул он.

Было поздно. Пламя вырвалось из ладоней Ронана — дикое, голодное. Оно охватило его руки до локтей, лизнуло ветки ближайшей яблони, и лепестки вспыхнули, как крошечные фонарики. Хулиганы отшатнулись с криками. Ронан стоял в центре пламени — живой факел.

— РОНАН! — Калеб схватил его за плечо.

Контакт. Мысли Ронана хлынули в него, как раскалённая лава. Но Калеб сделал то, чему учился годами: он внушил спокойствие. Образ холодного ручья. Тихого леса. Крыши фургона под звёздами. Пламя погасло. Ронан пошатнулся и упал на колени. Его руки дымились.

— Я... я не хотел... — прошептал он. — Я чуть не убил их. Я бы убил их.

Сайлас подошёл ближе.

— Ты ранен. Нужно обработать ожоги.

— Я не ранен. Я... я ходячая бомба, Сайлас!

— Бомбы не сожалеют о взрывах. Ты сожалеешь. Ты — не бомба.

— Тогда кто я? Монстр?

— Ты — мой друг. И монстры не сидят на крыше фургона и не жгут зефир. Монстры не вступаются за ботаников. Ты не монстр, Ронан. Ты просто очень, очень горячий человек.

Калеб опустился на колени рядом с Ронаном.

— Ты — наш друг. И ты не монстр. Монстр — это тот, кто не сожалеет. А ты сожалеешь. Поэтому ты — человек.

Ронан долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно. Я человек. Человек, который чуть не устроил лесной пожар. Звучит гордо.

— Звучит как ты, — сказал Калеб, и напряжение наконец отпустило.

Шрамы заживали долго. Они покрыли руки Ронана, как карта неизведанной территории — от запястий до локтей, серебристые, блестящие в лунном свете. Ронан долго стеснялся их, носил только длинные рукава. Но однажды он перестал.

— Знаете, — сказал он, сидя на крыше фургона звёздной ночью, — я раньше ненавидел эти шрамы. А теперь думаю: они — как карта. Вот этот, на левой руке — это когда я защищал Сайласа. Вот этот, на правой — когда чуть не сжёг яблоню, а Калеб меня остановил. Каждый шрам — это история.

— Поэтично, — заметил Сайлас.

— Ты плохо на меня влияешь, — усмехнулся Ронан. — Я становлюсь глубоким.

— Глубина — это не всегда плохо. На глубине живут удивительные существа.

— Ты сейчас сравнил меня с глубоководной рыбой?

— С удивительной глубоководной рыбой. Разница существенна.

— Сайлас, я тебя обожаю. Ты единственный человек, который может сделать комплимент, звучащий как оскорбление, а потом превратить его обратно в комплимент.

— Это навык. Я тренировался.

Калеб, слушая их, улыбался. Он смотрел на звёзды и думал: вот оно, счастье. Не идеальное. С шрамами, с болью, с таблицами и подгоревшим зефиром. Но настоящее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сердце, что держит стихии

Август в Миллерс-Ридж выдался сухим и жарким. К полудню асфальт на Главной улице размягчался, цикады орали из травы без перерыва, а люди старались переходить от тени к тени. Трое друзей всё равно сидели у ручья и лениво бросали камешки в воду. Даже спорить было лень — для Ронана и Сайласа почти тревожный симптом.

— Скучно, — сказал Ронан, растягивая слово, как жвачку. — Скуу-учно. Мне скучно. Впервые в жизни мне скучно.

— Согласен, — отозвался Сайлас, не поднимая головы от блокнота. — Но статистически вероятность того, что в Миллерс-Ридж произойдёт что-то интересное, составляет...

— Если ты скажешь «ноль целых что-то там процентов», я тебя утоплю, — предупредил Ронан. — Я серьёзно. Я утоплю тебя в этом ручье. Он мелкий, но я постараюсь.

—...около полутора процентов, — невозмутимо закончил Сайлас. — Но это растянуто на год. Так что в конкретный день — примерно ноль целых ноль четыре процента.

— Я хочу, чтобы хоть что-нибудь произошло. Метеорит. Гигантский кальмар. Что угодно.

— До океана отсюда через полстраны, — заметил Сайлас.

— Это была метафора.

— Неточная.

— Ты вводишь в заблуждение!

— Я вношу ясность.

Калеб лежал на спине и смотрел в небо. Он уже привык к тому, что Сайлас и Ронан пикируются по любому поводу. Это был их способ общения — как у старых супругов, которые ворчат друг на друга, но не могут и дня прожить врозь. Если бы однажды они перестали спорить, Калеб бы забеспокоился. Проверил бы, нет ли у них температуры. Вызвал бы врача. Он закрыл глаза и прислушался — не ушами, а тем, что было глубже. Город тихо гудел: мысли людей текли лениво, как ручей в августе. Миссис Паттерсон думала о том, что надо бы пропылесосить ковёр. Мистер Хендерсон размышлял о том, не продать ли трактор. Шериф Маркус вновь боролся с искушением съесть пончик — и, судя по тому, как он убеждал себя, что «пончик с джемом — это почти фрукт», проигрывал.

Ничего необычного. Ничего тревожного. И вдруг — яркая вспышка. Как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате. Калеб открыл глаза и сел так резко, что Ронан вздрогнул.

— Ты чего? — спросил он, и в его голосе мелькнула тревога. Он слишком хорошо знал этот взгляд Калеба — отстранённый, напряжённый, как у человека, который слышит что-то, чего не слышат другие. — Опять голоса?

— Кто-то приехал, — сказал Калеб. Его голос был странным — удивлённым, почти благоговейным. — В город. Кто-то... новый. Я не слышал таких мыслей раньше. Никогда.

— И что он думает? — Сайлас отложил блокнот и подался вперёд. Его глаза загорелись исследовательским интересом.

— Она. Это девушка. И она думает... — Калеб прислушался. И вдруг покраснел — так внезапно и ярко, что Ронан чуть не поперхнулся водой.

— О чём? — настойчиво спросил Ронан, садясь прямее. — Что она думает? Плохое? Хорошее? Она шпион?

— О цветах. Она думает о цветах. О том, что в городе красиво. О том, что её бабушка болеет, и она приехала ухаживать за ней. О том, что яблони пахнут мёдом. И ещё о том, что... — он запнулся, покраснел ещё гуще.

— Что? — хором спросили Ронан и Сайлас.

— О том, что надеется найти здесь друзей. Потому что ей одиноко.

Никто не ответил сразу. Ветер шевелил листья, цикады стрекотали, где-то далеко лаяла собака.

— Ты слышишь какую-то девушку в городе, — медленно проговорил Ронан, — и всё, что ты можешь сказать, это «она думает о цветах»? Ты покраснел, как помидор, из-за того, что кто-то думает о цветах?

— Её мысли... они другие. Тихие. Тёплые. Не как у всех. Они не жужжат. Не давят. Они как... музыка.

— Тёплые? — Ронан прищурился, и в его глазах заплясали янтарные искры. — Ты влюбился в неё, даже не видя? Влюбился в мысли? Это новый уровень.

— Я не влюбился! — возмутился Калеб, краснея уже до кончиков ушей. — Я просто говорю, что она другая! Её мысли не причиняют боли. Это... редкость.

— Ну конечно. «Другая». «Не причиняет боли». «Как музыка». — Ронан сложил руки на груди и изобразил мечтательное выражение лица. — Калеб и таинственная незнакомка. Глава первая: «Я услышал её мысли и пропал».

Ронан усмехнулся, поднялся на ноги и отряхнул джинсы.

— Пошли, познакомимся с этой «другой», которая думает о цветах. Чего тянуть? Ты сам сказал — она новенькая. Новеньким нужны друзья. А мы — лучшие друзья в этом городе. Единственные, если честно. Других вариантов у неё всё равно нет.

— Что, прямо сейчас?

— А когда? Через неделю? Через месяц? Когда она уже уедет обратно и мы никогда не узнаем, кто она такая?

До города они дошли минут за двадцать. Ронан по дороге успел несколько раз поддеть Калеба, а Сайлас, к счастью, не стал превращать знакомство в ещё одну таблицу. Девушку звали Элара Веспер. Она приехала к бабушке, миссис Гринвуд, ухаживать за ней после болезни и сама пока не знала, останется на лето или дольше.

