Читать книгу: «Ванечка»

ВАНЕЧКА

Первые дни июня были свежи и прохладны. Медленно по воздуху плыл ивовый пух. Каждый редкий порыв молодого летнего ветерка срывал с веток все больше пушинок и нес их по воздуху, забавляясь, порой замысловато закручивал в воронки, которые очень походили на зимнюю метель, но мягкую и теплую. Мохнатый и невесомый, пух докучал, оседая на ресницах, щекотал лицо, попадал в нос при вдохе, вызывая чихание и зуд в горле, прилипал к одежде, путался в волосах. В сжатой ладони становился серым и мятым. На земле сбивался в хлопья, такие плотные и белые, что походили на маленькие облака, и поток воздуха то гнал их в неизвестность, то развевал по ворсу еще молодой зелени. В этот год пуха было удивительно много.

Воздух был заполнен душистым ароматом сирени и дурманящим сладким запахом акации. Каждый вдох опьянял, заставлял замирать и ждать, когда тело полностью заполнится нежным благоуханием, и каждая клеточка вдоволь насладится им. Еще не успев полностью выдохнуть, ноздри втягивали воздух вновь – жадно, урывками, пока в груди не становилось тесно и не начинало болезненно кружить голову. Но надышаться было невозможно.

Раскаленный солнечный диск, уже цепляясь за верхушки деревьев, медленно катился к горизонту, рассеивая по выцветшему небу огненный закат. Его лучи яркими вспышками отражались в окнах, лениво лизали коньки крыш, прятались в листве, потихоньку превращаясь в малиновую полоску на краю небосклона. В наступающей тишине слышалось, как кукует в лесных дебрях за рекой кукушка. Словно отсчитывая последние мгновения вечерней зари, она неумолимо чеканила звуки и вдруг умолкала, но, спустя короткое время, начинала петь снова, продлевая жизнь угасающему дню и порой вторя своим беспокойным «ку-ку» редким голосам иных птиц.

Но то – все живущее свободой и упоением – было там, далеко. А здесь, во дворе небольшого почерневшего от времени дома с грустными глазницами окон, которые не радовались даже целующим их напоследок догорающим лучам, воздух был сжат и натянут, будто струна, наполнен страхом и печалью, которые вытесняли все благоухания юного июня. Дышалось им тяжело и неохотно. И не было вокруг радовавшей глаз и успокаивавшей молодой изумрудной зелени, все, что мог охватить взгляд, – вытоптанный островок ровной бурой земли. А слух, как ни старался услышать щемящее душу пение птах, ловил иное, мучительное для сердца, то, что заставляло смиряться и молчать. И дышать – часто-часто, но не для того, чтобы насытиться медовыми ароматами наступившего лета, а для того, чтобы вдруг не заплакать и тем не провиниться снова.

Со стороны реки потянуло прохладой. Но объятое жаром от волнения тело не замечало дыхания свежести остывающей природы, в легких касаниях ветра не различались ни сумасшедший свист снующих ласточек, ни мелодичные напевы соловьев. Доносился лишь разговор двух взволнованных голосов. «Что значит – не могу? Пять лет могла, а теперь не можешь? Ты что, бросаешь его?», – дрожал испугом и недоумением один голос. «Прости…», – обреченно и еле слышно, словно выдохнул, другой. «Как ты можешь? Он же твой сын…». Последняя фраза потонула в крике севшей на край крыши вороны, но он услышал ее. А что было потом – слушать не хотелось.

Гремя тяжелой цепью, в поле зрения попал большой, лохматый пес. Из-за неизвестной породы называли его просто барбос, а кличку дали сокращенно от прозвища – Бари. Бари медленно подошел к мальчику, поднял на него полные собачьей тоски глаза, словно понимая, что происходит, неуверенно завилял мохнатым хвостом и лизнул худенькую ручку. Не дождавшись ответной реакции, пес тяжело вздохнул, сел около ребенка, чью горечь чувствовал всем своим звериным нутром, и уткнулся мокрым носом в детскую ладошку. Ванечка изучал рыжие пятна клочковатой шерсти на спине пристроившегося рядом животного, чувствовал теплое дыхание во вспотевшей ручонке и молчал.

Он давно привык молчать. Сначала было трудно, всегда внутри горело возразить, но разве под напором взрослого – сильнее не только морально, но и физически – можно устоять маленькому беззащитному человечку? Разве можно сопротивляться тому, в ком должен чувствовать защиту, кого любишь больше всех? И со временем – совсем за короткий срок – Ванечка усвоил, что молчать, делать, то, что говорила ему мама – это лучший способ избежать ее сверкающего взгляда, гневных выкриков и, что было, пожалуй, страшнее, неслабых шлепков женской ладони по чему придется. На первых порах плакал, но слыша раздраженное «замолчи», притихал, сворачивался калачиком на своей кроватке и с недоумением внимал всхлипам из соседней комнаты. А потом, уже сквозь дремоту, чувствовал, как крепко обнимали его любимые руки, как мама целовала взъерошенную макушку, чувствовал ее ровное дыхание и забывался спокойным сном в теплых объятиях.

Все повторялось каждый раз с точной последовательностью: раздражение, крик, плач и объятия. И порой, сам того не понимая, в поисках недостающей ему материнской ласки Ванечка сам искал причину, чтобы мама снова накричала, а он уходил, ложился на кроватку и ждал. Ждал, когда она успокоится, и, заслышав шаги, быстро смыкал веки в предвкушении вновь оказаться в кольце нежных рук. Он не понимал, почему она плачет. Слушал прерывистое дыхание, громкое шмыганье и тихий шепот сквозь потоки слез, не понимая ни слова. Но спросить боялся. Боялся, что это он причина расстройства, он огорчил ее, хотя никак не мог понять – чем. И Ванечка тихонько выглядывал из-за угла своей крохотной комнатушки, устремляя виноватый взгляд на плачущую маму, борясь с пульсирующим желанием подбежать к ней и крепко обнять.

