Читать книгу: «Ещё одна попытка»

Глава 1

Непривычно задумчивый Сорен снова сидел на нашем диване и ерошил свои чёрные кудри, собираясь с мыслями. Потом он набрал воздуха, поднял голову и выпалил:

– Ребята, тут такое дело… Мы с Биргиттой разводимся.

Мы с Эриком переглянулись, но взгляд Эрика на меня быстро стал осуждающим. Иногда я жалела, что у меня настолько подвижная мимика и, чтобы прочитать мои мысли, экстрасенсом быть не требовалось – они отображались на моём лице бегущей строкой. Сейчас Эрик прочитал там фразу “Да и слава богу”, за что я и удостоилась порции неодобрения.

Биргитта мне не нравилась. Просто до зубовного скрежета.

Ещё с того момента, как они с Сореном только начали встречаться, Эрик регулярно подшучивал над моим отношением к их паре, говоря, что я похожа на ревнивую свекровь, вырастившую свою ягодку не для Биргитты. Но он довольно долго не мог взять в толк, за что именно я её так не люблю.

– Катерина, ну что опять не так? – спрашивал Эрик, когда я находила очередную причину проигнорировать вечеринку, устроенную Биргиттой.

– Всё так, Эрик. Просто именно в этот день у меня дела. Сходи один, если хочешь, вечеринка будет зажигательная, с толпой народу, ты такие любишь.

– Без тебя мне там будет скучно, Сорен опять прилипнет к своей даме так, что не отдерёшь, а, кроме него, я там почти никого не знаю. Слушай, ну ты ведь даже с Зарой общий язык нашла, а от Биргитты бегаешь, как от чумной.

– Мы нормально общаемся с Биргиттой. Но я не могу отменить свои планы ради её вечеринки.

И Эрик, вздохнув, снова тянулся за телефоном, чтобы сказать другу, что мы не придём.

Планы при этом могли быть самые разные. Поход в парикмахерскую, где у меня был блат – мастерице я нравилась и для меня она могла найти окошко тогда, когда я попрошу, причём зачастую даже задним числом: когда я звонила ей из туалета, прикрывая рукой трубку, и просила меня записать уже после того, как сказала Эрику о существующей записи. Если стрижка и маникюр были совсем свежие, мне могло внезапно потребоваться перевезти книги из издательства – в благодарность за то, что c новым романом Сорена я приходила к ним раньше, чем к конкурентам, они могли подержать у себя часть тиража, в которую я залезала за книгами для презентаций, промо-мероприятий и встреч с читателями. Участие в благотворительном мероприятии тоже отлично годилось – за довольно небольшой период времени меня на них стали узнавать в лицо, что вообще-то для моего лица крайне нетипично.

Если честно, годилось вообще что угодно, лишь бы не появляться дома у Сорена и Биргитты, тем более, что про нас с Эриком она вспоминала обычно в самый последний момент. И да, Зара, жена Улофа, одного из братьев Эрика, была мне по душе гораздо больше, хотя, выросшая в семье недавних выходцев из Пакистана, она имела диаметрально противоположное моему воспитание и абсолютно другие жизненные ценности. В частности, четверо их с Улофом детишек мне казались счастьем только первые пятнадцать минут, потом от их непрекращающегося гомона у меня начинала болеть голова. Но Зара была адекватной взрослой женщиной, со своими принципами и приоритетами, которые я могла выстроить в стройную систему и понять логически. И потому – относиться к ним с уважением: мне хватало мозгов и такта, чтобы не толкать в обществе женщины, мать которой всю жизнь заматывала голову платком, профеминистские тейки и делиться в переписке с Зарой исключительно рецептами любимых блюд.

А вот Биргитту я понять не могла. Сорен познакомился с ней на очередных съёмках, где она играла роль второго плана, и у них моментально закрутился бурный роман. Актрисой она была средненькой, ну или мне так казалось оттого, что довелось близко увидеть в петербургском театре очень высокий класс актёрского мастерства, до которого она явно не дотягивала. Это не было проблемой, пока она молодая – для такой хорошенькой актрисы всегда найдётся роль в не слишком высокобюждетном сериале, проблемой было совсем другое. Биргитта была очень медийной. Даже сверхмедийной. Иногда мне казалось, что из 24 часов в сутках в реальном мире она живет два, а остальные – в соцсетях, телешоу и журналах. И на непрекращающихся тусовках.

