Читать книгу: «Дорога к себе»

Name: Дорога к себе
Author: Ольга Замятина
ISBN: 978-5-08-007384-7

Шрифт:

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2023 году подведены итоги уже восьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К концу 2024 года в серии издано более 70 книг, в том числе повести и романы лауреатов восьмого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Маленький мир
Повесть

– Как она, папа? Ей лучше? Дышит сама? Трубки вытащили? Кровь сегодня брали? – Я задаю вопросы о маме, один за одним, хоть и знаю заранее, что получу односложный ответ.

– Состояние тяжелое, – бурчит папа, даже не подняв глаз от тарелок, которые он собирает со стола.

– А насчет меня ты спрашивал? Может, пустят? На минуточку? Я халат надену и бахилы. И смотреть на других больных не буду. – Я снова атакую отца, хотя надеяться уже вторую неделю не на что.

– Детей до восемнадцати не пускают, Полина, – отрезает папа и выходит из кухни, швырнув полотенце на стул.

«Будто бывают дети старше восемнадцати! – думаю я, а потом смотрю отцу вслед: – Хотя вот он очень похож на совершеннолетнего ребенка, впервые в жизни оставшегося без родителей».

Мама серьезно больна – сколько я себя помню. Она никогда не называла мне имени своего недуга. И с папы взяла клятву молчать. «Знаю я тебя! – отшучивалась мама. – Загуглишь, начитаешься, впечатлишься. А потом и сама будешь переживать, и мне своей жалостью жизнь отравлять».

Это правда, я бы прочитала о болезни все, что есть в доступе. А Интернет – такая штука, что там даже случаи смертей от насморка можно найти. Конечно, я могу поискать по симптомам, но что‐то меня удерживает. Страх? Наверно, страх – узнать то, к чему я не готова.

Примерно раз в год у мамы случаются обострения. Иногда обходится капельницами на дому, но чаще приходится дней на пять ложиться в больницу. Потом мама сбегает оттуда, оставив врачам записку о том, что берет на себя ответственность за свое здоровье.

Но в этот раз все пошло иначе. В больницу ее увезла скорая после того, как она грохнулась в обморок в ванной. И направили маму в реанимацию вместо палаты. А главное, что идет вторая неделя, а состояние по-прежнему тяжелое. Такое же тяжелое, как сердце, с которым я ежедневно спрашиваю отца о мамином самочувствии.

Запись 1
Музыка

Кусочек любимой мелодии, звучащей из шкатулки, обязательно сделает человека чуточку счастливее. Даже если там всего пара десятков нот. Особенно если эти ноты вы сможете извлечь сами, крутя металлическую ручку.
(Запись в блокноте)

Я завела дневник, чтоб не сойти с ума. Вдруг вспомнила: когда я что-то записывала, моя тревога всегда угасала. И когда я на самолете летела впервые, что‐то строчила, и когда в лагере отдыхала. В первом случае это была чушь несусветная про пушистые облака за бортом. Помню, я сравнивала их с мороженым, с ватой и почему‐то с банановым йогуртом. Во втором, в лагере, – я описывала съеденное на завтрак, полдник, обед и ужин. Ах да, еще вафельку с соком, которые нам приносили в постель.

В этот раз чистого блокнота у меня под рукой не оказалось, а бежать в магазин не было сил. Поэтому я взяла почти чистый. Тут в начале каждого разворота записаны мои мысли о музыкальной шкатулке. Они старые, и я уже не помню, зачем раскидала их по всем страницам. Важно, что они карандашные, и вы легко сможете их пропускать. Они неинтересные. А про шкатулку я вам как‐нибудь потом расскажу. При случае. Сейчас же важнее то, что происходит именно со мной.

Я – Полина. Мне тринадцать. Я – рыжая и в солнечное время покрыта веснушками. Как и мама. Солнце любит нас обеих. Я живу с родителями, хотя папа частенько пропадает на работе до очень позднего вечера – он занимается ремонтом. Умеет всё – от сноса стен и выравнивания полов до поклейки обоев и установки выключателей.