Она была для него самой лучшей на свете. Когда мама улыбалась, ему казалось, что он наполнялся счастьем и, видя ее сияющий взгляд, невольно улыбался сам. Он любил смотреть в ее глаза. Пусть они были другого цвета в отличие от его, но в эти редкие мгновения в них было столько внимания и любви, что Ванечка забывал все плохое и радостно тонул в наполненных чувствами темных глазах, словно в маленьких озерах. А ее смех, такой нечастый и звонкий, пробуждал в нем дикий восторг. И заслышав его, Ванечка бежал со всех ног к маме, не зная причины, смеялся сам и обнимал ее. Крепко-крепко. Он, словно пытаясь удержать в ней это веселье, делавшее ее такой сияющей и милой, сильнее сжимал ручонки и замирал, не отрывая больших голубых глаз, смотрел на маму, любя ее еще больше и еще больше утверждаясь, что она самая красивая в мире.

Она ничего ему не объяснила. Просто достала дорожную сумку и сказала: «Поживешь у бабушки». А у него внутри рухнул целый мир. Ванечка молча наблюдал, как мама сновала по небольшой съемной квартире, торопливо укладывая вещи, сдерживал в себе порыв отнять свою одежду и сказать ей, что нигде не будет жить без нее. Но глядя на мамино напряженное лицо, резкие движения, чувствовал ее нервозность и рассеянность, не произносил ни слова, наблюдая в бессилии, как наполнялась сумка.

Ванечка чертил зигзаги на пыльном окне автобуса. Странно, но раньше мама всегда запрещала ему это делать, а сейчас она, опустив голову, уперлась взглядом перед собой и не обращала внимания на то, что происходило рядом. Ванечка искоса наблюдал за ней, видел полные грусти глаза, отрешенный взгляд в никуда, и, желая успокоить, осторожно коснулся ее руки. От неожиданности она вздрогнула, посмотрела на него с недоумением и, будто чего-то испугавшись, осторожно убрала руку, шепнув: «Не надо…». Он словно опустел внутри. Молча смотрел в ее глаза, пока она виновато не отвела взгляд. Он так и прочертил зигзаги на окне всю дорогу.

От очередного порыва ветра облысел высокий, тонконогий одуванчик. Словно белые мухи, полетела его шевелюра в потоке воздуха легко и невесомо в разные стороны. «Ты должна ему сказать, что у тебя есть сын», – обреченно шептал первый голос. «Скажу…» – с сомнением ответил второй. Потом наступила тишина. Бари зевнул и, гремя цепью, поплелся обследовать свои пустые плошки. Ничего не обнаружив, улегся около них и прикрыл глаза.

«Мне пора… Сейчас уйдет последний автобус», – наконец, очень тихо произнес второй голос.

«Конечно», – также тихо, упавши, ответил первый.

Ванечке казалось, что кто-то звал его. Звал неуверенно, словно стоял на краю пропасти и не знал – прыгнуть или нет, и скользящая в голосе ниточка надежды могла помочь определить этот выбор. И Ванечка, зажмурив глаза, слушал, как шумит воздух под крыльями пролетающих птиц, как дышит грустный Бари, и даже как летит ивовый пух, но не хотел слышать зовущего. Сколько он был поглощен разными звуками – не знал. Не понимал. Не считал. Просто, когда открыл глаза, наконец решился повернуть голову в ту сторону, где недавно спорили голоса. На край старого бака, из которого черпалась вода для полива огорода, сгорбившись, присела бабушка. Так же, как и Ванечка, она смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Он неуверенно подошел к ней. Бабушка подняла на него печальный взгляд и вздохнула, протяжно и тяжело, совсем как Бари. Потом вытянула руки, и Ванечка упал в теплые объятия. Заботливые руки прижали его к себе. В них было столько ласки и доброты, что Ванечка разрешил себе расслабиться, глядя на догорающую золотую полоску на горизонте.

«Вот так, Ванюшка, мой Галчонок стала матерью-кукушкой», – сглотнув, тихо шепнула бабушка.

Он не понял ее слов. Чувствовал нежность прикосновений, слушал, как равномерно отбивает ритм бабушкино сердце, как грустно порой она вздыхает. Закрыл глаза, погрузившись в легкое забытье, и никак не мог унять в себе скребущую тоску по любимому голосу и по желанным рукам, в кольце которых так хотел сейчас оказаться.

Он невыносимо скучал по маме.

А следующий день был по-настоящему летний: в раскаленном воздухе плавилась природа, лениво тащились по небу облака, застыла трава, не шевелился ни один листочек на деревьях – было безветренно. Запрокинув голову, Ванечка наблюдал за белыми барашками на небосводе и думал о том, что, наверное, все они плывут в далекую сказочную страну, но обязательно со своей мамой. Он выглядывал небольшие, почти прозрачные клочки – детей, а затем находил для них более плотные и косматые – мам, и всегда тихо радовался, когда ни один ребенок не оставался без своей мамы. Долго стоял, пока не затекла шея. Потом медленно спустился с крылечка и тяжко выдохнул – плотный бабушкин завтрак еще напоминал о себе. Радостный ему навстречу вышел Бари. Мотал из стороны в сторону мохнатым хвостом, увешанным колтунами, жмурился от яркого солнца, часто дышал, вывалив большой розовый язык. Ванечка подошел к псу, погладил по гладким висячим ушам, увидел, что чашка из-под воды пуста, схватил ее и, набрав в баке кристальной жидкости, вернул на место. Улыбаясь, наблюдал, как жадно лакала Бари воду, а после, увидев свисавшие длинные нити слюней, поморщился и отошел от пса подальше.

Бабушка вынесла корзину с бельем. «Пойдем на реку, Ванюшка, – завязывая, платок на голове, улыбнулась она. – Глянь, нынче день какой жаркий, – и, посмотрев в небо, добавила: – выстоит». Он шагал рядом с ней бодро и легко. Бабушка отрезала пятки на старых сандаликах, и они хорошо сошли ему за шлепки. Ванечка плохо знал эту местность – мама редко привозила его сюда, да и мал он еще. Поэтому с интересом рассматривал все, что попадалось ему на пути, искренне восхищался красотой цветов в чьих-нибудь палисадниках и добродушно улыбался встречным прохожим. Чужие же взгляды горели неподдельным голодным любопытством, изучая Ванечку и его бабушку. Их ответные улыбки казались ему ненастоящими, словно нарисованными. Он хотел спросить бабушку: почему они такие – и люди, и их улыбки? Но не стал. Увидел на ее напряженном лице плотно сжатые губы, хмурый взгляд, так схожий с маминым, и засомневался, а потом и вовсе передумал.