Первая встреча произошла у магазинчика мистера Пателя. Элара вышла с бумажным пакетом продуктов, и пакет — старый, потёртый, с логотипом «Бакалея Пателя» — порвался прямо у неё в руках. Яблоки покатились по тротуару. Апельсины устремились к канаве, подпрыгивая на неровностях. Коробка с чаем приземлилась в лужу. Свёкла укатилась под припаркованный грузовик. Пакет с мукой лопнул, и белое облако осело на сандалиях. Элара вздохнула — не раздражённо, скорее с привычной обречённостью, — и опустилась на корточки собирать продукты.

— Третий пакет за неделю, — пробормотала она себе под нос. — Мистер Патель, вы меня разоряете.

— Помочь? — спросил Ронан, подходя. Его голос звучал небрежно, но Калеб слышал его мысли: «Не облажайся. Не облажайся. Скажи что-нибудь умное. Или хотя бы не глупое. Просто не молчи, как рыба. Почему она такая красивая? Чёрт, я уже облажался, я молчу уже три секунды, скажи что-нибудь!»

Девушка подняла голову. У неё были зелёные глаза и пепельно-русые волосы, заплетённые в простую косу. Лицо легко потерялось бы в толпе, если бы не улыбка — спокойная, открытая, без той осторожности, с которой большинство людей смотрели на незнакомцев.

— Да, если не сложно. — Голос у неё был негромкий. — Яблоки, кажется, сговорились против меня. У них есть план побега.

— Яблоки — известные бунтари, — кивнул Ронан, наклоняясь за ближайшим. — Особенно красные. Зелёные более дисциплинированные.

— Правда? — в её глазах блеснуло веселье. — А я думала, это зависит от сорта.

— Нет, исключительно от цвета. Красный — цвет опасности. Яблоки это знают.

— Откуда ты знаешь?

— Я эксперт по яблокам. Неофициально. — Ронан подобрал апельсин. — А вот цитрусовые — они более... философские. Катятся медленно, как будто размышляют о жизни.

— А свёкла?

— Свёкла — пессимист. Она всегда катится в тень.

Элара рассмеялась — легко и неожиданно для этой вязкой августовской жары. Калеб стоял чуть поодаль и почувствовал, как напряжение в голове на мгновение отступает.

— Я Элара, — сказала она. — Элара Веспер.

— Ронан Вэйд. Можно Рон. Кроме бабушки — она говорит: Неприятности тебя находят, да?

— Это вопрос?

— Она говорит, что я родился с талантом находить приключения на свою голову.

Ронан продолжал собирать фрукты и болтать, а Калеб и Сайлас подошли ближе.

— Калеб Ашер, — представился Калеб. И, сам не зная зачем, добавил: — Я слышу мысли.

Тишина. Ронан замер с яблоком в руке. Сайлас уставился на Калеба так, будто тот только что объявил, что умеет летать. Элара моргнула.

— Что, прости?

Калеб почувствовал, как кровь приливает к щекам.

— Я... это была шутка. Неудачная. Очень неудачная. Я не слышу мысли. Я просто... нервничаю. Перед новыми людьми. Всегда. Это моя... фишка.

— Ты нервничаешь и поэтому говоришь людям, что слышишь мысли? — Элара посмотрела на него с живым любопытством. — Это оригинальный подход.

— Я оригинальный.

— Это заметно.

Ронан фыркнул и толкнул Калеба локтем, едва не рассыпав собранные яблоки.

— Он у нас поэт. И философ. И специалист по неловким паузам.

— Я не специалист!

— У тебя талант. Природный дар. Я бы сказал — суперсила.

— Моя суперсила — это не неловкие паузы!

— А какая? — спросила Элара с интересом.

Калеб осёкся. Ронан закашлялся, делая вид, что подавился. Сайлас поправил очки и сказал:

— У него повышенная эмпатия. Он чувствует настроение людей. Иногда это выглядит так, будто он читает мысли. Но это не так. Это просто... интуиция.

Калеб взглянул на Сайласа с благодарностью. Сайлас едва заметно кивнул. «Прикрыл», — говорил этот кивок. «Должен будешь».

— А ты? — Элара повернулась к Сайласу. — Тоже чувствуешь настроение?

— Нет. Я анализирую. Иногда слишком много.

Элара переводила взгляд с одного на другого. На её губах играла улыбка, но в глазах было что-то ещё — любопытство, смешанное с осторожной надеждой. Так смотрят люди, которые очень давно хотели найти кого-то, но боялись поверить, что нашли.

— Вы очень странная компания, — сказала Элара.

— Мы предпочитаем «уникальная», — отозвался Ронан.

— Или «странная», — добавил Калеб.

Элара рассмеялась в третий раз, и Калеб неожиданно понял, что хочет услышать этот смех ещё.

— Давно дружите? — спросила она.

— Всегда, — ответил Ронан. — С первого класса. Я нашёл Калеба, когда он сидел в углу и притворялся ёжиком. Потом мы нашли Сайласа, когда его били хулиганы. Это как цепочка. Мы друг друга нашли.

— Это чудесно. — В её голосе прозвучала лёгкая грусть. — У меня никогда не было таких друзей. Мы часто переезжали — папа военный. Каждый год новая школа, новые лица. Я даже не помню имён половины одноклассников. А вы... вы как семья.

— Ну, теперь ты здесь, — сказал Ронан, и его голос стал чуть мягче. — И если тебе нужна компания... ну, или помощь с яблоками... или просто кто-то, кто расскажет, где лучшие места в городе...

— Я подумаю, — сказала Элара, но её улыбка говорила «да».

Она ушла, придерживая починенный пакет (Ронан отдал ей свой рюкзак — «временно, до магазина»), и трое друзей остались на тротуаре. Солнце пекло. Яблоки, которые они собрали, лежали горкой у дверей магазина — Элара сказала, что заберёт позже.

— «Я слышу мысли»? — Ронан дождался, пока Элара скроется за углом. — Мы столько лет хранили это в тайне, а ты выдал его в первой же фразе.

— Я нервничал.

— Она тебе поверила.

Калеб хотел возразить, но вспомнил её мысль: не страх — узнавание. Будто она сама знала, каково это, когда правду приходится прятать за неуклюжей ложью.

Элара пришла на следующий день. Она появилась на поляне у фургона, когда солнце уже клонилось к закату. В руках — та самая корзинка, с которой она ходила в магазин. На плечах — лёгкая шаль, хотя было тепло. Она стояла на краю поляны и смотрела на фургон — ржавый, мшистый, с выломанными сиденьями и дырой в крыше, — с таким выражением лица, будто увидела сокровище.

— Это ваше? — спросила она.

— Наш штаб, — ответил Ронан, вылезая из фургона. — Добро пожаловать в самое секретное место Миллерс-Ридж. Тут живут пауки, мокрицы и, кажется, что-то ещё. Я слышал, как оно шуршит по ночам.

— И ты не боишься?

— Я умею поджигать вещи. Пауки знают и не высовываются.

— Ты умеешь поджигать вещи? — Элара приподняла бровь.

Ронан осёкся. Калеб мысленно застонал. Второй раз за два дня. Их секреты трещали по швам.

— В смысле... спички, — быстро добавил Ронан. — Я мастерски владею спичками.

— А, — сказала Элара. — Спички. Конечно.

Она не стала допытываться. Просто прошла к фургону и заглянула внутрь. Увидела одеяла, подушки, комиксы, книгу о звёздах, блокноты Сайласа, разложенные в идеальном порядке. Увидела свечные огарки и банку с леденцами. Увидела карту звёздного неба, приколотую к ржавой стене.

— У вас тут... уютно, — сказала она. — Как в детстве. Я всегда мечтала о таком месте. О месте, где можно спрятаться от всего.

— От чего ты прячешься? — спросил Калеб.

Элара не ответила. Она провела пальцем по книге о звёздах и улыбнулась — грустно, задумчиво.

— Я принесла пирог, — сказала она вместо ответа. — Бабушка передала. И отдельно велела накормить того, кто всё время считает.

Элара улыбнулась — уже не вежливо, как вчера, а открыто. Сайлас принял первый кусок, попробовал и тоже улыбнулся, что случалось куда реже, чем его статистические замечания.

Она села на опущенный задний борт фургона, достала из корзинки пирог, завёрнутый в клетчатое полотенце, и начала резать его на куски — ровные, аккуратные, как будто она делала это всю жизнь.

— Бабушка говорит, что готовка — это способ показать любовь, — сказала она, протягивая первый кусок Сайласу. — Особенно тем, кто слишком худой. Ешь.

— Я не худой. У меня нормальный индекс массы тела.

— Скажи это бабушке. Она считает, что все моложе семидесяти — ходячие скелеты.

