Читать книгу: «Гадание на пыльце»

Пролог.

Ты совершеннолетний, любишь фэнтези и всё ещё по-детски веришь в чудеса?

Твоя жизнь стала серой, как потрёпанный пергамент, где дни сливаются в бесконечную череду однообразных строк? Ты когда-то мечтал о великих свершениях, но вместо этого застрял в клетке "взрослой" реальности? Выбранная профессия оказалась не волшебным посохом, а тяжёлым камнем на шее? Отдых больше не пахнет мёдом и приключениями, а лишь пылью забытых желаний?

А спорим, ты не отказался бы сейчас от прогулки по сказочному лесу верхом на настоящем единороге?

Представь: воздух, напоённый ароматом волшебных цветов, шепот листьев, рассказывающих древние легенды, и серебристая грива мифического существа, мерцающая под светом трёх лун…

193 года, 13 месяцев и минус 3 дня…

Именно столько времени прошло с тех пор, как я поселилась в Лунном Королевстве – месте, где реальность подчиняется не законам физики, а капризам магии.

Тебе, наверное, интересно, сколько же мне лет? Ведь, как известно, смертные редко перешагивают вековой рубеж… Но, увы, точного ответа у меня нет.

Время здесь течёт иначе.

Сутки длятся всего 9 часов, и за это время луна и солнце успевают дважды поменяться местами, окрашивая небо в немыслимые оттенки.

Год состоит из 16 месяцев, и каждый из них носит имя древнего духа.

А времён года – шесть: Пение Льдов, Танец Росы, Время Шепчущих Ветров, Пламя Золотых Листьев, Серебряная Спираль и Глубокая Грёза.

Попробуй сосчитать, сколько это в земных годах? Даже магические песочные часы сбиваются со счёта…

Так что, если вдруг заскучаешь – знай, что где-то за зеркалом, за туманной завесой между мирами, существует королевство, где единороги пьют звёздный эль, эльфы торгуют снами, а время… время здесь просто любит играть в прятки.

Готов ли ты потерять счёт годам ради вечного лета души?

В Лунном Королевстве время – не просто цифры на пергаменте, а живая, капризная сущность, с которой приходится договариваться. Особенно это касается королевской знати, чьи суеверия крепче стальных доспехов и древнее самых первых заклинаний.

Главное правило двора: рождаться и умирать в чётные дни – к удаче, в нечётные – к беде.И потому здесь даты – вещь… подвижная. Если младенец появляется на свет, скажем, 21-го числа, то придворные хронометры тут же щелкают на 22-е, словно так и было. Если же кто-то уходит в иной мир за три дня до круглой даты, то смерть записывают на последнюю "красивую" цифру, будто сама Судьба подправила перо в книге бытия.

«А как же простые горожане?» – спросишь ты.

Ах, для них на Главной Торговой Площади возвышается Великий Световой Календарь – огромное магическое табло, чьи рунические символы переливаются, как северное сияние. Каждое утро цифры на нём обновляются… а иногда меняются внезапно, подчиняясь воле знати или прихотям судьбы.

И тогда бьют колокола.

Глухой, медный гул разносится по улицам, и в тот же миг: повар бросает ложку в кипящий суп; ученик застывает с пером в воздухе, оставляя кляксу на пергаменте.

Даже городские коты настораживают уши. Все – от мала до велика – бросают дела и бегут к площади, чтобы узнать: «что случилось? Чья смерть или чьё рождение снова перевернули календарь?»

Бывает, округление дат совпадает с праздником – и тогда город взрывается ликованием! Новый год вдруг наступает на неделю раньше! Кузнец, уже занесший молот над раскалённым железом, с облегчением вешает его на крюк. Дети, только что ковылявшие в школу с тяжёлыми сумками, вопят от восторга и мчатся за сладостями. Долгожданный день рождения ребёнка внезапно становится сегодняшним числом! Подарки вручают тут же, а торт, который ещё вчера не успели испечь, волшебники-кондитеры допекают заклинанием "Летящей Воронки".

Но бывает и иначе… Каникулы откладываются. Школьники стонут, учителя злорадно потирают руки, а родители в отчаянии – ведь теперь придётся ещё неделю слушать: "Мааам, ну когда же праздники?!" Пятница превращается в понедельник. Рыночные торговцы проклинают звёзды, воины в тавернах заказывают вдвое больше эля, а писцы роняют головы на стол со стоном: "Опять работать…"

И всё это – только если никто не умрёт и не родится завтра. А ведь в Лунном Королевстве завтра может наступить вчера.

Ты все еще хочешь попробовать жить по таким законам?

Но прежде, чем ответишь, расскажу одну историю.

Однажды мне довелось познать всю причудливую жестокость здешних порядков.

Разболелся зуб. Не просто заныл, не просто слегка побеспокоил – нет! Он пульсировал, как сердце разъярённого тролля, сверлил челюсть острой иглой гномьего проклятия и отдавался в висках тяжёлыми ударами, будто кузнец колотил по наковальне прямо у меня во рту. Но в Лунном Королевстве зубы не лечат. Зачем? Они вырастают заново – белые, ровные, будто только что подаренные феей утренней росы. Сколько угодно раз!

Но есть одно маленькое условие… Сначала надо избавиться от старого. А это значит – вырвать.

И вот тут начинается истинное испытание.

Лекарь в королевстве один. Один – на шестнадцать месяцев, на шесть времён года, на всех жителей, чьи зубы, кости и прочие неприятности решили восстать против своих хозяев.

Договориться с ним – подвиг, достойный баллады.

Шаг первый: найти повозку.

Не просто "нанять первого попавшегося возницу" – нет! Кучера либо спят, либо уже везут кого-то другого, либо отказываются ехать "в такую даль" (хотя лекарь живёт всего в двух лунах пути – но кто считает?).

А если повозка всё-таки найдена, то кучер обязательно окажется тем самым ворчуном, который: не ездит без предоплаты, и точно уверен, что сегодня как раз начинается Сезон Колеблющихся Мостов, а значит – дороги закрыты (хотя на самом деле Сезон Колеблющихся Мостов был три луны назад, но кто его знает, может, время снова перевели?)

Шаг второй: морошковое вино.

Лекарь не берёт денег. Он презирает звон монет, считая их "грубым металлом, портящим ауру исцеления". Вместо этого он требует… свежее морошковое вино. Но не просто вино! Оно должно быть из недавно отжатого сока, ещё не успевшего как следует забродить (иначе "это уже отрава, а не напиток!"), охлаждённым, но не замороженным (лед – "убийца вкуса"), и обязательно в запотевшей стеклянной бутыли – потому что "пластик – это профанация магии природы". И где это взять?

На рынке, конечно! Но не на любом, а только на Утреннем Рынке Северных Ворот, который открывается за час до рассвета, и закрывается ровно с первым лучом солнца. А значит – приходится вставать затемно, толкаться в очереди (где тебя обязательно обгонят какие-нибудь проворные лесные духи), и молиться, чтобы последнюю бутыль не перехватил какой-нибудь подвыпивший тролль.

Шаг третий: дорога.

Две луны и два солнца – по ухабистой, пыльной, вечно петляющей дороге, где колёса то и дело проваливаются в ямы, которых вчера ещё не было. Мосты внезапно оказываются разведёнными – потому что речные нимфы сегодня справляют праздник, а кучер то и дело сворачивает в таверну – "просто промочить горло, на секундочку!" И всё это время зуб ноет, пульсирует, напоминает о себе с каждым толчком повозки, будто злобный крошечный гоблин решил выдолбить пещеру прямо в твоей челюсти.

И вот… финал.

Ты наконец-то стоишь перед дверью лекаря. Измученный, но полный надежды. Ты уже представляешь, как этот кошмар скоро закончится. Ты поднимаешь руку, чтобы постучать… И тут… верь распахивается. Лекарь высовывает голову, бросает взгляд на твоё искажённое болью лицо, на бутыль в твоих руках…

И произносит:

– Разве ты не слышала? Время вновь перевели, и сегодня у меня выходной!

ХЛОП.

Дверь захлопывается.

Ты стоишь там, сжимая бутыль (которая теперь никому не нужна), с зубной болью (которая никуда не делась), и с мыслью, что теперь придётся ехать обратно. Обидно? Не то слово.

Это – Лунное Королевство, дорогой друг. Здесь даже боль подчиняется капризам календаря. Зато новый зуб вырастет – красивым. И это, пожалуй, единственное утешение.

А вот еще другая история, из-за которой никто не воспринимает меня всерьёз! И всё из-за этих проклятых крыльев. Коротеньких, едва достигающих поясницы, больше похожих на жалкие обрубки, чем на гордые переливающиеся лопасти, способные поднять в воздух даже самого упитанного домового. А ведь когда-то у меня не было крыльев вообще. Я родилась обычным человеком – с двумя ногами, двумя руками и полным отсутствием магии в крови. Но Лунный лес меняет всех. Здесь – я научилась гадать. И прекрасно этим зарабатывала, пока однажды не появилась та самая ведьма. Седая, сморщенная, с глазами, как две лужицы мутного зелья, и пальцами, скрюченными в узлы от древних заклятий. Она пришла ко мне погадать на судьбу, а я… Я честно предсказала ей семь лет неудач. Не из злости! Просто карты легли так.

И что же?

Вместо благодарности за правду (а ведь могла соврать!), она хрипло засмеялась, швырнула на пол зеркало (которое разбилось ровно на семь осколков) и прошипела: – Ну что ж, гадалка! Раз уж ты так любишь предсказывать – вот тебе моё пророчество! Будешь знать, каково это – ждать избавления, которое всё откладывается!И взмахнула костяным посохом. С тех пор у меня крылья. Маленькие. Смешные. И проклятые. Избавиться от них должна была в первое полнолуние седьмого месяца. Но… Даты переносились. Трижды. Сначала – из-за рождения принцессы (и куда торопиться, если ребёнок и так появился на свет на два дня раньше?). Потом – из-за смерти старого алхимика (а он, между прочим, уже три года как был полупризраком, так что все давно считали его умершим). А в третий раз… просто потому, что королю приснился дурной сон, и он решил, что чётные числа сейчас удачливее. Вот и вышло, что мой срок уплыл, как песок сквозь пальцы. А сегодня… сегодня я отправилась за сиреневой пыльцой. Без неё невозможно гадать – она связывает предсказание с дыханием будущего, делает карты послушными, а образы – ясными. Но жирная толстуха за прилавком (та самая, что торгует пыльцой, приправляя её дешёвыми иллюзиями, чтобы увеличить вес) даже слушать не стала. Она уперла руки в боки, закатила глаза, и проревела так, что даже ворчуны-гномы за соседними лотками притихли: – Пошла вон, мелкая плутовка! Крылья отрасти сначала, а потом пытайся колдовать!Все засмеялись. А я… Я стояла, сжимая кошель (в котором было достаточно монет), чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. И самое обидное – нельзя же объяснить этим тупоголовым, что: колдовство – это одно. Оно требует силы, заклинаний, правильных жестов. Дар предвидения – совсем другое. Он не зависит от размера крыльев, длины ног или хоть сколько-нибудь приличного отношения со стороны рыночных торговцев! Но кто станет слушать? А теперь? Теперь я стою здесь, с куцыми крыльями, с проклятием на спине и с тоской в сердце. Лунный лес меняет всех. Кого-то превращает в фей. Кого-то – в оборотней. А меня… в посмешище. Но ничего. Рано или поздно (если, конечно, даты не переведут опять) проклятие снимется. И тогда… Тогда я вернусь на этот рынок. С большими крыльями. С пудовой гирей в руках. И очень вежливо напомню той толстухе, как правильно взвешивать пыльцу.

***

Людской мир и сказочный давно уже сосуществуют бок о бок, словно два дерева, чьи корни переплелись под землёй, но кроны так и не научились делить один и тот же воздух.

С тех пор, как открылся Проход, поток желающих перешагнуть границу реальностей не иссякает. Но готовы ли они к тому, что их ждёт? Обычно в Лунное Королевство приходят те, кого слишком сильно обожгла их собственная жизнь. Брошенные жёны и мужья, чьи сердца разбиты вдребезги, словно хрустальные бокалы после королевского пира. Одинокие души, уставшие от тишины в пустых квартирах, где эхо повторяет их шаги, но не отвечает на вопросы. Те, кому не дано завести детей, чьи колыбели так и остались пустыми, а мечты о смехе малышей – несбыточными. Несчастные влюблённые, чьи чувства были растоптаны, как осенние листья под сапогами прохожих. Потерпевшие крах на работе, чьи зарплаты тают быстрее, чем лёд под летним солнцем, а начальники ядовитее болотных жаб. Искалеченные судьбой, носящие свои травмы не только на теле, но и в душе. И вся эта толпа неудачников упорно лезет к нам, словно надеясь, что сказка залатает дыры в их реальности. Может, поэтому большая часть населения города такая тоскливая? Ведь они пришли сюда, ожидая чуда, а получили… То же самое. Только с магией. Те же неудачи, те же разбитые сердца, те же пустые кошельки – но теперь ещё и с волшебными законами, которые не понять с первого раза. Глупые люди. Они почему-то думают, что сам факт Перехода что-то изменит. Что новый мир сотрёт их боль. Что единороги вылечат душевные раны. Что крылья подарят свободу. Но сказка не делает людей счастливыми. Она просто даёт им другой фон для их же драмы. А Стражи Прохода… О, они никому не дают гарантий. Напротив, они ещё больше забирают. Хочешь попасть в королевство, где трава серебрится под луной, а эльфы торгуют снами? Плати. Но не деньгами. Стражи ценят многое, но только не звон монет. Можно отдать красоту. Прыщики на лице, тусклые волосы, кожа, потерявшая сияние – мелочь, правда? Зато ты получаешь билет в сказку! Или пожертвовать стройностью.

Десять, двадцать, тридцать лишних килограммов – что они значат по сравнению с возможностью увидеть настоящего дракона? А может, лишиться таланта? Певец с ангельским голосом получает взамен скрипучий старческий тембр. Но зато (!) целый год бесплатного проживания в королевстве! Никакой аренды, никаких налогов – просто наслаждайся магией, пока твой бывший голос развлекает Стражей. И знаешь что? Никто не торгуется. Платят все. А потом они ходят по улицам Лунного Королевства – полные, прыщавые, хриплые – и удивляются, почему здесь не стало легче? Почему одиночество не исчезло, а стало только острее на фоне влюблённых пар, летающих в облаках? Почему деньги по-прежнему куда-то утекают, хоть и на волшебные товары? Почему боль никуда не делась – она просто начала светиться в темноте? Но назад дороги нет. Проход работает только в одну сторону. И теперь им остаётся жить в сказке, которую они так мечтали найти, но совсем не ожидали получить. Мораль? Бегство от реальности – это не решение. Это просто другая клетка. С золотыми прутьями.

Я заплатила старостью. Да, именно так – двадцать лет своей будущей жизни я обменяла на право ступить на вымощенные лунным камнем улицы этого города. Когда Стражи Прохода предложили мне этот вариант, я даже не задумалась. Что такое двадцать лет в конце жизни? Разваливающиеся суставы, которые хрустят, как сухие ветки под ногами, каждое утро напоминая, что ты – живой труп на пенсии. Сосуды, превращающиеся в хрупкие стеклянные трубочки, готовые лопнуть от любого лишнего волнения. Бессонные ночи, когда ты лежишь в потёртой постели и считаешь не овец, а болезни, которые ещё не успели к тебе прицепиться. Ну их. Кому нужна такая старость? Выбора нет только у скептиков – тех, кто до последнего не верит, что сказочные миры вообще существуют. Они доживают свои серые дни в каменных коробках, глотая таблетки и смотря телевизор, где им врут про реальность. А вот "чудолюбы"… О, эти готовы на всё, лишь бы попасть сюда! Они собирают легенды, рисуют карты, молятся на первые попавшиеся звёзды – лишь бы найти тот самый Проход. И когда он открывается перед ними, они платят без раздумий. Кто-то – зрением, обрекая себя на жизнь в вечных сумерках (но зато здесь и так темновато). Кто-то – памятью, забывая самое дорогое, что у них было (но разве это важно, когда вокруг столько нового?). А кто-то – кусочком души, даже не понимая, что именно потерял (но зато теперь он официально житель волшебного королевства!). И чудолюбы ходят такие счастливые, пока не поймут, что эльфы не разгуливают по улицам, разбрасывая золотую пыль и мудрые советы – они сидят в своих кварталах, пьют кленовый эль, и презрительно щурятся на всех, кто не может отличить рунический оберег от простого камушка. А если какой-нибудь восторженный чудолюб попытается заговорить с ними, они вежливо улыбнутся, и исчезнут в воздухе, оставив его с носом и кучкой сухих листьев, которые только что были их волосами. Единороги? О, это отдельная история. Они не бегают по лесам, не исполняют желания, и уж точно не позволяют себя оседлать. Они злые, бодучие и мстительные. Попробуй подойти к такому – получишь копытом в лоб, и хорошо, если отделаешься просто радужным синяком (который, кстати, светится в темноте и не сходит три месяца). А если единорог действительно разозлится – он выбьет из тебя не радугу, а пару зубов, и тогда придётся снова идти к тому самому лекарю, который всё ещё не работает по нечётным числам. И всё же, несмотря ни на что, мы любим Лунное Королевство. Здесь трава пахнет звёздами. Здесь дождь иногда идёт вверх. Здесь тени шепчут сплетни, а фонари зажигаются от смеха. Да, это не та сказка, которую нам обещали. Но это наша сказка. И мы уже заплатили за неё. Так что обратной дороги нет. И, честно говоря… Я – не жалею.

Но прежде чем ты решишься протянуть руку к вратам Прохода, запомни главное: Обратного билета не существует. Ни слезные мольбы, ни ярость, ни даже щедрая плата – ничто не заставит Стражей развернуть для вас поток времени. Вы шагнете за порог – и ваш прежний мир навсегда останется по ту сторону зеркала. Поэтому, прежде чем отдать свою плату, ответь честно: Действительно ли твои будни так серы? Разве чашка кофе на рассвете больше не согревает тебе ладони? Разве шум дождя по крыше не убаюкивает вас по ночам? Разве старая книга, пахнущая пылью и воспоминаниями, больше не может увлечь вас сюжетом? Действительно ли ты так одинок? Даже если сейчас рядом никого нет – уверен ли ты, что завтра не встретишь того, кто изменит всё? В конце концов, одиночество в Лунном городе – оно не лучше. Оно просто другое: здесь тебя будут окружать не молчаливые стены, а смеющиеся тени, которым нет до тебя никакого дела. И самое главное – с чем ты готов расстаться навсегда? Память о материнских объятиях? Умение смеяться так, чтобы звенели стекла? Или, может быть, ту самую родинку на плече, которую когда-то целовали губы любимого? А теперь – ключевой момент. Если ты привык к удобствам человеческого мира, Лунный город покажется тебе адом из волшебных неудобств.Горячий душ? Здесь воду греют домашние саламандры, и если ты не угодишь этой капризной ящерице – будешь мыться ледяными струями, пока не поклянешься ей свежими креветками (которые, кстати, здесь умеют петь и очень обижаются, когда их едят). Электрический свет? Забудь. Здесь горят светлячки в банках, блуждающие огоньки (которые иногда кусаются) и лунные кристаллы, заряжающиеся от… да-да, от лунного света. А если три дня подряд тучи – сиди в темноте, как сова в подземелье. Быстрое передвижение? Ха! Повозки здесь запряжены улитками-великанами (и да, они упрямые). Летать на метле? Только если договоришься с ней – а ведь у каждой метлы свой характер, и некоторые терпеть не могут новичков. Хочешь телепортироваться? Пожалуйста, но будь готовы к тому, что твоя левая рука может материализоваться на час позже правой. Так что – стоит ли оно того? Если после всех этих слов тебе всё ещё хочется войти в Проход – что ж, добро пожаловать. Только помни:

Здесь нет "передумать".

Здесь нет "вернуть".

Здесь нет "как раньше". Но зато… Если ты действительно решишься – однажды утром проснёшься под шепот говорящего ветра, выглянешь в окно – и увидищь, как по мостовой скачет крылатый ёжик, торопясь на работу. И тогда, возможно, ты поймёшь, почему мы любим Лунный город. Несмотря ни на что.

Глава 1.

Я неспешно брела по дороге, вымощенной плитами, что помнили шаги древних духов. Воздух был густым и сладким, словно пропитанным нектаром только что пробудившихся лунных лилий. Их серебристые лепестки трепетали на ветру, будто пытались поймать последние отблески угасающего света.

Очередная лунная фаза подходила к концу.

Над головой, в небе, сплетенном из фиолетовых и сизых облаков, две луны – Аэрин и Вэлаар – начинали свой танец сближения. Скоро они сольются воедино, и тогда наступит "Чаша Тьмы", короткий период, когда тени оживают, а звезды гаснут.

А вокруг… вокруг цветы совершали свою ежедневную ошибку.

Пурпурные ночные звоны, чьи колокольчики обычно звенели от малейшего дуновения, уже смыкали свои чашечки. Желтые солнцесмеи, чьи лепестки еще час назад тянулись к небу, теперь поникли, будто уставшие странники. Даже огненные языки, обычно упрямые и яркие, сворачивались в плотные бутоны.

Все они ошибались. Принимали закат за наступление ночи. Но, может быть, они не так уж и глупы? Ведь в отличие от людей, чьи рабочие сутки тянутся бесконечно, независимо от того, играет ли над ними солнце или луна; в отличие от писцов, что корпят над свитками при тусклом свете светляков; в отличие от кузнецов, чьи молоты стучат даже в "Час Теней" – эти цветы – умели отдыхать. Они не гнались за лишней минутой света. Не пытались выжать из себя последние соки. Они просто… закрывались. И спали. Пока мир вокруг них продолжал бежать куда-то, они позволяли себе остановиться.

Я усмехнулась, глядя, как последняя солнцесмея смыкает свои лепестки. Мой путь лежал дальше – туда, где обычные правила переставали работать. Но сегодня… Сегодня мне вдруг захотелось быть цветком. Хотя бы на одну фазу луны.

***

Я шла к сиреневым полям – туда, где воздух дрожит от магии, а земля усыпана бархатистыми соцветиями, чья пыльца ценится на вес золота.

Сегодня всё пошло наперекосяк.

Толстуха-торговка отказалась продать мне мои 7 унций, презрительно скривив губы: "Крылья отрасти сначала, плутовка!" – и вот я здесь, на пыльной дороге, с пустыми руками и пустым кошельком. А клиенты ждать не будут. Если я не вернусь с пыльцой – завтра у меня не будет ни еды, ни крыши над головой. Значит, придется добыть её самой.