По извилистой, вымытой бурными, дождевыми ручьями, каменистой дороге спускались к реке. Ванечка порой останавливался, завидев красивый гладкий камешек под ногами. Поднимал, внимательно рассматривал, прятал в кармане своих шорт и бежал догонять бабушку. Вскоре дорога незаметно растворилась в песочном береге. Ванечка снял шлепки и аккуратно ступил на мягкие, рассыпчатые бугры песка, изучал непривычную для ступней поверхность, зарывался по щиколотки в незнакомое тепло, смаковал новые ощущения и довольный жмурился от солнечных бликов на речной воде. Река была широкой, завораживала и манила окунуться в догонявшие друг друга небольшие волны, а затем поднять в воздух сотни сияющих брызг. Ванечка вдруг сорвался с места и счастливый побежал к воде. «Не ступай в воду – ледяная», – вслед наказала бабушка.

Остановился резко перед сырой полоской песка, и распахнутыми глазами глядел, как бежавшая волна от быстрого течения в центре реки превращалась ближе к берегу в спокойный прилив, вяло лизавший его край. Огляделся: бабушка вместе с другими женщинами на маленьком деревянном плотике, закрепленном толстой проволокой к двум столбам на берегу, резво полоскали белье, стоя на коленях. Доставали, отжимали и, вытерев локтем лоб, складывали в корзину. На берегу, поодаль от плотика, расположились трое молодых мужчин, переговариваясь, весело смеялись, подставив босые ноги солнцу. Поднял голову и, разинув рот, наблюдал, как камнем вниз падала в реку чайка, а затем с пронзительным криком и зажатой добычей в тонких лапах стала стремительно набирать высоту.

И все же Ванечка бабушку ослушался: сделал шаг, и ноги тут же сами стали вязнуть в илистом дне. Холодная вода, щекоча, омывала маленькие ножки, а он заулыбался, когда каждый нерв затрепетал от побежавших по телу мурашек. Вышел снова на теплый песок и побрел вдоль берега к высокой насыпи, из которой торчали обломки когда-то действующего деревянного моста. В разросшихся ракитных кустарниках он увидел тоненькую тропку, которая карабкалась затем на возвышенность, и, недолго думая, зашагал по ней. Идти по тропинке было нетяжело: тропинка поднималась постепенно, тянувшись вдоль насыпи, потом ломалась и вновь не круто уходила вверх да самого конца. Дойдя до поворота, Ванечка остановился и посмотрел вниз. Река бурлила посередине, перекатываясь через обрушенные остатки в прошлом могучего сооружения, по краям же, где части моста еще были высоки и относительно крепки, стояли цветущие глубокие заводи. В жаркие дни вода в них хорошо прогревалась, но ближе ко дну вновь становилась холодной из-за бьющих подземных ключей.

Ванечка решил подниматься дальше, но, прислушавшись, не тронулся с места. Среди шума кипящей воды улавливал жалобный писк и старательно выискивал его владельца. Покрутился на месте – никого. Осторожно ступил на торчащий брус и, вытянувшись немного вперед, стал осматривать маленькие запруды, в которых крутились еле заметные воронки. На одной из сохранившихся стен, скользкой и почерневшей от влаги, он увидел мешок: зацепившись шнурком за гвоздь, тот висел над самой кромкой воды, но волновавшаяся поверхность задевала его. Внутри кто-то отчаянно пищал и барахтался. Ванечка обернулся: хотел позвать на помощь бабушку, но почему-то не стал. Стал сам спускаться по сыпучему песку, сжимаясь внутри от страха, выбирал брусья, по которым осторожно ступал, иногда останавливаясь, но не отрывал взгляда от мешка. Когда наконец добрался, услышал, как его зовет бабушка. Мешок висел перед ним, но до него стоило еще дотянуться. Ванечка присел на корточки, и, вытянув ручку вперед, пальчиками коснулся веревки. Пытался захватить ее, но цель была недосягаема совсем не много. Тогда он поднялся и слегка наклонился вперед, сразу захватив в ладошку веревку, но, потеряв равновесие, сорвался в воду.

Поток воды сразу окутал его собой, хлестнул волной в лицо, и, заглотнув ее, Ванечка закашлял. Плескался в воде, крепко держась за веревку и ища в прогнивших брусьях стены какой-нибудь выступ. Сердце бешено колотилось, вода сдавливала грудь, и дышать становилось тяжелее. Большими глотками хватал воздух, даже не в силах закричать в ответ на бабушкин зов. Дрожал в ледяных объятиях реки и что-то мычал тому, кто еще громче запищал в мешке. Наконец услышал взволнованный мужской голос: «Держись, малец!»

Мужчина, один из тех, что сидели на берегу, быстро спустился по насыпи, ступил на брус и с него спрыгнул в воду. Для него глубина – по грудь. Крепкие руки подняли Ванечку, который прихватил с собой мешок, и понесли к берегу. Мужчина вынес его на тропинку, потом, съеженного, поставил на землю и, взяв за руку, повел за собой.

Миновали заросли ракитника, ветви которого косами клонились к земле, и ступили на тепло песчаного берега. Ванечка крепко прижимал к себе мешок, барахтавшееся существо в нем притихло. Мужчина остановился рядом с перепуганной бабушкой и, обернувшись, посмотрел на малыша. Смотрела и бабушка тяжело дыша. Потом, сглотнув, тихо произнесла: «Что у тебя там?». Он и сам не знал. Несмело развязал мешок и достал из него маленького сырого котенка. «Ишь ты! – улыбнулся мужчина. – Котенка спас! – Повернулся, чтобы уйти, но, поравнявшись с бабушкой, шепнул: – Не ругай его, мать».

Ванечка виновато опустил голову, прижимая к себе крохотную взъерошенную животинку, вместе с ней дрожал на ветру. Сырая одежда облепила худенькое тело, капли воды блестели во взлохмаченных темных волосах.