Сайлас взял пирог. Откусил. Прожевал. И вдруг — редко для него — улыбнулся. Не вежливо, не формально. По-настоящему.

— Это вкусно. Передай бабушке, что её угроза была эффективной.

— Обязательно.

Ронан взял свой кусок и уселся рядом с Эларой. Калеб сел по другую сторону. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в золотой, и длинные тени деревьев протянулись через поляну к фургону. Пахло яблоками, корицей и хвоей.

— Знаете, — сказала Элара, глядя на закат, — я никогда не сидела у костра. До вас.

— Как?! — Ронан чуть не выронил пирог. — Это же... это же костёр! Это базовая человеческая потребность! Как еда! Как сон! Как...

— Мы жили в городах. В квартирах. Там негде жечь костры.

— Это ужасно. Твоё детство было лишено главного.

— Главного — это чего?

— Зефира. Подгоревшего зефира. Это важный опыт. — Ронан говорил с такой страстью, будто речь шла о спасении мира. — Я могу показать. Прямо сейчас.

— Ты умеешь поджигать зефир?

— Я... — Ронан осёкся. — Умею. Но не очень хорошо. Честно говоря, у меня талант к поджиганию, но не к приготовлению. Зефир обычно сгорает.

— Тогда давай попробуем вместе, — предложила Элара. — Может, у нас получится.

И они попробовали. Ронан развёл костёр — настоящий, не ручной, — и они сидели вокруг него, нанизывая зефир на прутики. Ронан сжёг три штуки подряд. Сайлас вёл статистику. Калеб давал советы. А Элара сидела и смотрела на пламя с таким выражением лица, будто видела его впервые.

— Огонь — он живой, — сказала она тихо. — Он дышит. Он двигается. Он как... как сердце.

Ронан посмотрел на неё. И в этот момент что-то в нём дрогнуло. Что-то, что он не мог объяснить словами, но что было абсолютно реальным. Как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате. «Она понимает, — подумал он. — Она правда понимает».

— Ты странная, — сказал он вслух.

— Спасибо.

— Это комплимент. Странные — лучшие люди.

— Я уже поняла. — Она обвела взглядом поляну, фургон, троих друзей. — Здесь все странные. Мне это нравится.

⁂

Они встречались каждый день. Сначала это было случайностью — Элара выходила гулять по вечерам, они попадались ей навстречу. Ронан «совершенно случайно» оказывался у магазинчика на углу именно в то время, когда она покупала молоко. Калеб «просто проходил мимо» её бабушкиного дома, когда выгуливал воображаемую собаку. Сайлас действительно просто проходил мимо, собирая данные для «таблицы социальных взаимодействий», — но даже он стал задерживаться у дома миссис Гринвуд чаще, чем требовала статистика.

Потом встречи стали традицией. Утром — у магазинчика. Днём — у ручья или в лесу. Вечером — у фургона. Элара вписалась в их компанию так естественно, будто всегда была её частью — как недостающий пазл, который наконец нашли под диваном. Она не пыталась переделать их, не смеялась над их странностями — она принимала их как данность. Сайлас — холодный и педантичный, но преданный до мозга костей. Ронан — вспыльчивый и шумный, но с золотым сердцем, которое он прятал под бравадой. Калеб — тихий и настороженный, но способный на глубокие, неожиданные прозрения.

Она не боялась их. И это было самым удивительным.

— Вы как разные стихии, — сказала Элара однажды на крыше фургона. — Ронан — огонь. Сайлас — порядок. А ты... — она посмотрела на Калеба, — что-то, что проходит сквозь всё и слышит.

— И? — спросил он, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Не знаю. Что-то более тонкое. Ветер, может быть. Или вода. Что-то, что проходит сквозь всё. Что-то, что слышит и понимает.

— Я, значит, только разрушительный огонь? — спросил Ронан.

— И тёплый. Без огня было бы холодно. Он не только разрушает.

Ронан покраснел до корней волос и сделал вид, что очень заинтересован пролетающей мимо вороной.

Калеб подумал, что четвёртая стихия уже сидит рядом с ними; они ещё не нашли ей название. О способностях заговорили позже тем же вечером, без подготовки, когда костёр просел до красных углей.

— Можно вопрос? — спросила Элара, и её голос прозвучал серьёзнее обычного.

— Валяй, — сказал Ронан, нанизывая на прутик очередной зефир.

— Тогда, в первый день... Калеб сказал, что слышит мысли. А потом сказал, что это шутка. Но это не было шуткой, правда?

Тишина. Ронан замер с прутиком в руке. Сайлас оторвался от блокнота и посмотрел на Калеба. Калеб смотрел на огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось высеченным из камня.

— Правда, — сказал он тихо. — Я слышу мысли. С детства. Это не круто. Это мешает. Но я слышу.

Он ждал. Ждал, что она отшатнётся. Ждал, что в её глазах появится страх. Но Элара не отшатнулась.

— Я знала, — сказала она.

— Что?!

— Ты вздрагиваешь, когда кто-то злится. Ты иногда отвечаешь на вопросы, которые никто не задавал. Ты краснеешь, когда кто-то думает о чём-то личном. — Её лицо смягчилось. — Я заметила.

— И ты... не боишься?

— А должна?

— Большинство людей боятся.

— Я не большинство.

Калеб выдохнул. Камень, который он носил в груди, стал чуть легче.

— А вы? — Элара повернулась к Ронану и Сайласу. — Вы тоже... особенные?

Ронан отложил прутик. Переглянулся с Калебом. Калеб кивнул.

— Я управляю огнём, — сказал Ронан. — Не спичками. По-настоящему. — Он вытянул ладонь, и на ней зажёгся маленький, золотистый огонёк. — Я не всегда контролирую это. Иногда всё горит. У меня даже шрамы есть. — Он закатал рукав, показывая серебристые линии на предплечьях. — Но я учусь.

Элара взглянула на шрамы. Её лицо не изменилось — на нём не было ни страха, ни отвращения. Только сочувствие.

— Это, наверное, больно, — сказала она.

— Бывает.

— Ты очень сильный.

Ронан моргнул. Он ожидал чего угодно — страха, недоверия. Но не этого. Не простого признания его силы.

— Спасибо, — пробормотал он, отводя взгляд.

— А я думаю, — сказал Сайлас. — Очень быстро. Я вижу связи, вероятности, закономерности. Я не могу это выключить. Иногда я просыпаюсь ночью и уже знаю, сколько людей умрёт в этом городе за год.

— Это тяжело, — сказала Элара.

— Да. Но я несу это.

Элара помолчала. Потом протянула руку и коснулась плеча Сайласа — легко, почти невесомо. Сайлас вздрогнул, но не отстранился.

— Ты не один, — сказала она. — Теперь у тебя есть я.

Сайлас ничего не ответил. Но его блокнот остался закрытым. Впервые за долгое время.

— А ты? — спросил Ронан. — Ты что-то скрываешь?

Элара опустила глаза. Она долго молчала, и пламя костра отражалось в её зелёных глазах золотыми искрами.

— Я могу помогать, — сказала она наконец. — По-настоящему. Не просто словами или делами. А так, чтобы человек выздоравливал. Чтобы боль уходила. Как целитель. Но это забирает время. Силу. Мама говорит, что это проклятие. Что это неправильно.

— Можно? — спросил Калеб.

Она кивнула. Калеб протянул руку — ту, на которой пульсировал старый шрам. Элара коснулась его запястья. Тепло разлилось от её пальцев, мягкое и обволакивающее. Зуд, который мучил его весь день, отступил. Голоса в голове стали тише.

— Удивительно, — прошептал Калеб. — Ты... ты как якорь.

— Я не умею читать мысли или управлять огнём, — сказала Элара, убирая руку. — Я просто чувствую. И делюсь тем, что есть.

— Это дар, — сказал Ронан. — Настоящий дар. Не проклятие.

— Иногда я не вижу разницы.

— Мы тоже, — сказал Калеб. — Но мы помогаем друг другу.

Элара посмотрела на них троих. На их лицах — открытых, уязвимых, — не было и тени страха. Только принятие.

— Я никому об этом не рассказывала, кроме мамы и бабушки. Бабушка сказала: «Если можешь помочь — помогай. Только помни, что твоя жизнь тоже считается».

— Звучит разумно, — сказал Сайлас.

— Она умеет говорить проще нас всех.

Элара улыбнулась и посмотрела в сторону города, хотя отсюда её дом нельзя было увидеть.

— Весной у неё весь сад белый. Яблони цветут так, что с крыльца почти не видно забора. Она каждый год говорит, что это последний раз, когда будет сама подрезать ветки, а потом снова лезет на стремянку.