Я знала, что иду не в лучший час. Скоро закат – время, когда тени становятся длиннее, а в воздухе витает тревожный шепот. Лунный цикл подходит к смене, и сиреневые цветы начнут выделять пыльцу только после полуночи. Но ждать – значит провести ночь в открытом поле, где ветер становится ледяным, а блуждающие огни норовят заманить путников в топи. Или же можно пойти через темный лес, где среди корявых стволов прячутся те, кого лучше не встречать.

Я выбрала лес. Потому что знала – мне бояться нечего. Разбойники здесь любят охотиться на тех, у кого есть что взять: купцов с тугими кошелями, привязанными к поясу, повозки, груженные товаром, глупцов, которые тащат с собой дорогие безделушки, словно крича: "Ограбь меня!".

А у меня? Ни сумки, ни денег, ни даже плаща потеплее.

Только старый нож за поясом (больше для успокоения, чем для боя), да пустой мешочек для пыльцы. Взять с меня нечего. И всё же… Я чувствовала, что за мной следят. То шорох в кустах – слишком резкий для зверя. То тень, мелькнувшая между деревьями – слишком быстрая для путника.

Они любят прятаться – в зарослях папоротника, чьи листья скрывают блеск стали; на ветвях старых дубов, откуда удобно прыгать вниз, как паукам на жертву; за камнями, покрытыми мхом, – притаившись, будто хищники перед броском. Их нападение всегда внезапно. Сначала – глухой удар по голове. Потом – хриплый смех, пока они роются в твоих вещах. А если попробуешь сопротивляться… Ну, лучше не пробовать. Поэтому я просто никогда не беру в лес ничего ценного. Сумка? Оставлю дома. Кошель? Зарою у края дороги. Дорогие безделушки? Спрячу под порогом. Пусть грабят пустые карманы.

Вот и сегодня я шла совсем налегке. Только я, тени, и чьи-то глаза, горящие в темноте. Но я не ускоряла шаг. Ведь если показать им страх – они нападут просто так, ради забавы. А мне еще нужно было добраться до полей. До цветов. До пыльцы.

Я заметила, как мои глаза начали щуриться – солнце снова поднималось, разливая по лесу золотисто-янтарные блики. Его лучи пробивались сквозь листву, словно любопытные духи света, играя на земле причудливыми узорами. В лицо мне дул легкий, почти ласковый ветерок, пахнущий хвоей и медовой росой. Он трепал мои волосы, и я с удовольствием чувствовала, как мои пышные белокурые пряди развеваются за спиной, словно живое облако.

Раньше я никогда не отпускала длину. Всегда подстригала волосы до плеч – ровно настолько, чтобы они не мешали, но и не требовали сложного ухода. Косы не люблю – слишком уж они напоминают о строгих правилах, о дисциплине, о том, что даже прическа должна быть укрощена и подчинена. А длинные распущенные локоны? О, это было роскошью, которую я не могла себе позволить.

Потому что крылья – настоящие, большие, сильные крылья не терпят ничего лишнего. Одно неловкое движение – и прядь запутается в них, одно резкое взмахивание – и можно потерять равновесие, упасть, разбиться… Но теперь… Теперь мои крылья стали меньше. Заколдованные, укороченные, почти бесполезные. Летунья из меня так себе – разве что на пару метров подпрыгнуть, да и то если ветер попутный.

Но в этой неприятной ситуации я решила найти хоть что-то хорошее. И этим хорошим стали мои волосы. Теперь они могли быть длинными. Могли быть свободными. Могли развеваться на ветру, не боясь запутаться в перьях.

Я провела рукой по локонам, чувствуя, как мягкие волны скользят между пальцев. Они были белокурыми, почти серебристыми – такими, какими бывают только у тех, кто родился под тройной луной. И теперь, когда они развивались за моей спиной, я ловила на себе восхищенные взгляды прохожих. Правда, были и другие взгляды – насмешливые, язвительные. "Смотрите, крылья-то у неё маленькие! Зато волосы – хоть ворон гнездись!"

Но мне было все равно. Потому что сегодня я летела по-другому. Не в небе – но на ветру. И мои локоны были моими новыми крыльями.

Я шла, не чувствуя усталости. Она навалится потом – когда я, еле волоча ноги, доплетусь до дома, рухну на кровать, и мои мышцы напомнят о себе ноющей болью. Когда глаза начнут слипаться от изнеможения, а желудок заурчит протяжно и обиженно, требуя хоть крошку еды.

Но сейчас… Сейчас я была легкой, как пушинка. Солнышко ласкало кожу теплыми лучами, птицы перекликались в ветвях, наполняя воздух живой музыкой леса. И я улыбалась, чувствуя, как ветер играет моими волосами…

И вдруг…

Тишина. Резкая, глухая, будто кто-то вырвал звук из мира. Пение птиц оборвалось на полуслове. Шорох листьев замер. Даже ветер перестал шелестеть. Как будто лес затаил дыхание.

Я замерла. Сначала почувствовала легкую дрожь под ногами – словно где-то далеко пронеслась тяжелая повозка.

Потом услышала выкрик:

– Стой, гадёныш! Далеко не уйдешь!

Грубый, властный, полный злобы и торжества. И следом – топот, лязг оружия, прерывистое дыхание.

Из чащи вырвался человек. Мужчина. Его руки были связаны впереди, одежда изорвана в клочья, а в глазах горел дикий, бешеный свет. Он мчался прямо на меня, словно я была его последним шансом. А я… Я не могла пошевелиться. Страх сковывал тело, ноги будто вросли в землю, а голос пропал где-то глубоко внутри. Что делать? Бежать? Помочь? Или…

– Беги! Убирайся отсюда, скорее!

Его голос, хриплый от отчаянной гонки, прорезал воздух, как предостерегающий крик птицы перед бурей. Он промчался мимо меня, но вдруг – споткнулся. Незаметный в густой траве валун, покрытый мхом и притворяющийся обычным камнем, подставил ему подножку. Парень рухнул на землю с глухим стоном.

Он сжал зубы, пытаясь подняться, но правая нога подвела его – видимо, он вывихнул или ударил её при падении. Лицо его исказилось от боли, но в глазах не было смирения – только упрямая ярость и жажда выжить.

Поджав под себя здоровое колено, он начал ползти. Куда? К кустам, густым и колючим, где можно спрятаться, переждать, исчезнуть. Он не смотрел на меня. Не просил о помощи. Не пытался схватить за подол или закричать, чтобы я его спасла. Он просто полз, стиснув зубы, как раненый зверь, знающий, что спасение – только в своих силах. А я смотрела на него во все глаза. На его грязную, порванную на плече рубаху, из-под которой виднелись свежие царапины. На шрам на виске – ровный, как от лезвия, оставленный, наверное, теми, кто сейчас гнался за ним. На его руки – крепкие, но избитые, с содранными костяшками пальцев, будто он отчаянно дрался перед тем, как его схватили.

И странное чувство шевельнулось во мне. Он не казался мне опасным. Не походил на разбойника, вора или убийцу. Скорее… На жертву.

Дрожь земли нарастала, переходя в глухой, зловещий гул – где-то вдали уже отчетливо слышался чавкающий топот копыт и резкие, пронзительные присвисты, которыми всадники подгоняли своих скакунов.

Внезапно очнувшись от оцепенения, я инстинктивно рванулась к упавшему парню. Сама не понимая, зачем это делаю, подхватила его под руки, ощутив под пальцами липкую от пота ткань и напряженные мышцы.

– Держись! – прошептала я, с трудом приподнимая его грузное тело.

Он неловко подпрыгнул на одной ноге, пытаясь уцепиться за мои плечи. Мы заковыляли к кустам, как пьяные, его горячее дыхание обжигало мне шею. Едва достигнув спасительных зарослей, он плашмя рухнул на землю, увлекая меня за собой. Твердое колено больно ткнулось мне в бок, а его ладонь грубо прижалась к моему рту.

– Тссс! – прошипел он, и его грязный палец вдавился в мои губы, оставляя привкус пыли.

В тот же миг в метре от нас с оглушительным грохотом промчались всадники. Лошадиные ноги, взбивающие фонтаны пыли, мелькали перед глазами, как четырехпалые молоты. Седла скрипели под весом воинов, хлысты свистели в воздухе, оставляя после себя звенящую тишину.

Парень продолжал придавливать меня к земле всем своим весом. Его острое плечо впивалось мне в ключицу, вызывая боль. Перед лицом, стянутые бечевкой, торчали его громадные кулаки – шрамы, грязь и засохшая кровь делали их похожими на дубинки, побывавшие в бою.

От страха сердце колотилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет через горло. Дышать было невозможно – его грудная клетка придавила мои легкие, как каменная плита. И среди этого хаоса мои мысли неслись с абсурдной ясностью: "Придется снова мыть волосы… Вся пыль и трава запутаются в прядях… Боже, да какой же он ТЯЖЕЛЫЙ!"

Но хуже всего приходилось моим бедным крылышкам. Зажатые между спиной и жесткой землей, они онемели, потом заныли, а теперь горели, будто облитые кипятком. Кто сказал, что крылья не болят? Лжецы! Они могут болеть – жутко, невыносимо, особенно если рухнуть на них со всего размаху, приземлиться на корни и камни, а сверху еще и придавиться здоровенным мужиком!

Я зажмурилась, стараясь не кричать от боли, и отвернулась от его грязных ручищ. Где-то вдали еще звенели свист хлыстов и проклятия промчавшихся всадников… А мы лежали, прижавшись друг к другу, два случайных союзника в этом безумном танце погони и спасения.

Наконец эта "куча мышц и костей" сдвинулась с меня – не то слезла, не то неуклюже скатилась в сторону, оставив после себя ощущение внезапной легкости и ноющую боль в примятых боках. Парень замер, тяжело дыша – его прерывистые вдохи звучали, как работа кузнечных мехов.

Я боялась открыть глаза, словно от этого могла вернуться опасность. Прислушалась – кроме его хриплого дыхания и отдаленного крика какой-то птицы (вернувшейся после бегства всадников) тишина царила полная.

– Спасибо, летунья, ты спасла мне жизнь.

Его голос прорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. Грубый, пропыленный, но с неожиданной теплотой. Мне не оставалось ничего, кроме как наконец открыть глаза и посмотреть на него.

– Не знаю, почему я это сделала…

Собственный голос испугал меня – хриплый, тонкий, будто выдавленный из пережатого горла. Парень усмехнулся в ответ, и в его глазах, несмотря на усталость, плясали озорные искорки. Не сказав больше ни слова, он сел, подтянул к себе связанные руки и… Вгрызся в веревки зубами!

Я заморгала, ошарашенная:

– Дай, может, помогу?

Но он только мотнул головой, не отрываясь от своего занятия. Казалось, он даже получал от этого удовольствие – звериное, упрямое. В этот момент я поняла: такие как он никогда ни о чем не просят. Он привык справляться сам, даже если для этого ему приходится перегрызать веревки зубами (а они явно были из грубой пеньки, оставляющей волокна на губах), терпеть боль (его запястья были стерты в кровь от трения), и вообще делать все неудобным способом, лишь бы не быть обязанным. И в этом было что-то… Восхитительное. И безумно раздражающее.

Я сжала губы, наблюдая, как он яростно трет веревку о единственный острый камень рядом, и не смогла удержаться от едкого комментария:

– Ты ужасно упрямый, знаешь ли.

Он поднял взгляд, выплюнул кусок веревки, и фыркнул:

– А ты – странная летунья.

Почему-то я вдруг на него разозлилась. Не просто раздраженно поморщилась, а по-настоящему вспыхнула, будто кто-то поднес спичку к сухой траве. «Ну и возись себе тут, сколько влезет!»

Я резко поднялась с земли, чувствуя, как пыль осыпается с моего платья мелкими серыми хлопьями. Отряхивалась я с таким усердием, будто пыталась стереть с себя не только грязь, но и весь этот нелепый эпизод. Взмахнула крыльями – два раза, резко, чтобы сбросить налипшие травинки. Придержала руками волосы, чтобы они не лезли в лицо, и наклонилась к туфлям. Пальцы ухватились за тонкий ремешок, и я резко встряхнула туфлю, чтобы выбить песок, забившийся внутрь.

И тут заметила нечто странное.

Цветы под ногами – те самые, что еще минуту назад распускались в лучах заката, – медленно закрывали бутоны.

Лунный цикл. Он наступал слишком быстро!

Сердце холодно сжалось. «Следующий отрезок пути во тьме преодолевать нельзя…». Раздражение накатило новой волной. Из-за этого глупого эпизода с погоней, из-за этого упрямого, неблагодарного беглеца я потеряла драгоценные минуты. Теперь темнота настигнет меня в чистом поле, а не в безопасном укрытии.

Я резко развернулась к нему, сжав кулаки, готовая высказать всё, что о нем думаю. Но то, что я увидела, невозможно было описать словами. Беглец – избавившийся от веревок— свернулся под кустом калачиком. Его грудь медленно поднималась в ровном, глубоком сне. Руки были расслаблены. Лицо – уже без гримасы боли – казалось почти мирным.

Он спал! Безмятежно. Как ребенок. А я… Я застряла. С ним. Посреди поля. До самого рассвета. Пока темнота не отступит.

Я стояла над ним, сжав зубы, чувствуя, как гнев кипит во мне, но выплеснуть его было не на кого. Он тихо всхрапнул один раз во сне, и повернулся на другой бок. А я оставалась наедине с ночью, своим раздражением и этими проклятыми цветами, что уже закрылись насовсем.

Осталось только решить: толкнуть его ногой и заставить разделить мое негодование? Или… присесть рядом, обнять колени и ждать рассвета? Вместе. В тишине. В этой странной, нелепой компании…

Я вздохнула, и осторожно опустилась на землю.

«Черт возьми»!

Глава 2.

Я сидела, поджав колени, и кусала губы, пока этот незнакомец спал, свернувшись у корней старого дуба. Ночь опустилась густая, липкая, будто сам воздух пропитался чернилами. Только лунные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле бледные пятна – как следы неведомого зверя.

И вдруг я увидела. На его виске, там, где зиял тот некрасивый шрам, вспыхнуло слабое свечение. Сначала я подумала – показалось. Может, светляк сел? Или луна так упала? Но нет. Оно пульсировало. Тихо, едва заметно. Как сердце под кожей.

Мои собственные пальцы непроизвольно впились в колени. Королевское клеймо. Я слышала о таких. Их выжигают особым заклятьем тем, кто… Кто осмелился перечить Лунному Трону. В голове тут же завертелись вопросы: – Что он украл? – Кого предал? – Какую тайну выдал?

Я медленно, очень медленно попятилась, чувствуя, как спина упирается в холодную кору дерева. Бежать? Сейчас? Пока он спит? Но в этот момент он застонал во сне, и шрам вспыхнул ярче – кроваво, ядовито. Его пальцы скрючились, впиваясь в землю, а на лбу выступили капли пота. И я вдруг поняла – этот свет… Он реагирует на боль. Значит, это не просто метка. Это проклятие. Живое. Дышащее. И, судя по тому, как оно бурлит под кожей – очень, очень злое.

Я обхватила себя за плечи, внезапно ощутив, как крошечные крылышки за спиной дрожат. Что делать? Разбудить и потребовать ответов? Притвориться, что не заметила? Лучше бы я действительно не замечала. Потому что теперь я знала – что бы он ни натворил, королевские стражи не просто так гнались за ним с такой яростью. И если это клеймо светится так ярко… Значит, он кому-то очень, очень дорого стоил.

Я так и не смогла заснуть. Всю ночь просидела, прислонившись к дубу, то пялясь на его светящийся шрам, то вглядываясь в темноту, ожидая, что из нее вынырнут королевские стражи. Но никто не пришел.

А он спал. Спал так спокойно, словно был не беглецом с проклятой меткой, а просто усталый путник, прилегший отдохнуть.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь листву, он вдруг резко вдохнул – как будто всплывая из глубины – и открыл глаза. И тут же уставился прямо на меня.

– Ты что, всю ночь не спала? – спросил он просто, как спрашивают у старой знакомой, случайно встретившейся в лесу.

Я промолчала, сжимая в руках складки платья.

Он зевнул, почесал шею, и огляделся.

– Ладно, – сказал наконец, поднимаясь. – Спасибо, что не сдала меня. Но теперь лучше разбежимся.

– Разбежимся? – я невольно скривила губы.

– Ну да. Ты – куда тебе надо, я – куда мне надо. – Он тряхнул головой, сбрасывая с волос сухие листья. – Оставаться тебе со мной опасно.

Я фыркнула.

– Я и не собиралась идти с тобой дальше.

– Отлично, – он ухмыльнулся. – Тогда прощай, летунья.

И развернулся, чтобы уйти.

Но я не выдержала, и вскочила:

– Подожди!

Он обернулся, подняв бровь.

– Ты даже не скажешь, кто ты такой?

Он задумался на секунду, потом пожал плечами.

– Ну… если коротко – бывший страж Прохода. Если длинно… – он усмехнулся, – …то это займет слишком много времени, а у меня его нет.

И, не дожидаясь ответа, шагнул в чащу.

Я осталась стоять, сжав кулаки. Бывший страж. С проклятым шрамом. Бегущий от королевских охотников. И теперь он просто… уходит?

– Эй! – крикнула я ему вдогонку.

Но он уже исчез среди деревьев. Осталось только эхо и странное чувство, будто я только что упустила что-то важное. Но что именно – я пока не знала.

Я даже сама не поняла, когда ноги сорвались с места. Платье цеплялось за ветки, волосы хлестали по лицу, а крылья нервно подрагивали за спиной, будто пытались помочь мне бежать быстрее.

– Постой!

Он обернулся как раз в тот момент, когда я, запыхавшись, чуть не врезалась в него.

– Да что еще? – он вздохнул, закатив глаза так выразительно, что, кажется, они вот-вот останутся смотреть в небо навсегда.

Я открыла рот, чтобы ответить… и поняла, что не знаю, что сказать. Почему я его догнала? Что мне от него нужно? В голове крутились обрывки мыслей: "Ты с королевским клеймом!" "Ты бывший страж!" "Ты… ты вообще кто?!" Но вместо этого я выпалила:

– Ты знаешь, где взять сиреневую пыльцу!

Он прищурился.

– И?

– И ты не можешь вот так просто уйти.

– Ох, – он скрестил руки на груди. – То есть после того, как ты мне помогла, ты считаешь, что я теперь тебе обязан, да?

– Нет! Но…

– Но?

Я сжала кулаки.

– Но если ты действительно бывший страж, то знаешь тайные тропы. А мне нужно на сиреневые поля, и как можно скорее.

Он рассмеялся – резко, невесело.

– Милая, после вчерашнего там теперь будет столько стражей, что даже мышь не проскользнет.

– Тогда отведи меня туда, где пыльцу можно достать иначе.

Он задумался, потом неожиданно ухмыльнулся.

– Ладно. Но учти – если я тебя поведу, но ты вдруг передумаешь, обратной дороги не будет.

– Почему?

– Потому что, – он наклонился ко мне, и в его глазах мелькнул тот самый опасный блеск, – мы пойдем через Забытый Город.

Я замерла. Забытый Город. То самое место, о котором ходили легенды. Место, откуда не возвращались.

– Ну что, летунья? – он уже повернулся, готовый идти. – Решайся.

И я, к собственному удивлению, кивнула.

– Пошли.

Он рассмеялся снова, но на этот раз звучало это почти… тепло.

– Как же ты упряма.

– Это потому что крылья маленькие, – буркнула я в ответ.

И мы двинулись в путь – в самое сердце опасности.

***

Мы шли уже несколько часов, когда я, наконец, не выдержала.

– Как тебя зовут?

Он даже не обернулся, продолжая продираться через густые заросли колючего папоротника.

– Зачем тебе?

– Ну как же, – я язвительно скривила губы. – Удобно же кричать «Эй, ты!» если вдруг на нас нападут.

Он внезапно остановился, и я едва не врезалась в его спину.

– Ильберт, – выдохнул он, будто это слово обожгло ему язык. – Зовут Ильберт.

– Ильберт, – попробовала имя на вкус. Оно было грубоватым, с металлическим привкусом, как лезвие, оставленное под дождём.

– Довольна? – он резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. – Теперь ты можешь кричать «Эй, Ильберт!», когда эти твари начнут рвать нас на куски.

– Какие твари?

– Охотники за головами, – он оскалился в недоброй улыбке. – Не обычные стражи. Те, что подчиняются только Тёмному Совету.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Почему они гонятся именно за тобой?

– Потому что, – он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке, – я украл кое-что. То, что не должно было попасть в чужие руки.

– Что именно?

– Меньше знаешь – живее будешь, – он выпрямился, и вдруг ткнул пальцем мне в грудь. – Но если хочешь выжить, запомни: увидев погоню – уноси ноги. Сразу. Не оглядывайся. Не пытайся помочь.

Я фыркнула:

– А я-то думала, мы теперь партнеры.

– Партнеры? – он рассмеялся, но в смехе этом не было ни капли веселья. – В этом королевстве нет партнеров, и нет друзей, летунья. Есть те, кто ещё не предал, и те, кто уже вот-вот воткнёт нож в спину.

И, развернувшись, он снова зашагал вперёд, оставив меня стоять среди шепчущих папоротников, с его именем на губах и сотней новых вопросов в голове.

А где-то в глубине леса, будто в ответ, прокричала ворона.

Одна.

Резко.

Как предупреждение.

***

– Всё, я больше не могу. Нам нужно отдохнуть.

Я резко остановилась посреди поляны, ноги будто налились свинцом. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая траву в золотистые тона, но мои силы таяли быстрее, чем дневной свет. Сделав самое жалкое лицо, какое только могла, я умоляюще захлопала ресницами, словно побитый птенец, выпрашивающий пощады.

– Ну вот, начинается, – проскрежетал Ильберт, и по его сжатым челюстям было видно – он не рад.

Но мои несчастные, измученные ноги не просто просили – они требовали перерыва.

Он прищурился, и его острый, как клинок, взгляд медленно пробежал по мне с головы до потертых туфелек, будто пытался разглядеть правду сквозь мою усталость: действительно ли я еле волочу ноги? Или просто капризничаю, чтобы выиграть время? Казалось, он взвешивал каждую морщинку на лбу, каждый нервный вздох.

А затем… Кивнул. Себе. Будто получил ответ от какого-то невидимого судьи.

– Ладно, – бросил он, нехотя махнув рукой, словно отбиваясь от назойливой мухи. – Только недолго.

Не тратя ни секунды, он опустился на траву с грацией усталого кота, заложил руки за голову, и закрыл глаза, будто уже наполовину уснул. Я тоже опустилась на землю, поджав под себя ноги, и зажмурилась, наслаждаясь кратким моментом покоя. Пока он не передумал.

Но тишина была недолгой.

– Ну что, раз уж я своё имя назвал… – Ильберт внезапно перевернулся на бок, подперев острый подбородок сжатым кулаком. Его карие глаза, обычно жесткие как кремень, сейчас искрились веселым огоньком, с явным удовольствием отмечая, как по моим щекам разливается малиновый румянец.