«Ваня», – позвала бабушка. Ванечка медленно поднял лицо. Она только выдохнула, встретив открытый, чистый взгляд, отражавший само небо. Смотрела увлажнившимися глазами в распахнутые голубые озера, в которых увидела целую вселенную добра детского сердца, слушала, как ноет внутри нее зверь то ли от страха за внука, то ли от жалости к себе, и не могла разомкнуть губ – ни поругать, ни пожалеть. Наконец, собралась с мыслями и спросила: «Как назовешь-то?». Ванечка пожал маленькими плечиками и слегка улыбнулся.

Ночью спал беспокойно. Метался по кровати, плакал во сне и постоянно звал маму. Лоб его покрылся испариной, скомканное ногами одеяло наполовину спадало с кровати. Взволнованная бабушка каждые десять минут смачивала прохладной водой полотенце, которое клала ему на лоб, гладила по голове и шептала успокаивающие слова. Сама плакала, глядя на беззащитного Ванечку, и молила Господа даровать свою защиту внуку и здоровье.

Первые лучи вспыхнувшей зари были словно ответом Всевышнего ей. Ванечка судорожно вздохнул, и дыхание его стало ровным и спокойным. Бабушка подошла к окну, распахнула створки, впустила в дом звуки леса, изредка нарушавшие рассветную тишину утра, и вдохнула полную грудь еще ночного влажного воздуха. Сон не одолевал ее, а мысли кишмя гудели в голове. Что, если дочь не одумается и не заберет сына обратно? Придется оформлять его в местный детский сад. Ему необходимо общение со сверстниками. Ванечка добрый и смышленый, но замкнутый и молчаливый. Она совсем обессилила от тяжких дум, даже не заметила, как солнце уже наполовину вынырнуло из-за леса, опалив верхушки деревьев, и залило огненным светом комнату. Бабушка задернула шторы и, подойдя к кровати, на которой спал Ванечка, тихонько укрыла его одеялом. Смотрела на безмятежно спящего внука, прислушиваясь к еле слышному дыханию, и, убедившись, что сон его глубокий и крепкий, вышла из комнаты.

Котенок оказался кошечкой. Назвали Аськой. Обжившись в доме, Аська стала настоящей хулиганкой. Причитая, бабушка снимала ее, повисшую вниз головой, со штор, ругалась, когда разыгравшийся котенок путался в ногах или с разбега вцеплялся маленькими коготками в ее ноги. Бабушка строго шикала на нее, грозя, что как только кончится хозяйкино терпение, полетит она, Аська, прямиком к мохнатому Бари.

Ванечка только смеялся – звонко и заливисто. Ловил котенка, ойкал, когда разбушевавшийся зверек впивался острыми зубками в его руку, чесал за навостренными ушками, пытаясь хоть как-то угомонить маленького бесенка. Но Аська успокаиваться не желала. Урчала, вцепившись в детскую ладонь, оставляя на ней багровые разводы. Завидя это, бабушка снимала Аську с Ванечкиной ручки и слегка шугала ее полотенцем. Аська испуганно устремлялась под кровать, откуда уже через пару секунд осторожно высовывала любопытную мордочку.

Но взяла за привычку – спать только с Ванечкой. Когда тишина окутывала дом, а сон тяжелел на веках, неслышно ступали кошачьи лапы к кровати своего спасителя. Прыгала и, уцепившись за свисавший край одеяла, карабкалась на кровать. Оглядевшись, кралась по Ванечкиному телу к изголовью, обнюхивала мокрым носиком его лицо и сворачивалась калачиком на подушке. Уже в дремоте он гладил мурчавшую, довольную Аську и засыпал с улыбкой на губах.

Когда ветер погнал по улице тополиный пух, на улице объявились двое мальчишек-братьев. Возрастом – старше Ванечки на год-два. Он наблюдал из окна, как весело они догоняли друг друга, довольные смеялись, тяжело отдыхиваясь после догонялок. Заметив это, бабушка вывела его к ним и, решив, что разберутся сами, оставила.

После изучающих взглядов, оба мальчика подошли к нему и представились:

– Рома.

– Сережа. А как тебя зовут?

Ванечка прижимал к себе Аську и с интересом смотрел на новых знакомых. Спустя пару минут, мальчики переглянулись, и Рома спросил:

– Ты что, говорить не умеешь?

Ванечка молчал, глядя на мальчишек и все крепче прижимая к себе Аську. Ему почему-то больше не хотелось с ними играть, и он мотнул головой.

– Ну и иди тогда отсюда, – бросил Рома.

Потом сделал шаг и поставил щелбан Аське. Котенок прижал уши и съежился. Ванечка повернулся боком, защищая Аську, и нахмурился.

– Эй, Ромка, так это же про него бабушка говорила, что он брошенка?

– Ага, – согласился брат и прищурился. – И сиротинушка еще.

Братья смотрели на него, ухмыляясь.

– Я слышал, – продолжал Сережа, – как бабушка нашей маме рассказывала, что мамка его в город укатила, а его бабушке подкинула.

Оба снова обратили презрительные взгляды в сторону Ванечки, который все так же стоял боком и смотрел на мальчишек, хмурясь.

– Так он еще и говорить не умеет, – ухмыльнулся Рома.

– Тогда пусть уходит домой, – наступая на Ванечку, тихо произнес Сережа. – Это будет наша улица, и мы тут будем играть. А ты, – он толкнул в плечо Ванечку, – не смей к нам приходить. Ясно?

– Да, – поддакнул Сереже брат. – И кошатину свою беспородную забирай. – И так же толкнул в плечо.

Ванечка не двигался. Смотрел на мальчишек и боролся с желанием заплакать, ощущая в себе обиду за несправедливое отношение.

– Ну, – произнес Рома, наклонившись к Ванечке, – чего ждешь? Или побить тебя?

– Эй!