— Статистически пожилым людям не рекомендуется... — начал Сайлас.

— Даже не пытайся. Она победит твою статистику.

Костёр потрескивал. Звёзды сияли над головой. Ронан посмотрел на остальных и сказал то, о чём, кажется, думали все:

— Ты должна вступить в Клуб Секретов, — сказал Ронан.

— Клуб чего?

— Мы придумали его детьми, — объяснил Калеб. — Никому не рассказывать. Помогать своим. Не делать вид, будто кто-то из нас обязан быть нормальным.

Ронан протянул руку. — Добро пожаловать, Элара Веспер. Она пожала её, потом ладони Калеба и Сайласа. Их стало четверо.

Месяцы прошли незаметно. К следующей весне Элара уже не приходила в фургон как гость: знала, где лежат свечи, какой ящик выдержит вес Ронана и в каком углу Сайлас прячет запасные карандаши. Шестнадцатилетие Ронана отметили старым яблочным пирогом миссис Гринвуд и разномастными свечами. Он задул их со второй попытки, после чего Сайлас всё-таки сообщил, что техника дыхания была далека от оптимальной.

— В мой день рождения? — возмутился Ронан.

— Именно сегодня у нас достаточно данных для сравнения.

Элара рассмеялась. Она сидела на перевёрнутом ящике так естественно, будто фургон всегда ждал именно её.

Они ели пирог, болтали, смеялись. Свечи догорали, и воск капал на яблочную корочку. Ронан рассказывал, как в детстве пытался поджарить маршмеллоу на лесном пожаре (маленьком, как он утверждал). Сайлас поправлял его, уточняя координаты и температуру. Элара слушала и улыбалась. В этот вечер они договорились встретиться на следующий день у ручья. Майская вода уже достаточно прогрелась, чтобы купаться — по крайней мере, так утверждал Ронан. И они хотели провести этот день вместе — весь день, от рассвета до заката, как в старые добрые времена, пока ещё не начались летние работы и родители не разобрали их по делам.

На следующий день они ушли к ручью. Майская вода была ледяной, но Ронан всё равно полез первым и через минуту объявил себя жертвой природного заговора.

Сайлас измерил воду и сообщил: пятнадцать градусов.

— И ты называешь это терпимым?

— Для кратковременного пребывания — да.

— Тогда иди сюда и проверяй лично.

Сайлас отказался. Калеб предложил Ронану попробовать нагреть воду самому.

Ронан сначала фыркнул, затем вытянул ладони. Над поверхностью задрожало марево; вода вокруг него потеплела всего на пару градусов, но этого хватило, чтобы он просиял.

Элара сидела на поваленном бревне и плела венок из одуванчиков. Когда Ронан выбрался на берег, она надела его на голову; он заявил, что теперь официально пережил ледниковый период.

Ронан плюхнулся на траву рядом с Калебом и Эларой. Его рыжие волосы, мокрые после купания, прилипли ко лбу, и он был похож на вымокшего кота — сердитого, но довольного. Сайлас сидел поодаль, что-то записывая в блокнот. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные пастельные тона — персиковый, сиреневый, бледноголубой, — и вода в ручье отражала их, как зеркало.

— Смотрите, — сказала Элара, указывая на небо. — Облако похоже на дракона.

— Оно похоже на кучево-дождевое облако с признаками вертикального развития, — сказал Сайлас.

— Сайлас...

— Что? Это точное описание.

Ронан сел, щурясь на закат.

— Знаете, о чём я мечтаю? — спросил он вдруг, и его голос стал непривычно серьёзным. — Я мечтаю, что когда-нибудь мы уедем отсюда. Не навсегда. Но просто... увидеть мир. Большие города. Океан. Горы, которые выше наших холмов в сто раз. Я никогда не видел океана.

— Я тоже, — сказал Калеб.

— И я, — добавила Элара. — Только на картинках.

— Я видел, — сказал Сайлас. — Один раз. С мамой. Мы ездили на конференцию в Сан-Франциско. Океан холодный и пахнет солью. И он... большой. Очень большой. Я пытался посчитать объём воды, но потом бросил. Это бессмысленно.

— Ты? — Ронан уставился на него. — Ты бросил считать? Ты, который считает всё?

— Некоторые вещи слишком велики для подсчётов. Это... смирение. Я тогда понял, что есть вещи, которые я не могу измерить. Это было странное чувство. Неприятное, но... освобождающее.

— Сайлас Винн говорит о смирении, — медленно проговорил Калеб. — Конец света близок.

— Я развиваюсь. Это естественный процесс.

— Ты развиваешься в сторону человека, — сказал Ронан. — Это приятно.

— Я всегда был человеком. Просто некоторые аспекты человечности требовали дополнительной калибровки.

— Ты говоришь о чувствах, как о приборе.

— Чувства — это во многом биохимические реакции. Но это не делает их менее значимыми.

Элара встала и потянулась.

— Давайте пообещаем кое-что, — сказала она.

— Что? — спросил Ронан.

— Что мы когда-нибудь поедем к океану. Все вместе. Вчетвером.

— Это логистически сложно, — заметил Сайлас. — Нужен транспорт, финансы...

— Сайлас.

—...но статистически возможно. Я готов.

— Я тоже, — сказал Ронан.

— И я, — сказал Калеб.

Элара улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Калеба внутри всё теплело.

— Тогда решено. Когда-нибудь. Все вместе. К океану.

На обратной дороге Ронан и Элара шли впереди. Он что-то рассказывал, размахивая руками, она смеялась. Калеб смотрел на них и чувствовал знакомую тяжесть под рёбрами.

— Не слушай их мысли, — тихо сказал Сайлас.

— Я и не собирался.

Сайлас помолчал. — Вы оба в неё влюблены. Это заметно даже без телепатии.

— Спасибо за деликатность.

— Я стараюсь. И ещё: это не обязательно должно разрушить дружбу.

Калеб взглянул на него. — Это ты сейчас просчитал?

— Нет. Это я надеюсь.

Калеб улыбнулся. Иногда от Сайласа было полезнее услышать надежду, чем число.

Они догнали остальных у развилки и пошли дальше вчетвером, пока над лесом сгущались майские сумерки.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Точка возгорания сахара

Сад миссис Гринвуд просыпался рано. В шесть утра, когда солнце только-только выползало из-за холмов и туман ещё лежал в низинах, как пролитое молоко, яблони стояли в росе. Капли дрожали на листьях, тяжёлые и чистые, и в каждой отражалось небо. Элара привела их сюда через неделю после шестнадцатилетия Ронана — в конце мая 2020-го, ранним утром, когда воздух был ещё прохладным, а цикады только начинали разогреваться.

— Ого, — выдохнул Ронан, оглядываясь. Сад был старым, запущенным: узловатые яблони ещё держали последние лепестки, а на ветках уже намечалась молодая завязь; малиновые кусты тянулись вдоль забора, густые и колючие; на клубничных грядках только начинали краснеть первые ягоды. — Это место как из сказки. Как из той, где принцесса спит сто лет, а вокруг всё зарастает.

— Принцесса — это я, — сказала Элара. — А сад — это бабушкино наследство. Она раньше ухаживала за ним, но сейчас не может. Слишком больные колени. И сердце.

— Мы можем помочь, — предложил Калеб. — Если хочешь. Мы можем прибраться здесь. Обрезать ветки, прополоть грядки.

— Правда? Вы бы это сделали? Для меня?

— Для тебя — что угодно, — вырвалось у Ронана. Он тут же осёкся, покраснел и добавил: — В смысле... для друга. Друзья помогают. Это нормально.

Элара улыбнулась, и её глаза задержались на Ронане чуть дольше, чем обычно. Калеб заметил это. И Ронан заметил. И Сайлас, разумеется, сделал пометку в блокноте. Они провели в саду целую неделю. Сайлас организовал процесс с эффективностью военного инженера: составил план работ, распределил обязанности, нарисовал схему сада. Ронан сжигал сорняки (очень осторожно, под присмотром Калеба, готового в любой момент внушить спокойствие). Калеб слушал мысли деревьев — медленные, терпеливые, как подводные течения.

— Деревья думают, — сказал он однажды, и все замерли. — Не словами. Образами. Они... терпеливые. Они знают, что простоят здесь ещё сто лет, и не торопятся. И они благодарны. За то, что мы ухаживаем за ними.

— Это самая странная вещь, которую я когда-либо слышал, — сказал Ронан. — И я говорю это как человек, который может поджечь что-нибудь силой мысли.