Я чувствовала, как горячая волна поднимается от шеи к ушам.

– …как к тебе обращаться-то, о великая спасительница? – закончил он, нарочито слащавым тоном, от которого у меня задрожали кончики крыльев.

Ну уж нет! Если он ждал, что я смущенно опущу взгляд, то жестоко ошибался.

Собрав всю свою гордость (а её, к слову, хватило бы на трёх королевских особ), я резко поднялась, выпрямив спину так, что позвонки хрустнули.

– Вивианна, – произнесла я, растягивая каждый слог, будто разматывая шёлковый свиток с королевской родословной.

Имя повисло в воздухе, наполненном ароматом хвои и вечерней сырости. Оно звучало так сладко, так напыщенно, что даже ближайшие осины, казалось, слегка закачались от такого пафоса.

Ильберт замер.

Совсем.

Даже его вечно подвижные брови остановились в полуподнятом положении.

Потом…

Просто хмыкнул.

– Хорошо, Виви, – он уже отворачивался, небрежным жестом смахнув с плеча несуществующую пылинку, – теперь удобнее будет тебя звать, когда снова начнёшь отставать.

Мои ресницы захлопали так быстро, что создали ощущение мини-урагана. Кровь ударила в виски, окрашивая всё в багровые тона. Это… Это же…

– Я ПОПРОШУ тебя называть меня Вивианна! – мой вопль взметнулся вверх, разогнав стайку дроздов, которые до этого мирно клевали ягоды в кустах. Их испуганные крики эхом разнеслись по лесу.

Ильберт даже не удосужился обернуться. Только плечи слегка подрагивали.

– Да-да, я понял, – его голос дрожал от сдерживаемого смеха.

Тишина.

Две секунды.

Три.

– Виви.

Это прозвучало специально громко. Специально насмешливо. С той самой противной интонацией, от которой у меня сводило челюсти.

Мои миниатюрные крылья дёрнулись в порыве ярости, смахнув пару сухих листьев. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

"Ладно, Ильберт… – мысленно пообещала я, уже представляя, как подмешаю ему в похлёбку пару волшебных грибов, от которых он неделю будет чихать радугой, – Ты ещё пожалеешь, что связался с Вивианной!"

Но…

Где-то в глубине души, в той самой потаённой комнатке, куда я сама боялась заглядывать, что-то сладко защемило.

Потому что…

Чёрт возьми, но как же органично это сокращённое имя звучало в его устах. Даже в таком издевательском варианте.

(И это бесило больше всего!)

***

Последние лучи солнца уже скользили по верхушкам деревьев, когда мы снова двинулись в путь. Ильберт шел впереди, его плечи все еще подрагивали от подавленного смеха, а я топала следом, мысленно составляя список всех возможных способов отомстить за это дурацкое "Виви".

Вдруг он резко остановился, и я едва не врезалась в его спину.

– Тише, – прошептал он, и в его голосе не осталось и следа прежней насмешливости.

Я замерла, прислушиваясь. Сначала – ничего. Только шелест листьев и трель вечерней цикады.

А потом…

Земля дрогнула.

Тишину разорвал жуткий, скрежещущий вой, от которого кровь застыла в жилах. Я инстинктивно схватилась за нож на поясе – но пальцы сомкнулись на пустоте.

– Эй! – только и успела вскрикнуть я, когда Ильберт, с ловкостью карманника, уже выхватывал мой клинок, его пальцы на мгновение обожгли мое запястье. Мой нож. В его руках.

–Ты что, с ума… – начала я, но он резко пригнул меня за плечо. Над головой со свистом пронеслось что-то – огромное, покрытое колючей шерстью, с когтями, блестящими, как обсидиан. Ночной Веретеник! Его кожистые крылья, испещренные жилками, хлопали, как паруса корабля призраков. Длинное гибкое тело извивалось в воздухе, а на кончике хвоста мерцала капля яда. Сам по себе он не опасен, но…

Три щелчка когтей по земле.

Этого я и боялась.

Из кустов выползли Тенегрызы – на кривых лапах, с шерстью, сливающейся с сумерками. Их сплошные черные глаза блестели, как мокрый уголь, а раздвоенные хвосты с шипами подрагивали в предвкушении.

Ильберт язвительно скривился, не сводя глаз с тварей:

– Ну конечно, именно сейчас. Если бы не твой великолепный привал, мы бы уже давно проскочили этот участок. Но нет, кому-то же обязательно нужно было посидеть, потянуться, полюбоваться закатом…

– Это ты сейчас шутишь?! – прошипела я, чувствуя, как ярость подкатывает к горлу.

– Абсолютно нет, Виви, – он едко ухмыльнулся, ловко перехватывая мой нож. – Просто констатирую факт.

Я уже открыла рот, чтобы высказать ему всё, что думаю о его манере обвинять меня во всех смертных грехах, но…

Тенегрызы ринулись в атаку.

Глава 3.

Тенегрызы бросились вперед, их когти вспарывали землю, оставляя за собой борозды черной, липкой грязи. Я застыла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ильберт одним резким движением притянул меня за плечо, заслонив собой. Его рука, твердая и теплая, на мгновение прижала меня к его спине.

– Не шевелись, – бросил он через плечо, и в его голосе не было ни капли привычной насмешки.

Этот жест был слишком естественным, слишком привычным для него. Как будто он сто раз до этого вставал между кем-то и смертью. Я не успела даже осознать это, как первый Тенегрыз вскинулся на задние лапы, его раздвоенный хвост завился над спиной, готовый ударить.

Ильберт не дрогнул. Мой нож (да, я все еще злилась, что он у него!) блеснул в полумраке.

– Ну давай, тварь, – прошипел он, и его шрам замерцал кровавым светом.

Тенегрыз прыгнул, его когти блеснули в последних лучах заката. Я зажмурилась, ожидая хруста костей – но услышала лишь глухой удар, будто нож ударился о камень.

– Шалтырь! – выругался Ильберт, отскакивая назад. Его рука дрогнула от удара – сталь скользнула по чёрной шкуре, не оставив даже царапины. Тенегрыз зарычал, довольный собой. Его собратья окружили нас, их раздвоенные хвосты подрагивали в предвкушении.

Шрам на виске Ильберта вспыхнул кроваво-алым светом, будто под кожей разгорелся уголёк. В сумерках леса это сияние казалось почти кощунственным – слишком ярким, слишком живым среди окружающей нас тьмы. Я замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Его пальцы сжали рукоять моего ножа крепче, суставы побелели от напряжения. Лезвие блеснуло в последних лучах заката, когда он резким, почти ритуальным движением провёл им по собственной ладони.

– Что… ты делаешь? – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным от ужаса.

Но он не ответил. Сталь впилась в плоть глубже, но Ильберт даже не дрогнул. Лишь сильнее поджал губы, отчего морщины у рта стали резче, грубее. Его глаза – обычно насмешливые, живые – теперь смотрели куда-то «сквозь», сквозь этот лес, сквозь само время.

Я задержала дыхание, невольно впиваясь пальцами в его рукав. Казалось, даже воздух вокруг нас застыл в ожидании. И тогда… на ладони показалась первая капля. Тёмная, почти чёрная в этом свете, она медленно выступила из разреза, и покатилась по лезвию. Но когда она достигла острия, произошло нечто необъяснимое.

Кровь… закипела.

Не метафорически – она буквально начала пузыриться, превращаясь в странную серебристую субстанцию, которая обволакивала сталь синеватым пламенем. Оно не обжигало, а скорее морозило, от него струился холодный пар, оседающий инеем на траве.

– Лунные духи… – вырвалось у меня, но Ильберт лишь сильнее нажал на нож, заставляя свою кровь течь обильнее. Его лицо исказилось от боли, но в глазах читалась какая-то древняя решимость, словно он выполнял обряд, известный ему одному.

В этот момент я поняла – передо мной не просто беглец. В его жилах течёт что-то… другое. Что-то, что не должно было попасть в чужие руки. Именно поэтому за ним охотятся. Именно поэтому его шрам светился.

И теперь это "что-то" капало на мой нож, меняя саму его природу, превращая обычную сталь в оружие, способное убить не убиваемое.

– Тенегрызы не боятся лунной стали, Виви, – прошипел Ильберт, и его голос звучал странно – будто двое говорили одновременно: знакомый мне насмешливый тон и что-то древнее, глубинное. – Но есть кое-что похуже.

Он прыгнул вперед, и нож, теперь окутанный синеватой дымкой, пронзил тенегрыза с жутким хлюпающим звуком. Чудовище взвыло – не яростно, а с почти человеческим ужасом. Его непробиваемая шкура, секунду назад блестящая как полированный обсидиан, вдруг почернела, покрылась паутиной трещин и начала рассыпаться, как древний пергамент в огне. От существа осталась лишь горстка пепла, пахнущая медью и гнилыми листьями.

Я застыла, чувствуя, как мурашки бегут по спине. В горле пересохло, а пальцы непроизвольно сжали ветку так, что сучки впились в ладонь. Что за чертовщина? Кто… «ЧТО» он такое?

Но мир дал мне всего мгновение на раздумья. Оставшиеся два тенегрыза, почуяв смерть сородича, не отступили – напротив, их чёрные глаза наполнились безумной яростью. Они синхронно втянули головы в плечи, когти впились в землю, оставляя глубокие борозды. Готовились к прыжку.

– Виви, – Ильберт отступил на шаг, прижимая меня спиной к дереву. Его дыхание стало прерывистым, а рука с окровавленным ножом дрожала. Только нож больше не светился. – Если я упаду…

– А как же…

– Этот фокус с тенегрызами можно проделать лишь один раз, летунья…

– Значит, будем сражаться! – мои пальцы сами собой сжали толстую ветку, и странное дело – страх не парализовал, а будто влил в жилы жидкий огонь. – Я не собираюсь убегать.

Над нами с шумом распахнулись кожистые крылья. Ночной Веретеник не атаковал – он кружил выше, его змеиное тело извивалось в странном ритме. И вдруг…

Он издал звук.

Не рык, не шипение – чистый, пронзительный свист, от которого задрожали листья на деревьях, а в ушах зазвенело. Звук, который не просто разносился по лесу – он будто врезался в саму ткань реальности, оставляя после себя дрожащий след.

Я поняла раньше, чем увидела.

Это не был боевой клич.

Это был зов.

Призыв.

И где-то в глубине леса что-то огромное, древнее и бесконечно голодное начало шевелиться в ответ.

***

Тот свист пронзил меня до костей, будто ледяная игла вонзилась прямо в мозг. Воздух вокруг нас сгустился, наполнился тяжестью, словно перед грозой. Даже тенегрызы замерли, их раздвоенные хвосты застыли в напряжении, чёрные ноздри раздувались, ловя запах. – Он разбудил его… – прошептал Ильберт, и в его голосе впервые зазвучало что-то, от чего у меня похолодела спина. Страх. – Кого? – мои пальцы впились в кору дерева, но он не ответил. Где-то в глубине леса зашевелились ветви. Не просто закачались от ветра – их отшвырнуло, будто что-то огромное пробивалось сквозь чащу. Земля дрогнула под ногами, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Тенегрызы заскулили. Не угрожающе, а жалобным, почти собачьим воем. Они пятились назад, когти цеплялись за землю, словно пытались убежать, но что-то удерживало их на месте. Ильберт резко развернулся ко мне. Его шрам пылал теперь не алым, а лиловым светом, отбрасывая на лицо зловещие тени. – Беги. – Нет! – я вцепилась в его рукав. – Я не оставлю тебя! – Ты не понимаешь, с чем мы столкнулись! – он схватил меня за плечи, и его пальцы впились в кожу почти болезненно. – Это не просто тварь. Это Древний. Один из тех, кто жил здесь до людей. До леса. До самого времени! Где-то совсем близко затрещали стволы, будто их ломали пополам. – Он идёт. Тенегрызы больше не думали о нас. Они метались, скуля, бросались в стороны, но словно не могли уйти. Их шкура начала дымиться, будто от невидимого огня. И тогда я увидела. Между деревьев показалась тень. Не просто темнота – живая тьма, которая поглощала свет. Она двигалась не так, как должно двигаться что-то из плоти и крови. Слишком плавно. Слишком неправильно. – Виви, не смотри туда, отвернись! Я не успела. Оно взглянуло на нас. Не глазами – пустотами, где должны быть глаза. Но я почувствовала этот взгляд. Он прошёл сквозь меня, проскребся по костям, вывернул душу наизнанку. В ушах зазвенело, в висках застучало, и вдруг в голове что-то щёлкнуло – – АААААРГХ! Ильберт рванул меня за себя, заслонив своим телом. Его шрам вспыхнул ослепительно белым, и на мгновение тьма отступила. Но ненадолго. Тенегрызы взвыли – не от боли, а от чего-то хуже. Их тела расползались, как мокрый пергамент, кожа трескалась, обнажая не плоть, а пустоту. – Оно выедает их изнутри… – прошептал Ильберт, и его голос дрогнул. Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Тень приближалась. Ильберт резко повернулся ко мне. Его глаза горели. – Ты должна бежать. – Нет! – Тогда держись. Он вонзил нож себе в ладонь снова. Но на этот раз глубже. Кровь хлынула – но это была уже не просто кровь. Она светилась, как ртуть, стекая по клинку, закипая синим пламенем. – Ильберт, что ты— Он не дал мне договорить. – Прости. И взмахнул ножом – но не в сторону тени. В меня. Лезвие чиркнуло по моей руке, и боль – острая, жгучая – пронзила меня до костей. Я вскрикнула.– Что ты наделал?! Но ответа не последовало. Потому что кровь – моя кровь – вспыхнула серебристым огнём. И тогда тьма завыла. Не от боли. От ярости. Ильберт схватил меня за руку. – БЕГИ! И мир взорвался.

***

Моя кровь горела. Она полыхала серебристым пламенем, озаряя лес неестественным, холодным светом. Но ладонь не болела – лишь покалывало, будто я сунула руку в ледяную воду. Тень взревела. Звук был нечеловеческим – что-то древнее, что-то, от чего задрожали деревья, а с неба посыпались листья, чернея на лету. – БЕГИ, КОМУ ГОВОРЮ! – Ильберт рванул меня за собой, и я понеслась, спотыкаясь о корни, чувствуя, как тьма тянется к нам, как щупальца. За спиной что-то рухнуло – один из тенегрызов, наконец, разорвался, и его шкура лопнула, выпуская чёрный дым, который тут же втянулся в тень, как вода в воронку. – Что это?! – я крикнула, но Ильберт не отвечал. Он бежал, сжимая мой нож в окровавленной руке, его шрам пульсировал алым, но свет уже тускнел. Мы не успевали. Тень плыла за нами, не спеша, будто знала – мы не уйдём. И вдруг земля ушла из-под ног. Я провалилась, вскрикнув, но падение длилось меньше секунды – мы рухнули в узкий лаз, скрытый под корнями старого дуба. Тьма на миг замерла – будто не ожидала такого поворота. – Вниз! – Ильберт толкнул меня в узкий проход, и я поползла, чувствуя, как холодный камень впивается в ладони. За спиной раздался скрежет – тень вонзилась в землю, пытаясь пробиться за нами. – Куда мы….

– Молчи и ползи! Туннель сужался, стены сжимались, будто стараясь раздавить нас. Я чувствовала, как капли чего-то липкого падают с потолка, как воздух густеет, пропитываясь запахом плесени и затхлости. И вдруг вместо опоры под руками оказалась пустота. Я свалилась в небольшой грот, едва успев втянуть ноги, прежде чем Ильберт рухнул следом. Тишина. Только наши тяжелые хрипы, и глухой рокот где-то сверху – тень не ушла. Она ждала. – Где мы? – прошептала я, но вместо ответа Ильберт схватил меня за руку, и прижал палец к губам. Тогда я услышала. Дыхание. Не его. Не моё. Чьё-то ещё. Я медленно повернула голову. В дальнем углу пещеры, окутанный тенями, сидел кто-то. Нет. Что-то. Оно не двигалось. Но глаза – два тусклых огонька – смотрели прямо на нас. – Лунный дух… – прошептал Ильберт, и его голос дрогнул. Я замерла. А потом Оно заговорило. Голос был как скрежет камней, как шелест высохших листьев. – Ты принёс её сюда, Проклятый. Ильберт сжал кулаки, но не ответил. – Она горит твоим огнём, – продолжило существо. – Но её кровь… её кровь не твоя. Я почувствовала, как что-то тёплое стекает по руке. Моя рана. Кровь. Серебристая. Как у него. Существо зашевелилось, и тогда я разглядела – это не зверь. Не демон. Это человек. Почти. Его кожа была серой, как пепел, а из спины торчали обломки – будто кто-то сломал ему крылья. – Она не должна была узнать, – прошипел Ильберт. – Но узнала, – ответило существо. – И теперь… теперь она тоже в игре. Над нами заскрежетал камень – тень не уходила. Она искала лаз. – Кто вы? – вырвалось у меня. Существо засмеялось. – Мы – те, кого забыли. Те, кого спрятали. Оно подняло руку – длинные пальцы, почти костяные, протянулись ко мне. – Но теперь… теперь ты тоже часть тайны. Ильберт резко вскочил, заслонив меня. – Нет. Она не готова. – А ты был? Он не ответил. Существо вздохнуло, и в его глазах мелькнуло что-то… почти человеческое. – Они идут за тобой, Проклятый. И за ней теперь тоже. – Я знаю. – Тогда беги. Наверху раздался грохот – тьма нашла вход. Существо встало. – Я задержу её. Но ненадолго. Ильберт кивнул, схватил меня за руку. – Бежим.

Я не успела спросить. Не успела понять.

Мы рванули вглубь пещеры, а за спиной раздался звук – будто рвётся сама ткань мира. И последнее, что я услышала, прежде чем тьма поглотила всё, был шёпот существа: – Они назовут тебя Лунной Кровью… и ты изменишь всё. А потом – только бег. И страх. И кровь. Наша кровь.

***

Мы мчались сквозь лабиринт пещер, ноги скользили по влажному камню, а за спиной нарастал гул – будто сама тьма дышала нам в затылок. Ильберт не оглядывался. Его пальцы впились в моё запястье так, что кости ныли, но я знала – если он отпустит, я останусь здесь. Навсегда. – Куда мы бежим?! – выдохнула я, но ответа не последовало. Вместо этого земля содрогнулась. С потолка посыпались камни, и где-то впереди раздался треск – будто что-то огромное пробивало себе путь. Ильберт резко остановился, едва не швырнув меня вперёд. – Шалтырь! – (Опять это его странное ругательство). Перед нами зияла пропасть. Глубокая, бездонная, наполненная густым, почти жидким мраком. – Надо перепрыгнуть, – прошептал он.

– Ты с ума сошёл?!

– У нас нет выбора! Я посмотрела за спину. Там, в извилистых коридорах, что-то двигалось. Не тень. Хуже. Оно принимало форму.

Косматые, неестественно длинные конечности, лицо без глаз, без рта – только впадины, из которых сочилась тьма. – Оно находит облик… – прошептал Ильберт.– Прыгай! Сейчас!Он толкнул меня к краю пропасти, и я не успела испугаться – только шагнула в пустоту.

Воздух свистнул в ушах, камень под ногами исчез, и на долю секунды я зависла в темноте, чувствуя, как бездна тянется ко мне. И тогда что-то дрогнуло в спине. Крылья.

Маленькие, неразвитые,– они взмокли от напряжения, трепеща, как у птенца, впервые пробующего взлететь. – Не смотри вниз! – крикнул Ильберт. – Тянись вверх! Я закусила губу, чувствуя, как мышцы горят, как каждый мускул выворачивается против своей воли. Но я поднялась. Словно меня подхватили чьи-то руки. Я рухнула на противоположный край, едва не сломав крылья о камни, но справилась. – Твой ход! – закричала я, отряхивая ладони. Ильберт разбежался, и прыгнул. Но не долетел. Его пальцы чиркнули по краю, тело грубо ударилось о скалу, и он начал скользить вниз. – Нет! Я бросилась вперед, вцепилась в его запястье, чувствуя, как его вес вырывает мне плечо. – Держись! Он повис над бездной, пальцы соскальзывали, песок сыпался ему в лицо. – Отпусти, – прошипел он. – Ты не удержишь. – Заткнись! Я втянула голову в плечи, расправила крылья – они горели, но я заставила их биться, словно искала в них последние силы. – Поднимайся, черт тебя дери! Он зарычал, упёрся ногой в скалу – и рванулся вверх. Я упала на спину, он рухнул рядом, оба задыхались, но живые. – Ты… – он вытер песок с лица, – упрямая… как самка единорога.... Я не ответила. Потому что Оно уже было здесь. На том берегу. Безликое существо склонилось над пропастью, его пальцы (слишком длинные, слишком острые) впились в камень. – Оно перейдёт… – прошептала я. – Нет. Ильберт поднялся, вытер окровавленную ладонь о бедро и достал нож. – Ты же сказал, что больше не сможешь! – Я и не смогу. А МЫ – да!

Он зажал лезвие между нашими ладонями, кровь – моя и его – смешалась, и клинок засиял новым пламенем. И тогда Ильберт полоснул им по стене пещеры. Пространство взвыло, и обрушилось! Тонны камня и праха рухнули в пропасть, погребая его, тьму, всё. Мы бежали, пока пещера не перестала дрожать. Пока тишина не стала абсолютной. И только тогда Ильберт остановился, посмотрел на мои дрожащие крылья, и хмыкнул. – Ну что, летунья… – Что? – Теперь ты и правда умеешь летать.

Глава 4.

Пещера выплюнула нас на склон холма, заросший высокой, поникшей травой. Я едва успела перевести дух, как ноги подкосились, и я рухнула на колени, впиваясь пальцами в сырую землю. Крылья за спиной дрожали, как у подстреленной птицы, каждая перепонка отзывалась тупой болью.

Перед нами расстилалась долина, залитая последним багровым светом заката. Внизу, меж камней, петляла речка – неширокая, но стремительная, с водой такой прозрачной, что даже в сумерках было видно, как по дну перекатываются темные камни. Воздух здесь пах иначе – не сыростью пещер, а мокрой травой, корой и чем-то горьковатым, что щекотало ноздри.

– Оно… не выберется? – я обернулась к черному провалу за спиной.

Ильберт стоял, заслоняя меня от пещеры, его шрам уже не светился, но в глазах оставалась та же жесткая уверенность, что горела там, внутри.

– Нет. Мы запечатали проход.

– Надолго?

– Достаточно.

Впервые за все время он выглядел… усталым.

– Нам нужен отдых.

Я хотела спорить – нервы еще звенели, в ушах стоял гул, – но тут живот предательски заурчал.

Ильберт усмехнулся.

– И еда.