Прозвучало это так громко и резко, что все трое вздрогнули. Мальчишки нахмурились, и Ванечка обернулся. Недалеко от них, широко расставив ноги и уперев руки в бока, стояла девчонка. Ванечке она показалась худой и нескладной, и даже немного смешной. Но столько твердости и решительности было в ее стойке, что он невольно проникся к ней симпатией. Когда она направилась к ним, в каждом шаге чувствовалась совсем не девчоночья храбрость. Ванечка улыбнулся краем губ. Чем ближе она подходила к ним, тем ярче горели рыжие косы в лучах полуденного солнца, четче становилась россыпь созвездий веснушек на лице и блеск в зеленых глазах.

Она встала между Ванечкой и мальчишками и, снова уперев руки в бока, произнесла:

– Вы чего его обижаете?

Мальчишки отступили под ее натиском.

– Ничего, – ответил Рома. – А ты кто такая?

– А тебе зачем? – прищурилась девчонка и шагнула снова к мальчишкам.

Те вновь попятились.

– Тоже меня побьешь? – ухмыльнулась она.

– Если нарвешься, то и побью, – попытался испугать ее Рома.

Девочка шагнула к нему и, подставив кулак под нос, произнесла:

– А ты попробуй!

Мальчишки замялись, а потом и вовсе струхнули:

– Давай играть с нами, – предложил Сережа.

– Не хочу я с вами играть, – отошла она от них и встала рядом с Ванечкой. – С ним играть буду.

– Так он молчун, – произнес Сережа и глянул на Ванечку.

– Ага, – поддакнул брат. – Да еще и сирота.

Девочка молча посмотрела на Ванечку. Тот, опустив голову, чесал за ушами маленькому котенку. Затем снова посмотрела на мальчишек.

– Все равно, – упрямо ответила она, – не хочу с вами играть.

Ванечка провожал взглядом удаляющихся мальчишек, потом повернулся и посмотрел на девочку.

Она, склонив голову на бок, тоже с интересом глядела на него. Затем ее широкий рот растянулся в такой искренней улыбке, что уголки Ванечкиных губ сами потянулись в разные стороны.

– Ну, давай знакомиться. Меня зовут Алиса. А как зовут тебя?

Ванечка молчал и только хлопал глазами, глядя на девочку. Она была выше его на голову. Такая искрящаяся и необыкновенная, какой он никогда не встречал, излучавшая доброту и душевность, которые он ощущал всем телом, она не переставала улыбаться в ожидании его ответа.

– У тебя красивый котенок, – снова произнесла она. – Как его зовут?

Ванечка поколебался, а потом шепнул:

– Аська.

– Красиво, – она склонила голову на другой бок. – А можно ее подержать?

Ванечка передал ей Аську. Алиса аккуратно взяла ее на руки и поцеловала в острый уголок одного ушка. Аська смешно дернула мохнатыми домиками, а потом стала обнюхивать лицо девочки. Алиса вернула котенка Ванечки, и тот снова прижал его к себе.

– Ну, – изогнув бровь, произнесла Алиса, – так как же зовут тебя?

Ванечка смотрел в ее лучистые глаза, грелся колотившимся сердцем о дружелюбную улыбку, и ему вдруг безудержно захотелось понравиться Алисе, стать ей настоящим другом. Он набрал воздуха в грудь, замер на секунду, а потом четко произнес свое имя так, как часто звала его мама, когда они жили вместе:

– Ванечка.

Бабушка, казалось, ожила вместе с ним. Эти перемены, которые произошли с появлением Алисы у Ванечки, утешали ее, заставляли на какие-то мгновения позабыть, что он оставлен своей матерью (слово «брошен» вызывало в ней расстройство и слезы), доставляли отраду для измученного сердца. Рыжая бойкая Алиса была старше Ванечки на три года. Но, несмотря на это, с удовольствием возилась с ним, играла и вообще проводила с ним много времени. Ее простодушная откровенность чувствовалась и в разговорах, и в поступках без намерения схитрить над Ванечкой или обидеть. Они вполне могли сойти за брата и сестру, если бы не явное различие в их внешности. Ванечка, темноволосый, с голубыми глазами под опушкой черных ресниц, Алиса – с огненно-рыжими косичками, широкой улыбкой, от которой ее зеленые глаза под белесыми бровями щурились и искрились неудержимым весельем.

И Ванечка ждал Алису каждый день как благодатный огонь, который вспыхивал в нем, едва глаза улавливали всполохи пламенных локонов, развиваемых ветерком, когда она шла к нему, и он не мог остановить себя, бежал навстречу, раскинув руки, и кричал:

– Алиса-а-а-а!

А она, присев на корточки, с неизменной широкой улыбкой, обнимала Ванечку, потом, взяв за руку, под одобрительным взглядом бабушки, вела Ванечку то на реку, где уже теплая волна омывала их ступни. Порой брали с собой лохматого Бари, который тащил их обоих за поводок то в кусты, то в канаву, с пристрастием обнюхивая каждую травинку, а они, еле поспевая за ним, смеялись и, переходя на бег, увлекали пса к реке. Часто ходили в маленький сквер, где, сидя на скамейке под раскидистыми березами и кленами лизали снежно-белый пломбир, купленный на карманные деньги Алисы.

Ванечка был счастлив. Его привычный мир перевернулся вверх тормашками – благодаря одной встрече он увидел счастье, взаимную доброту и даже любовь настолько яркими, какими он никогда их не знал. Его сердце теснилось в груди от радости, настолько необъятной, что могла свободно уместить в себе весь вращающийся земной шар. Все застывало в те мгновения, когда Алиса была рядом, Ванечка тянулся к ней, словно надломленный цветок к солнышку, впитывая в себя каждую капельку ее внимания, как необходимый живительный эликсир. Ванечка стал подвижным и открытым, часто улыбался и говорил – много, без удержу.