— А мне кажется, это красиво, — сказала Элара. — Деревья-мыслители. Древние, мудрые, спокойные.

— Ты тоже слышишь их? — спросил Калеб.

— Нет. Но я им верю.

Элара показала им, как подвязывать тяжёлые ветви и убирать сухие побеги, не повреждая молодую завязь. Ронан работал слишком быстро, и она несколько раз останавливала его, прежде чем он успевал отломить лишнее.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Ронан, когда она ловко закрепила очередную подвязку на старой яблоне.

— Бабушка научила. Она говорит, что растения чувствуют боль. Не как люди — у них нет нервов, — но по-своему. Если относиться к ним бережно, они отвечают благодарностью. Дают больше плодов. Живут дольше.

— Растения не имеют нервной системы, — возразил Сайлас. — Они не могут чувствовать боль. Это научный факт.

— Знаю. Но это не значит, что с ними не нужно быть бережными. Уважение к живому не всегда должно иметь научное обоснование. Иногда достаточно... сердца.

Сайлас задумался. Его лоб сморщился — он решал сложное уравнение, в котором переменными были логика и сострадание.

— Это нелогично, но... я понимаю. Уважение к живому как самостоятельная ценность. Я могу включить это в свою систему.

— Ты понимаешь нелогичную вещь? — Ронан театрально схватился за сердце. — Сайлас Винн понимает нелогичную вещь! Конец света близок!

— Я понимаю не саму вещь, а мотивацию, стоящую за ней, — поправил Сайлас. — Это разные уровни понимания.

— А, ну тогда ладно. Конец света отменяется.

К концу недели сад преобразился. Яблони стояли ровные, подвязанные. Грядки были прополоты. Старая каменная скамья очищена от мха. Элара принесла из дома свечи, и вечером они зажгли их — десятки маленьких огоньков, расставленных по всему саду.

— Красиво, — сказал Ронан. — Как в сказке.

— Это бабушкина сказка, — ответила Элара. — Она говорила, что когда-нибудь сад снова будет цвести. Я не верила.

— А теперь?

— Теперь верю.

Она посмотрела на Ронана. Он посмотрел на неё. Что-то промелькнуло между ними — беззвучное, невысказанное. «Она прекрасна. Я хочу быть рядом. Всегда». «Он такой сильный. И добрый. Мне с ним... тепло». Калеб отвернулся и сделал вид, что очень заинтересован гусеницей на яблоневой ветке. В тот вечер, когда они расходились по домам, Ронан догнал Калеба на дороге.

— Стой.

Калеб остановился. Ронан дышал тяжело — то ли от бега, то ли от волнения.

— Ты слышишь её мысли? — спросил он.

— Ронан...

— Я знаю, что ты слышишь. Ты слышишь всех. Скажи мне.

— Я не могу. Это нечестно.

— Плевать на честность! Я должен знать.

Калеб молчал. Ронан смотрел на него — и в его глазах горел огонь. Не тот, что на ладони. Другой. Горячее.

— Она думает о тебе хорошо, — сказал Калеб. — Ты ей нравишься.

— И всё?

— Этого мало?

Ронан не ответил. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и Калеб слышал его мысли — хаотичные, противоречивые, полные надежды и страха. «Она ему тоже нравится. Я видел, как он на неё смотрит. Он не скажет, но я знаю. Чёрт. Чёрт. Почему всё так сложно?»

— Я не буду мешать, — сказал Калеб. — Если ты... если у вас...

— Заткнись. — Ронан посмотрел на него. — Ты мой лучший друг. И ты не будешь «не мешать». Ты будешь собой. А она... она выберет. Сама.

— А если она выберет меня?

Ронан долго молчал. Потом сказал:

— Тогда я справлюсь.

— Правда?

— Нет. Но я попытаюсь.

Они стояли на пыльной дороге, под звёздами, и каждый думал о своём. О девушке с зелёными глазами. О дружбе, которая была крепче стали, но могла треснуть. О будущем, которое было неясным и пугающим.

— Клуб Секретов, — сказал Ронан.

— Что?

— Помнишь? Третье правило: принимать друг друга такими, какие мы есть. Даже если это сложно.

— Особенно если это сложно.

Они не обнялись и не пожали руки. Просто пошли дальше — рядом, плечом к плечу, и этого оказалось достаточно. Почти два месяца спустя стоял разгар июля: ночи были тёплыми, небо — высоким и чистым, а Персеиды ещё только готовились появиться. Они снова сидели у костра. Пламя потрескивало, искры уходили в темноту, и Ронан, заметно продвинувшийся за лето в контроле над даром, вновь пытался поджарить зефир — и вновь сжёг его.

— Чёрт! — Он в сердцах швырнул прутик в траву. — Почему у меня никогда не получается?! Я же тренировался! Всё лето тренировался!

— Потому что ты слишком стараешься, — сказала Элара. — Дай мне.

Она взяла прутик, насадила новый зефир и поднесла его к огню — не слишком близко, не слишком далеко. Её движения были плавными, уверенными. Зефир начал медленно темнеть.

— Смотри, — сказала она. — Нужно просто... чувствовать. Не контролировать. А чувствовать. Огонь — он живой. Он не терпит приказов. Но он любит, когда его понимают.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ронан. — Ты же не управляешь огнём.

— Я управляю другим. Но принцип тот же. Нельзя приказать живому. Можно только попросить.

Она протянула ему прутик с идеально поджаренным зефиром — золотистая корочка, мягкая серединка. Ронан смотрел на него, как на чудо.

— Ты... ты сделала это. С первого раза.

— Не с первого. Я много тренировалась. Дома, на плите. Бабушка ругалась, что я перевожу продукты.

— Ты тренировалась... ради меня?

Элара улыбнулась.

— Ради нас.

Ронан откусил зефир. И закрыл глаза.

— Вкусно, — прошептал он. — Это... это самый вкусный зефир в моей жизни.

— Я рада.

Калеб смотрел на них и чувствовал, как камешек под сердцем становится чуть легче. Может быть, это и есть ответ. Может быть, Элара уже сделала свой выбор. Позже, когда Сайлас ушёл (сославшись на «важный эксперимент с транзисторами»), а Ронан отправился к ручью за водой, Калеб и Элара остались вдвоём на крыше фургона. Звёзды были яркими. Но Персеиды ещё не начались — в этом июльском небе падали лишь редкие одинокие метеоры, предвестники августовского дождя.

Элара первой нарушила молчание.

— Ты чем-то встревожен, — сказала она. — Я чувствую. Не даром — просто... вижу. Ты стал чаще смотреть в одну точку.

Калеб помолчал. Ветер шевелил его волосы, и он смотрел на линию горизонта, где лес встречался с небом.

— Иногда я думаю о том, что будет, когда мы вырастем, — сказал он. — Не завтра. Не через год. А когда всё это закончится. Школа. Город. Наш фургон. Куда мы пойдём?

— Ты боишься, что мы разбежимся?

— Нет. — Он покачал головой. — Я боюсь, что мы не разбежимся. Что мы останемся вместе, но изменимся. Станем другими. И перестанем понимать друг друга.

Элара взглянула на него долгим взглядом.

— Ты знаешь, что бабушка сказала мне, когда я уезжала сюда? Она сказала: «Ты найдёшь людей, которые будут тебя понимать. Не потому что ты им объяснишь. А потому что они уже знают. Они просто ждали тебя».

— Я не уверен, что это про меня.

— Это про всех нас. — Она улыбнулась. — Ты, Ронан, Сайлас. Вы не похожи ни на кого в этом городе. И я не похожа. Может быть, поэтому мы и нашли друг друга.

— А если мы найдём ответы? — спросил Калеб. — Про наши способности, про наше прошлое. И эти ответы окажутся такими, что мы не сможем остаться прежними?

Элара взяла его за руку. Её ладонь была тёплой — той теплотой, которая всегда успокаивала.

— Тогда мы станем другими. Вместе. Это не страшно. Страшно — стать другими в одиночку.

Калеб сжал её пальцы.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Не всегда. — Она покачала головой. — Но с вами я учусь. Вы учите меня быть смелее.

— Мы?

— Да. Ты — видеть глубже. Ронан — не бояться огня. Сайлас — находить порядок в хаосе. А я... я учусь быть собой.

Они замолчали. Из лесной темноты донёсся короткий зов ночной птицы. Костёр догорал, и между почерневшими поленьями ещё тлел мягкий оранжевый свет.

— Калеб, — сказала Элара тихо.

— Мм?