На момент их знакомства Сорен уже успел издать свой первый большой роман и однажды утром проснуться звездой такой величины, что мы с Эриком даже слегка опешили. Книга выстрелила и по продажам, и по положительной реакции критиков – Сорен, пусть и не без моего участия, получил за неё несколько литературных премий, как в Швеции, так и ещё в паре стран. Да и финансовые дела в кои-то веки стройным маршем пошли в гору, и я, будучи его литературным агентом, наконец, смогла оставить работу в российском издательстве, с облегчением подписывая свой приказ об увольнении под жалобные напутствия уже бывшего руководства в духе “Ты, это, заходи, если что”. Да упаси господь, думала в ответ я.

Первый раз в моей жизни меня ждала хоть какая-то финансовая стабильность.

А вот Эрик, в отличие от меня, к повышению благосостояния своего друга отнёсся предельно спокойно, без ажитаций – в его жизни было время, когда он зарабатывал столько, что такие суммы не снились ни Сорену, ни Биргитте, которая охотно брала рекламные контракты, и именно это было её основным доходом, а вовсе не съёмки. Аудитория у неё была приличная, и пост с рекламой в её блоге стоил освежающе.

Эрик за свои годы успел осознать, что большой доход, в случае, если ты не наследник большого состояния, конечно – вещь крайне непостоянная, и сейчас предпочитал иметь синицу в руках. Мы всё ещё жили в доме, купленном им на остатки его спортивных гонораров сразу после возвращения из России и наш небольшой совместный уголок нас полностью устраивал. А вот Биргитта жила не по средствам и активно тащила Сорена туда же. Дорогая одежда, модные курорты, дорогостоящие хобби, роскошные рестораны – всем этим она кормила свои социальные сети практически каждый день. Чёрт, я бы, может, и смогла всё это понять. Жизнь Биргитты напоминала езду на велосипеде, причём одноколёсном – выжить в блоггинге можно только в постоянном движении, распихивая многочисленных конкурентов чем-то, чего у них пока нет. Если бы она однажды перестала ежедневно забрасывать контент в алчущую пасть Молоха, называемого аудиторией, её популярности моментально пришёл бы конец. Люди научились очень быстро забывать.

Я бы поняла. Но она начала кормить этого Молоха и Сореном.

В её нарядном, оформленном в пастельных тонах блоге даже был для него отдельный раздел, размещавшийся между разделами “Шоппинг” и “Путешествия”. Сорен был мне не только работодателем, он был моим другом, и эта деловитая аккуратность Биргитты, разложившей даже личную жизнь по корзинкам с одинаковыми ярлычками, меня очень сильно коробила. Сам же он на мой деликатный вопрос ответил, удивленно хлопнув чёрными ресницами, что это нормально – разделять контент на темы, чтобы проще было искать. Но сама мысль, что мой друг у кого-то проходит по категории “контент”, была для меня предельно дикой.

Они хорошо смотрелись вместе – пускай природа не одарила Сорена так щедро, как Эрика, но он был симпатичным парнем, а его молодость и вовсе могла оправдать любые неконвенциональные особенности его внешности, и в его случае любой баг становился фичей. Крупные черты лица, чёрные глаза, орлиный нос делали его внешность, как сказали бы во времена моей прабабушки где-нибудь в светском салоне, весьма байронической, к тому же на его лице лежала печать интеллекта, которую невозможно было игнорировать.

Но главное, что привлекало в Сорене – это его речь. Он говорил вдохновенно, плёл слова с величайшим мастерством, и собеседникам его речь слышалась волшебной музыкой, от которой большинство людей застывали, как кобры перед дудочкой заклинателя. Причём он мог это делать на любом языке из тех, на которых говорил – в питерском театре понахваталась всякого не только я. Ну и, что греха таить – его слава делала его втрое привлекательнее для поклонниц.