Он спустился к реке, а я, стиснув зубы, поплелась следом. Вода оказалась ледяной, но я все равно сунула в нее руки, смывая грязь, кровь и пот. Отражение в воде меня испугало – бледное лицо, синяки под глазами, волосы, слипшиеся в спутанные пряди…

– Ты выглядишь прекрасно, – бросил Ильберт, будто прочитав мои мысли.

– Заткнись.

Он только хмыкнул, и потянулся к дереву, что росло у самой воды.

Оно было… странным.

Не просто высоким или старым – живым в самом буквальном смысле. Кора переливалась серебристыми прожилками, будто под ней текли не соки, а ртуть. Листья шевелились, хотя ветра не было, и когда я приблизилась, мне показалось, что ствол вздохнул.

Ильберт не испугался. Он подошел вплотную, прижал лоб к шершавой коре, и зашептал что-то на языке, которого я не знала. Слова звучали… неправильно. Будто их нельзя было произносить вслух. Дерево… вздрогнуло в ответ.

Я замерла.

А потом он оторвал лист – аккуратно, двумя пальцами, – сунул в рот и начал жевать, морщась от горечи.

– Ты… что, ешь это? – я не смогла сдержать возмущения.

Он даже не взглянул на меня, просто протянул руку:

– Дай ладонь.

– Какую?

– Не притворяйся дурочкой.

Я вспыхнула, но протянула пораненную руку. Разрез все еще светился слабым светом – след нашей странной крови.

И тогда Ильберт… плюнул.

Прямо на рану.

Разжеванная зелень прилипла к коже, и я вскрикнула:

– Да что ты творишь?!

Но он схватил мою руку в кулак, сжал, чтобы я не дернулась, и не отпускал.

– Терпи.

Сначала было больно. Потом – горячо, будто в рану влили раскаленный металл. Я зашипела, пытаясь вырваться, но он держал мертвой хваткой.

– Ильберт, больно, черт тебя…

– Смотри.

Он разжал пальцы.

Раны не было.

Только розоватый след, будто порез зажил неделю назад.

Я остолбенела.

– Что…

– Лунное дерево, – он вытер рот. – Лечит наших.

– Наших?

Он взглянул на меня, и в его глазах было что-то… новое.

– Теперь ты тоже одна из нас, Виви.

И впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.

А над головой зашелестели листья, будто дерево смеялось вместе с ним.

– Да как же…

Но он уже отвернулся, не слушая.

Ильберт резко дернул за ворот то, что когда-то было рубашкой. Ткань, изорванная во время нашей гонки по пещерам, с треском разошлась по швам. Он стянул ее через голову, и швырнул в реку, где лохмотья тут же подхватило стремительное течение.

Его торс, покрытый тонкой пленкой пота, блестел в последних лучах заката. Каждая мышца, каждый шрам – все говорило о жизни, прожитой в постоянных схватках. Старые белесые рубцы пересекали загорелую кожу, образуя причудливую карту былых битв. На левом боку зияла свежая ссадина – видимо поранился о камни, когда я тащила его из пропасти.

Я невольно задержала взгляд на его плечах – широких, сильных, с рельефом, которому мог бы позавидовать любой кузнец. Но когда мой взгляд скользнул вниз, к впадинам между ребер, к узкой талии, пересеченной блестящей пряжкой на ремне…

Наши глаза встретились.

Ильберт стоял, слегка склонив голову, с едва заметной усмешкой в уголках губ. Он знал, что я рассматривала его. И, кажется, не возражал.

Я резко отвела глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. В ушах застучало, и я уставилась на свои колени, покрытые грязью и царапинами.

– Вода холодная, – пробормотал он, подходя к реке. Его голос звучал хрипло от усталости, но в нем все еще чувствовалась привычная уверенность. – Но лучше, чем вонять, как подраненный тенегрыз.

Он вошел в реку, не скрывая гримасы от холода, и начал смывать с себя грязь. Я сидела на берегу, стараясь не смотреть, но краем глаза замечала, как капли стекают по его спине, исчезая в воде, окрашенной закатом в кровавые оттенки.

***

Тьма сгущалась медленно, как будто не решаясь окончательно проглотить этот клочок берега. Я сидела на холодном камне, сжимая в кулаках края своего грязного платья. Оно прилипло к коже, пропитанное потом, пылью и страхом.

Ильберт развел костер – маленький, едва теплящийся, но хоть что-то. Его движения были точными, привычными, будто он делал это тысячу раз. Когда огонь окреп, он устало опустился на землю, растянувшись рядом на спине.

– Ложись, Виви, – бросил он, закрывая глаза. – Надо поспать. Утром снова в путь.

Я кивнула, хотя он этого не видел, и притворилась, что устраиваюсь поудобнее. Но как только его дыхание стало ровным, а пальцы на рукояти ножа слегка разжались, я встала и шагнула в воду.

Прямо в платье.

Холод обжег кожу, перехватил дыхание. Я зажмурилась, чувствуя, как тяжелая ткань обвивает ноги, как грязь медленно отстает от рукавов, как расслабляются мои бедные крылышки. Задержав дыхание, я окунулась с головой, наслаждаясь тем, как с локонов уходит тяжесть…

И вдруг, где-то с поверхности, раздалось еле слышное:

– Не у…бу…бу…?

Из-под воды слов было не разобрать, но я по тону поняла, что это Ильберт. «Что-то случилось??»

Я вздрогнула, и резко вынырнула, хватая ртом воздух.

– Что…

А он стоял на берегу и ухмылялся:

– Не утонешь, говорю?

– Ты… – Я чувствовала, как жар поднимается к щекам. – Я не собиралась тонуть! А ты… ты… вообще спал!

– Странная ты летунья, конечно. Неужели я настолько тебя стесняю, даже спящий, что ты полезла в реку в платье?

– Да как ты… – слова возмущения застряли в горле. – Ещё не хватало перед тобой раздеваться! Даже перед спящим!

– Жаль.

Он сказал это так спокойно, так буднично, что я на секунду опешила. Потом швырнула в него пригоршню воды.

Он даже не уклонился. Капли ударили ему в грудь, скатились по голому торсу.

– Простудишься – вспомнишь мои слова, – заметил он.

– Не твоя забота!

– Нет, конечно.

Он повернулся, чтобы уйти, но я поймала его взгляд – быстрый, скользящий по моей фигуре, по платью, которое теперь облегало каждую линию.

Я покраснела.

Он заметил.

И, конечно, усмехнулся.

– Ты невыносим!

– Знаю.

Он ушел обратно, оставив меня дрожать в ледяной воде.

Но я видела, как он обернулся еще раз.

И это бесило больше всего.

Потому что я тоже смотрела.

И он знал.

***

Я вышла из воды, дрожа от холода и злости. Платье прилипло к телу, тяжелое и ледяное, а крылья поникли, как мокрые тряпки. Ильберт уже сидел у костра, подбрасывая в огонь сухие ветки. Его голый торс отражал оранжевые блики пламени, подчеркивая каждый шрам, каждый рельеф мышц. Он не смотрел в мою сторону, но уголок его рта все еще был поднят в той же противной усмешке.

– Замолчи, – процедила я, подходя ближе.

– Я ничего не сказал.

– Но собирался.

Он наконец поднял глаза – и в них было что-то… странное. Не насмешка, не раздражение. Что-то тяжелое, глубокое, чего я не могла понять.

– Садись, – кивнул он к огню. – Просохнешь быстрее.

Я плюхнулась напротив, стараясь не смотреть на него. Но тепло костра было таким соблазнительным, что я протянула к нему руки, чувствуя, как пар поднимается от мокрой ткани. Тишина. Только треск веток и шум реки за спиной.

– Ты знаешь, – внезапно начал он, – крылья у тебя не такие уж и слабые.

Я насторожилась.

– Это что, комплимент?

– Констатация факта.

– Ага, конечно.

– Ворчунья. Держи.

Ильберт протянул руку назад, и бросил к моим ногам огромный зелёный лист.

– Что это?

Я ткнула в него пальцем – поверхность была гладкой, почти восковой, и… теплой.

– Лунный лопух. Не промокает. Не рвется. И греет.

Я приподняла край – лист оказался гибким, как плотная ткань. Завернулась в него, как в плащ, и тут же почувствовала, как по спине разливается приятное тепло.

– Он… живой?

– Нет. – Ильберт обернулся, прижимая другой лист к груди. – Просто помнит солнце.

Он ловко надрезал край ножом, сделал дыру для головы – получилось нечто вроде пончо. Надел. Выглядело нелепо, но он, кажется, не смущался.

– Теперь ты похож на болотного тролля, – заметила я.

– А ты – на мокрую курицу в саване.

Я швырнула в него щепкой.

Он поймал ее на лету и бросил в огонь.

Между нами вновь повисла тишина.

Только треск пламени.

Я пододвинулась ближе к костру, чувствуя, как лист на плечах постепенно согревается, будто впитывает жар.

– Спи, – сказал Ильберт, откидываясь на спину. – Завтра будет хуже.

– Почему ты так уверен?

– Потому что всегда бывает хуже.

Его шрам слабо светился в темноте.

Я хотела спросить – о дереве, о листьях, о том, почему он знает такие вещи… Но стресс и усталось взяли своё. Свернувшись калачиком, я устроилась у костра, и сама не заметила, как уснула.

***

Я открыла глаза.

Солнце только поднималось над рекой, и его первые лучи пробивались сквозь листву, оставляя на земле золотистые пятна. Я лежала, завернутая в огромный лист – тот самый «лунный лопух», – который кто-то аккуратно накинул на меня, пока я спала. И тут я поняла – Ильберта нет. Нигде.

Я резко села, лист соскользнул с плеч. Крылья инстинктивно расправились, готовые к взлету, к бегству – но куда? Он ушел? Бросил? Сердце забилось так сильно, что в висках застучало.

Я огляделась – его ножа не было на месте, следов борьбы тоже. Только горсть ягод, аккуратно выложенная на плоском камне рядом с потухшим костром.

– Вот же…

Я сжала кулаки. Как он посмел? После всего!

Но прежде чем я успела договорить мысль до конца, кусты впереди зашевелились. Я замерла. Из зарослей вышел он, теперь уже не в пончо, он переделал его в жилетку, что смотрелось весьма симпатично (черт, черт, черт, я опять пялюсь на эти его крепкие мышцы!), с мокрыми по колено штанами – видимо, только что вернулся из реки. В одной руке он держал связку кореньев, в другой – свой (мой!) нож.

– Проснулась, – констатировал он, как будто ничего особенного не произошло.

Я задохнулась от ярости.

– Ты куда пропал?!

Он поднял бровь.

– Завтрак искал.

– Без предупреждения?!

– Ты спала.

– И что?!

Он подошел ближе, бросил коренья рядом с ягодами.

– Интересно, а если бы я не вернулся?

– Я бы нашла тебя и придушила.

Он хмыкнул, но в его глазах промелькнуло что-то… странное.

– Вот поэтому я и вернулся.

Я хотела ответить, но в этот момент мой живот предательски заурчал. Ильберт усмехнулся.

– Ешь.

Он сел напротив, начал чистить коренья ножом. Я неловко потянулась к ягодам – они были сладкими, с легкой кислинкой, и такими вкусными, что я чуть не застонала.

– Спасибо, – пробормотала я, уже не так зло.

Он кивнул, не поднимая глаз. А потом добавил, совсем тихо:

– Лист на тебя накинул, потому что дрожала во сне.

Я замерла.

– Я… что?

– Дрожала.

Он взглянул на меня – и впервые за все время не ухмыльнулся.

– Думал, замерзла.

Я покраснела. И, к моему ужасу, он это заметил. Но на этот раз ничего не сказал. Просто продолжил чистить коренья. А я продолжила есть. И в этом было что-то… Тихое. Теплое. Почти… как дома.

***

Тишину леса разорвал хруст веток. Я даже не успела понять, откуда они появились – из-за деревьев, из самой тени? Трое охотников в шкурах и деревянных масках окружили нас, их посохи с мерцающими кристаллами направлены прямо в грудь.

– Луннокровные, – произнес один из них, голос глухой, словно доносился из-под земли.

Ильберт не ответил. Его рука уже лежала на рукояти ножа, пальцы сжались.

– Отойди, Виви, – прошептал он, вскакивая. Недочищенные коренья полетели с его колен на землю. Я невольно дернулась с места, но охотники тут же сомкнули круг.

Первый удар пришел слева. Охотник взмахнул посохом – кристалл на конце вспыхнул синим, и Ильберт едва успел отпрыгнуть. Второй нападающий ударил с другой стороны, но Ильберт рванулся вперед, нож блеснул в воздухе, и лезвие вонзилось в руку противника. Кровь брызнула на маску. Я застыла, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Третий охотник бросился на Ильберта сзади. Тот развернулся, но не успел – посох с гулким ударом обрушился на его запястье. Нож вылетел из руки. Ильберт сдержал стон, сжал кулаки и ринулся в бой без оружия, с наскока ударив первого в челюсть. Маска треснула, но охотник не упал. Второй удар – в живот, третий – в колено. Он дрался, как зверь, загнанный в угол, но их было трое. А я стояла в стороне, словно невидимая. Почему они не трогают меня?

Мои глаза упали на землю. Возле ног валялся обломок сухой ветки – крепкий, тяжелый. Я схватила его.

– Ильберт!

Он обернулся на мой крик, и я швырнула ему палку. Он поймал ее на лету, развернулся – и со всей силы ударил по голове ближайшего охотника. Тот рухнул. Но двое других уже набросились на него. Один схватил его за руки, второй ударил в живот.

– Нет!

Я кинулась вперед, но внезапно третий охотник, тот, что лежал на земле, вскочил и схватил меня за плечи.

– Не мешай!

Я вырвалась, но было уже поздно. Ильберта скрутили. Его руки были за спиной, лицо прижато к земле.

– Прекрати сопротивляться, Проклятый, – прошипел один из них.

И тогда… Тот, что держал Ильберта, сбросил маску. Я замерла. Под ней оказалось лицо молодого парня. Лет двадцати, не больше. Его глаза… Они светились. Так же, как у Ильберта.

– Ты… – прошептал Ильберт, и в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Узнавание.

– Мы не враги, – сказал парень. – Но ты не должен вести ее туда.

Ильберт стиснул зубы.

– Она уже в этом.

Парень посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым. Знающим.

– Тогда береги ее.

Он отпустил Ильберта, сделал шаг назад.

– И беги.

Охотники отступили в тень, растворяясь между деревьями так же внезапно, как и появились. Я стояла, дрожа, с обломком палки в руке.

– Кто это был? – спросила я, голос предательски дрожал. Ильберт медленно поднялся, вытирая кровь с губ.

– Те, кто знает правду.

– Какую правду?

Он посмотрел на меня.

– Ту, что ты не готова услышать.

И снова пошел вперед. Его широкие плечи были тяжело опущены, будто на них давил невидимый груз. А я осталась стоять, чувствуя, как что-то внутри меня меняется. Навсегда.

Глава 5.

Мы шли уже несколько часов. Солнце пекло немилосердно, а крылья мои, хоть и подсохли, все равно отяжелели от усталости. Я пыхтела, стараясь не отставать от Ильберта, который, как всегда, шагал быстро и молча, будто земля сама несла его вперед.

– Ты же помнишь, зачем я с тобой? – наконец выдохнула я, когда мы остановились у ручья.

Он наклонился, зачерпнул воду ладонями, брызги сверкнули на его смуглой коже.

– Помню.

– И?

– «И» – что?

Я замерла, сжав кулаки.

– Сиреневая пыльца, Ильберт! Ты обещал!

Он поднял голову, капли стекали по его подбородку. В глазах играла привычная усмешка.

– Обещал. Но не говорил, что это будет легко.

– Я не просила легко! Я просила скорее! Но ты втянул меня в какие-то свои тайны, и теперь я вообще не понимаю, куда мы идем и зачем!

Он вытер лицо ладонью, и поправил жилетку (если ее еще можно было так называть – после борьбы с той троицей она больше походила на рваную накидку).

– Значит, хочешь свою пыльцу?

– Да!

– Сейчас?

Я кивнула.

– Тогда идем.

Он развернулся, и зашагал прочь от ручья – не в сторону тропы, а прямо в чащу, где деревья смыкались так плотно, что между ними едва пролезал человек.

Я заколебалась.

– Ты… куда?

– За пыльцой. Раз так горишь.

Он даже не обернулся.

Я фыркнула, и поплелась за ним.

***

Место, в которое он привел меня, не было похоже ни на что, что я видела раньше.

Поляна. Круглая, будто вырезанная чьей-то гигантской рукой. В центре – огромный цветок, точнее, нечто среднее между цветком и грибом: высокий, почти в мой рост, с лепестками, переливающимися сиреневым и серебристым. В воздухе висела дымка – легкая, мерцающая, как туман на рассвете.

– Это…

– Твоя пыльца, – коротко бросил Ильберт.

Я шагнула вперед, завороженная. Крылья сами расправились, ловя дрожащие частички в воздухе. Они оседали на кожу, оставляя слабый, едва уловимый след – будто кто-то провел по мне перстом, окунутым в свет.

– Как ее собрать? – прошептала я.

– Как думаешь?

Я обернулась. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с тем же выражением – «ну, давай, покажи, на что способна».

Я нахмурилась.

– Если ты опять загадками…

– Не я их придумал.

Я повернулась к цветку, протянула руку. Лепестки дрогнули, и вдруг…

Он вздохнул.

Из глубины чашечки вырвалось облако – густое, сияющее, и в тот же миг мою кожу охватило странное ощущение: будто тысячи невидимых пальцев пробежались по мне, задевая каждую клеточку. Я ахнула, но не от страха – от… восторга?

– Это…

– Да, – сказал Ильберт. Его голос прозвучал ближе, чем я ожидала.

Я обернулась – он стоял прямо за мной, так близко, что дыхание его касалось моей шеи.

– Надеюсь, ты довольна?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Хорошо.

Он сделал шаг назад.

– А теперь беги.

– Что?

Но он уже схватил меня за руку, и рванул с поляны. Я едва успела вскрикнуть, как цветок за нами взревел. Лепестки сомкнулись, стебель изогнулся, и из чашечки вырвался вихрь – не пыльцы, а чего-то темного, липкого, будто сама тень ожила и бросилась в погоню.

– ИЛЬБЕРТ!

– Быстрее, Виви!

Мы мчались сквозь лес, ветки хлестали по лицу, земля уходила из-под ног. За спиной – шелест, скрежет, будто тысячи ногтей царапают кору.

– Что это?! – выдохнула я, едва не споткнувшись.

– Страж!

– ЧЕГО?!

– Пыльца не просто так висит в воздухе, Виви!

Он резко свернул, таща меня за собой, и мы рухнули в узкую расщелину меж камней. Ильберт прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала, как бьется его сердце – часто, гулко.

Снаружи что-то прошло мимо. Шорох, шипение, потом – тишина. Я не дышала. Ильберт – тоже. Прошла минута. Две. Наконец он разжал объятия.

– Можно выходить.

Я выползла, дрожа. Крылья мои были покрыты сияющей пылью – она все еще светилась, но теперь казалась… другой. Гуще. Темнее.

– Что… что это было?

– Урок, – сказал Ильберт. Он вытер пот со лба, и вдруг его пальцы остановились на моей щеке. – Ты вся в пыльце.

Я взглянула на него.

– И что теперь?

Он усмехнулся, странно прищурившись:

– Теперь ты действительно одна из нас.

И потянулся к моему крылу. Я не отпрянула. Пыльца на его пальцах вспыхнула ярче. А потом он вдруг дернул.

– АЙ!

– Терпи.

Он сорвал с кончика моего крыла тонкую, почти невидимую нить – черную, блестящую, как паутина.

– Это…

– Тень стража. Если бы мы не ушли, она бы опутала тебя целиком.

Я сглотнула.

– А теперь?

– Теперь, – он стряхнул нить на землю, и она тут же рассыпалась в прах, – ты знаешь, за что платишь, когда берешь то, что хочешь. И забудь свои сказки про сиреневые поля. Их не существует. Кто только вбил эту чушь тебе в голову?

Я посмотрела на свои крылья, на пыльцу, которая теперь навсегда стала их частью.

– Почему ты сразу не сказал? Почему пообещал отвести меня туда?

Он хмыкнул.

– Я не обещал туда, Виви. Я обещал пыльцу. Ты ее получила, договор выполнен. Если хочешь – можешь уйти.

И повернулся, чтобы идти дальше.

А я последовала за ним. Потому что теперь у меня было гораздо больше вопросов. И я знала – он ответит. Но только когда сам захочет.

Как всегда.

***

Мы шли молча. Пыльца на моих крыльях постепенно переставала светиться, впитываясь в перепонки, будто живая. Я то и дело трогала их кончиками пальцев – они стали плотнее, почти… жёстче.

– Это нормально? – наконец спросила я, показывая Ильберту.

Он бросил взгляд, кивнул.

– Значит, приняла тебя.

– Кто?

– Пыльца.

Я закатила глаза.

– Ты снова говоришь загадками!

– А ты снова ноешь.

Я пнула камень под ногами, но он лишь отскочил, и застыл в кустах. Ветер донёс странный запах – сладковатый, с примесью горечи, будто перезревшие ягоды.

– И что теперь мне с этим делать? – спросила я.

– Теперь, – он внезапно остановился, повернулся ко мне, – ты должна решить.

– Что?

– Будешь ли ты использовать это.

Он ткнул пальцем в моё крыло.

Я моргнула.

– А что оно делает?

– То, чего хочешь ты.

– О, БОЖЕ, – я зарычала, – ну почему ты не можешь просто ОБЪЯСНИТЬ?!

Ильберт вздохнул, затем резко схватил меня за запястье.

– Хорошо. Объясню.

Он поднёс мою руку к моему же крылу, прижал ладонь к перепонке.

– Закрой глаза.

– Зачем?..

– Закрой.

Я подчинилась.

И тогда…

Оно зашевелилось.

Не крыло – нет. Что-то под ним. Тонкое, невесомое, будто тысячи иголок льда пронзили кожу, но не больно – скорее… щекотно. Я вскрикнула, но Ильберт не отпустил.

– Не бойся.

– Я не боюсь!

– Тогда смотри.

Я открыла глаза.

И обомлела.

От моего крыла в воздух тянулись нити – тонкие, серебристые, почти невидимые. Они дрожали, как паутина на ветру, но не рвались, а тянулись… к Ильберту. К его шраму. К его рукам.

– Это…

– Связь, – сказал он. – Теперь ты чувствуешь её.

Я осторожно дотронулась до одной из нитей. Она отозвалась – тёплым, едва уловимым импульсом, будто чьё-то сердцебиение. Он отпустил мою руку, и нити исчезли – не оборвались, просто… растворились.