— Что бы ни случилось дальше... я рада, что мы встретились. Что пакет порвался. Что я пошла в тот магазин. Что ты подошёл.

Калеб улыбнулся.

— Я тоже рад.

Они сидели молча, глядя на звёзды. Июльское небо было тёмным и глубоким, как океан. Среди бесконечных светил они казались себе маленькими искрами — но искрами, горящими рядом. Ронан вернулся через десять минут с ведром воды. Увидев Калеба и Элару на крыше, он задержал на них взгляд чуть дольше обычного; улыбка на миг не дошла до глаз. Ронан ничего не сказал, поставил ведро и сел рядом — с другой стороны от Элары.

— Звёзды сегодня яркие, — сказал он.

— Да, — ответила Элара.

— Сайлас говорит, что где-то там, за этими звёздами, есть планеты, на которых, возможно, есть жизнь. Думаете, они тоже смотрят на нас и гадают, есть ли кто-то здесь?

— Может быть, — сказал Калеб. — А может, они просто смотрят и знают.

— Знают что?

— Что мы не одиноки.

Ронан взглянул на него. Потом на Элару. Потом вновь на звёзды.

— Да, — сказал он. — Знают.

Они сидели втроём на крыше старого фургона под высоким июльским небом. Костёр догорал, от леса тянуло хвоей и тёплой землёй. Они ещё не знали, сколько в их прошлом чужих решений и сколько впереди дорог, о которых никто из них не просил. Пока им было достаточно одного: рядом были люди, которым не нужно ничего объяснять. И в неизвестность они собирались идти вместе.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда цикады затихают

Три года спустя август снова подходил к концу. Поздней ночью Калеб лежал в постели и смотрел в потолок. Шрам на запястье чесался — сильнее, чем обычно. Он потёр его, но зуд не проходил. В голове звучали обрывки мыслей, накопившиеся за день. Ронан думал о забытом молоке, об улыбке Элары и о чёрном седане у заброшенной заправки. Элара — о лекарствах для бабушки, об усталом лице Калеба и о том, как хочется собрать их всех рядом и никуда не отпускать. Сайлас — о просевшей петле на двери фургона и о номерах седана, которые не находились ни в одной базе, до которой он сумел добраться. Совпадением это уже не выглядело.

И ещё было что-то новое. Или, точнее, новый оттенок в чужих мыслях. У заброшенной заправки в чёрном седане ждали два сознания — одно холодное, собранное; другое рваное, болезненно яркое. В обоих время от времени всплывал один и тот же смутный образ: человек, имя или лицо которого Калеб не мог вытащить из чужого внутреннего шума. Кто-то третий, находившийся далеко отсюда и всё же определявший их действия. Калеб не знал, кто эти люди и чего ждут. Знал только: они здесь не случайно.

Он сел в кровати. Лунный свет лежал на полу холодным прямоугольником, и от этого комната казалась ещё тише. Утром они встретились у фургона. Никто толком не спал — это было видно по красным глазам Ронана, по бледному лицу Сайласа, по тому, как Элара мяла в руках край шали.

— Я слышал их, — сказал Калеб. — Снова. Сегодня ночью. Они всё ещё здесь. И они знают о нас.

Ронан сжал кулаки. На его предплечьях замерцали оранжевые прожилки — верный признак того, что он готов к бою.

— Тогда мы больше не ждём. Мы идём к ним.

— Это опасно, — сказал Сайлас. — Вероятность того, что мы столкнёмся с превосходящими силами, составляет...

— Сайлас. — Ронан положил руку ему на плечо. — Я знаю. Но мы не можем прятаться вечно. Мы не для того тренировались все эти годы, чтобы сидеть в фургоне и жечь зефир.

— Вообще-то, жечь зефир — это твоё хобби, — заметил Сайлас. — Мы с Калебом больше по наблюдательной части.

— Неважно. Мы идём. Вместе.

Элара взяла Калеба за руку. Её ладонь была тёплой — той самой теплотой, которая всегда успокаивала, снимала боль, прогоняла страхи.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись. И сейчас справимся.

Калеб посмотрел на фургон. Их старый, ржавый ковчег. Их крепость. Их убежище. Он простоял здесь больше десяти лет — с тех пор, как Калеб и Ронан ещё детьми нашли его в чаще леса, а позже привели сюда Сайласа. Он видел их слёзы и смех, их ссоры и примирения, их страхи и мечты. И теперь он стоял, молчаливый и мшистый, как памятник беззаботной жизни, которая заканчивалась. Калеб знал: когда они выйдут из леса и встретят тех, кто ждёт их у заброшенной заправки, ничто уже не будет прежним. Они станут теми, кем их создали. Или теми, кем они сами решили быть.

И это будет их выбор.

— Клуб Секретов, — сказал он. — Помните правило?

— Мы не станем теми, кем нас хотят видеть, — сказал Ронан. — Только теми, кем мы сами решим быть.

— Именно.

Они переглянулись. Четверо друзей. Четыре стихии. Огонь, разум, ветер — и сердце, что держало их вместе.

— Пошли, — сказал Ронан, и его глаза полыхнули золотом. — Покажем им, кто мы такие.

Они вышли к заправке чуть позже семи. Чёрного седана уже не было. Ронан первым выругался — негромко, больше от бессилия, чем от злости. На потрескавшемся асфальте остались только две тёмные дуги от шин и прямоугольник более сухой поверхности там, где машина простояла несколько дней. Сайлас обошёл площадку дважды. За бетонным блоком у кромки кустов он нашёл смятую траву, две продавленные в земле точки и тонкую полоску потёртости на коре молодой сосны.

— Здесь сидели, — сказал он.

— В машине? — спросила Элара.

— Нет. Здесь. С оптикой или камерой на опоре.

Калеб посмотрел через просвет между деревьями. Отсюда дорога к их лесу лежала почти на прямой. Если знать, куда смотреть, можно было заметить тропу к фургону. Ронан перестал улыбаться.

— Значит, они смотрели не на город.

— На нас, — закончил Калеб.

Ни имени, ни номера, ни лица они не нашли. Только доказательство того, что ожидание было взаимным: последние дни они следили за чёрной машиной, а кто-то из чёрной машины — за ними. Когда они возвращались в лес, фургон впервые показался Калебу не убежищем, а местом, которое уже однажды нашли. Беззаботная жизнь не закончилась одним эффектным мгновением; она просто перестала быть безопасной, и все четверо это поняли.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Запах озона в гостиной

Первым, что заметил Калеб, был запах. Точнее, его отсутствие. Дом всегда пах чем-то: мятным чаем, который мать заваривала по вечерам, машинным маслом с отцовских рук, старой мебелью, книгами, пылью на абажуре. Запахи были частью фона, как мысли — частью шума. В этот вечер дом пах пустотой. Так пахнет больничный коридор глубокой ночью. Так пахнет место, откуда ушла жизнь. Калеб замер на пороге. Прислушался. Тишина. Не та, что бывает, когда все спят — сонная, тёплая, полная дыхания и медленных сердцебиений. Другая. Глубокая. Как будто дом задержал вдох и не мог выдохнуть.

Он сделал шаг. Половица скрипнула под ногой — звук показался оглушительным. Шрам на левом запястье запульсировал. Сильнее, чем обычно. Ритмично, как второе сердце.

— Мам? Пап?

Никто не ответил. В гостиной горел свет. Мать сидела в кресле у окна. В руке — чашка с остывшим чаем, на поверхности — тонкая плёнка. Глаза открыты. Грудь поднимается и опускается. Она дышала. Но мыслей не было. Калеб приблизился, коснулся её плеча. Кожа — тёплая, живая. Сознание — отсутствует. Не сон. Не обморок. Что-то другое. Что-то, чего он никогда не встречал. Отец стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. Лицо спокойное, почти умиротворённое. И такое же пустое.

Калеб попятился. Его дар метался, как испуганная птица в клетке, пытаясь нащупать хоть что-то — чужую мысль, чужое присутствие, — но натыкался на глухую стену. Кто-то выключил радио. Во всём доме. Во всём квартале. И вместе с паникой пришло странное, стыдное чувство: облегчение. Впервые в жизни его голова была абсолютно тихой. Ни шёпота, ни шума, ни чужих тревог. Только он сам. Только его собственные мысли. Это было ужасно. И прекрасно. Одновременно.

— Непривычно, правда?