А вот мама работает в детском саду, поэтому после шести всегда дома.

Прямо сейчас я живу с папой вдвоем, переживаю за маму и вообще не понимаю, что мне делать. Ну, во‐первых, мамы нет дома уже слишком долго, такого в моей жизни еще не случалось.

Во-вторых, ей плохо, и я даже думать боюсь, чем… что… а если… нет, не буду.

Перейду сразу к третьему. На дворе лето, и значит, у меня куча свободного времени. Вроде хорошо, но сейчас это означает, что я могу думать о маме по двадцать четыре часа в сутки. Минус сон. Хотя я и во сне ее иногда вижу.

А еще я только‐только окончила музыкалку. И это круто. Теперь я имею законное право не играть на фортепиано. Я и не играю. Но мне так странно. Раньше ведь я и на каникулах занималась регулярно, «музыка не терпит длинных пауз», как говорила моя учительница.

Сейчас меня никто не заставляет. А сама я не могу почему‐то сесть и начать играть. Я дала себе слово, что наконец все лето проживу без инструмента. Вот осенью решу, буду ли продолжать. Поэтому теперь будет странно сесть и начать играть просто так, для себя. Будто сама хочу.

В комнате тихо. Фортепиано молчит. Я иногда глажу его по блестящей крышке. Но открывать не спешу. Все. Я закончила. У меня и документ есть. С отличием, между прочим.

* * *

Папа никогда меня не понимал. Во время моих репетиций он смотрел в гостиной телевизор. Если мама говорила, что он «мешает ребенку готовиться к выступлению», папа молча надевал наушники. На концертах моих он, правда, появлялся, когда работа позволяла, и даже букеты цветов дарил. Но мне все время казалось, что ему там так скучно, что лучше бы он и вовсе на них не приходил.

Мама, напротив, жила всеми моими интересами. Вникала в конфликты с учителями, водила по врачам, мирила с подругами (в детстве, конечно). А еще она знала, что делать, если мне грустно. То печенье покупала шоколадное, мое любимое, то японские кроссворды, с которыми я отключалась на пару часов не только от проблем, но и от жизни.

А сейчас мама в больнице, мне грустно, но успокоить меня некому, и я хожу по комнате, как будто пытаюсь накрутить норму шагов. Раньше я этим увлекалась. Радовалась, когда набегало десять тысяч. Но если столько пройти по помещению в тринадцать квадратных метров, то, наверное, крыша съедет. Или голова закружится.

Когда становится совсем тоскливо, и телефон в сороковой раз показывает, что новых звонков и сообщений нет, я достаю шкатулку. Чуть ли не единственное, что меня сейчас как‐то радует. Тем более что печеньем и кроссвордами я уже так «наелась» за эти дни, что подташнивает при одной мысли о них.

* * *

Сейчас расскажу вам одну историю. Мне тогда было девять лет, мы с мамой гуляли по городу вдвоем, болтали, ели эскимо. Папа, как всегда, дома остался. Он с нами редко ходил. Не любил прогулки, по крайней мере, такие, спонтанные. Когда ходишь без цели, по настроению. Папе нужно, чтоб заранее было известно: с часу до трех – музей, с трех до пяти – кафе. А нам с мамой от такого плана сразу становилось не по себе. В общем, гуляли мы вдвоем.

Я увидела в витрине магазина необычные открытки и попросила маму зайти. Открыток было три, с каждой на нас с улыбкой смотрела полная девочка в короткой юбке, девочка чем‐то напоминала мою подругу Тасю.

– Ну давай! – сказала мама. – Только имей в виду: это антиквариат. Ни на что, кроме открыток, нам тут не хватит.

Мы зашли в маленькое помещение, забитое всякой всячиной, как антресоли в нашей старой квартире, из которой мы недавно переехали. Знаете, когда тут коробка с коньками, под ней ящик с елочными игрушками, а сбоку – плафон от давно выброшенной люстры.