– Если потянешь за них, кто-то другой почувствует, – закончил он. – И если они потянут – почувствуешь ты.

Я сглотнула.

– Это… опасно?

Он усмехнулся.

– Всё опасно. Даже ты.

Я хотела возмутиться, но в этот момент что-то дёрнуло меня за крыло – не больно, но резко, будто кто-то дотронулся до нити с другой стороны.

Я ахнула. Ильберт нахмурился и выругался.

– Шалтырь! Уже.

– Что "уже"?

Но он не ответил. Вместо этого схватил меня за плечо, и резко толкнул в кусты.

– Спрячься.

– Почему?!

– Потому что они идут.

Я не успела спросить, кто такие "они", как из леса вышли трое. Двое мужчин и женщина. Их крылья (да, у них тоже были крылья!) переливались в свете – у одного чёрные, как смоль, у другого – золотые, у женщины – цвета заката. Но больше всего меня поразили их глаза. Они светились. Так же, как шрам у Ильберта.

– Ну что, – сказала женщина, – нашёл себе новую игрушку, Проклятый?

Ильберт не дрогнул.

– Уходи, Лейра.

– А если нет?

Она сделала шаг вперёд, и я увидела, как её пальцы сжимают рукоять кинжала. Тонкого, длинного, словно игла.

Ильберт вздохнул.

– Тогда мне придётся сломать тебе второе крыло.

Тишина.

Лейра замерла. Потом… Она рассмеялась.

– Попробуй.

И бросилась на него. Я даже не успела крикнуть. Они двигались слишком быстро – удары, увороты, блеск клинков. Ильберт дрался молча, но теперь я чувствовала его – через эти нити, через пыльцу в крыльях. Каждый удар отдавался во мне, будто я сама билась рядом.

И вдруг… Один из мужчин посмотрел на меня. Прямо в кусты. Прямо в глаза.

– А ты чего сидишь, пташка? – ухмыльнулся он. – Выходи, поиграем.

Я застыла. Но он уже шёл ко мне. И тогда, сама не знаю, почему, я дернула за нить. Ту самую, что связывала меня с Ильбертом.

Он обернулся.

И исчез.

Нет, не исчез – просто оказался передо мной быстрее, чем я успела моргнуть.

Мужчина ахнул, но было поздно.

Ильберт ударил его в грудь – не ножом, просто ладонью, но от удара тот отлетел на несколько шагов, будто его швырнула невидимая сила.

Лейра застыла.

– Ты… привязал её?

– Уходи, – повторил Ильберт.

Она сжала зубы, но кивнула остальным.

– Это не конец.

– Это никогда не конец, – ответил он.

И они ушли. Я вылезла из кустов, дрожа.

– Кто это был?!

– Другие.

– Какие "другие"?

– Те, кто не хочет, чтобы ты была одной из нас.

Я сжала кулаки.

– А кто тогда "мы"?

Он посмотрел на меня. И впервые за всё время улыбнулся по-настоящему…

– Ты скоро узнаешь.

И протянул руку. Я взяла её. Потому что теперь у меня не было выбора. Потому что теперь я чувствовала. И потому что… Мне было интересно.

А это – самое опасное.

***

Тени от костра плясали по стенам пещеры, вытягиваясь в причудливые силуэты. Мы сидели друг напротив друга – я, скрестив ноги и сжимая в кулаках края своего лунного лопуха, Ильберт – чинящий нож о камень с таким видом, будто этот клинок был единственной важной вещью во вселенной.

Время суток снова сменилось.

Мы уже привыкли к этому – в наших лесах солнце и луна менялись как капризные дети, не спрашивая ничьего разрешения. Но сегодня меня волновало не это.

Я собрала дыхание и выпалила:

– У них были крылья.

Камень в его руках замер на полпути к лезвию.

– И?

– И у меня крылья.

Он вздохнул, как взрослый, уставший от глупых вопросов ребенка.

– Есть еще какие-то очевидные факты, которые ты хочешь мне сообщить?

Я стиснула зубы.

– А у тебя крыльев нет.

Он не остановился. Не замер. Но я увидела – как его плечо слегка дернулось, будто он споткнулся на ровном месте. Как пальцы на мгновение сжали камень чуть крепче.

– Я страж. У нас не разрешены крылья.

– Сними жилетку.

– Зачем?

– Сними!

– Виви…

– Ильберт!

Он закатил глаза, резко вскинул руки, и сорвал с себя накидку одним движением – так яростно, что лопух затрещал. На секунду он развернулся передо мной – спина, торс, снова спина – и тут же натянул жилетку обратно, прежде чем я успела моргнуть.

– Всё? Довольна?

Я сидела, словно меня ударили между глаз.

– У тебя там… шрамы…

Он потянулся к костру, подбросил ветку.

– Шрамы от крыльев! – выдохнула я. – Но их же не было! … Как…?

Огонь треснул, выбросив вверх сноп искр. В их свете его лицо выглядело резким, почти чужим.

– Просто раньше ты их не видела.

– Почему?

– Потому что не была привязана. – Он повернул ко мне голову, и в его глазах плавала та самая правда, которую он так тщательно прятал. – Теперь – видишь. Тишина.

Только потрескивание пламени.

Я медленно протянула руку – не к нему, нет. К своим крыльям. К тем самым сиреневым перепонкам, что теперь мерцали в темноте, будто усыпанные звездной пылью.

– Это… из-за пыльцы?

Он кивнул.

– Она связывает. Показывает то, что скрыто.

– А что еще она показывает?

– Ты действительно хочешь знать?

В его голосе прозвучало что-то новое – не привычная насмешка, а предупреждение.

Я вдохнула.

– Да.

Он откинулся назад, уперся ладонями в камень за спиной.

– Тогда спроси правильно.

Я сжала кулаки.

– Почему у тебя были крылья, если у стражей их не должно быть?

Ильберт улыбнулся.

Но на этот раз в его улыбке не было ни капли веселья.

– Потому что я не всегда был стражем, Виви.

– А кем ты был?

Огонь погас на секунду – будто сама пещера затаила дыхание.

– Тем, кого сломали.

Он открыл связь. И тогда я увидела. Не глазами – крыльями.

Тонкие, почти невидимые нити, что потянулись от моих перепонок к его спине – к тем самым шрамам – они пульсировали, как живые, и по ним – будто по проводам – ко мне хлынули воспоминания.

Не его.

Их.

Крылатых.

Тех, что когда-то отрезали ему крылья. Не в бою. Не в ярости. По приказу.

Ему тогда было больно. Не просто больно – невыносимо. Я услышала этот хруст. Громкий, чёткий, будто ломают сухую ветку. Потом – ощутила огонь. Будто каждую перепонку, каждую жилку в крыльях медленно прожигали изнутри.

Я вскрикнула, но не смогла отпустить. Потому что он тогда тоже кричал. А они не остановились.

И эта женщина – Лейра (кажется так он ее звал?)… Её лицо всплыло в памяти – не то, что я видела в лесу, а тогдашнее. Молодое. Жестокое. Она стояла позади, сжав его крыло в кулаке, а другой рукой вонзала клинок между суставами.

– Держите его!

Ильберт дернулся, яростно, пытаясь вырваться, схватился за нее, и ее крыло сломалось. Лейра завизжала, но не отпустила. Вместо этого рванула клинок вбок – и лезвие чиркнуло ему по виску, оставив тот самый шрам, что теперь светился в темноте.

Потом было еще хуже. Они прижали его к земле. Все трое. Лейра, дрожа от боли, вытащила раскалённое клеймо, прошептала слова на не знакомом мне языке, но я их поняла…

– За предательство.

Он не закричал. Только зарычал, когда металл коснулся кожи, запечатывая проклятие…

– Теперь – ты Страж. Ты – пустота. Ты – ничто.

Я отпустила нить.

Ильберт вздрогнул, но не сказал ничего. Он понял, что теперь я знаю.

Только его пальцы сжались в кулаки.

– За что… – мой голос дрожал. – … они с тобой так?

Тени от костра дрожали на стенах пещеры, а я не сводила с Ильберта глаз. Он сидел, склонившись над своим ножом, будто эта заточка была самым важным делом в мире. Но я-то видела, как напряглись его плечи, как он отчаянно выдумывает ответ, понимая, что врать мне больше не получится.

Он вздохнул, отложил клинок, и посмотрел на меня. В его глазах не было привычной насмешки – только усталость.

– Потому что я не хотел быть как они.

– Почему? Что они такого делали?

Пламя костра отразилось в его глазах, когда он ответил:

– Они работали на Темный совет.

Я замерла.

– И хотели с моей помощью пробудить Тьму. До сих пор хотят. И у них почти получилось.

Сердце у меня екнуло.

– Мы можем им помешать?

Он не ответил. Просто встал, потушил костер одним движением и лег, отвернувшись к стене.

– Спи, Виви.

Но я не могла уснуть.

Потому что теперь знала: он не просто так сбежал. Не просто так идет куда-то.

У него есть план.

И я обязательно узнаю, какой.

Глава 6.

Я проснулась от странного ощущения – было слишком тихо.

Солнце уже пробивалось сквозь щели в потолке пещеры, рисуя на стенах длинные золотые полосы. Я потянулась, привычно ища взглядом Ильберта.

Но его не было.

– Ильберт?

Только эхо ответило мне, отразившись от каменных стен.

Я села, сбрасывая с себя лоскут лопуха, который служил мне одеялом. Воздух пах пеплом и сыростью – костер погас несколько часов назад.

"Наверное, ушел за водой", – подумала я, но тут же передернула плечами. Нет, он бы не ушел, не предупредив. Не после всего, что случилось вчера. Не после того, как я увидела его шрамы…

И тогда я заметила лоскут. Вернее, то, что осталось от его потрепанной жилетки. Он лежал на плоском камне рядом с потухшим костром, будто аккуратно положенный.

Я подползла ближе.

Это была записка. Буквы были выцарапаны ножом, неровные, но четкие:

"Виви,

Ты знаешь мою правду теперь. Но чем дальше мы идем – тем опаснее становится. Особенно для тебя. С пыльцой крылья скоро отрастут, и ты сможешь летать по-настоящему – и тогда у тебя будет выбор. Вернуться к своей старой жизни. Или… Нет. Но я прошу тебя – вернись. Пока не поздно. Они боятся только нашей связи. Без меня тебя не тронут. Нити покажут тебе дорогу домой.

Прости. И спасибо.

Ильберт"

Я перечитала три раза. Пальцы сами собой сжали лоскут так сильно, что края записки начали крошиться.

– Ты…

Я даже не нашла слов.

В груди что-то сжалось – горячее, колючее. Я швырнула записку в стену, но она лишь мягко шлепнулась о камень и упала в пыль.

"Вернись"? "Выбор"?

Я резко встала, и в тот же момент крылья за спиной дрогнули, спину пронзила боль. Внезапная, будто кто-то дернул за жилу. Я почувствовала их – тяжелее, чем раньше, плотнее. "Отрастут", говорил он. Но что это значит? Я потянулась к ним, провела осторожно пальцами, в ответ внутри будто что-то двинулось.

– А-а-а!

Я вскочила, размахнулась крыльями – и тогда увидела: по краям, где раньше были мягкие, почти прозрачные перепонки, теперь проступали жилы. Толстые, синеватые, будто корни дерева. Они пульсировали, и с каждым движением крылья… росли!

– Что за…

Но раздумывать было некогда. Я выбежала из пещеры – утро только занималось, лес был окутан сизым туманом, но я чувствовала.

Нить. Ту самую, что связывала меня с Ильбертом. Она тянулась куда-то вглубь чащи, едва видимая, но горячая, будто натянутая струна. Я тронула ее пальцем – и тут же в висках ударило:

Темный город. Каменные стены, уходящие в облака. Башни, обвитые цепями. И он – пробирается туда в одиночку, сжав в кулаке тот самый нож, что точил у костра.

– Ты же обещал…

Но он не обещал. Никогда. Он просто брал меня с собой, пока это было безопасно. А теперь…

Ты дал мне выбор, Ильберт. И я выбрала.

***

Бежать по лесу с полуразросшимися крыльями оказалось настоящим адом. Каждый шаг давался с трудом – новые мышцы вдоль спины ныли, будто их вытягивали на дыбе. Крылья, еще не до конца сформировавшиеся, цеплялись за каждую ветку, за каждый сучок. Перепонки, тонкие и чувствительные, рвались о кору деревьев, оставляя на стволах сиреневые следы пыльцы.

– Черт!

Я споткнулась о выступающий корень, едва не грохнувшись лицом в землю. Но тут же вскочила, даже не почувствовав боли в расцарапанных коленях.

Нить.

Она вилась передо мной, как серебристая змейка, мерцая в полумраке леса. Чем дальше я бежала, тем ярче она светилась. Тем горячее становилась. И тем громче в голове звучал его голос:

"Ты не должна идти туда."

Глухой, настойчивый, будто у меня в черепе сидел крошечный Ильберт и читал нотации.

– Заткнись! – выдохнула я, с силой раздвигая перед собой ветви очередного куста.

Но голос не умолк. Потому что это была не просто фантазия – это была мысль. Его мысль, переданная через эту странную связь, что теперь соединяла нас.

И самое противное – он знал! Знал, что я не послушаюсь. Знал, что пойду за ним. Знал – и все равно оставил эту дурацкую записку, будто это что-то изменит!

Нить вдруг дернулась. Резко, болезненно, словно кто-то на другом конце рванул ее изо всех сил.

– А-а-а!

Боль пронзила меня – но не моя. Его. Острая, жгучая, страшная.

– Ильберт?!

Я рванула вперед, уже не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки.

***

Лес внезапно закончился. Я вылетела на опушку – и замерла.

Передо мной зияла пропасть.

Глубокая, темная, бездонная. Края ее терялись в тумане, а на дне, казалось, пряталась сама вечность.

И за ней…

Тайный Город.

Не просто поселение – крепость, выросшая из скал, как болезненный нарост. Стены – черные, отполированные временем до зеркального блеска. Башни – остроконечные, словно когти какого-то гигантского зверя, впившиеся в свинцовое небо. И мост.

Узкий, древний, будто сотканный из теней.

На нем стояли ОНИ. Те трое. Крылатые.

Лейра – высокая, поджарая, пылающая злобой и властью. Теперь я знала, почему одно крыло у нее выглядит кривым, будто сложенный пополам лист бумаги.

Двое мужчин стояли стражами за ее спиной. Их крылья…

Я раньше не замечала. Не понимала. Это было не просто украшение. Не просто способ летать. Это было оружие.

Лейра сделала шаг вперед, и я увидела, как золотистые перепонки на ее крыльях сдвинулись, перестроились, превратившись в десятки острых, как бритва, лезвий.

– Где она, Проклятый? – ее голос был сладок, как испорченный мед. – Где твоя маленькая летунья?

Мой взгляд скользнул к Ильберту.

Он стоял спиной к пропасти, сжимая в руке свой нож. Кровь текла по его виску, – шрам светился, как раскаленный металл.

– Давно пора было догадаться, – его голос звучал спокойно, но я видела – он натянут, как тетива лука. – Вы же чувствовали связь.

Лейра ухмыльнулась.

– Чувствовали. И ждали. – Она сделала еще шаг, и лезвия-перья на ее крыльях зашевелились, издавая тонкий, как звон стекла, звук. – Потому что теперь…

Она протянула руку, будто собиралась погладить Ильберта по щеке.

– …у нас есть приманка.

И в тот же миг я поняла.

«Лунные духи!»

Я замерла на краю пропасти, и вдруг все кусочки пазла сложились воедино.

Они хотели, чтобы я пришла. Нить между мной и Ильбертом – это не просто связь. Это канал. Двусторонний. Живой. И если они разорвут его…

– Нет!

Я бросилась вперед, ветер свистел в ушах. Но Лейра была быстрее. Ее крыло взметнулось вверх – золотые перепонки ощетинились, превращаясь в трепещущие стрелы, сверкающие в тусклом свете – и нацелились на Ильберта.

– НЕТ!

Мой крик разорвал тишину, эхом отразившись от черных стен города. В спине резко щелкнуло – словно разрывая внутри невидимую печать. Крылья вспыхнули. Не просто расправились – взорвались ослепительным сиреневым светом. Перепонки, что еще секунду назад были мягкие и податливые, вдруг стали твердыми, как закаленная сталь. По краям проступили жилы – синие, почти черные, пульсирующие энергией. Пыльца поднялась в воздух, закрутившись смерчем. Каждая частица горела – излучала жар, будто внутри каждой крупицы пыльцы пряталась крошечная звезда.

Я даже не успела осознать, что происходит. Мое тело двинулось само.

Я рванула к мосту. Но это было не просто движение – это был рывок сквозь пространство. Воздух разорвался передо мной, словно я пробила невидимую стену. Я оказалась перед Ильбертом – даже не добежала, а появилась, будто телепортировалась. Мои крылья распахнулись, образуя сиреневый барьер между ним и Лейрой. Крылатая воительница уже взмахнула крылом – десятки острых, как иглы, перьев выстрелили в нас. Они летели с такой скоростью, что оставляли за собой золотые шлейфы.

Но…

Удар.

Перья-стрелы врезались в мои крылья – и… рассыпались, будто столкнулись с невидимой броней. Я даже не почувствовала боли – лишь ощутила глухой стук, как если бы в меня бросили горсть песка.

Но одна…

Одна стрела прошла. Прямо в Ильберта. Он даже не вскрикнул. Не успел. Я не увидела, куда она попала, как он рухнул на колени…

– Ты… – вскрикнула Лейра, заставив меня резко обернуться. – Ты не должна уметь так…

Слезы застилали мне глаза. В груди что-то лопнуло – горячая волна ярости затопила разум, вытеснив все мысли кроме одной: «Она убила Ильберта!».

Я ринулась вперед, не успев подумать о том, как именно буду драться. Крылья распахнулись сами собой, ударив по воздуху с глухим хлопком. Лейра даже не пошевелилась – лишь слегка наклонила голову, и мой кулак прошелся в сантиметре от ее подбородка.

– Ой, какая вспыльчивая! – засмеялась она, грациозно отпрыгнув назад. Ее крылья мягко колыхались, золотые перепонки переливались в тусклом свете.

Я наносила удар за ударом, но каждый раз била по воздуху.

– Ты кулаки сжимаешь неправильно, птенчик, – насмехалась Лейра, ловко уворачиваясь. Ее голос звенел, как колокольчик, но в нем чувствовалась издевательская нотка.

От бессилия у меня перехватило дыхание. Я сделала очередной нелепый выпад, и Лейра, смеясь, отпрыгнула в сторону – прямо под размах моего крыла.

Успех!

Кончик крыла с силой ударил по ее плечу. Это был не расчетливый удар, а чистая случайность – но он сработал! Лейра впервые за весь бой потеряла равновесие, сделав шаг назад. На ее идеальном лице мелькнуло удивление, затем – искреннее возмущение.

– Ах так?! – ее голос впервые потерял слащавые нотки. Золотые перепонки на крыльях напряглись, превратившись в острые, как бритва, лезвия.

«Упс…»

Я замерла, осознав, что только что разозлила профессиональную убийцу.

Лейра больше не улыбалась. Ее глаза сузились до узких щелочек, золотистые перепонки крыльев напряглись, превратившись в десятки острых лезвий. Поза стала низкой, грациозной – точь-в-точь как у кошки перед смертельным прыжком.

И в этот момент мне стало страшно. По-настоящему.

В спине что-то щелкнуло. Крылья вспыхнули ослепительным сиреневым светом, заставив Лейру на мгновение зажмуриться.

Но в этот же миг – я услышала его голос. Не в голове. За спиной.

– Виви… ко мне…

«Ко мне?!»

Я резко обернулась.

Он был жив!

Ильберт успел отползти с моста на другую сторону, к краю пропасти. Лицо его было бледным, но он протягивал руку.

«Ко мне. Как команда собаке. Как… Зачем? … Неважно. Думать некогда!»

Рывок.

Я двинулась – и в тот же миг оказалась рядом с ним. Не добежала. Перенеслась. Словно пространство само сжалось передо мной. «И что, теперь всегда так можно делать?…»

Я топнула ногой с такой силой, что земля под нами задрожала.

– Ты идиот?! – мой голос дрожал от ярости и облегчения. – Ты же знал, что я приду!

Он кашлянул, губы сложились в знакомой усмешке.

– Знал… – прошептал он. – Поэтому и… заманил их сюда.

Лейра вскрикнула:

– Что?!

Ильберт издал смешок.

– Мост… – он с трудом поднял руку, – … ложный.

И хлопнул ладонью о камень.

Камень треснул.

Потом – еще один.

Мост рухнул с оглушительным грохотом, увлекая за собой Лейру и ее людей.

Их затянуло вниз, как будто сама бездна вдохнула их в себя. Крылья Лейры взметнулись в отчаянном порыве – золотые перепонки напряглись, перья расправились, но… ничего не вышло. Словно невидимые цепи опутали их, сделав бесполезными.

– Нет! НЕЕТ! – ее крик был полон животного ужаса.

Она махала крыльями, но они лишь хлопали впустую, как у птенца, выпавшего из гнезда.

Лейра протянула руку к нам – ее пальцы судорожно сжались, будто она пыталась ухватиться за воздух.

– Ильбееее….—

Ее голос оборвался. Бездна схлопнулась над ними, как пасть гигантского зверя. Последнее, что я увидела – это золотистый отблеск крыльев, исчезающий в темноте.

И тишина.

Я стояла, дрожа, не в силах оторвать взгляд от пропасти.

– Крылья… – прошептала я. – Они… не сработали…

Ильберт хрипло засмеялся за моей спиной.

– Потому что это не просто пропасть, Виви… – он кашлянул. – Это граница. И здесь… крылья не имеют власти…

Я вцепилась в Ильберта.

– Ты… ты планировал это?!

Он слабо кивнул.

– Они… должны были поверить, что я один… Иначе… не отстали бы от тебя.

– А если бы я не пришла?

Он посмотрел на меня.

– Но ты пришла.

И потерял сознание.

***

Когда он очнулся, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая скалы в кроваво-красный свет. Я сидела рядом, скрестив ноги, и разглядывала свои новые крылья – они полностью преобразились. Большие, мощные, с перепонками глубокого сиреневого оттенка, пронизанные серебристыми жилами, которые пульсировали в такт моему дыханию.

Ильберт застонал, пытаясь приподняться на локтях.

– Ты… – его голос был хриплым, но удивительно бодрым для человека, которого пол часа назад пронзили стрелой.

– Молчи. – Я ткнула его в грудь пальцем, нащупывая место, куда вонзилась та золотая игла. Но там не было даже синяка – лишь небольшое покраснение, будто от укуса насекомого. «Как?»

Я посмотрела на развалины моста, затем на свои крылья, и все поняла.

– Одна стрела – ничего страшного, да? – я прищурилась. – Но если бы их было больше…

Он хмыкнул, потирая грудь.