Биргитте, впрочем, исходных данных бойфренда показалось маловато, и она дополнительно поработала над его имиджем, сделав его более современным (и, чёрт побери, не выбивающимся из общей пастельной гаммы), но всё-таки без перебора. Вкус у нее определённо имелся, и она в своих публикациях очень ловко подчёркивала всё то, что в Сорене в самом деле было хорошо. Камера в опытных руках Биргитты явно любовалась парнем, которого запечатлевала. Если бы я не знала Сорена лично, не работала с ним несколько лет и не ругалась с ним минимум раз в месяц, я бы тоже видела в нём идеального рокового мужчину и мечту всех девушек. А то, что свои собственные соцсети Сорен вёл как попало, заставляло его поклонниц в поисках новостей подписываться и на Биргитту, увеличивая ей и так немаленький охват аудитории.

И вроде никто не был внакладе. Но меня бесил сам принцип торговли за лайки не только своей мордой, но и чужой.

Конечно, Биргитта не смогла бы осилить такой объём работы в одиночку, иначе некогда было бы ходить по интервью – у неё на ведение социальных сетей был нанят специальный человек, и даже, как я поняла потом – не один. Над её медийным образом пахала целая команда, но и отдача от этой работы была колоссальной: Биргитта была инфоповодом всегда. Поэтому я и отказывалась ходить на её вечеринки – невозможно было прийти туда и не обнаружить на следующий день своё перекошенное лицо во всех СМИ.

Разумеется, у Эрика тоже были какие-то ресурсы в социальных сетях, где размещались новости и общались поклонники, но в отношении них мы были бессовестно безалаберными, у нас хватало времени выкладывать туда почти исключительно деловую информацию, даже о нашей свадьбе там сообщалось довольно сухо. Просто фото нашей пары с текстом “Сегодня она наконец-то сказала мне ДА”. И это было исчерпывающее описание – после выхода из ратуши мы отправились на семейный ужин в просторный дом Улофа и Зары, куда и пригласили немногочисленных гостей – и всё, даже медовый месяц мы решили провести дома. Биргитта же устроила из своей свадьбы с Сореном целое шоу, с костюмами и декорациями, от которого я очень долго не могла отойти.

Начать хотя бы с того, что их свадьба была очень скоропалительной – не прошло и трёх месяцев с начала отношений, как Сорен объявил нам, что они женятся. Тут эмоций не смог сдержать даже Эрик, сразу же спросивший в лоб, а не рановато ли его друг принял такое важное решение, но Сорен был так вдохновлён скорым изменением своего статуса, что Эрик махнул рукой – пускай женятся. Сам он на этом пути прошёл девять кругов ада и прямо сейчас проходил десятый: мы пока не до конца притёрлись друг к другу в бытовом плане, а я сама пока не очень притёрлась к Швеции, и до сих пор мне случалось слышать даже от плюющего на почти все правила Эрика осторожное замечание шёпотом на ухо: “Тут так не принято, Катерина”. Он даже выучил эту фразу по-русски и за несколько месяцев затвердил так, что произносил её без акцента.

Вот настолько тут было много чего не принято. В том числе и жениться через три месяца знакомства, но Сорену Эрик прощал намного больше.

И подготовку к свадьбе Сорена, и саму свадьбу я хотела бы забыть, как страшный сон. Работать с ним стало невероятно сложно – свадьба ставилась им в безоговорочный приоритет, и мне приходилось буквально силой заставлять его встречаться с продюсерами и издателями, а иногда я тащила его на встречу прямо с интервью или с примерки, и во время переговоров он уже мало что соображал.

А ещё на это время он полностью прекратил писать, и это беспокоило меня гораздо сильнее его скороспелой женитьбы, даже несмотря на его неловкие оправдания, что это, мол, временно, и он вернётся к своему ноутбуку так скоро, как сможет. Но проблема заключалась в том, что до сих пор он так и не смог. В воздухе повисли несколько проектов, по которым уже были сроки и договорённости, и я чуть не поседела добела, пытаясь весь этот бардак как-то утрясти.