– Добрый день! – с улыбкой поздоровался с мамой пожилой продавец в темном пиджаке и с неудовольствием посмотрел на меня. Видимо, он боялся подпускать к своим сокровищам детей.

Я не хотела его злить, ходила рядом с мамой и ничего не трогала. Вещи были старые, какие‐то потрепанные, выцветшие. Тарелка – с трещинкой, игрушечный заяц – с криво пришитым глазом, кофейная ложечка – такого размера, что, кажется, и кукле будет мала. Открытки, из-за которых мы вошли, вблизи оказались чересчур яркими и дорогими.

А потом я увидела шкатулку. Маленькую деревянную коробочку – чуть больше ластика. С ручкой, которую надо крутить, ухватив двумя пальцами. На крышке был нарисован нежно-желтый нарцисс, мой самый любимый цветок.

– Можно? – спросила я маму шепотом.

И она кивнула:

– Ну, конечно. Только аккуратно.

Я взяла шкатулку, и она уютно устроилась в моей ладони. Ручка была прохладная и крутилась легко. Когда заиграла мелодия, мне показалось, что антикварный магазин изменился. Стал теплее и уютнее. Даже настороженный продавец, будто случайно остановившийся в метре от нас, показался милым старичком в пиджаке цвета горького шоколада.

Звучала «К Элизе» Бетховена, моя любимая мелодия. Я играла ее год назад на конкурсе. Ничего тогда не выиграла, но была довольна собой. Я понимала, что мне дали сложное произведение, и я с ним справилась. Удивительно, что не возненавидела его после стольких недель репетиций. С тех пор я иногда слушала эту мелодию на телефоне. Или просила маму включить ее, когда мы ехали в машине.

А теперь я держала шкатулку в руках, смотрела на цветок, искусно нарисованный на крышке, и крутила ручку оборот за оборотом. Долго, наверное, крутила. Мама меня не останавливала. И продавец тоже.

Когда я наконец положила коробочку на полку – между высоким подсвечником и хрустальной пепельницей, – мама все поняла. Она молча изучила цену, приклеенную к донышку, и вернула шкатулку на место.

– Пойдем, – сказала она еле слышно.

Я кивнула и последовала за ней к выходу. Но потом, не удержавшись, еще раз перевернула шкатулку и взглянула на ценник.

Всю оставшуюся прогулку я только и думала: «Как же это возможно? Как такая маленькая вещь может стоить целых тринадцать тысяч?»

Запись 2
Символ

У каждого человека есть какой‐то предмет, символ, существо, которые особенно важны для него. Изображение этой вещи на крышке шкатулки не только поднимет настроение, но и наполнит энергией.
(Запись в блокноте)

Возвращаюсь к дневнику. Надеюсь, вас не очень раздражают карандашные записи в начале каждого разворота. Раньше они были важны для меня, я хотела сделать что‐то стоящее в жизни. Больше не хочу. Ничего не хочу.

Мама в реанимации, и я так давно не слышала ее голос, что это странно. Она очень общительная. Всегда что‐то говорит, когда бывает дома: болтает со мной, разговаривает по телефону, напевает песенки. Даже во сне порой бормочет, я сколько раз слышала. Мне не представить, что вот уже вторую неделю мама молчит.

А что, если горло, губы и язык отвыкнут от речи? Или мозг? Ведь он тоже работает, когда человек говорит. Я очень хочу ее навестить, просто рассказать что‐то интересное. У меня, правда, не происходит ничего, но я бы сочинила. Или почитала ей книжку. У нас есть любимые с детства. С моего, конечно. Например, «Эмиль из Лённеберги». Там так смешно, что даже тяжелобольные, мне кажется, могут повеселеть. Или я бы сидела и крутила ручку музыкальной шкатулки. Кстати…

* * *

После того случая в антикварном магазине я все думала о шкатулке. Вроде я ребенком совсем была, но все‐таки почувствовала, что между мной и этой вещью есть какая‐то связь. Мне очень хотелось, чтобы она была моя. Я даже о первом смартфоне так сильно не мечтала, как о ней. А это было, поверьте, желание невероятной силы.

