Читать книгу: «Поэма о генерале Ефремове»

Уныли цветы от жалости,

и дерево с тоской к земле

приклонилось.

"Слово о полку Игореве"

***

Страна велика, да автобусов мало.

В иные края без машины – никак.

Однажды я с сыном голосовала,

где сельская трасса впадает в большак.

Дорога не слишком была оживлённой.

Проедет ряд фур – и опять тишина.

Водитель, в свою иномарку влюблённый,

проносится, гордо взглянув из окна.

Но вот тормозит рядом с нами «девятка»,

видавшая виды. Мужчина шофёр.

И женщина рядом. – С меня пятихатка.

Подкиньте до К.? – О чём разговор!

Подкинем, конечно, но только не сразу:

заехать хотим ещё по пути.

Чуть далее съезд должен быть по рассказу,

где генерал легендарный погиб.

– Да, есть на дороге такой указатель,

но я никогда не бывала, увы.

А посетить интересно бы, кстати.

Мы тоже поедем, раз едете вы.

Хозяева с задних сидений убрали

армейскую куртку, фуражку, и вот,

мелькают деревья и тянутся дали,

в салоне беседа течёт.

– Я сам из военных, историю знаю,

когда выпадает в поездках бывать,

стараюсь разведать и посещаю

места, о каких доводилось читать.

Места героических подвигов то есть.

Я много, где был, а здесь в первый раз.

И он рассказал о Ефремове повесть,

за душу берущий рассказ.

***

– Когда в декабре сорок первого года

отбросили немцев назад от Москвы,

была эйфория известного рода,

и шапки ползли набекрень с головы.

Казалось, вот-вот разобьём супостата,

враг дрогнул, и скоро захватчиков мы

прогоним, как гнали французов когда-то,

вот также в начале зимы.

Из контрнаступленья, пошли в наступленье.

Летели приказы: быстрее, вперёд!

Без передышки, без пополненья.

И многое не принималось в расчёт.

А враг был не сломлен, скорей ошарашен:

«Блицкриг» не удался, «Тайфун» отражён,

по странам Европы пройдя лёгким маршем,

впервые с соперником встретился он.

И выплюнув зубы, ощерясь кроваво,

в чужое вцепился, как будто в своё,

грозил «стоп-приказ» отступавшим расправой,

и свежие части вставали в ружьё.

Всерьёз опасаясь судьбы Бонапарта,

крепил рубежи интервент,

под Ржевом и Вязьмой склонялись над картой

штабы группы армий «Центр».

Зеркально ход действий теперь поменялся:

вела наступление РККА,

а вермахт упорно оборонялся,

стремясь обескровливать наши войска.

Так начался сорок второй календарный

и первый военный продолжился год,

Ефремов ещё с октября командармом

назначен на Западный фронт.

Его 33-я армия верно,

вперёд продвигалась. С огромным трудом,

в упорных сраженьях она планомерно

теснила врага день за днём.

Едва отгремело сраженье под Нарой,

где люди его на переднем краю

прорыв отразили, и встречным ударом

очистили Боровск, затем Верею.

Как вдруг директива: приказано срочно

начать выдвижение вверенных сил

ускоренным маршем до юго-восточных

окрестностей Вязьмы, во вражеский тыл.

У немцев наметилась брешь в обороне –

они оттянули на Юхнов войска,

и в полосе слабо занятой зоны

сложилась возможность броска.

Конечная цель – овладение Вязьмой.

Но как завладеть этим важным узлом

без свежих резервов, и можно ли разве

без танков, «Катюш», ПВО?..

Ефремов был опытен, риск окружения

он понимал, но приказ – есть приказ.

Он выставил части и начал движенье

в назначенный Жуковым час.

Надежда была на совместность усилий,

на слаженность действий фронтов,

под Вязьму и Ржев перебросили силы

12 армий и 3 корпусов.

С задачей широким охватом ударить,

в огромные клещи зажав,

и Юхнов, и Вязьму, и Ржев, и Гагарин,

тогда именуемый Гжатск.