– Дождь из них превратил бы меня в решето.

Я стиснула зубы.

– Больше никогда так не делай!

Он усмехнулся, медленно поднимаясь на ноги.

– Обещаю.

– Врешь.

– Да.

Я закатила глаза, и вздохнула, встав следом за ним.

– Куда теперь?

Ильберт повернулся. Перед нами, в багровых лучах заката, высился Тайный город – мрачный, неприступный, но уже… без защитников.

– Теперь… – он потянулся, разминая плечи, и вдруг взял меня за руку. Его пальцы были теплыми и сильными. – …мы идем туда.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Туда.

– Да.

– В Тайный город?

– Угу.

– Зачем?

Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно таких насмешливых – горело что-то новое. Что-то опасное.

– Потому что теперь, – он сжал мое запястье чуть сильнее, – Лейра мертва. Ее сторожа – тоже. Никто не помешает нам войти.

Я замерла.

– А что я должна делать?

Его губы растянулись в той самой опасной ухмылке, от которой у меня всегда холодела спина.

– То, что у тебя лучше всего получается.

– Что именно? – я почувствовала, как пыльца на крыльях начинает мерцать в такт моему раздражению.

– Удивлять меня, – он потянул меня за собой, и мы шагнули вперед, оставляя за спиной мир, который знали.

Впереди нас ждали стены Тайного Города. И то, что было спрятано за ними.

Глава 7.

Черные врата.

Мы остановились перед ними, не решаясь притронуться, и холодный ветер, пахнущий пеплом и старыми страхами, обвил мои щиколотки.

Врата были огромны – выше башен, чернее ночи, и казалось, будто их выковали не из металла, а из самой тьмы. Поверхность гладкая, как зеркало, но вместо нашего с Ильбертом отражения в ней копошились чужие лица. Они всплывали, и исчезали – то бледные, с широко открытыми ртами, то искаженные ужасом, с пустыми глазницами. Кто-то стучал в стекло изнутри, кто-то смеялся беззвучно, а кто-то просто глядел на меня, будто узнавал.

– Не смотри слишком долго, – резко сказал Ильберт, хватая меня за локоть.

Но я уже не могла оторваться. Потому что там появилась она.

Девочка.

Ее лицо мелькнуло среди теней – бледное, с большими глазами, в которых светилось что-то знакомое. И крылья… Они были точь-в-точь как мои – сиреневые, с серебристыми прожилками, но… обгоревшие по краям. Она протянула руку, губы шевельнулись, как если бы хотела что-то сказать, и…

– Виви!

Ильберт рванул меня назад так резко, что я споткнулась. В тот же миг врата вздохнули. Тихий, влажный звук, будто кто-то разомкнул гигантские челюсти, и они распахнулись. Не со скрипом, не с грохотом – бесшумно, как падающая тень. За ними зияла тьма – густая, почти осязаемая, и оттуда потянуло запахом старых книг, ладана и еще чего-то, что невозможно описать.

– Готовься, – прошептал Ильберт, и его пальцы сжали рукоять ножа.

Я кивнула, чувствуя, как крылья за спиной напряглись сами собой. Перепонки заструились легким сиянием, и пыльца, осыпаясь с краев, закружилась в воздухе.

– Пошли.

Мы шагнули внутрь. А врата закрылись за нами – бесшумно, как и открылись. И отражение девочки с крыльями исчезло. Но я знала – она еще вернется.

Город встретил тишиной.

Не той, благословенной, что царит в лесу перед рассветом, когда мир затаил дыхание в ожидании солнца. Нет, эта тишина была живой – тяжелой, густой, словно проглотившей все звуки разом. Даже наши шаги по булыжникам казались неестественно глухими, будто город впитывал их в себя, не желая выдавать наше присутствие.

Улицы вились перед нами, узкие и запутанные, как змеи, свернувшиеся в клубок. Дома стояли слишком близко, почти касаясь друг друга кривыми стенами, покрытыми странной слизью – то ли мхом, то ли чем-то худшим. Они дышали. Да, именно так – стены слегка вздымались и опадали, словно под невидимой кожей бились огромные легкие.

А окна… Окна смотрели. Пустые, темные проемы, затянутые паутиной, но я чувствовала на себе их взгляд. Что-то шевелилось в глубине – не тени, нет, что-то более осязаемое. Казалось, сам город следил за каждым нашим шагом, запоминал, оценивал…

– Башня Безмолвия, – пробормотал Ильберт, сверяясь с чем-то в своей памяти. – Должна быть в центре.

Но улицы обманывали.

– Шалтырь, – сквозь зубы выдохнул Ильберт, и его пальцы судорожно сжались.

«Нет, все-таки, что это за «шалтырь» такой, что он периодически упоминает?»

Я раньше не придавала значения этому странному словечку – Ильберт иногда ввертывал его, когда злился, а я просто списывала на какой-то местный диалект. Но сейчас, от безысходности и нервного смешка, который подкатывал к горлу, мне вдруг дико захотелось узнать, что же это значит.

Ну и, конечно, самый простой способ – потянуть за ниточку.

Я прикрыла глаза, легонько толкнула сознанием в сторону его мыслей – ну знаете, как дверь приоткрываешь на цыпочках, чтобы подсмотреть…

И о боги.

Значение врезалось в мозг с ясностью обуха по лбу.

"Шалтырь" – это, оказывается, не просто ругательство. Это… то, о чем не принято говорить вслух, да еще и в самом похабном, похабнейшем смысле.

Я аж подпрыгнула на месте, как будто наступила на раскаленный уголь.

– Ой! – вырвалось само собой, и я почувствовала, как жар разливается по лицу, прямо до кончиков ушей.

Ильберт резко обернулся, брови взлетели к волосам.

– Что?

Я замотала головой, но было поздно – он уже понял.

Секунда молчания.

Потом его глаза сузились, губы дрогнули…

И он захохотал. Громко, раскатисто, так, что эхо понеслось по кривым улочкам, казалось, и сам город удивленно подхватил этот звук.

– Удовлетворила любопытство? – сквозь смех выдавил он, и в его взгляде читалось столько ехидства, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Да ну тебя! – фыркнула я, швырнув в него комком пыльцы, которая лениво разлетелась в воздухе. – Чтоб я еще раз… в твои мысли совалась!

Он только усмехнулся, вытирая слезу, и потрепал меня по плечу.

– Ладно, ладно, больше не буду ругаться при благородной девице.

– Врешь, – буркнула я.

– Да, – без тени раскаяния согласился он.

– Ой, лучше молчи, Ильберт!

Продолжая тихонько хихикать, он бодро пошел вперед. Я, хмурясь, поплелась за ним. Щеки все равно горели.

***

И снова этот чертов перекресток!

Ильберт от досады пнул фонарь ногой, и молча уселся под ним, прислонившись к столбу спиной и вытянув ноги.

«Нашел время отдыхать!»

Я медленно подошла к стене дома, прижала ладонь к холодному камню, и он зашевелился. Под пальцами что-то дрогнуло – поверхность стала мягкой, податливой. И вдруг сквозь камень, как через мутную воду, проступило лицо – бледное, без глаз, с растянутым в немом крике ртом.

– Беги… – прошептало оно, но губы его даже не шевельнулись.

Я вскрикнула, отпрянув, и в тот же миг лицо растворилось, камень снова стал твердым и мертвым.

Но шепот еще звенел у меня в ушах.

«Беги».

– Что это было? – мой голос предательски дрожал, выдавая страх, который сжимал горло холодными пальцами.

Ильберт мрачно посмотрел на стену.

– Предупреждение, – проронил он, и в этом слове слышалось что-то древнее, словно оно было высечено на камне задолго до нашего рождения.

Внезапно тишину разрезал смех. Далекий, едва уловимый, как если бы он пробивался из-за толстых стекол. Он плыл по улицам, отражаясь от черных стен, то приближаясь, то удаляясь. Нечеловеческий – слишком высокий, слишком многоголосый, будто смеялись сразу десятки существ, сливаясь в один жутковатый хор.

Я непроизвольно съежилась, почувствовав, как вдоль позвоночника пробежали ледяные мурашки.

– Не нравится мне здесь… – прошептала я, машинально прикрывая крыльями спину, словно они могли защитить от этой пронизывающей жути. – Давай попробуем пройти еще раз.

Ильберт молча наклонился, подобрал с земли небольшой камушек – гладкий, темный, сжал в кулаке.

– Бесполезно, – сказал он, и резким движением швырнул его вперед.

Камень не упал.

Он завис в воздухе, странно подрагивая, будто пойманный в невидимую паутину, затем медленно развернулся вокруг своей оси… и мягко опустился ровно на то же место, откуда его только что подняли.

Я застыла, ощущая, как по телу разливается липкий ужас.

– Нас не пускают, Виви, – голос Ильберта звучал неестественно ровно. – И пока не пустят – можем ходить так до бесконечности.

– Кто не пускает? – мое дыхание участилось.

В этот момент Ильберт вздрогнул, его тело мгновенно напряглось, как у хищника, учуявшего опасность. Он резко вскочил, глаза уставились сквозь меня, в пустоту за моей спиной, и в них вспыхнуло уже знакомое выражение – холодное, безжалостное.

Я обернулась – и мир на миг перевернулся.

Человек… нет, некто… вышел из мрака, но… не так, как выходят люди. Тень не отпускала его до конца – черные нити тянулись от его рук, от ног, будто пуповины, соединяющие с темнотой. Его силуэт был слишком правильным, словно вырезанным по лекалу, которое не учитывало, как должны двигаться живые существа. Лица не было. Там, где должны находиться глаза, нос, рот – лишь гладкая, маслянистая плоскость, отражающая мое искаженное изображение. Кожа (если это можно было назвать кожей) переливалась, как ртуть, местами просвечивая, похожая на тонкую пленку, за которой копошилось что-то другое. Его пальцы… Они были слишком длинными. Слишком многочисленными. Когда он шевелил ими, казалось, что под кожей ползают черви – суставы изгибались под неестественными углами, фаланги то удлинялись, то укорачивались.

– Безликий… – прошептал Ильберт за моей спиной, и в этом слове было столько ненависти, что я невольно вздрогнула.

Существо наклонило голову, слишком плавно, как марионетка – и заговорило.

Но звук исходил не оттуда, где должен быть рот. Он вибрировал у меня в костях, в зубах, как если бы кто-то провел смычком по моим нервам.

– Вивианна…

Голос.

Мамин голос.

Но не тот, что я помнила – теплый, смеющийся. Нет. Это был голос из последних секунд – хриплый, полный ужаса.

Безликий сделал шаг вперед, и теперь я видела другие детали: его шея была слишком тонкой, с вмятинами, будто кто-то сжимал ее долгое время; одежда сливалась с телом, как вторая кожа, местами просвечивая внутренностями – не кровавыми, нет, а словно сделанными из черного стекла; на месте ушей – дыры, глубокие, бездонные, и из них сочился густой, как смола, туман.

Он протянул руку, пальцы удлиннились, стали тоньше, острее. Мир вокруг поплыл. Колени ослабли. На мгновение я забылась, шагнула к этому голосу, к этому…

– Нет!

Ильберт рванулся вперед с тихим рычанием, на ходу выхватывая нож. Лезвие вонзилось точно в центр груди Безликого – и прошло насквозь, словно через дым. Тело существа дрогнуло, расплылось, но не рассыпалось. Вместо этого его форма исказилась, как отражение в воде, куда бросили камень. Длинные пальцы сомкнулись вокруг запястья Ильберта, и его кожа под ними зашипела.

– Не… так… просто… – голос Безликого теперь звучал как скрип несмазанных петель, смешанный с шепотом десятков незнакомых голосов.

Ильберт выкрутился с яростным рыком, игнорируя проступающие на запястье волдыри. Его левая рука описала сложный жест в воздухе, оставляя за собой светящийся след. Безликий отпрянул, его безупречно гладкое лицо впервые отразило что-то похожее на эмоцию – страх.

Нож снова блеснул, но теперь Ильберт целился не в грудь. Лезвие прочертило линию по тому месту, где должно было быть лицо. На мгновение в воздухе повис серебристый шов, и сквозь него проглянуло… что-то. Темное, пульсирующее, живое.

Безликий издал звук, от которого у меня заныли зубы – не крик, а скорее резкую, режущую вибрацию. Его форма начала неистово колебаться, контуры расплывались, но он не исчезал.

– Виви! – крикнул Ильберт, не отрывая взгляда от противника. – Крылья! Ослепи его!

Я инстинктивно расправила крылья, и пыльца вспыхнула ярким сиреневым светом. Безликий замер, его гладкая поверхность отразила этот свет, но… что-то пошло не так. Отражение не вернулось ко мне, а застряло в нем, словно запечатанное.

Ильберт воспользовался моментом. Его нож вывел сложную траекторию – три быстрых удара, образующих в воздухе светящийся треугольник. В последний момент он резко дернул руку на себя, будто что-то разрезая.

Безликий вдруг застыл. Его форма начала распадаться, но не на частицы, а на… слова. Буквы какого-то древнего языка вспыхивали и гаснули в воздухе, как разрывающееся заклинание.

– Нет… – прошептало он, и в его голосе впервые появилась индивидуальность. – Я же… хранил…

Последним исчез рот – точнее, его подобие, внезапно проступившее на гладкой поверхности. Он успел сложиться в слово "прости", прежде чем все существо рассыпалось на черные буквы, которые затем обратились в пепел.

Ильберт тяжело дышал, его рука с ножом дрожала от напряжения.

А на камнях осталось лежать оно.

Сердце.

Не настоящее, конечно – не окровавленный мышечный комок, а нечто странное и прекрасное одновременно. Оно лежало среди пыли, размером с кулак ребенка, слегка пульсируя в такт невидимому ритму.

Материал невозможно было определить – то ли стекло, то ли застывший свет, то ли кусочек ночного неба, вырезанный ножом. Поверхность переливалась глубокими оттенками: где-то алела, как закат, где-то синела, как глубина океана, а кое-где просвечивали тонкие золотые нити, будто сосуды.

Я присела, завороженная, протянула руку – и тут же отдернула.

Оно было теплым.

Не просто теплым – живым. В нем чувствовалась энергия, будто кто-то запер внутри всю нежность, всю боль, все воспоминания.

– Это… чье-то сердце? – голос сорвался на шепот.

Ильберт осторожно поднял его. В его ладони сердце забилось чуть сильнее, и золотые нити вспыхнули ярче.

– Да. Того, кто когда-то пытался предупредить нас. – Его пальцы сжались вокруг переливающейся поверхности. – Теперь оно свободно.

Сердце в руке Ильберта вспыхнуло один раз – и погасло, превратившись в легкий серебристый пепел, который развеялся в холодном воздухе.

А в ответ где-то в темноте заплакали.

Но это уже были другие голоса.

– Ильберт…

Мой голос дрогнул, когда я увидела его руку. Он быстро опустил её вниз, пряча от меня, но было уже поздно.

– Нормально, – сквозь зубы процедил он, встряхивая кистью, будто пытаясь стряхнуть боль.

Но я видела. Видела всё. Его запястье было покрыто страшными волдырями – они пульсировали багровыми нарывами. Кожа вокруг них почернела, местами уже трескалась, обнажая розоватую плоть. Что-то двигалось внутри, медленно расползаясь вверх по руке.

– Дай сюда.

– Зачем? – он попытался убрать руку за спину, но я резко шагнула вперед.

– Руку, Ильберт!

Он скривился, но, видя моё выражение лица, медленно протянул её ко мне.

Я не знала, что делаю. Просто чувствовала, что так надо. Провела ладонью по краю своего крыла, собирая сияющую пыльцу. Она теплилась на коже, переливаясь фиолетовыми и золотыми искорками.

– Что ты задумала? – прошептал он, но я уже поднесла ладонь к его ране, и… подула.

Пыльца завихрилась в воздухе, оседая на почерневшую кожу.

Ильберт вздрогнул. Всё его тело напряглось, как тетива лука, и он резко дёрнулся, пытаясь вырваться.

– Больно же! – его голос сорвался на хрип.

Но я не отпустила.

– Тсссс… – прошептала, прижимая его руку крепче.

И тут… Он замолчал. Замер. Потому что началось. Волдыри забурлили. Сначала медленно, будто в них влили кипяток. Потом быстрее – внутри них что-то копошилось, шевелилось, и вдруг… Зашипело. Тонкие струйки чёрного дыма поднялись в воздух, а сами волдыри начали сдуваться, словно их кто-то высасывал изнутри. Кожа под ними розовела, трещины стягивались, и через несколько секунд от ужасных ран остались лишь маленькие красные пятнышки, как следы от лёгкого ожога.

Ильберт медленно разжал кулак, поворачивая руку перед собой.

– …Вот же шалт…. – он прикусил язык, сдержав любимое ругательство на полуслове.

Я тоже смотрела, едва веря своим глазам.

– Ты знал, что так будет?

Он покачал головой.

– Нет.

Потом посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то новое.

– Но теперь знаю.

Где-то в глубине города снова засмеялись.

Но теперь – тише.

Будто испугались.

А я… Кажется, я вновь сумела его удивить.

Глава 8.

Мы шли по узкой улочке, вымощенной черным камнем, держа путь к Башне Безмолвия. После победы над Безликим город словно сдался – перестал путать дороги, перестал прятать повороты. Теперь он лишь наблюдал. Стены по бокам покрывались трещинами – тонкими, как паутина, но глубокими. Из них сочилась черная смола, густая и блестящая, словно жидкий обсидиан. Она медленно стекала вниз, образуя на камнях лужицы, в которых отражались… не мы. Тени. Не наши, а чужие – высокие, искаженные фигуры, которые двигались в отражении, хотя вокруг никого не было. Они шли за нами по пятам, не приближаясь, но и не отставая. Я непроизвольно прикоснулась к крылу – края перьев стали шершавыми, а по самому краю перепонки уже виднелась тонкая черная кайма, будто их обожгли.

– Ильберт… – я не выдержала тишины. – Что там, в этой Башне?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользил по трещинам в стенах, по черным лужам под ногами, и в глазах стояло что-то тяжелое.

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Да.

Он вздохнул, и его голос стал тише, будто город не должен был это слышать.

– Тайный Город – не просто крепость. Он живой. И создан не для защиты… а для удержания.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Темный Совет… – продолжил он, – семь бессмертных. Каждый отвечает за часть Тьмы. Страх. Боль. Забвение… – Его пальцы сжались в кулак. – Лейра была лишь их орудием. А я…

Он остановился, повернулся ко мне. В его глазах горело что-то, от чего мне стало холодно.

– Я был одним из них. – Воздух вокруг нас сгустился, будто сам город затаил дыхание. – Пока не узнал правду. Они не защищают мир от Тьмы. Они кормят ее.

Он резко провел рукой по груди, будто вспоминая что-то. – За это они отняли у меня крылья. Сделали стражем Прохода. Думали, что я сломаюсь…

Где-то впереди что-то скрипнуло. Тени в лужах зашевелились быстрее.

– Но теперь у них почти получилось. Время кончается.

– Что… что они хотят сделать? – мой голос звучал чужим.

Ильберт посмотрел на Башню, черневшую впереди.

– Разбудить то, что спит в Черном Дереве. Дух Разлома.

Я почувствовала, как крылья дрогнули, будто в ответ. Черная кайма на них стала чуть шире.

– А Безликие…

– Собирают сердца, – перебил он. – Чтобы кормить Дерево.

Его рука вдруг сжала мое запястье.

– Но если освободить их…

Он не договорил. Не успел.

Потому что в этот момент тени в лужах начали пульсировать, и город зашептал нашими голосами: "Опоздали…"

Мы замерли у подножия Башни, и перед нами, перекрывая вход, повисла паутина. Но не простая – она была соткана из самой тьмы, переливалась, как масляная пленка на воде, и сквозь ее узоры просвечивали обрывки чужих воспоминаний.

Я протянула руку, неосознанно желая прикоснуться, но Ильберт резко дернул меня назад.

– Не трогай! – прошипел он. – Это не просто нити.

В этот момент тени зашевелились.

Из-за каменных выступов, из щелей между плитами, даже из самой паутины выползли они – Прядильщики.

Существа с длинными, тонкими, как спицы, конечностями, двигались неестественно плавно, будто их кости были сделаны из жидкости. Их тела полупрозрачны, словно сотканы из копоти и дыма, а вместо глаз – лишь пустые впадины, в которых мерцали крошечные искорки, как угасающие звезды.

Они не нападали.

Не бросались, не шипели.

Они начали плести.

Их тонкие пальцы двигались в странном ритме, и в воздухе появлялись новые мерцающие нити – серебристые, как паутина, но с оттенком синевы. Они тянулись к нам, медленно, неотвратимо…

– Не смотри! – Ильберт резко прикрыл мне глаза ладонью, но было уже поздно.

Первая нить коснулась моего плеча.

И мир погас.

***

Я стояла в маленькой комнате с желтыми обоями. Солнечный свет лился из окна, падая на детскую кроватку. В воздухе пахло молоком и чем-то теплым, домашним…

– Вивианна, – ласковый голос заставил меня обернуться.

Мама.

Она улыбалась, протягивая руки. Такая живая, такая настоящая…

– Ты вернулась, – прошептала она.

Я почувствовала, что что-то не так.

Это не настоящее.

Но…

Так хотелось верить.

***

– Виви!

Голос Ильберта прорвался сквозь грезу, как удар грома – и комната рассыпалась, как дым. Я в страхе дернулась к нему, ища защиты, но Прядильщики уже добрались до его ног, опутывая паутиной.

Когда первая нить впилась в Ильберта, его тело вдруг обмякло, словно из него выдернули стержень. Глаза закатились, оставив лишь белесые белки, а пальцы разжались – нож с металлическим звоном упал на камни. В тот же миг я почувствовала резкий толчок в груди, будто невидимая рука схватила меня за сердце.

Наша связь – эта странная нить между нами – вдруг натянулась как струна. И через нее хлынули… образы. Чужие. Его.

Перед моими глазами поплыл огромный круглый зал с полированными черными стенами, в которых отражались факелы. Семь тронов из черного дерева, расположенных по кругу. На каждом – фигура в серебристой мантии с капюшоном, скрывающим лицо. И среди них…

Он.

Ильберт, но не такой, каким я его знала. Его крылья – величественные, черные как смоль, с серебристыми прожилками, мерцающими при каждом движении – медленно шевелились за спиной. На пальце левой руки сверкал массивный перстень с печатью Совета – переплетенные змеи, кусающие собственные хвосты.

"Ильберт из клана Ночных Ветров," – раздался торжественный голос, и я поняла, что слышу его не ушами, а прямо в сознании. Это говорил высокий старец в центральном кресле. "Ты доказал свою преданность. Ты обрел бессмертие."