Бабушка тоже была счастлива, глядя на внука. Слушала его лепет, не понимая слов, а сердце сжималось и от разделяемой радости, и от тревоги, что не давала покоя в последние дни. Что будет, когда Алиса уедет? Она не спала ночами – не могла. Вставала тихо с кровати, шла в комнатку Ванечки и, присев в небольшое кресло, слушала детское сопение, глядела на спавшего внука и мурчавшую на подушке Аську. И снова молила Господа о помощи. Вытирала редкие соленые дорожки на щеках. Затем вставала, укутывалась в старенькую шаль и шла в сырую ночную тишину улицы. Подолгу сидела на ступеньке крылечка, прислонив голову к потемневшей балясине, смотрела, как двор окутывает молочный туман и вспоминала, вспоминала… Как много лет назад так неожиданно осталась вдовой, как собрала всю волю в кулак, смотав в клубок свое безутешное горе, и воспитала маленькую дочь. Человеком старалась растить, все отдала. Где ошиблась? Что сделала не так? Виновата, ох как виновата… Не смогла, не справилась, упустила…

Долго сидела, и каждый раз чувствовала, как слабела привычная стойкость, как рвалась наружу из глубин страдающей души давняя скорбь, и как неутомимо хотелось оплакивать ее. Но она, сдерживаясь, вновь поднимала лицо к небу, молча просила поддержки и сил, обещала сделать все от нее зависевшее. Блуждала глазами по безликому летнему небосводу, пока бледные нити света просыпавшейся зари не начинали пробиваться сквозь листву деревьев, целовать теплом мокрые от росы и озябшие ступни, нежно скользить по лицу, заставляя снова не поддаваться завладевшей слабости, возвращать в реальность, вселяя в сердце надежду. Стряхнув шаль, бабушка заходила в дом, ложилась на кровать и забывалась глубоким, но коротким сном.

Крупные капли теплого августовского дождя молотили по нейлону зонта, ручьями стекали с наконечников. Алиса и Ванечка сидели на скамейке в полюбившимся им скверике под большим куполом, вмещавших под себя их обоих. Небо хмурилось с утра, и, собравшись на прогулку, Алиса прихватила с собой большой яркий зонтик.

– Вот было б хорошо, если бы мы были брат и сестра, – вздохнул Ванечка.

Алиса улыбнулась.

– Но мы с тобой не брат и сестра, – пожала она плечами.

– Я знаю, – Ванечка посмотрел под ноги. – А может, твоя мама возьмет меня?

Алиса помолчала.

– Но у тебя есть своя мама, – наконец, произнесла она. – Мама у всех одна.

Ванечка не ответил. Он отвернулся и стал смотреть на дождь.

– Она вернется за тобой? – тихо спросила Алиса.

Ванечка молчал. Он обернулся, когда ладошка Алисы легонько коснулась его плеча.

– Она обязательно вернется, – глядя зелеными глазами, заверила его девочка. – Мама не может бросить своего ребенка, ведь она его любит. Моя мама всегда так говорит.

– Бросить… – выхватив, произнес Ванечка и нахмурился.

Его словно обожгло, но он не мог понять почему. Слышал это слово часто, когда жил с мамой, и оно не нравилось ему, пугало, настораживало. И сейчас, услышав его, вспомнил маму. Ему вдруг стало холодно, промозгло и тоскливо… Ужасно тоскливо. Что-то внутри сдавило, он перестал дышать, оказавшись на мгновение в том самом вечере, когда мама ушла. Без него.

Алиса тоже нахмурилась. Крутила про себя сказанную фразу, искала, что в ней не так. Смотрела на застывшего Ванечку и ждала, что он хотя бы что-то скажет, но он молчал. Молчала и она, не зная, как сказать главного.

– Ванечка, – наконец, позвала его Алиса.

Он повернулся.

– Я… завтра уезжаю, – тихо прошептала она.

Разгулявшийся дождь шумел в листве. Но он услышал. Его оглушили эти слова. Ванечка отпрянул, и рукав его ветровки промок под сбегавшими с зонта ручейками. В одночасье ему стало и пусто, и одиноко.

– А я…?

Алиса растерялась. Молча посмотрела на него и слегка пожала плечами. Ванечка спрыгнул со скамейки и бросился бежать в сторону дома. Алиса заторопилась следом. Он не останавливался, хотя она звала его. Звала так же, как кто-то звал в тот самый вечер, но он и сейчас не хотел оборачиваться, пусть голос был другой – добрый, взволнованный. Ванечка бежал по лужам, поднимая в воздух грязные брызги, торопясь укрыться от взгляда зеленых глаз рыжей девчонки, к которой привязался всей душой.

В своей комнате опустился на пол в углу, съежился, уперся взглядом в колени и замер. Не обратил внимания на мурчавшую Аську и на вошедшую в комнату бабушку, на стекавшие с кончиков волос капли, щекотавшие его на щеках. Боролся с собой, сам не понимая, почему убежал.

– Что случилось? – спросила бабушка.

Он молчал, не поднимая глаз. Язык стал неподвижным, тяжелым, да и желания говорить у Ванечки совсем не было. Бабушка ответа не ждала – она его уже знала. Знала давно. Снова замкнется, подумалось ей, и на душе вновь стало тяжело. Она подошла к внуку, села рядом и, молча обняв, прижала к себе. Сколько слов ей хотелось сказать, сколько объяснить – не стала. Прижалась щекой к сырой Ванечкиной макушке, медленно укачивала, словно убаюкивая, и тихо плакала, с трудом сдерживая всю силу слез внутри.

Ванечка ждал Алису. Ждал с самого утра. И когда она появилась из-за поворота, он замер хмуро глядя на нее. Алиса шла к нему нерешительно и медленно. Больше не горели ее рыжие косы, хотя солнце разгоняло яркими лучами остатки от вчерашних туч; не искрились неудержимым весельем глаза, хотя были они распахнуты, как и прежде. Он смотрел на нее, склонив голову набок, а потом щемящая душу тоска толкнула его ей навстречу. Подбежав, крепко обнял и прошептал:

– Алисочка, не уезжай. Не бросай меня.

Она обняла его за плечи и промолчала. Изучала взъерошенные темные пряди, упрямый вихор на затылке и пыталась найти нужные слова, чтобы успокоить Ванечку и подбодрить. Наконец, отняла его от себя и произнесла:

– Мы обязательно встретимся с тобой следующим летом. Я приеду к бабушке, и ты приедешь. И мы снова… встретимся…

Ванечка смотрел на нее и ждал, что Алиса сейчас засмеется, скажет, что пошутила и позовет его на пляж, смотреть, как грустит река в преддверии осени спокойными водами, или поведет его снова в сквер лакомиться мороженым и смотреть на редкие опадающие листья, танцующие в воздухе свой прощальный вальс. Он ждал, но она молчала. Ее смешной широкий рот не растягивался в дружелюбной улыбке, а лишь виновато дергал уголками губ.