– Понравилась? – спросила мама, когда мы вернулись домой.

Она не уточнила, о чем спрашивала, но я, конечно, сразу поняла.

– Очень! – сказала я.

Просить эту вещь я не собиралась. Тринадцать тысяч для нас были огромной суммой.

Через два месяца, на день рождения, я ждала наушники. А мама подарила мне шкатулку. Я ахнула, увидев нарцисс, цветущий на гладкой деревянной крышке, и глупо проговорила:

– Она же стоила тринадцать тысяч!..

– Ну что ты! – улыбнулась мама. – Мне сделали огромную скидку. Это была цена… для туристов.

А потом они с папой ругались на кухне. Я так поняла, что мама купила мне шкатулку, не посоветовавшись с ним, заранее зная, что он не согласится. Я стала крутить металлическую ручку – полилась музыка, и все другие звуки перестали существовать.

* * *

– Папа, есть что новое? – спрашиваю я опять.

Он молча мотает головой и уходит жарить котлеты. А я закрываюсь в своей комнате, беру шкатулку, глажу ее по покатым бокам, а потом начинаю вращать ручку. Нотки сыплются медленно, будто нехотя. Одна за другой. Как первые капли дождя из созревшей тучи. Но потом они набирают скорость. Звучат все быстрее и быстрее. Все дружнее, кучнее, все чаще. Я закрываю глаза, чувствую, как слезы зарождаются где‐то внутри меня, готовые выплеснуться в этот мир вместе с музыкой. Ручка все крутится. И мысль в голове тоже крутится: «Мама. Как же мне тебя не хватает!»

– Ужинать! – кричит из кухни папа, и все у меня внутри закипает. Потому что он мне поплакать спокойно не дает. И музыку вот испортил. Он вообще ничего не понимает. Потому что он не мама.

Вчера я кинула папе ссылку на одну хорошую психологическую статью. Там о переживаниях детей, которые внезапно остаются без самого близкого родственника. И что вы думаете? Он прочитал мое сообщение и ответил: «ОК. Гляну при случае!» Я с ним делюсь своей болью, а он собирается «глянуть». Да еще и «при случае», который, может, и не настанет.

Знаете, я вообще иногда сомневаюсь, что он – мой отец. Но это так. Мы с ним внешне похожи. Носами и глазами. Только губы у меня, к счастью, мамины. А то пришлось бы, как папе, усы отращивать. Просто губы у него очень тонкие.

– Иду! – кричу я папе; теперь, когда мамы нет рядом, мы стараемся лишний раз не бесить друг друга.

Когда я прихожу на кухню, папа сидит, уставившись в тарелку. Макароны исходят паром, котлеты слегка пережарены. Мама так никогда не делала. Доводила до ровной золотистой корочки.

– Пап, а масло? – спрашиваю я.

– А? – Он поднимает на меня глаза. – Масло? Забыл. Достань, пожалуйста.

Я открываю холодильник и морщусь.

– Рыбой как воняет… Зачем она нам?

Папа опускает глаза к котлете:

– Если испортилась, выброси. Купил что‐то… и забыл.

Я вздыхаю. Мама никогда не забывала о продуктах.

Я сажусь за стол, мешаю макароны в тарелке. Желаю папе приятного аппетита.

– Угу, – кивает он, – и тебе. Ешь уже, остынет.

«А мама всегда говорила: „Приятного аппетита, солнышко!“» – думаю я и понимаю, что пора заканчивать сравнивать папу с мамой. Он же меня не сравнивает. Надеюсь. Иначе это сравнение будет явно не в мою пользу. Я почти не готовлю и не убираю, как она.