Я чувствовала то, что чувствовал он в тот момент – холодную власть, текущую по венам. Удовлетворение. Гордость. И… страх. Глубокий, запрятанный так далеко, что он сам о нем почти забыл.

А потом видение сменилось. Теперь перед Советом стояла маленькая девочка с дрожащими крыльями. Мое сердце сжалось – та самая – видение из врат.

"Приговор единогласен," – произнес голос Ильберта, но в нем не было ни капли тепла. "Девочка будет стерта. Ее крылья слишком опасны."

Его рука (нет, не его, а того, кем он был) поднялась, готовая подписать смертный приговор. И в этот момент…

Щелчок.

Настоящий, физический. Будто кто-то щелкнул пальцами прямо у меня в голове. Видение затрещало, как разбивающееся стекло.

В реальности я увидела, как Ильберт дергается, его пальцы судорожно сжимаются. По лицу пробежала судорога.

– Нет… – его губы шевельнулись беззвучно. – Я… не…

Наша связь колебалась, как паутина на ветру, передавая одновременно и его нынешний ужас, и холодную уверенность того, кем он был в прошлом. Две правды, столкнувшиеся в одном человеке.

И я поняла – это не просто иллюзия. Прядильщики вытащили наружу то, что было спрятано глубоко внутри. Его самую страшную память.

Я видела, как нити опутывают Ильберта всё плотнее, впиваясь в кожу, оставляя после себя мелкие чёрные точки – словно кто-то протыкал его иглами, наполненными тьмой. Его лицо было напряжено, губы подрагивали, а глаза, широко открытые, смотрели в пустоту – туда, где разворачивалось его прошлое.

Ещё немного – и он потеряет себя.

– ИЛЬБЕРТ!

Мой крик разорвал тишину, и в тот же миг крылья за моей спиной вспыхнули. Сиреневое пламя охватило перепонки, пыльца осыпалась с перьев, как искры, прожигая нити, опутавшие меня. Я рванулась к нему, но едва сделала шаг – новые пряди тут же потянулись ко мне, цепкие и быстрые, словно щупальца.

Нет. Так не сработает.

Тогда я размахнулась крыльями – не просто широко, а с такой силой, что воздух вздрогнул. Волна пыльцы взметнулась вверх, сверкая, как тысячи крошечных звёзд, и – вспыхнула.

Ослепительно-белый свет ударил в нити, опутавшие Ильберта. Они зашипели, свернулись, словно живые, и начали рассыпаться в чёрный пепел. Он рухнул на колени, кашляя, его руки дрожали, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

– Н-нет… – его голос был хриплым, сдавленным. – Я не… я не один из них больше…

Его ладонь нащупала нож. Схватила.

И тогда…

Он ударил. Не по нитям – по самим Прядильщикам. Лезвие пронзило первого, и существо взвыло – звук, похожий на треск разбитого стекла, смешанный с визгом. Его тело распалось, но не исчезло – вместо этого превратилось в десяток новых, тонких нитей, которые тут же потянулись к Ильберту, словно змеи.

– Бесполезно! – крикнула я, чувствуя, как пыльца на крыльях закипает, становясь горячее. – Пока цела паутина, они бессмертны!

Я развернула крылья во всю ширь. Кончики перьев пылали, сиреневое сияние стало почти белым. Я собрала пыльцу в ладонях – она жгла кожу, пульсировала, будто живая – и…

Дунула.

Огненный вихрь пронёсся по паутине. Он горел холодным пламенем, не обжигая, но пожирая саму суть этих нитей – воспоминания, страхи, иллюзии.

Прядильщики завизжали. Их тела скрючивались, корчились, а затем…

Рассыпались.

Не в нити – в пепел. В прах. В ничто.

Последней сгорела сама паутина у входа. Она сжалась, словно живая, испуская противный, шипящий звук, и наконец… исчезла.

Ильберт сидел на камнях, тяжело дыша. Его пальцы сжимали нож так сильно, что костяшки побелели.

– Они… они показали мне… – он не договорил.

Я протянула руку, помогая ему подняться. Крылья за моей спиной всё ещё слабо светились, но чёрная кайма по краям стала ещё заметнее.

– Неважно что, – сказала я твёрдо. – Это была ложь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло.

– Нет. Это была правда. Просто… очень давно.

Где-то в глубине Башни что-то пошевелилось.

Что-то ждало.

Но теперь путь был свободен.

***

Дверь в Башню зияла перед нами черным провалом. Даже свет моих крыльев, обычно такой яркий, не мог пробить эту тьму – он гас, едва касаясь краёв проёма, словно его выпивали.

Я сделала шаг вперед, но Ильберт резко схватил меня за руку.

– Подожди.

Его пальцы сжались так сильно, что стало больно. Я обернулась – и застыла.

Из тьмы выплывали они.

Четверо. Высокие, почти бесплотные, в развевающихся серых одеждах. Их крылья – огромные, белоснежные, неестественно чистые на фоне окружающего мрака – были расправлены, но… пустые. Не в переносном смысле. Сквозь рёберные дуги просвечивал тусклый свет Башни, потому что грудные клетки у них отсутствовали вовсе.

Хранители Сердец.

В их длинных, костлявых пальцах мерцали косы – не металлические, а словно вырезанные из самой тьмы, с лезвиями, которые то появлялись, то исчезали, как дым.

Я невольно подняла руку к груди, чувствуя, как учащенно бьётся моё собственное сердце.

– Ильберт… – прошептала я.

Он не ответил. Его взгляд скользил по Хранителям, оценивая, рассчитывая. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы привычным движением проверили хватку ножа.

И тут я почувствовала жжение. Мои крылья… Они горели. Не пламенем – странной, сковывающей болью, будто кто-то вливал под кожу ледяную смолу. Я оглянулась – и сердце упало.

Почти треть крыльев почернела.

– Сверни их.

Ильберт не смотрел на меня. Его голос звучал жёстко, почти как приказ.

– Что?..

– Сверни крылья, Виви. Здесь нельзя ими пользоваться. – Он наконец повернулся, и в его глазах я увидела то, от чего стало ещё хуже. Страх. – Тьма может добраться до тебя через них.

Я хотела возразить, но… понимала, что он прав.

Дрожащими руками я сложила крылья за спиной, чувствуя, как они сопротивляются, будто не желая подчиняться.

– А… а как же они? – спросила я, глядя на четверых Хранителей, которые теперь медленно, синхронно двигались, окружая нас.

– Это мой бой. – Ильберт выставил нож вперед. – Ты не вмешиваешься. Что бы ни случилось.

– Но…

– Клянись.

Я замерла.

Он никогда не просил клятв.

– …Клянусь, – прошептала я.

Ильберт кивнул. Потом развернулся к Хранителям, и замер в боевой стойке.

Четверо против одного. Безликие. Бессердечные. Беспощадные.

Я сжала кулаки, чувствуя, как пыльца под ногтями пульсирует, рвётся наружу. Но обещание есть обещание. Осталось только смотреть. И молиться.

Последнее, что я увидела перед тем, как первый Хранитель ринулся в атаку – это искру в глазах Ильберта. Не страх. Вызов. И тогда… Всё началось.

Глава 9.

Первый Хранитель атаковал беззвучно. Его коса из черного света рассекла воздух с едва уловимым свистом, но Ильберт уже не стоял на месте – он исчез в тени, появившись за спиной у стража. Нож блеснул, вонзаясь между лопаток, но…

Клинок прошел сквозь пустоту.

Хранитель даже не обернулся. Его грудная клетка зияла, как провал в иной мир, а коса уже описывала смертельную дугу.

– Да чтоб тебя!

Ильберт едва успел отпрыгнуть, когда второй Хранитель материализовался у него за спиной. Оружие стража преобразилось – превратившись в дюжину черных игл, рвущихся к телу со всех сторон.

Алая струйка выступила на скуле. Вторая игла вонзилась в плечо, третья – оставила кровавую полосу на предплечье.

Я впилась ногтями в ладони, чувствуя, как пыльца под кожей бурлит, требуя вырваться наружу. Но клятва есть клятва.

Ильберт провел рукой по лицу, смазав кровь на щеке, и… оскалился.

– Так-то вы играете?

Его нож вдруг вспыхнул синим пламенем – холодным, мертвенным светом, шрам на виске запульсировал в такт.

Первый удар – Хранитель слева издал звук, похожий на скрип ржавых петель, когда кончик лезвия прошелся по его крылу. Белоснежные перья мгновенно почернели, и осыпались пеплом.

Второй удар – Ильберт провернулся в воздухе, едва уклоняясь от косы, и его клинок вонзился в пустую грудную клетку второго стража.

И сработало.

Тело Хранителя замерло, покрываясь трещинами, словно разбитое зеркало.

– Возвращай, что украл, – прохрипел Ильберт.

Из-под ножа в пустую грудь хлынул тусклый свет – слабый, как последний вздох. И вдруг…

Оно появилось.

Маленькое, израненное, но живое сердце. Оно вспыхнуло в груди Хранителя один раз – и страж рассыпался в пыль.

Остальные трое взревели в унисон.

Их косы слились в черный смерч, который обрушился на Ильберта со страшной силой.

Удар.

Его отбросило к каменной стене. Тело врезалось в камни с глухим стуком – я явственно услышала, как треснули ребра. На смуглой коже мгновенно проступили багровые синяки, а из прокушенной губы потекла тонкая струйка крови.

– ИЛЬБЕРТ!

Мои ноги сами понесли меня вперед, но он, стиснув зубы, резко вскинул руку – стоп.

– Не… нарушай… клятву… – каждое слово давалось ему через боль. Он поднялся, сплюнув кровь. – Это… мой… крест…

Хранители приближались, их пустые грудные клетки пульсировали, словно жаждущие насытиться.

И тогда Ильберт сделал немыслимое.

Он вонзил нож себе в грудь по самую рукоять.

Алая кровь хлынула на пол, но вместо того, чтобы растечься – ожила, превратившись в черные нити. Они рванули к Хранителям, как голодные змеи.

– Хотите сердце? – его голос стал низким, звериным. – Попробуйте мое.

Нить вонзилась в первого Хранителя. Во второго. В третьего.

Они застыли, затряслись.

Их пустые груди наполнились – но не сердцами.

Его болью.

Его ранами.

Его проклятой памятью.

Хранители завыли – первый настоящий звук за всю битву. Их белые крылья почернели, тела раздулись, как переполненные мехи, и…

Разорвались клочьями черной материи.

Тишина.

Ильберт стоял на коленях, дыша через силу. Каждый вдох давался ему с трудом – грудная клетка поднималась резко, прерывисто, будто внутри застряли осколки стекла. Рука, все еще сжимавшая рукоять ножа, торчащего из груди, дрожала мелкой дрожью, и с каждым таким вздрагиванием по клинку стекала новая струйка крови. Она падала на камни ровными каплями – тук… тук… тук… – последние удары израненного сердца.

Я замерла, не решаясь сделать шаг. Воздух вокруг был густым, насыщенным запахом крови и чего-то электрического – будто после сильной грозы. Черные нити, что еще мгновение назад связывали Ильберта с поверженными Хранителями, теперь медленно испарялись, оставляя после себя лишь тонкий пепельный налет на камнях.

Внезапно его пальцы сжали рукоять крепче. Мускулы на предплечье напряглись, сухожилия выступили рельефными тенями под кожей. И – одним резким движением – он вырвал клинок из своей груди.

Я ждала фонтана крови. Ждала, что он рухнет бездыханным. Но…

Рана вспыхнула. Не алым – холодным синим пламенем, точно таким же, какое раньше пылало на его клинке. Огонь лизал края раны, и там, где он касался, плоть… затягивалась. Не просто заживала – а будто переписывалась заново, оставляя после себя лишь бледный шрам в форме древесного узора.

– Ильберт… – мой голос звучал чужим, разбитым. Я сделала шаг вперед, потом еще один. Ноги подкашивались, словно я, а не он, только что отдала часть своей жизни.

Он поднял голову. Лицо было бледным, как мел, но глаза… Глаза горели. Буквально. В глубине зрачков плескалось синее пламя, только приглушенное, будто увиденное сквозь толщу льда.

– Ты… как… – я протянула руку, но не решалась прикоснуться, боясь, что Ильберт рассыплется пеплом при первом же касании.

Он покашлял – глухо, с хрипом – и сплюнул в сторону. Слюна была розовой от крови.

– Потом… объясню… – каждое слово давалось ему с трудом. Он сделал попытку подняться – мышцы дрожали от напряжения – но все же встал. Неровно, сгорбившись, прижимая руку к свеже затянувшемуся шраму. – Теперь… к Дереву…

И тут я ощутила нечто странное. Сначала – легкое покалывание между лопатками. Потом – жгучую боль, как если бы кто-то вливал расплавленный металл в каждую перепонку. Я резко обернулась, пытаясь увидеть свои крылья, но они были свернуты за спиной – лишь краем глаза я могла разглядеть, как чернота, уже захватившая половину, теперь медленно, неумолимо расползается дальше, поглощая последние островки белого.

Ильберт увидел это. Его брови дрогнули, в глазах мелькнуло что-то – то ли вина, то ли боль – но он лишь крепче сжал зубы, и выпрямился, превозмогая слабость.

– Идем, – сказал он просто. И в этом слове была вся его суть – упрямая, несгибаемая, готовая идти до конца, даже если этот конец будет последним.

Мы пошли. Он – шатаясь, но твердо. Я – чувствуя, как с каждым шагом чернота на крыльях растет, а пыльца под кожей бурлит, требуя выхода.

Но я пообещала ему. И это было важнее всего.

***

Мы поднимались по спиральной лестнице, вырезанной в толще древней башни. Каменные ступени, стертые временем и шагами безымянных путников, уходили вверх, теряясь во мраке.

Ильберт шел впереди, его шаги были тяжелыми, но неуклонными. Он опирался на стену, оставляя на пыльном камне влажные отпечатки ладони. Шрам на его груди теперь слабо светился в полутьме, отбрасывая мерцающие блики на сырую кладку.

– Скоро, – пробормотал он, не оборачиваясь.

Лестница становилась уже, ступени – круче. Где-то высоко над нами сквозило слабое мерцание, похожее на лунный отблеск, но… искаженный, какой-то… неправильный. Тревожный.

И вдруг пробился свет. Не яркий, не теплый. Холодный, мертвенный, как отражение звездной ночи в болотной воде. Он лился сверху, дрожащий и неровный, окутывая последние ступени бледным сиянием.

– Тише, – прошептал Ильберт, резко прижав меня к стене.

Я затаила дыхание. Лестница обрывалась, открывая вход в огромное помещение – круглый зал под самым куполом башни. И в центре – возвышалось оно. Дерево. Черное, скрюченное, произрастающее из самой тьмы. Его корни пронзали каменный пол, словно гигантские иглы, а ветви – тонкие, изломанные – тянулись к своду, где в проломе между камнями виднелось ночное небо. И на этих ветвях…

– Вот они, – прошептал Ильберт, и в его голосе прозвучало что-то вроде надежды.

Я присмотрелась. Сердца. Десятки засохших, почерневших сердец, висящих на черных нитях, как спелые, но гнилые плоды. Они слегка покачивались, будто кто-то невидимый только что задел их.

– Что… это? – мой голос сорвался на хрип.

– Память, – ответил Ильберт. Он шагнул вперед, но я схватила его за рукав.

– Ты с ума сошел?!

– Они зовут, – сказал он, не отрывая взгляда от дерева.

– Кто?!

И тогда я увидела. Тени. Не просто тьма – люди. Прозрачные, размытые, словно нарисованные дымом на стекле. Они стояли вокруг дерева, тянули к нему руки, шептали что-то беззвучное…

– Духи?

– Отголоски, – поправил Ильберт. – Тех, кто пытался до нас.Он подошел ближе, и тени повернулись к нему. Одна – женщина в разбитых доспехах – медленно протянула руку.

– Они… узнают тебя?

– Нет, – он поднял нож, и лезвие вспыхнуло синим. – Они узнают это.

Прежде чем я успела остановить, он вонзил клинок, обагренный его кровью, в кору. Дерево взвыло. Не звуком – болью, которая ударила в виски, в кости, в самое нутро.

Я вскрикнула, схватившись за голову.

– Ильберт!

– Держись!

Кровь на лезвии закипела, поползла по стволу, заполняя трещины. И тогда плоды зашевелились. Сердца забились.

Тени бросились к ним, хватая, впиваясь зубами, глотая пепел…

– Они… едят их?!

– Забирают обратно то, что у них украли.

Последняя тень – та самая девочка с переломанными крыльями – обернулась ко мне.

– Спасибо, – прошептала она. И рассыпалась.

Дерево треснуло, раскололось пополам – и рухнуло.

Настала тишина. И только тогда я заметила: мои крылья снова стали белыми. Я только собралась сказать об этом Ильберту, как внезапно Башня содрогнулась.

Каменные плиты под ногами затрещали, из швов между ними повалил черный дым. Купол над нами начал осыпаться, обнажая ночное небо – но звёзды в нём вдруг погасли, одна за другой, будто кто-то задул гигантские свечи.

– Что… что ты наделал? – прошептала я, хватая Ильберта за руку.

Он не ответил. Его глаза были прикованы к груде пепла, оставшейся от Дерева.

Пепел шевелился.

Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Чёрные частицы начали слипаться, образуя… руки. Длинные, костлявые, со слишком большим количеством суставов. Они вытянулись вверх, впились пальцами в камень – и что-то начало вылезать.

– Бежим, – резко развернулся Ильберт, толкая меня к лестнице.

Но было поздно.

Пол под нами прогнулся. Каменные плиты вздыбились, как бумага в огне, и из разлома вырвался взгляд.

Один огромный, вертикальный зрачок, заполняющий всю ширину провала. Он был цвета запёкшейся крови, с жёлтой щелью посередине.

Она проснулась.

– Наверх! – закричал Ильберт, хватая меня за талию.

Мы рванули по лестнице, которая теперь трещала, и осыпалась под ногами. За спиной раздался хруст – словно кто-то переломил пополам целую гору. Я обернулась, и увидела ЕЁ.

То, что спало под башней. ТЬМУ.

Чёрные, как смоль, щупальца обвивали остатки зала. В центре – огромная, бесформенная масса, покрытая сотнями таких же вертикальных глаз. Они все смотрели на нас.

– Виви, крылья! – Ильберт толкнул меня к пролому в куполе.

Я расправила их – белые, чистые, но…

– Они не работают! – Я отчаянно забила ими, но подъёмной силы не было – будто кто-то отрезал их связь с магией.

Ильберт что-то прошептал сквозь зубы, схватил меня за руку и… бросился вниз.

Не в пролом – а, сквозь рушащиеся ступени, прямо к гигантскому существу.

– Ты с ума…

– ДОВЕРЬСЯ! – его голос перекрыл грохот разрушения.

Мы падали. Глаза внизу расширились, щупальца потянулись к нам.

И тут Ильберт тряхнул ладонью, и швырнул капли крови в ближайший глаз.

Существо взревело. Не звуком – молчанием, от которого лопнули барабанные перепонки. Воздух вокруг нас заискривился, и… мы провалились сквозь пол.

Но не вниз.

В сторону.

Камень под ногами стал мягким, как болотная тина. Мы продирались сквозь него, слепые, оглохшие, задыхающиеся – и вдруг вывалились наружу.

В наш мир.

На окраину города, в грязный переулок за рынком. Была ночь, где-то вдали лаяли собаки.

***

Я лежала на мокром от дождя камне, дрожа всем телом. Ильберт стоял на коленях рядом, его рука всё ещё кровоточила.

– Ч… что это было? – я сглотнула ком в горле.

Он поднял голову. В его глазах всё ещё светилось синее пламя, но теперь в нём плавали чёрные точки.

– Тьма, – прошептал он.

– И теперь она… свободна?

Ильберт медленно кивнул.

Где-то вдали, в том направлении, где должна была быть башня, небо странно мерцало – не светом, а скорее отсутствием его, черной дырой, пожирающей звезды.

– Но я думала, убив хранителей и уничтожив дерево, все закончится, – прошептала я, сжимая дрожащие руки.

Ильберт резко обернулся. Его глаза – эти странные синие глаза с черными точками – сверкнули.

– Я тоже, – хрипло сказал он.

– И? – голос мой дрогнул.

Он резко выдохнул, сжал кулаки, и я увидела, как по его пальцам стекает кровь – черная, густая, уже почти не похожая на человеческую.

– Я ошибался.

Где-то в нескольких кварталах раздался грохот – не просто звук, а ощущение, будто мир треснул по шву. Стекло в окнах ближайших домов звонко лопнуло, и из темноты донесся вой – не собачий, не человеческий. ЕЁ вой.

– Сматываемся! – Ильберт схватил меня за руку, и рванул вперед, в лабиринт узких улочек.

Мы бежали, не разбирая дороги. За спиной нарастал гул – словно тысяча крыс гналась по камням, но я знала – это не крысы. Это она. Та, что вырвалась наружу, когда дерево пало.

– Куда?! – выдохнула я, спотыкаясь о мокрый булыжник.

– Подальше. Пока не придумаем, как убить то, что не должно было просыпаться, – его голос звучал хрипло, но в нем не было страха. Была ярость.

Я оглянулась.

Над крышами домов, там, где должна была быть башня, теперь висела Тьма.

Гигантская.

Многоглазая.

Голодная.

И она смотрела прямо на нас.

– Шевелись! – Ильберт дернул меня за руку, и мы нырнули в темный проход между домами, оставляя за спиной только шепот ветра и чувство, что мы оба совершили страшную ошибку.

Но бежать – это все, что нам оставалось.

Пока.

***

– Виви, сюда!

Ильберт вцепился в крышку канализационного люка, железную, проржавевшую, с выбитыми буквами «Осторожно. Опасно». Он впился пальцами в край, ломая ногти, и изо всех сил потянул на себя. По его вискам ручьями стекал пот, смешиваясь с грязью. Я протянула руки, пытаясь помочь, но Ильберт уже справился сам.

В поисках спасения, мы полезли внутрь, в липкую, пахнущую сыростью и медью темноту. Я ожидала удара о бетон, грязь, может быть – сточные воды. Но мои ноги коснулись чего-то гладкого, почти скользкого.

– Куда мы… – я протерла глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то, но Ильберт вдруг резко схватил меня за плечо. Его пальцы дрожали.

– Не двигайся, – прошептал он.

И тогда я услышала.

Эхо.

Наши голоса отразились от стен, возвращаясь долгим, протяжным гулом. Слишком гулким для канализационной трубы. Слишком… торжественным.

Внезапно где-то впереди что-то щелкнуло. Один раз. Два.

И вспыхнул свет.

Не электрический, не пламя – холодные, мертвенные шары, плывущие под потолком. Они освещали…

В горле внезапно пересохло.

– Храм?…– выдавила я шепотом.

Это не могло быть правдой.