Враг сделал из них стратегический выступ,

Москве угрожавший плацдарм,

одну из 12 армий на приступ

в глубокий прорыв и повёл командарм.

Дороги заснежены, мины повсюду,

боями измотанный личный состав,

налеты Luftwaffe, нехватка орудий,

огонь пулемётных застав.

И всё же они продвигались: с боями,

с манёврами шли на прорыв,

ударная группа на лыжах, с санями,

и штарм углублялись в отрыв.

Попутно Ефремов наверх обращался:

просил подкрепленье, защиту тылов,

но каждый запрос без ответа спускался

во мрак канцелярских столов.

И вот уже Вязьма на горизонте.

Осталось – всего ничего,

как вдруг передали соседям по фронту

одну из дивизий его.

И это сыграло на руку Берлину,

там рвётся, где тонко, где есть слабина.

Ударили с флангов два танковых клина  –

и группа дивизий отсечена.

Хорошая армия и в окруженьи

врагу причиняет урон.

Ефремовцы, не допуская суженья,

удерживать стали обширный район.

Не растерялись и духом не пали,

прорыли окопы в снегу,

оборонялись, атаковали,

вздохнуть не давали врагу.

Два месяца с лишним агония длилась,

приказ об отходе не поступал,

подмога сквозь сомкнутый фронт не пробилась,

Ефремов сражался и помощи ждал.

Бойцов ободрял, отправлял донесенья:

мы бьёмся, но нужен скорее десант –

очистить от немца дороги снабженья:

снаряды нужны, провиант.

Весною: мы бьёмся, большие потери

несут ежедневно враги,

но холодно в валенках мокрых в апреле –

солдатам нужны сапоги…

Снег таял, леса превращая в болота,

состав боевой иссякал,

где был батальон, там осталась лишь рота,

где полк – батальон от полка.

А с той стороны им писали листовки:

«Сдавайтесь, и будете жить!»

В ответ в русский штаб отсылались шифровки:

«Такой-то квадрат – разбомбить».

Об этом теперь уже сказано много,

как я убедилась потом.

Тогда же в спонтанной поездке, дорогой,

меня поразило, как гром:

Когда положенье признали критичным,

за командармом отправили борт,

но он отказался, счёл неэтичным,

знамёна отправил в обратный полёт.

Знамёна и раненых, самых тяжёлых,

а в штаб приказал доложить:

«Сюда я с солдатами вместе пришёл и

с солдатами мне выходить».

Две тысячи раненных, обмороженья,

ко прочим невзгодам добавился тиф.

И вот, наконец-то, пришло разрешенье

на выход, обратный прорыв.

Но вырваться шансов осталось немного:

противник кольцо окруженья сжимал,

заслоны расставил на каждой дороге,

снарядов и пуль не жалел, не считал.

Уже не колонны, а малые группы

ночами сочились в обход

немецких порядков. И вышло их вкупе

к своим человек восемьсот.

А было четыре дивизии. Было…

Как жертвы войны велики!

Ефремовцы сделали всё, что в их силах.

Наперекор, вопреки.

Война повернула в обратную сторону

благодаря таким, как они.

А Вязьма была через год отвоёвана,

и памятник в ней им стоял через три.

Ефремов не вышел, его опергруппу

преследовал враг по пятам.

Он ранен был в ногу, и ранен был в руку,

не мог больше двигаться сам.

И принял решенье: в здоровую руку

взял личный «ТК » наградной,

чтоб в плен не попасть на позор и на муку,

приставил к виску и покончил с собой.

Дань мужеству даже враги отдавали:

у церкви в Слободке – ближайшем селе,

котором они гарнизоном стояли,

с почётом предали весенней земле.

И кто-то из них офицерского звания,

короткое слово держал:

«Вот также сражайтесь за нашу Германию,

как он за Россию свою воевал»…

Водитель умолк, стало тихо в машине,

но перед глазами стоял, как живой,

тот, чьё недавно мы знали лишь имя –

непокорённый герой.