Мы молча жуем, сидя по разные стороны стола. В первые дни мне как‐то неловко было есть вдвоем. От тишины, от того, что вроде как надо что‐то обсуждать, а нечего. Папа неразговорчивый. Это мама всегда пела и болтала, пока накрывала на стол и раскладывала еду. Ну вот. Опять я про маму.

– Я поеду в больницу, – говорю я, – попрошусь. Вдруг пустят.

Папа смотрит на меня, а потом проглатывает кусок котлеты.

– Поля, это лишнее.

– Я хочу ее видеть.

– По правилам больницы…

– Мне все равно. Я хочу ее видеть.

– От этого никому не будет…

– Мне будет. Мне будет легче.

Папа щурится, будто смотрит на яркий свет, хотя это всего лишь я, воинственно сжимающая вилку.

– А ей? Полина, ей будет лучше? От того, что ее дочь решила отвлекать врачей от лечения больных. В том числе и ее.

Проглоченные макароны с котлетой встают колом в горле. Я раздумываю: а не выскочить ли из кухни? С одной стороны, обидно, с другой – уж очень хочется есть.

Папа встает из-за стола, он закончил еду:

– Доедай. И посуду, пожалуйста, помой.

– Опять я?

– Опять ты. Я сегодня работал и готовил ужин. А могла бы и ты. Уже взрослая.

Он уходит, а я опускаю глаза к тарелке. «Тоже мне… подвиг… котлеты с макаронами… завтра такого наготовлю… первое, второе и компот… как мама. И в больницу съезжу. Никого я отвлекать не буду. Попрошу пропустить. И все. Я имею право».

Я доедаю и ухожу из кухни. Посуда не убежит, а мне сейчас так плохо. Я просто не выдержу еще возню с губкой, жиром и моющим средством.

И я пишу Тасе: «Нет сил моих жить вдвоем с папой. В больницу он меня не пускает, сам ничего нового не говорит. Еще и посуду мой каждый день. За что это все? Мало мне того, что мама больна?»

«Иди обними его!» – отвечает подруга, и я молча изучаю ее слова. Что это? Она вообще не поняла, что я написала?

«В смысле, – стучу я в ответ, – кого обнять? Папу? С чего вдруг?»

Может, это не Тася написала, а Т9 что‐то заменил? Да, скорее всего. Телефон пиликает, и я читаю: «С того, что он тебя любит. С того, что ему плохо. С того, что ОН У ТЕБЯ ЕСТЬ!»

Вот прямо так. CAPS LOCKом. Чтоб я случайно не пропустила главную ее мысль.

И вот тут комок в горле превращается в слезы. У Таси год назад папа ушел из семьи. Я знаю, она переживала, я успокаивала ее тогда, как могла. Но зачем тыкать мне этим? Сейчас, когда я пишу ей, ожидая поддержки. Моя беда не беда, что ли? Подруга называется!

Запись 3
Цвет

Любимый цвет. Тот, что радует глаз. Тот, что подходит человеку. Цвет, с которым человеку легко и приятно. Он обязательно должен быть на шкатулке.
(Запись в блокноте)

Я падаю на постель, сгребаю в охапку одеяло и покрывало и так лежу. Сначала плáчу, а потом, когда слезы заканчиваются, просто пялюсь на строчки, поделившие стеганое покрывало на ромбы. Мысленно хожу по этим ровным пересекающимся дорожкам взглядом. Прямо-прямо – до развилки. Теперь чуть левее.

– Поля! – кричит мне папа.

Я вздрагиваю и сразу вспоминаю про посуду. «Черт!» Надо бы сказать: «Прости, забыла!», но я слишком расстроена и мечтаю, чтоб он просто от меня отстал. Совсем. Навсегда.

– Как же так можно?! – продолжает он с кухни и звенит посудой, видимо, собирает ее со стола в раковину.

Я не могу его слушать. От криков звенит в голове и хочется бить что‐то или кого‐то.