Мы стояли посреди круглого зала с высокими сводами. Каменные стены от пола до самого верха покрывали фрески, такие древние, что краски потрескались, осыпались, но сюжет читался четко:

Дерево в центре, но не то черное и скрюченное, что мы уничтожили, а пышное, с золотыми листьями и плодами, похожими на…

Я подошла ближе, коснулась пальцами стены.

– Сердца….

Каждый плод был уникальным, будто живым – одни сердца бились, другие сжимались, третьи – пронзены шипами. А у подножия изображены люди. Они стояли на коленях, протягивая руки к ветвям. Их лица скрывали маски – не металлические, не кожаные, а деревянные. Слишком похожие на те, что я видела уже однажды, только где?….

И тут я вспомнила! Те трое, что напали на нас в лесу! Те, которых я приняла за охотников. Такие же маски были на них.

Воспоминания замелькали картинками:

«Вот один из них, что держал Ильберта, сбросил маску. Его глаза… Они светились. Так же, как у Ильберта.

– Ты… – прошептал Ильберт, и в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Узнавание.

– Мы не враги, – сказал парень. – Но ты не должен вести ее туда.

– Она уже в этом.

– Тогда береги ее. И беги.

…………..

– Кто это был?

– Те, кто знает правду.

– Какую правду?

– Ту, что ты не готова услышать»

– Это не храм, – Ильберт стоял позади, его голос вернул меня в реальность. – Это алтарь.

Я обернулась.

В центре зала, прямо под плавающими шарами света, лежал камень. Плоский, темный, испещренный рунами. И на нем проступал рисунок:

– Нож, – прошептала я.

Мой. Его. Наш. Тот самый, что он воткнул себе в грудь.

Но на рисунке он был чистым, будто только что выкованным. А рядом…

– Это перо? – я нахмурилась.

– Не перо, – Ильберт шагнул вперед. – Крыло.

И тогда я поняла. Маленький, полупрозрачный кусочек перепонки, точно такой же, как у меня.

– Они… знали, – я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Знали, что мы придем.

Над нами, сквозь толщу земли, донесся еще один вопль. Ближе. Голоднее.

– Нет, – Ильберт осторожно, кончиком пальца прикоснулся к камню, и нарисованное лезвие на нем засияло синим. – Они ждали.

***

– Чей это алтарь? – спросила я, но тут же поняла.

– Тех, кто создал Хранителей. Тех, кто посадил Дерево.

– Ты знал, – это не было вопросом.

Ильберт не ответил. Просто провел ладонью по фреске, и руны вспыхнули.

– Нет, – я схватила его за плечо. – Хватит играть с тем, чего не понимаешь!

Он обернулся.

В его глазах плавало два зрачка в каждом.

– Я понимаю теперь, – сказал он, и голос его раздваивался. – Она дала мне знание.

– Что?!

– Сердце, Виви. Я отдал ей свое сердце.

Я отпрянула.

Его грудь!

Шрам шевельнулся, и – разошёлся. Из-под кожи показался…. Глаз. Тот самый, вертикальный, с жёлтой щелью.

– Беги, – прошептал Ильберт. – Пока я ещё я.

Но было поздно.

Камни под нами запели.

А сверху, сквозь решётку люка, протянулись щупальца.

Она нашла нас.

***

Я не успела сделать и шага.

Раздался лязг металла – резкий, чистый, будто звон колокола в кромешной тьме. И вдруг из груди Ильберта, прямо под синим шрамом, вырос золотой клинок. Он светился – не холодным мертвенным светом, как нож Ильберта, а теплым, почти живым. Кровь, струившаяся по лезвию, мгновенно испарялась с шипением.

Я застыла. Ноги словно вросли в каменный пол.

Ильберт широко раскрыл глаза. Его губы дрогнули… И он рухнул вперед. Позади него, плавно возвращая клинок в ножны, стоял незнакомец. Высокий, в плаще цвета старинного золота, с лицом, скрытым за маской из черного дерева. Но самое странное – крылья. Не белые. Не черные. Прозрачные, будто вырезанные изо льда.

– Вы вовремя, – сказал он спокойно. Голос звучал молодо, но в нем чувствовалась тяжесть веков. – Еще секунда – и я бы не успел.

– Вы… убили его? – мой голос дрожал.

– Нет. Я его спас.

Он повернулся к темноте за спиной – и оттуда вышли еще двое. Такие же, в таких же плащах, но без масок.

– Помогите отнести его, – приказал незнакомец.

Они подхватили Ильберта – бережно, почти с почтением. Я машинально шагнула за ними, все еще не веря.

– Кто вы такие? – прошептала я.

Незнакомец не ответил. Только провел рукой по алтарю – и камень ожил. Руны вспыхнули золотом, поверхность стала гладкой, как вода.

На него уложили Ильберта.

– Он не первый, кто попытался уничтожить Дерево, – наконец сказал незнакомец. – Но первый, кто почти преуспел.

– Что вы с ним сделали?!

– Золотое лезвие разрывает связь, – он коснулся рукояти кинжала. – Тьма, что начала прорастать в нем – она больше не сможет использовать его как врата.

Я посмотрела на Ильберта. Рана на его груди затягивалась. Шрам бледнел, превращаясь в обычную розовую полоску.

Незнакомец медленно снял маску. Под ней оказалось лицо молодого человека с глазами… совершенно пустыми. Без зрачков. Без белка. Просто золото, застывшее в глазницах.

– Вы… Хранители?

– Нет. – Он устало улыбнулся. – Мы Раскаявшиеся.

И тогда я поняла. Они – те самые люди с фресок. Те, кто когда-то добровольно отдал свои сердца.

– Почему вы помогли ему?

– Потому что он сделал то, на что у нас не хватило смелости, – незнакомец положил руку на лоб Ильберта. – Он сжег проклятие.

– Но Тьма на свободе!

– Да. – Его пустые глаза вдруг вспыхнули. – И теперь у нас есть один шанс убить ее.

– Как?

– Сердцем, – он посмотрел на меня. – Но для этого твоему другу нужно проснуться.

– Он умирает, – прошептала я, сжимая его холодную руку.

Незнакомец в плаще покачал головой:

– Нет. Его сердце не уничтожено – оно спрятано. Тьма забрала его, но не смогла поглотить до конца.

– Как его вернуть?

– Только ты можешь это сделать. В тебе есть частица его силы – та самая пыльца, что спасала его раньше.

– Но ее больше нет.

– Есть. Если ты не видишь ее, это не значит, что твоя сила исчезла. Загляни в себя, Вивианна.

Я глубоко вдохнула, и закрыла глаза. Мысленно представила свои крылья – такими, какими они были до Тайного города: сильными, крепкими, могучими. Коснулась пальцами перепонок, и… почувствовала. Где-то глубоко внутри, под кожей, всё ещё теплилась та самая волшебная сила, что почернела, спасая его.

–Что мне нужно сделать? – спросила я, уже догадываясь, каким будет ответ. Но мне надо было его услышать.

–Дай ему часть себя, – ответил незнакомец. Его голос звучал глухо, отражаясь от сводов, словно проникал в самую в душу. – Как он отдал себя, уничтожая Дерево.

Я больше не думала. Не сомневалась. Просто взяла в руку нож – тот самый, которым он пронзил свое сердце, то самый, что еще помнил кровь – НАШУ кровь, – и сделала надрез. Сначала на ладони Ильберта, потом на своей. Кровь смешалась, и я крепко сжала его руку, как сделал однажды он.

И тогда.... Из места, где соединились наши раны, полился золотой свет. Он струился по моей руке, перетекал на его, а потом – к груди, к той страшной пустоте под рёбрами. Нити света сплетались, переливаясь, образуя что-то новое. Что-то живое.Я чувствовала, как с каждым ударом этого светящегося сердца что-то уходит из меня. Но это не было страшно. Наоборот – казалось, будто я наконец-то нашла то, что искала всю жизнь.

Новое сердце.

Не настоящее – светящееся, сделанное из магии и моей жизненной силы. Но оно работало!

Ильберт резко вздохнул, и открыл глаза.

–Виви…, – его голос был слабым, но он ЖИЛ.

Незнакомец удовлетворённо кивнул:

–Теперь вы оба связаны. Вместе вы сможете победить Тьму.

– Как?

– Очень просто – заманить её в ловушку. Она будет искать это, – он указал на светящееся сердце, – как последнюю часть Дерева.

Ильберт медленно сел. Его глаза теперь тоже светились мягким золотым светом.

– Значит, я буду приманкой, – сказал он.

А я крепче сжала его руку:

– А я – твоей защитой.

Это был простой план. Опасный, но понятный. И главное – у нас не было другого выбора.

Тьма должна была умереть.

А мы – выжить.

Вместе.

Глава 10.

Мы вышли из подземелья перед рассветом, когда небо на востоке только начинало светлеть, но солнца не было – лишь густой, удушливый туман, пропитанный запахом гари. Город, который еще вчера казался живым, теперь замер. Улицы пусты, ставни закрыты, а в переулках, где обычно толклись торговцы и нищие, валялись лишь обрывки бумаги да разбитые бутылки. Как будто все уже знали. Как будто Тьма уже дышала им в спину.

Ильберт шел рядом, крепко сжимая рукоять ножа. Его новое сердце, сотканное из света и моей крови – слабо пульсировало под кожей, просвечивая золотистыми разводами. Иногда он касался груди, как будто проверяя, на месте ли оно. Его лицо было бледным, но глаза горели теплым сиянием, словно в глубине зрачков затаилось крошечное солнце.

– Куда мы идем? – спросила я, сбивая с крыльев налипшую сажу.

– К центру, – ответил он коротко.

– Но там же…

– Именно туда.

Я посмотрела в сторону, куда мы направлялись. Там, над крышами, висело черное пятно – не облако, не дым, а нечто плотное, живое. Оно медленно пульсировало, как гигантский нарыв на теле мира. Иногда в его глубине вспыхивали желтые точки – те самые глаза. Они смотрели. Искали.

Нас.

– Она чувствует сердце, – прошептал Ильберт. – Чем ближе мы подойдем, тем быстрее она нас найдет.

– Это ловушка.

– Да.

Я сглотнула. В горле пересохло.

– А если не сработает?

Он остановился, повернулся ко мне. Взял за руку. Его пальцы были теплыми – странно теплыми, будто под кожей текла не кровь, а жидкий свет.

– Тогда беги.

– Нет.

– Виви…

– Я сказала: нет! – Я вырвала руку, и ткнула пальцем ему в грудь, прямо в то место, где теперь билось мое золото. – Это не только твое сердце. Ты не имеешь права приказывать мне бежать.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент где-то близко – в двух-трех переулках от нас – раздался грохот. Не просто звук, а ощущение, будто воздух разорвали пополам. Стекла в окнах задрожали, с витрины напротив посыпались осколки.

И тогда мы услышали шепот.

Не голос. Не крик. Шепот, который полз по камням, лип к стенам, заползал в уши. Он состоял из тысяч голосов сразу – мужских, женских, детских. Все они повторяли одно и то же: «Верни… Верни… Верни…»

Ильберт резко развернулся.

– Она идет.

Я расправила крылья – белые, чистые, но теперь с едва заметным золотым отливом по краям.

– Значит, пора.

Он кивнул.

И мы побежали – не от Тьмы, а прямо навстречу ей.

***

Мои крылья били по воздуху, подбрасывая тело вперед рывками, но Ильберт все равно ускользал. Он петлял между домами, как тень, знающая каждый поворот, каждый камень. Я видела только его спину – напряженные плечи, светящийся шрам на виске, пульсирующий в такт шагам.

– Ильберт, подожди!

Он не оборачивался.

Мы вылетели из переулка – и вдруг земля исчезла.

Площадь, которая должна была быть впереди, провалилась. Вместо нее – пустота, черная, как пролитая тушь, зияла перед нами. Края ее были неровными, обугленными, будто кто-то выжег дыру в самой реальности. А внутри – не просто темнота. Она. Тьма. Плотная, вязкая, переливающаяся, как нефть. Она медленно колыхалась, образуя воронку, уходящую вниз – в никуда. В бездну.

Ильберт резко затормозил, взмахнув рукой. Я врезалась в него, и он поймал меня за плечо, впившись пальцами в кожу. Еще мгновение – и я бы сорвалась вниз.

– Тихо, – прошептал он.

Но было уже поздно. Тьма заметила нас. Поверхность ее вздыбилась, из глубины всплыли желтые зрачки – десятки, сотни, все уставились в одну точку. В его грудь. Где пульсировало золотое сердце.

«Верни…»

Шепот ударил по барабанным перепонкам, заставив сжаться.

Ильберт оттолкнул меня назад.

– Оставайся здесь.

Тьма в проломе дышала. Словно огромный зверь, притаившийся в глубине пещеры, она то сжималась, то расширялась, и с каждым вздохом камни перед нами покрывались инеем. Я дрожала, но не от холода. Ильберт стоял на краю. Его шрам пылал так ярко, что казалось – вот-вот прожжёт кожу.

И вдруг он… улыбнулся. Тихо. Печально. Так, как улыбаются прощаясь.

"Он что, собрался… Господи!!"

– Нет. – Мой голос прозвучал хрипло, будто я кричала уже часами. Может, так и было. – Нет, нет, нет! Ты не можешь просто…

– Могу.

Он не обернулся. Молча снял с пояса нож – тот самый, с которым мы прошли сквозь все эти безумные приключения – и воткнул его в землю у своих ног.

– Это мой долг.

– Какой ещё долг?! – я рванулась к нему, но что-то дернуло меня за крылья. Невидимые нити, те самые, что связывали нас с момента той проклятой поляны с пыльцой, натянулись, будто канат. Я застыла, не в силах сделать шаг. – Ты… ты связал меня?!

– На время. –Он, наконец, повернулся. Лицо его было спокойным. Слишком спокойным. – Я страж, Виви. Последний. И это – моя работа.

– Ты бывший страж! Ты сам говорил, что сбежал, что ненавидишь их, что…

– Я лгал.

Тишина. Даже Тьма замерла, будто прислушиваясь.

– Что?…

– Не во всём, – он улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной ехидны. Только усталость. – Но в этом – да. Я не сбежал. Меня послали.

Мир вокруг поплыл. Нет, это я закачалась, будто меня ударили под дых.

– Ты… ты использовал меня?

– Нет. – Он сделал шаг вперёд, и нити ослабли – ровно настолько, чтобы он мог прикоснуться к моей щеке. Его пальцы, тёплые, сильные, обожгли кожу огнем. – Я надеялся. Что ты окажешься сильнее. Что найдёшь другой путь. Что… – Голос его дрогнул. – Что мне не придётся это делать. И, кажется, я не ошибся в тебе.

Я хотела закричать. Ударить его. Придушить. Но вместо этого просто стояла, чувствуя, как по лицу текут слёзы.

– Почему, Ильберт?… К чему были все эти сказки? Я же… поверила тебе… – прошептала я.

– Потому что тогда бы ты убежала. – Его пальцы скользнули ниже, к основанию моих крыльев. – А мне… мне нужно было, чтобы ты осталась.

Он наклонился. И поцеловал меня в губы. Легко. Коротко. Как будто боялся, что если задержится хоть на секунду – передумает.

– Спасибо тебе за всё, Вивианна…. Лети домой.

Вивианна. Полное имя. Впервые…

Потом он отстранился – и толкнул меня назад. Не сильно. Но нити вокруг крыльев лопнули, и я рухнула на колени.

– ИЛЬБЕРТ!

Он уже стоял спиной. Его шрам вспыхнул ослепительно-белым, и Тьма зашевелилась, потянулась к нему, как зверь к добыче.

– Твои крылья больше не цель, – сказал он, и голос его звучал уже иначе – гулко, будто эхо в пустой пещере. – Они – дверь. Ты решаешь, закрыть её… или открыть.

«Что?....»

Тьма накрыла его. Не сразу. Сначала она коснулась его плеча – и там, где была кожа, осталась лишь пустота. Потом – груди. Лица. Он не закричал. Просто… Исчез.

А я сидела на камнях, сжав в кулаках его… мой… нож, и чувствовала, как за спиной раскрываются мои крылья. Они стали другими – больше, сильнее, переливаются, будто сотканы из звёздного света. И это… Это было невыносимо. Потому что он соврал мне. Потому что хотел, чтобы я пошла за ним. Чтобы он принес себя в жертву на моих глазах, потому что… Потому что.

***

За спиной вспыхнул свет.

Не резкий, не ослепляющий. Мягкий, как лунный, но живой. Я обернулась – и увидела их.

Трое.

В плащах из теней и звёзд, с лицами, скрытыми за масками – не деревянными, не железными, а… ледяными. Прозрачными. За ними мерцали силуэты – то ли людей, то ли призраков.

Скорбящие.

– Он знал? – голос мой звучал хрипло, будто я глотала стекло. – С самого начала?

Они переглянулись. Их ледяные маски отражали мое искаженное лицо – разбитое, мокрое от слез.

– Знал, что победить Тьму можно только, отдав себя в жертву…

– Нет, Вивианна. Он должен был отдать в жертву тебя.

И мир рухнул.

– Он нарушил древний закон, – прошептала женщина, из трещин на ее лице потекла золотая кровь.

Я сжала кулаки, чувствуя, как нож в моей руке пульсирует в такт моему сердцу.

– Объясните.

– Тьма – это не просто сила. Она живая. Голодная. И твои крылья были созданы, чтобы стать ее сосудом. Поэтому там, в Башне, они начали чернеть. Тьма чувствовала тебя. Она готовилась тебя забрать. И если бы ты воспользовалась ими раньше, чем Ильберт отдал ей свое сердце,…

– Он запретил мне… – я все поняла. – Он запретил мне пользоваться крыльями. Заставил дать клятву.

– Он выбрал свою жизнь вместо твоей судьбы.

Я закрыла глаза. Вспомнила его улыбку на краю пропасти. Спокойную. Освобожденную. Вспомнила рисунок на алтаре: нож… и обломок крыла – моего крыла. ВЫБОР.

– Почему…

– Потому что любил, – просто сказали они втроем.

И растаяли. Оставив меня сидеть у края бездны.

С крыльями, которые должны были стать жертвой.

И с его решением – последним, самым страшным обманом.

Я разжала пальцы.

Нож упал в пропасть, сверкая золотом.

В висках стучали его последние слова: «Твои крылья больше не цель… Они – дверь. Ты решаешь, закрыть её… или открыть».

ДВЕРЬ.

Я не дышала.

Мои новые крылья, огромные и сияющие, бессильно дрожали за спиной. В них больше не было тяжести, но теперь они болели – будто рвались вперёд, к этой чёрной массе, к нему.

– Верни его, – прошептала я.

Тьма не ответила.

– ВЕРНИ ЕГО!

Голос сорвался в крик, и в тот же миг крылья вспыхнули. Сиреневый свет хлынул из них, ударил в Тьму – не атакой, нет. Просьбой.

И тогда…

Тьма содрогнулась. Будто её вывернули наизнанку.

Из чёрной массы вырвался сдавленный звук – не то рык, не то стон – и вдруг…

Она выплюнула его.

Ильберт рухнул на камни, как подкошенный. Его тело было целым, но шрам… шрам больше не светился. Теперь это был просто старый рубец – бледный, мёртвый. Я бросилась к нему, падая на колени, хватая за плечи.

– Ильберт?!

Он не открывал глаза.

– ИЛЬБЕРТ!

И тогда…

Он вздохнул. Глубоко, с хрипом, будто продираясь сквозь слои пепла.

– Получилось… – прошептал он, и голос его был таким слабым, что сердце моё сжалось.

Я не поняла. Не сразу. Но Тьма поняла. Она отступила. Не с воем, не с боем – тихо, будто ей вдруг стало стыдно. Сжалась, поползла назад, в глубину Прохода, оставляя за собой лишь влажный след, будто после отлива.

Я не смотрела на неё. Только на него.

– Что… что получилось? – прошептала я, тряся его за плечо.

Он приоткрыл один глаз, и я узнала этот взгляд: насмешливый, как всегда.

– Ты… – хрипло выдавил он. – Не послушалась. Опять.

И усмехнулся. Словно не лежал полутрупом на камнях. Словно не отдал себя Тьме секунду назад. Словно… Словно всё это было просто ещё одной его дурацкой шуткой.

Я зарычала – не то от злости, не то от дикого, безумного облегчения – и ударила его кулаком в грудь, выкрикнув самое мерзкое ругательство, какое только знала:

– ШАЛТЫРЬ!

Он закашлялся, но усмешка не сошла с его губ.

– Вот… вот так значит, да…

Я хотела ударить ещё раз. Обнять. Придушить. Но вместо этого просто прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как дрожу вся – от крыльев до кончиков пальцев.

– Больше никогда так не делай, – прошептала я.

Он медленно поднял руку, коснулся моих волос – неуверенно, будто боялся, что они рассыплются у него в пальцах.

– Не… обещаю.

И тогда я рассмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь ярость. Сквозь что-то ещё, чему пока не было имени. Наши губы соприкоснулись в поцелуе, но вдруг – моя спина вспыхнула нестерпимым жаром. Я вскрикнула от неожиданной боли – будто  расплавленное золото вливалось в каждую жилку, в каждую перепонку.

– Виви, что с тобой?…

Я обернулась, и замерла. От кончиков крыльев потянулись золотые нити – тысячи сверкающих волокон, мерцающих в предрассветном воздухе. Они устремились к пропасти, вонзились в пульсирующую Тьму, как иглы в нарыв.

Мир замер. Тьма вздрогнула. Затем – ослепительная вспышка разорвала темноту изнутри. Не просто свет – какое-то первозданное сияние, древнее звёзд. Оно прожигало Тьму, превращая её в чёрные хлопья пепла, которые тут же рассыпались в ничто.

Я зажмурилась, но свет проникал даже сквозь сомкнутые веки, выжигая сетчатку белым пламенем. В ушах стоял оглушительный звон – будто кто-то ударил в гигантский колокол.

Когда зрение вернулось, я увидела: пропасть затягивалась. Не как дыра в земле – как живая рана на плоти мироздания. Края сходились, оставляя после себя лишь тонкий, едва заметный шрам из чёрного стекла.

Она ушла.

Запечатанная. Побеждённая. На тысячу лет. Или…

До тех пор, пока мы не решим иначе.

Пока я не решу.

Потому что теперь ключ был у меня. И в этом – вся ирония судьбы. Он спас меня от жертвы… чтобы сделать хранительницей выбора.

Я рассмеялась снова – уже без горечи, и эхо разнеслось по пустой площади, растворяясь в утреннем тумане.

Крылья всё ещё слабо светились, сохраняя остаточное тепло. Ильберт крепко прижал меня к себе, словно стараясь этими объятиями защитить от всего мира. Я уткнулась носом в его крепкое плечо, и закрыла глаза.

Победа?…

Или отсрочка…

Время покажет.