На свадьбу пригласили совершенно невероятное количество народу, при том, что с большей частью людей из этого списка Сорен был не знаком. Сам он отправил приглашения родителям, нам с Эриком, а ещё Ольге и Анне, пригласив их приехать с супругами, но от Анны получил вежливый отказ, она сослалась на проблемы с получением визы. А от Ольги – невежливый. В её духе.

Да, и моя закадычная подруга Оля, и несостоявшаяся возлюбленная Сорена тоже вступили в ряды законных жён. Ольга с Михаилом поженились совсем недавно, и по её настоянию уехали жить в какую-то глухую деревню, после того, как она выходила его после огнестрельного ранения и решила, что для семьи им нужно место поспокойнее. А Анна выскочила замуж раньше, за крупного бизнесмена, и довольно долго не сообщала Сорену об этом.

Возможно, он бы так и пребывал в неведении, если бы не мой прокол: репортажи со свадебной тусовки расползлись практически по всем желтушным российским изданиям, одно из которых я и подобрала со скамейки в аэропорту, чтобы проложить между двумя угрожающе цокающими друг о друга банками с вареньем, всунутыми мне в чемодан заботливой подругой Валечкой. А когда поняла, что бульварный листок всё же попался Сорену на глаза, было уже слишком поздно. Я, грешным делом, сразу же подумала – а не это ли случайно полученное известие о замужестве Анны сподвигло Сорена практически через две недели после него сделать предложение Биргитте?

Не люблю я таких совпадений.

На свадьбе Сорена и Биргитты мы с Эриком чувствовали себя бедными, даже нищими родственниками – уровень приглашённых селебрити был такой, что мы ему никак не соответствовали. Оставалось только дуэтом затянуть “Тётя-тётя кошка, выгляни в окошко!”. Даже родители Сорена, довольно известные в Швеции учёные-археологи, смотрелись на этом блестящем фоне жидковато. В списке гостей числился кто-то из правительства, а музыку там играли не голодные лабухи из ближайшего подземного перехода (чего я вполне могла бы ожидать от Сорена, он в глубине души был тот ещё рок-н-ролльщик), а сразу две суперпопулярные, пусть и только в Швеции, поп-группы. И практически всем приглашённым было глубоко фиолетово на повод, по которому они собрались. Они пришли туда светить лицами, словно на рядовой юбилей какой-нибудь рандомной организации.

К моему огромному сожалению, в этот раз отмазаться от посещения мероприятия было совершенно никак нельзя – получив нарядные приглашения, напечатанные на слегка шершавой плотной бумаге молочного цвета и украшенные искусственными жемчужинками, я полезла в недра шкафа за нашими вечерними нарядами, стараясь не слишком громко скрипеть зубами. В приглашениях был очень чётко обозначен дресс-код.

Вот на свадьбе-то до Эрика, наконец, допёрло, почему это я раньше так упорно игнорировала Биргиттины тусовки. Размах показухи впечатлил его настолько, что, когда мы вернулись из этого вертепа домой, он извинился передо мной за все предыдущие попытки меня уговорить. Даже сказал мне, что врать ему больше не обязательно, отмазки он теперь будет придумывать лично, за двоих сразу, благо он всё-таки писатель и фантазия у него ничего себе, а то я в последнее время что-то начала повторяться. Благотворительные же мероприятия и встречи со школьниками он начинает воспринимать, как тот вклад, который он просто обязан внести в будущее этого мира.

Телевизор, газеты и соцсети мы игнорировали потом дня три. Боялись увидеть там свои вытянутые от происходящего лица.

Женившись, захаживать к нам в гости Сорен стал всё реже и реже – он теперь был постоянно занят. Мы в его новом доме, куда он, наконец, съехал с женой из родительской квартиры, появились считанное число раз, пересекаясь с ним в основном на деловых встречах или промо-мероприятиях, разумеется, в том случае, если его удавалось на них вытащить. И вот сегодня он без предупреждения появляется на нашем диване и сообщает нам о своём скором разводе. Не прошло и полугода.

Даже мне казалось, что он протянет подольше.

– А в чём причина, Сорен? – аккуратно начал расспросы Эрик.

– Да во всём. Во всём!!!