«Не подходи! – думаю я. – Пожалуйста, только не приближайся сейчас ко мне!»

– Как ты выросла такой эгоисткой? – слышу я и встаю, чтоб взять шкатулку. Схватиться за нее, как за спасательный круг – точнее, квадрат.

Она, как всегда, прекрасна. Маленькая и гладкая. На крышке – нарциссы. Когда я рассматриваю их, будто чувствую аромат. Нежный, майский, дачный. А еще цвет фона, на котором изображен нарцисс… Это абсолютно мой цвет. Порой мне хочется, чтобы весь мир стал так раскрашен. Вот была бы красота! Он розовый, но не как все эти ужасные куклы и детские платья. Он как небо. Летнее закатное небо.

В десять лет, когда у меня появилась шкатулка, в голову пришла идея – делать такие на продажу. Не именно такие, а на заказ. Чтоб осчастливить каждого, кто захочет купить. Это же так просто – человек выбирает любимые мелодию и картинку, платит деньги, получает то, что подходит именно ему, и уходит довольный. А потом родилась мысль добавить в шкатулку какой‐то запах, зеркало, ящичек. В общем, фантазия разыгралась.

Может, этот бизнес-проект и имел бы успех, будь я чуть старше, а так он, конечно, заглох. Остался только слегка потрепанный блокнот. Тот самый, в котором я сейчас пишу. На его обложке грустная девочка, в коротком платьице, с плюшевым мишкой в руке. Она кажется мне чем‐то похожей на меня сейчас. Такая же брошенная.

Я начинаю крутить ручку шкатулки. «К Элизе» наполняет комнату, одни и те же ноты повторяются снова и снова. Будто мелодия никак не может решиться оторваться от этих первых нот, чтоб двинуться дальше, взлететь выше, к небу, к облакам. Вот сейчас, еще пара оборотов. Я так люблю этот момент – когда смелость побеждает, и музыка взлетает, свободная и расправившая крылья.

– Бегом встала и пошла мыть посуду! – Папа появляется на пороге. На щеках у него красные пятна. Он очень редко злится, и я пугаюсь, но пытаюсь не подавать вида.

– Это моя комната… Ты не имеешь права… – начинаю я и ловлю себя на том, что впервые в жизни не знаю, как отреагирует обычно спокойный папа.

Он молча трижды вдыхает и выдыхает. Медленно. Я жду. Папа подходит ко мне. Чувствую, какие мокрые у меня пальцы. Металлическая ручка, которую я так и не перестала крутить, едва не выскальзывает из них.

– Положи шкатулку и иди, – говорит наконец папа и делает ко мне последний шаг.

«Надо встать», – думаю я, но спрашиваю:

– А не то – что? – И пристально смотрю ему в глаза.

Лицо у него усталое, волосы на голове отросшие, на подбородке – щетина.

Он тоже смотрит. Ждет. Надеется, что я послушаюсь.

«Просто иди уже!» – говорю я сама себе и не шевелюсь, только продолжаю крутить ручку. Даже «К Элизе» кажется мне непривычно нервной и дерганой. Как я сейчас.

Папа тянется к шкатулке, я убираю ее в сторону. Мелодия обрывается на полузвуке. Слышу, как эхо последней нотки еще гуляет внутри деревянной коробочки.

Папа вплотную подходит ко мне, берет меня за предплечье. Тогда я прячу шкатулку за спину.

«Спасти от врага, уберечь», – мечется в голове. Будто человек, стоящий напротив, вовсе не отец мне.

– Отдай. Мне. Пожалуйста. – Папа чеканит слова. Бросает их по отдельности. Звонко. Резко. Прицельно. Как мячики в лузы. Стук. Стук. Стук.

– Ни. За. Что, – отвечаю я. С такой же интонацией. Понимаю, что злю его. Но это же папа. Что он может сделать мне? Ни. Че. Го.