Голос раздался от входной двери. Негромкий, ровный, с лёгкой хрипотцой — как у человека, который давно не говорил ни с кем, кто мог бы ответить. В дверях стоял мужчина. Высокий, сухощавый. Тёмное пальто, несмотря на тёплую погоду. Кожаные перчатки на руках — старые, потрескавшиеся на сгибах, с затёртыми швами. Лицо казалось неправильным — не уродливым, но и не живым. Как лицо человека, который слишком долго смотрел на вещи, о которых не рассказывают.

Но глаза. Глаза были живыми. Серые, глубоко посаженные, они изучали Калеба со спокойным, почти врачебным вниманием.

— Твой дар сейчас не работает, — сказал мужчина. — И не будет, пока я здесь. Можешь не пытаться.

— Кто вы? — Калеб ненавидел, как дрожит его голос. — Что с ними?

— С ними ничего. Проснутся через несколько минут. — Мужчина переступил порог, и воздух вокруг него словно сгустился. Калеб уловил слабый запах — озона, как после грозы. — Я пришёл не за ними.

Он остановился в центре комнаты. Посмотрел на мать Калеба, на отца — взгляд скользнул по их лицам без интереса, как по мебели. Калеб сжал кулаки. Шрам на запястье пульсировал всё сильнее, отдаваясь в виски тупой болью.

— Убирайтесь.

— Не могу. — Мужчина покачал головой. — Я знал о тебе восемнадцать лет. С самого твоего рождения. Слишком долго, чтобы просто уйти.

Он стянул перчатку с правой руки — медленно, палец за пальцем. Кожа под ней была обычной, но покрытой шрамами. Много шрамов. Старых, белёсых, пересекающихся, как карта незнакомой местности. Некоторые выглядели как ожоги. Другие — как следы от скальпеля.

— Меня зовут Виктор Кейн, — сказал мужчина. — Когда-то у меня была другая фамилия. Другая жизнь. Теперь я — тот, кто находит таких, как ты.

— Таких, как я?

— Детей «Колыбели».

Слово упало в тишину, как камень в воду. Калеб не знал, что оно значит, но шрам на запястье отозвался новой волной боли. «Колыбель». Что-то знакомое? Нет. Но тело помнило. Тело отзывалось.

— Что это? — спросил он.

— Проект. Очень старый. Очень секретный. Ты — один из его результатов. Не единственный. Но... особенный.

— Чем?

— Этого я пока не скажу. — Кейн посмотрел на свою обнажённую руку, сжал пальцы, разжал. — Информация — это оружие. Я не раздаю оружие незнакомцам.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы предупредить. — Кейн поднял глаза. — Я не единственный, кто тебя ищет. Есть другие. Хуже меня. Они не будут разговаривать. Они просто заберут тебя. И твоих друзей заодно.

Холод пробежал по спине Калеба.

— Откуда вы знаете о друзьях?

— Я наблюдал. Долго. — Кейн позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Пирокинетик. Аналитик. Целитель. Интересная компания. Редкая. Вы все — ценные экземпляры.

— Мы не экземпляры. Мы люди.

— Да. — Кейн кивнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на печаль. — Вы люди. Это и усложняет задачу.

Он смотрел на Калеба в упор, и в его глазах — впервые за весь разговор — мелькнуло что-то живое. Любопытство. Или, может быть, узнавание.

— Ты похож на неё, — сказал Кейн тихо. — На девочку, чьё лицо я видел на старых фотографиях.

— Чьё лицо?

Вместо ответа Кейн надел перчатку. Момент прошёл. Лицо снова стало пустым.

— Я дам тебе время до рассвета. Собери друзей. Уходите из города. Чем дальше — тем лучше.

— Почему вы нас отпускаете?

— Потому что так надо.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Кейн повернулся к двери. Его спина, обтянутая тёмной тканью пальто, была прямой, как шомпол. Он кивнул в сторону родителей — мать пошевелилась в кресле, отец моргнул.

— Они не помнят меня. Не помнят, что я был здесь. Но я могу вернуться. И тогда они не проснутся.

— Вы чудовище.

— Возможно. — Кейн остановился на пороге. — Но я — не самое страшное, что идёт по твоему следу.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина рухнула. Звуки вернулись: тиканье часов, скрип половиц, дыхание матери. Мысли хлынули в голову Калеба — оглушительные, хаотичные, чужие. Дар вернулся, и вместе с ним вернулась боль. Он схватился за виски.

— Калеб? — мать открыла глаза. — Ты чего не спишь?

— Всё хорошо, мам. Просто кошмар приснился.

Она кивнула, прикрыла глаза. Через минуту её мысли вновь потекли — спокойные, сонные. Калеб слушал их и думал о словах Кейна. «Колыбель». «Особенный». «Ты похож на неё. На девочку с фотографий». Он взглянул на шрам. Тот всё ещё пульсировал — но уже тише. Как эхо. Позже, когда Ронан, Сайлас и Элара пришли к нему и разговор наконец перестал быть пересказом встречи с Кейном, выяснилось, что хуже самой угрозы всех задело другое: Калеб несколько минут всерьёз думал, не оставить ли часть услышанного при себе.

— Я хотел сначала понять, — сказал он.

— Вот именно, — ответил Ронан. — Ты хотел решить, когда нам можно знать.

Калеб вскинулся, но Элара мягко остановила его взглядом. Сайлас сидел на краю стула и крутил в пальцах карандаш.

— Наш Клуб появился, когда мы были детьми и прятали способности от взрослых, — сказал Сайлас. — Сейчас секреты устроены иначе. Нам нужны правила, которые нельзя удобно трактовать.

— Предлагаешь устав? — спросил Ронан.

— Не лгать друг другу. Не скрывать то, что может поставить остальных под угрозу. И не отдавать своего человеку снаружи, даже если страшно.

— «Не сдавать своих», — сократил Ронан.

— Грубо. Но точно.

Элара посмотрела на Калеба.

— А старое остаётся?

Он понял, о чём она.

— Мы сами решаем, кем быть.

Никто не протягивал руку в центр круга. Никто не клялся кровью. Они согласились — усталые, напуганные, уже слишком взрослые для красивого ритуала и всё ещё достаточно молодые, чтобы верить, что правила спасают людей от самих себя. Что-то начиналось. Что-то, к чему он не был готов.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Последнее правило у свечи

Фургон встретил его темнотой и запахом ржавчины. Калеб забрался внутрь, зажёг свечу. Пламя дрожало — или это у него дрожали руки? Он не знал, сколько просидел так. Минуты? Часы? Время стало вязким. В голове крутились обрывки: «Колыбель», «ты слышишь то, что под ними», «она была...». И ещё — тишина. Та невозможная, абсолютная тишина, которую он испытал впервые в жизни. Он хотел бы ненавидеть её. Но часть его — тёмная, стыдная часть — хотела вернуть.

Скрипнула дверь.

— Ты здесь.

Ронан забрался в фургон. За ним — Сайлас. У обоих лица были встревоженные.

— Ты не отвечал на звонки, — сказал Ронан. — Мы волновались.

— У меня дома был человек, — сказал Калеб.

Тишина. Ронан и Сайлас переглянулись.

— Что за человек? — спросил Сайлас.

— Назвался Виктором Кейном. Он... выключил родителей. И меня. Я ничего не слышал.

— Выключил? — Ронан нахмурился. — В смысле — как лампочку?

— Как радио. Просто тишина. Полная. Я впервые в жизни был один в своей голове.

Сайлас сел на пол, скрестив ноги, и достал блокнот.

— Расскажи всё. По порядку.

Калеб рассказал. О пустоте в доме, о родителях — живых, но отсутствующих, о Кейне и его шрамах, о запахе озона и пульсирующем шраме, о слове «Колыбель», о том, что Кейн назвал их «ценными экземплярами», и о том, что он сказал напоследок — про других, которые хуже. И про странную фразу: «Ты похож на девочку со старых фотографий». Когда он закончил, в фургоне было тихо. Свеча догорала.

— Мы должны уходить, — сказал Сайлас. — Сегодня.

— Согласен, — кивнул Ронан. — Но куда?

— На старую военную базу в Скалистых горах. Я нашёл след в архиве бывшего подрядчика — старом зеркале закупок, которое почему-то до сих пор индексируется. Там упоминается объект, связанный с теми же кодами, что и в наших медицинских записях. Возможно, там есть информация о «Колыбели».

— Ты опять полез туда, куда нормальные люди не лезут?

— Я воспользовался плохо закрытым архивом. Это не одно и то же, что взломать Пентагон.

— Сайлас, для тебя эта разница звучит гораздо убедительнее, чем для меня.

— Потому что она технически существенна.

— Ты нашёл военный объект через забытый сервер подрядчика и называешь это «технически существенно»?