И Ванечка на мгновение замер, а затем вдруг заплакал. Смотрел на расплывчатый силуэт Алисы сквозь поток неожиданных слез, не в силах отвести глаз, всхлипывал и ловил густой душный воздух ртом. Вытирал маленькими ладошками дорожки слез, на месте которых тут же появлялись новые, и никак не мог остановить рвущиеся рыдания. Подоспевшая бабушка присела рядом, что-то говорила ему, успокаивала, но казалось, что Ванечка не слышал ее. Его горе, исходившее из самых глубин хрупкой, детской души, было настолько безутешно, что бабушка на мгновение испугалась: он не плакал, когда его оставила мать, но замкнулся в себе до знакомства с Алисой. Что будет теперь, когда не станет и Алисы?

Девочка посмотрела грустными глазами на бабушку. Та молча кивнула. Алиса развернулась и направилась к своему дому. Бабушка стала увлекать Ванечку в противоположную сторону. Всхлипывая, внук покорно повиновался бабушкиной воле. Дома лег на свою кровать, сжался в комочек и затих. Так и пролежал до вечера.

На вопросы бабушки не отвечал. Поднимал на нее заплаканные небесного цвета глаза и молчал. Так же молча вышел на улицу, направился к лохматому Бари. Пес, гремя цепью, двинулся Ванечке навстречу и, остановившись рядом, вздохнул тяжело и протяжно, совсем как в тот самый вечер, когда летел ивовый пух и дурманил аромат сирени, наполнив свою собачью душу детским горем. Бари ткнул мохнатую морду в маленькие ладошки и замер, лишь еле заметно виляя хвостом. Ванечка провел рукой по голове пса, а затем, развернувшись, направился к калитке. Вышел за нее, долго смотрел в ту сторону, откуда приходила Алиса, все еще надеясь, что она вот-вот покажется, но из-за поворота не появлялась рыжая девчонка, спешившая к Ванечке. Солнце уже отбрасывало закатные лучи, а он все не верил, что Алиса больше не придет. Вдыхая прохладу августовского вечера, Ванечка топтался на улице, потом увидел небольшой валун, попятился.

Сел и стал ждать.

А бабушка стояла перед иконой Божией Матери и молила, и молила о прощении для своей дочери, обхватив руками гудящую голову.

Новость о том, что он скоро пойдет в детский сад Ванечка воспринял с интересом. Выслушал бабушку, рассказавшую о воспитателях, о ребятах, с которыми ему будет весело и интересно, но в ответ промолчал. Прижал к себе мурчавшую Аську, спрятал лицо в мягкой кошачьей шерсти и вздохнул. С каждым днем его грусть только росла, заполняя собой все пространство вокруг. Он вспоминал Алису, тосковал по маме и, вспоминая слова своей подруги, ждал ее. Но один день сменялся другим, темные ночи были преисполнены звездопадами, а его ожидания так и оставались пустыми.

Не сложился и первый день в саду. Ванечка сторонился бегающих и орущих детей, которые даже не пытались связать себя с новичком дружескими ниточками: сторонились его, не делились игрушками, не разговаривали. Он наблюдал за ними с опаской, за которой скрывалось желание примкнуть к их веселой ватаге, но подойти сам не решался. Так и сидел в уголке на стульчике, оставаясь без внимания одногруппников и равнодушных воспитателей.

– Ты чего это, Ванечка, сидишь тут один? – заметила добрая нянечка Светлана Александровна.

И когда он пожал в ответ плечиками, улыбнулась:

– Не бойся. Идем к ребятам. Они у нас хорошие и обязательно примут тебя к себе.

Он доверчиво вложил свою маленькую ручку в ее теплую ладонь и последовал за женщиной. Однако подойдя к галдящей компании, он вдруг испугался и никак не хотел отпускать нянечку. Она долго уговаривала его, а он смотрел на косящихся с подозрением мальчишек и мотал отрицательно головой. Так и проходил целый день следом за нянечкой, которая взяла его с собой на кухню и доверила нести хлеб на обед и оладушки на полдник.

Ванечка все чаще вспоминал маму. На время притупившаяся тоска по ней вновь стала разгораться темными августовскими ночами, все сильней начинавшие пахнуть приближающейся осенью. Он вздыхал, гладил мурчавшую на подушке Аську и, веря, что мама обязательно услышит его, тихо звал ее одними губами:

– Мама… мама… мама…

И каждое утро он с надеждой выходил из дома, ожидая увидеть ее, улыбающуюся, у калитки. Вечером, томясь у окна, выглядывал в пустоте сгущающихся сумерек знакомую фигуру, спешащую укрыться от занудного дождя в тепле их дома. А потом бабушка, любя и заботливо, приглаживала темные вихры и уводила его спать.

Они вышли в осень. Бабушка передала ему букет из душистых флоксов, в которые Ванечка постоянно норовил сунуть нос, чтобы вдохнуть их ни с чем несравнимый аромат. Бабушка журила его: соцветия опадали при малейшем неаккуратном движении, оставляя вместо себя пустые трубочки. Однако видя довольного Ванечку, начинала улыбаться ему. Она поправила на нем одежду, они вместе повернулись, чтобы спуститься с крыльца, и застыли.

Ванечка, щурясь от лучей сентябрьского солнца, увидел маму, только что вошедшую в калитку и замершую при виде их. Вздрогнул, ощутив бабушкину ладонь на своем плече. Учащенно вдыхал пряно-кисловатый запах осени, изучал медный блеск таких же, как у него, темных волос, нахмурился, поймав уставший взгляд, долго смотрел в небесно-голубые глаза, а затем – зажмурился. Но испугался: вдруг она исчезнет. Резко распахнул глаза – нет, не исчезла. Ветер бережно сыпал на двор янтарные и пурпурные резные листья деревьев, нес мимо сверкавшие в свете не гревшего, но еще ласкового солнца нити паутины, доносил песни редких птиц. И Ванечке вдруг показалось, что он очутился в настоящей сказке, нарисованной акварелью золотой поры так ярко, живописно и правдоподобно, что к чуду, которым она была наполнена, можно было прикоснуться, обнять его и наполнить себя долгожданным запахом.