Папа хватает меня за правую ладонь, но я успеваю переложить шкатулку в левую. Он со всей силы тянет на себя мою руку, я сопротивляюсь, сжимаю хрупкую вещь. «Уберечь, уберечь, уберечь!»

– Поля, не дури! – Папа разжимает мне пальцы, шкатулка уже почти у него.

Меня захлестывает злость и обида. Я пытаюсь оттолкнуть отца от себя коленкой и отвести руку. Четыре пальца, три, два, один. Папа вытягивает у меня шкатулку. Я выворачиваюсь и хватаю ее другой рукой, тяну к себе. «Отобрать, отобрать, отобрать!»

И она выскальзывает из наших рук. Летит об стенку. Стукается углом. Кувыркается в полете. И падает на пол – крышка отдельно. «Дзинь!» – слышу я и понимаю, что это самый немузыкальный фальшивый звук, который когда‐либо издавала эта вещь.

Папа испуганно замирает. Я вскрикиваю и бегу туда. Моя шкатулка. Моя… Моя…

Слезы застилают глаза. Я поднимаю две части. Внутри зеркало, оно целое. В нем – кусочек моего лица, нос с веснушками. Я всхлипываю, кручу ручку, жду, когда начнется музыка. Точнее, если начнется. И ничего не слышу. Тишина. Конец музыке. Конец всему.

– Поля… – Папа идет ко мне.

Я прижимаю к груди половинки шкатулки. Мне так отвратительно. Мама, папа, Тася и вот теперь шкатулка. Что? Ну что еще должно случиться в моей жизни?! Что еще может?!

Я выскакиваю из комнаты, на бегу скидываю тапки. Влезаю в кеды. Быстро-быстро мну пятками задники, чтобы не задерживаться. Прочь из этой квартиры.

– Поля, погоди! – Папин голос больше не злой, но слышать я его не могу. Как я тут буду жить? Где теперь мой дом, если в этом разбивают самые дорогие моему сердцу вещи?

Сдергиваю с крючка свои ключи, успеваю заметить папину фигуру в коридоре и захлопываю дверь. Прочь. На воздух. Куда глаза глядят. Металлические петли на шкатулке царапают мне пальцы.

Что же я теперь стану брать в руки? Что буду гладить? Какую мелодию слушать? Что мне заменит хотя бы чуть-чуть мамин голос, ее прикосновение и улыбку?

Ступени вылетают из-под моих ног, как голуби, которых спугнули. Пролет за пролетом. Идти некуда. Денег нет. Телефон я с собой тоже не взяла. А если б и был… кому звонить? Мама молчит. Тася… Тася не понимает.

Тогда буду просто идти, решаю я. Долго. Пока не обойду земной шар по кругу. Дойду до границы России, потом отправлюсь по европейским странам. Например, по Финляндии. Дальше будет море.

За ним Швеция и Норвегия. А там и океан. Холодный. Соленый. Придется идти по океану.

Рывком открывая дверь подъезда, едва не сбиваю с ног пожилую соседку с первого этажа. Она вечно кормит котов и ворчит себе под нос. Сейчас соседка делает несколько шагов назад и задевает стоящие возле ног миски. Из одной выливается вода, из другой высыпается, кажется, каша. Три кошки, рыжая и две полосатые, бросаются в разные стороны.

– Ах ты, зараза! – орет на меня соседка.

А у меня в груди совсем не остается воздуха. Я как сдувшийся шарик – стеночки слиплись между собой, не разорвать.

– Не… не… – говорю я и думаю: «Старая ты дура!», но вслух только жалко лепечу: – Я не хотела!

Видеть ее лицо невыносимо, и я просто несусь дальше, вокруг дома налево, чтоб поскорее скрыться из виду. А в спину мне летит:

– Молодежь… на всех плевать… чуть не убила…

Я бегу и думаю: «А что, если Земля не круглая и у нее есть край? Хорошо бы к нему подойти… заглянуть туда, в бездну, где пустота такая же бездонная, как та, что у меня на сердце!»