***

Тем временем мы поравнялись со знаком,

свернули с асфальта и двинулись вглубь

лесного массива. Он то подступал к нам,

то полем решал обогнуть.

Дорога не торная: ямы да кочки,

к тому же петляет, к тому ж колеи.

Мы ехали медленно, «как на носочках»,

местами так просто ползли.

Нигде указателей автомобильных,

и ни намёка на чьё-то жильё,

ни у кого не ловит мобильный,

есть лишь дорога и вера в неё.

Поехали прямо, уткнулись в речушку.

Журчала чуть слышно вода,

как будто хотела спросить легковушку:

«Уверены, что вам туда?»

Водитель пошёл осмотреть переправу,

как будто на пункт пропускной,

чтоб там доложить всё, как есть, по уставу:

мол, кто я, куда, кто со мной…

Вернулся, сказал, что мы можем проехать:

дно крепкое, с щебнем, воды полоса,

хотя и широкая, но не помеха –

не глубже, чем ось колеса.

Проехали вброд – колеса омылись,

дохнуло прохладой речной.

речушка теперь от нас слева струилась,

а справа был лес вековой.

Огромные сосны стояли над нами,

подлесок с боков зеленел,

цикорий смотрел голубыми глазами,

и спрашивал: «Вы к нам зачем?»

Но вот буквой «Г» изогнулась дорога

и просекой вклинилась в лес.

Деревья стояли на вытяжку строго

с тенями наперевес.

Их строй поднимался в пологую горку

и будто бы сопровождал

наш транспорт, пока не возник на пригорке

искомый лесной мемориал.

Ограда и стела. На стеле – табличка.

Мы вышли поодаль. Кругом тишина.

Лишь ветра дыханье, лишь птиц перекличка,

да изредка скрипнет сосна.

Все вместе подходим, заходим в калитку.

За главной – ещё две плиты:

Владимиров, Камбург. Дорожки из плитки.

пробитые каски, цветы.

Ни мрамора нету там, ни позолоты –

бетонная с красной звездою плита.

Опрятно, ухожено, как-то добротно –

солдатская простота.

И мы постояли, и мы помолчали,

и молча глазами прочли

о тех, кто в кольце окружения пали,

о тех, кого здесь погребли.

Ефремова в Вязьме перехоронили,

а здесь без надгробий лежат

в пронумерованной братской могиле

две с половиною сотни солдат.

Две с половиною сотни несчастных,

которые впроголодь, в талом снегу,

с обозом из раненых, без боеприпасов,

шли, не сдаваясь врагу.

И это лишь те, кого отыскали,

в окрестных лесах и полях.

Здесь тысячи тою весной погибали

в тяжёлых неравных боях.

Из леса в ограду три ели шагнули

и встали с трёх разных сторон,

навеки в почётном застыв карауле,

над кладбищем без имён…

Всё те же нас сосны назад провожали

и рядом с оградою крест.

Сюда не приходит никто за грибами

и ягод отсюда не ест…

***

Когда мы из леса к реке повернули,

остатком апрельских снегов,

среди разогретой июльской лазури

клубился сугроб облаков.

Лишь миг – и уже не развидеть обратно:

вот грива, вот уши, глаза,

вот тянется шея до холки покато,

в проталинах глаз – бирюза.

Не та ли в тот раз мне привиделась лошадь

со снимка, что позже так тронул меня:

на нём Михаил, молодой и хороший,

как друга, приобнял коня.

Кто знал его, все, как один, говорили:

он очень животных любил,

они ему тем же сторицей платили,

как хвостик, ходили за ним.

Солдаты Ефремова батей прозвали

за человечность, надёжность его,

за путь боевой, ордена и медали,

за крепкую веру в него.

В нём кровь трудового простого народа

и князя Андрея душа.

Участник трёх войн. Рабочий завода.

Гравёр по металлу. Левша.

Примечание:

Мемориал на месте гибели Михаила Григорьевича Ефремова изображён таким, каким он был летом 2022 года.