Бабушка слегка подтолкнула его. Он спустился по ступенькам и подошел к присевшей на корточки маме. Стоял перед ней, слушал, как резко и часто она втягивала носом воздух, смотрел, как из глаз струились слезы, как дрожали губы и вздрагивали плечи и, испугавшись, что это он обидел ее, не решался больше ни на что. Мама сжала в руках подол плаща и тихо позвала:

– Ванечка…

Ее голос обнял его – нежно, заботливо. Он, не отрываясь, смотрел в ее глаза и видел в них пронзительно голубое небо, где, словно миниатюрные солнца, сквозь слезы вспыхнули лучистые искры, вытиснив на мгновение тоску. И Ванечке так захотелось, чтобы мерцавшая радость больше не меркла, не сменялась омрачавшей печалью, что он отчаянно пытался что-то придумать, но все, на что хватило его в этот миг, – протянуть маме ароматный букет флоксов. Она взяла цветы, вдохнула дурманящий запах, закрыла глаза и ощутила, как падает в черную пропасть пережитых будней без него…

С болью вспоминала эти месяцы, прожитые без него в равнодушном, суматошном городе среди холодных скал каменных высоток. Каждое утро он глотал ее спешкой, давкой и раздражением, каждый вечер выплевывал изнеможенностью и опустошенностью. Вспоминала, как одиноко бродила в парках и скверах, как вздрагивала, услышав детский смех, и как с надеждой в глазах искала взглядом родник нескончаемого счастья. Находила, замирая, наблюдала, как чужой ребенок радостно бежал к своей маме, и будто разрушалась от душивших ее чувств – боли и стыда. Долго сидела на скамейке, гнала нахлынувшие мысли и, не внимая голосу разума, только тихо повторяла: «Надо время, надо время…». Ловила косые взгляды прохожих, вставала, поднимала воротник летнего плаща, точно прячась от осуждающих взглядов, и быстрым шагом уходила прочь.

Забегала в квартиру, запирала дверь, словно верила, что здесь можно спрятаться от точивших ее угрызений. Но получалось наоборот. Крики совести становились лишь громче, как в каменной коробке, рикошетили от стен, давили и выматывали. Даже в кольце, казалось, любимых рук она не могла заполнить образовавшуюся в ней брешь и отчаянно пыталась найти не достававшую и так необходимую частичку. Она сбилась со счета, сколько встретила слезных рассветов, сколько ночей дрожала в ласковых объятиях, сколько дней потеряла, обманывая себя, что все изменится. Снова ныряла в снующую толпу, захлебываясь мельтешением и духотой, и выходила из нее с желанием больше никогда не стать частью ее течения.

И на закате лета, с искромсанным сердцем, вымотанная от бесконечных мыслей, она, наконец, призналась во всем тому, кого обманывать больше не могла. «Как это – есть сын?», – опешил он. Рассказала все как есть, ничего не утаив.

Она закрыла дверь за ним без слез. Медленно опустилась на пол и долго просидела у порога, слушая, как тикали настенные часы в тишине пустой квартиры. Чувствовала облегчение, избавившись от груза лжи, и впервые ее губы дрогнули, изобразив подобие улыбки. Мысли таяли, в груди теснилось чувство свободы, и она вдруг поняла… Поняла, какую ошибку совершила, оставив своего Ванечку, не просто сына – частичку себя. Променяла на иллюзию об идеальной семье, к которой, наверно, стремилась больше сама, чем дать ее сыну.

Спала ночью, словно младенец. Утром проснулась рано, собрала вещи и заторопилась на первый автобусный рейс – к Ванечке.

Солнце отражалось в его небесно-голубых глазах. Повзрослел, изменился и как-то сурово смотрел на нее в этот миг. И она знала почему. Виновато опустила глаза, лишь крепче сжав букет флоксов, которые сыпали свои ароматные соцветия на землю. Выхватила взглядом островок с вытоптанной, местами уже бурой, травой и пыталась сложить из хаотично прыгающих слов в голове подобие какой-нибудь фразы, чтобы попытаться объяснить Ванечке свой поступок. Но тут же откидывала то одну, то другую, упрекая себя в том, что это лишь оправдания перед сыном. И когда молчание стало невыносимым для нее самой, она, посмотрев на него и встав на колени, произнесла с таявшей надеждой то, что должна была:

– Прости меня, Ванечка…

Он быстро шагнул к ней, прижался, обвив ручонками ее шею, прикоснулся своей щекой к маминому лицу. Вдохнул знакомый запах – такой родной и любимый – и шепнул:

– Мама…

Она подняла глаза и виновато встретила взгляд своей матери.

– Мама, – только выдохнула она.

В небе неровной галочкой тянулся клин печально курлыкавших журавлей. Ванечка провожал их счастливой улыбкой. Он смешно жмурился от выглянувшего из-за края ватного облака проказливого яркого луча. Ему хотелось расправить руки и взлететь, так же как они, на крыльях переполнявшей его радости. Ванечка вскинул тоненькие ручонки и побежал по двору.

– Бари, Бари, смотри, я птица!

Лохматый и ленивый Бари вдруг встрепенулся и, подхватив игру своего маленького друга, запрыгал и громко залаял.

– Поймай меня, Бари!

Взорвавшие на мгновение сгустившуюся тишину жизнерадостные крики веселого Ванечки и звонкий лай резвого Бари разлетелись фейерверком на миллионы оттенков безудержного и долгожданного детского счастья. Осенний ветер, подыгрывая, просвистел под Ванечкиными «крыльями», а потом схватил ликующие возгласы и унес их к самому солнцу в бледное поднебесье. И сама Осень – сдержанная и невозмутимая, – скатившись по лучам шаловливой рыжей девчонкой, засмеялась причудливым эхом, кружась богатым разноцветьем опадающей листвы.

Жизнь вспыхнула – задышала, расцвела. Словно ветер в паруса были крики самой Вселенной в светлое будущее:

– Бари, я птица!!!