— Я называю это чужой небрежностью. Она полезнее героического хакерства и обычно безопаснее.

Ронан открыл рот, закрыл, затем махнул рукой.

— Ладно. Проехали. База в горах — далеко?

— Два дня езды. Может, три, если будем объезжать основные трассы.

— А родители? — спросил Калеб. — Кейн сказал, что оставит их в покое, если мы уйдём.

— И ты ему веришь? — Ронан посмотрел на Калеба.

— Не знаю. Но у нас нет выбора. Если мы останемся — он вернётся. Или придут другие.

— Мне не нравится это слово. «Другие».

— Мне тоже.

Ронан потёр шрамы на предплечьях — привычный жест, успокаивающий.

— Я иду с тобой.

— Я тоже, — добавил Сайлас.

— Вы не обязаны.

— Обязаны, — отрезал Ронан. — Клуб Секретов, забыл? Своих не сдаём.

— Даже если за нами охотятся люди с непонятными способностями?

— Особенно тогда. — Ронан криво усмехнулся. — Всегда мечтал быть в бегах. Как в кино.

Сайлас перелистнул страницу в блокноте.

— Если этот Кейн знает о Калебе, он, вероятно, знает и о нас. Мы все под угрозой. Лучшая стратегия — держаться вместе и двигаться.

— А как же Элара? — спросил Калеб. — Мы вообще не знаем, имеет ли она отношение к этому проекту. Она не должна ввязываться только потому, что рядом с нами.

— Я сама решу, что я должна.

Голос раздался от входа. Элара стояла в проёме фургона, кутаясь в шаль. Её глаза были серьёзными, но не испуганными.

— Ты слышала? — спросил Ронан.

— Достаточно. — Она вошла и села рядом с Калебом. — Моя бабушка говорила: «Если твои друзья в беде, ты не спрашиваешь, можешь ли помочь. Ты помогаешь».

— Это опасно, — сказал Калеб.

— Я знаю.

— Ты можешь пострадать.

— Я знаю.

— Зачем тебе это?

Элара посмотрела на него долгим, спокойным взглядом.

— Потому что вы — моя семья. Может, не по крови. Но по всему остальному. А семью не бросают.

Ронан отвёл глаза. В его голове мелькнула мысль — не ревность, нет. Страх. «Смогу ли я защитить её? У Калеба — дар, у Сайласа — интеллект, у Элары — исцеление. А я... я просто огонь. Разрушение. Что, если мой дар бесполезен для защиты?» Калеб услышал это. И ничего не сказал. Не сейчас.

— Тогда решено, — сказал Сайлас. — Уходим на рассвете. У нас есть несколько часов, чтобы собраться и попрощаться.

— Я соберу аптечку, — сказала Элара. — И еду.

— Я — оборудование, — кивнул Сайлас.

— А я... — Ронан задумался. — Я просто буду рядом.

— Этого достаточно, — сказал Калеб.

И они разошлись в темноту — каждый в свою сторону, каждый к своему дому. Последняя ночь в Миллерс-Ридж.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Туда, где сосны смыкают кроны

Ночь перед побегом тянулась бесконечно. Калеб вернулся домой, когда родители уже спали. Он стоял в дверях их спальни и смотрел на них — на мать, свернувшуюся калачиком, на отца, раскинувшего руки. В голове всплыла картинка из детства: ему шесть лет, он просыпается от кошмара, забирается к ним в кровать, и мать обнимает его, шепчет: «Всё хорошо, всё хорошо». Теперь он знал — она не просто успокаивала. Она просила прощения. Каждую ночь.

Он написал записку — короткую, на клочке бумаги: «Мама, папа. Я должен уйти. Не ищите меня. Вы дали мне дом, когда у меня его не было. Теперь я должен найти себя. Я люблю вас. Всегда любил. Калеб». Он вышел, осторожно притворив за собой дверь. Ронан собирался в темноте. Бросал вещи в рюкзак почти наугад: футболка, свитер, зубную щётку, фотографию семьи. На кухне горел свет. Мать сидела за столом с чашкой кофе — не спала. Ждала.

— Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, мам.

— Далеко?

— Не знаю.

— Надолго?

— Не знаю.

Она встала, подошла. Положила руки на плечи — тёплые, пахнущие мукой и корицей.

— Я всегда знала, что ты особенный. С самого начала. Ты появился у нас... не как другие дети. Но мы любили тебя так же. Сильнее, может быть.

— Я знаю, мам.

— Правда знаешь?

— Да.

Она поцеловала его в лоб.

— Возвращайся.

— Я...

— Не обещай. Просто возвращайся.

Отец вышел из спальни — сонный, в старой футболке, которую надевал по утрам в пекарню, — увидел рюкзак и понял слишком быстро. Никаких вопросов о том, кто виноват и почему сын должен уходить ночью. Он подошёл и обнял Ронана крепко, так, что тот на секунду снова почувствовал себя двенадцатилетним.

— В пожаре есть одна мерзкая вещь, — сказал отец ему в плечо. — Иногда ты понимаешь, что ко всем сразу не успеешь. Тогда выбираешь, к кому бежать первым. И потом живёшь с теми, к кому не успел.

Ронан отстранился.

— Очень бодрое напутствие.

— Я не напутствую. Я прошу: когда начнётся плохое, не пытайся спасти весь мир за одну минуту. Сначала вытащи того, до кого можешь дотянуться. Потом следующего.

Мать стояла рядом и сердито вытирала слёзы ладонью.

— И возвращайся, — сказала она. — Не обещай. Просто возвращайся.

Ронан кивнул и вышел, потому что если бы задержался ещё на полминуты, уже не смог бы уйти. Сайлас собирался быстрее остальных: список вещей был составлен ещё вечером, рюкзак лежал открытым на стуле, документы — в отдельном кармане. Медленнее всего он стоял у двери кухни. Мать сидела за столом полностью одетая, хотя было далеко за полночь. Перед ней остывал чай. Она не спросила, почему он уходит, и именно это насторожило сильнее любого вопроса.

— Ты знал, что однажды придётся, — сказала она.

— Что именно?

Она взглянула на него чуть дольше обычного.

— Делать выбор с плохими данными.

Сайлас почувствовал, как внутри мгновенно выстраиваются десятки вопросов, но ни один не решился задать. Не сейчас.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— Я хочу, чтобы ты вернулся. Это не одно и то же.

Она поправила ему воротник — редкий жест, почти забытый с детства, — и отпустила первой. Уже на крыльце Сайлас оглянулся. Мать всё ещё сидела за столом. Не плакала. Не звонила никому. Просто смотрела на закрывшуюся за ним дверь, словно давно знала, что когда-нибудь увидит её именно так. Элара прощалась дольше всех. Бабушка не спала — лежала в постели, маленькая и невесомая, с голубыми глазами, которые видели больше, чем показывали.

— Ты уходишь.

— Да.

— Мальчики попали в беду?

— Да.

— Хорошие мальчики. Особенно тот, рыжий. И тот, который всё считает. И тихий, который слушает.

— Они все хорошие.

— А ты? — Бабушка посмотрела на неё. — Влюблена?

Элара опустила глаза.

— В обоих.

— Это сложно.

— Я знаю.

— Выбери того, с кем тебе не нужно притворяться. — Бабушка взяла её за руку. — И трать свою жизнь с умом.

Элара поцеловала её в лоб и вышла. На крыльце остановилась, глядя на сад. Яблони стояли тяжёлые от поздних яблок; кое-где листья уже тронула первая желтизна. Корни держались глубоко. Она пообещала себе, что увидит их весной, когда они снова зацветут.

⁂

Встретились у пикапа, который накануне Ронан выпросил у знакомого владельца небольшой мастерской за городом: старый рабочий Chevrolet с удлинённой кабиной, потёртым кузовом, полным баком и ключом, спрятанным по привычке над левым козырьком. Это был не их лесной Ford — тот давно врос колёсами в землю и никуда не поехал бы даже под угрозой конца света. Сайлас уже сидел за рулём, проверяя приборы.

— Ты вообще водить умеешь? — спросил Ронан, закидывая рюкзак в кузов.

— Теорию я знаю. И мама учила меня водить на пустых просёлочных дорогах. — Сайлас поправил зеркало заднего вида. — Но дальних поездок у меня почти не было.

— Это не ответ.

— Практики меньше, чем хотелось бы. Но машину я удержу.

— Какая вероятность?

— Достаточно, чтобы не съехать в первый же кювет.

— А что в остальных двадцати семи?

— Кювет. Дерево. Или и то, и другое. Пристегнись.