Похоже, аккуратно не выйдет, подумала я, глядя, как Сорен моментально взорвался в ответ на предельно нейтральный вопрос. Ему будет больно, куда ни ткни. Видать, нарывало долго.

– А если чуть подробнее? – спросила я.

– Не валяй дурака, Кайса, – Сорен, зная, что я терпеть не могу сокращение моего имени на шведский манер, называл меня так явно специально, – уж кто-кто, а ты с самого начала поджимала губки, не одобряя всю затею так явно, что видно было за километр. Радуйся теперь – ты оказалась права. Во всём права.

Он снова уронил кудрявую голову в ладони. Эрик бросил на меня взгляд, полный, если формулировать не матерно, крайней степени удивления.

– Сорен, а в чём именно Катерина права? Я вот тупой, я не понял.

– Устал я от всего этого. Понял, что живу не свою жизнь, а чужую. Эти счастливые картинки в её соцсетях – ложь, от первой до последней. Вы не представляете, что за ними стоит. И даже не пытайтесь представить, если вам дорога ваша крыша. Я родился на этот свет для того, чтобы писать, но именно этого я сейчас не могу делать совсем – мне не найти даже двух часов, чтобы просто сосредоточиться, а моя голова забита какой-то ерундой, которой даже как-то стыдно делиться с другими людьми, – тут он поднял голову, но смотрел не на нас, а в стену. – И знаешь, Кайса, в твоей квартире, в петербургском гетто, я был счастлив, как никогда в жизни – я жил, самостоятельно жил в незнакомой стране, смотрел по сторонам, наблюдал, впитывал, удивлялся, а вечерами писал, писал, писал. И из этих заметок потом родился мой роман, отчего я стал ещё счастливее. Моя нынешняя личность полностью выросла именно из этого. А потом я поступил, как последний дурак. Я решил, что могу стать ещё более счастливым.

Он наконец-то посмотрел на меня и на Эрика. Мы молчали и ждали, когда же нарыв, наконец, прорвёт.

– Ребята, вы для меня всегда были образцом, как жить правильно. Я всегда думал, что то, что хорошо для вас, будет хорошо и для меня. И мне тоже захотелось семью, свою собственную. Только это, похоже, не моё. Куда бы я ни шагнул, каждый шаг был ошибкой. С Биргиттой мне поначалу было очень весело. Мы тусовались, путешествовали, я пробовал много того, о чём не знал раньше, впитывал новые впечатления. То, что она живёт вот так, напоказ, меня не сильно смущало – формально я в своих книгах тоже открываю перед читателем всё своё нутро, в моих строчках можно найти все мои мозговые извилины, все до одной, если уметь читать. Да и, если честно, наш роман работал не только на её популярность, но и на мою. У неё же огромная аудитория, половина которой в жизни не открыла ни одной книжки толще путеводителя, но им всем внезапно захотелось прочесть, или, как минимум, купить мои после того, как увидели в блоге, как Биргитта прикрыла одной из них грудь на пляже. Ты же, Кайса, очень пристально следишь за продажами, ты не можешь не признать, что эффект был ошеломительный. Биргитта красивая, весёлая, популярная – чего мне было ещё желать? А потом ты явилась из России с этим чёртовым журналом. Боже, как же мне было обидно узнать о свадьбе Анны не от неё самой, а из жёлтой журнальной статьи. Я-то считал, что мы, пусть и не близкие, но всё же друзья, а она не посчитала нужным мне о таком важном для неё событии даже сообщить, пожалела двух строк электронного текста. И в тот момент я подумал, что мне самому пора перестать ждать от судьбы подарков и остепениться. Чего, дескать, дальше тянуть, девушка у меня есть, нам с ней хорошо вместе. Я сделал предложение Биргитте. И вот тут-то начался ад.

– Не только у тебя, Сорен, – заметила я.

– Да, Кайса. Прости. Мне даже сейчас сложно представить, в какой замес с издателями тебе пришлось влипнуть, и всё это по моей вине. Да, я свалил всю свою работу только на тебя, и мне за это стыдно, но по-другому я тогда не мог. У меня же не хватало сил ни на что, я спал урывками. После свадьбы лучше не стало – Биргитта решила, что не должно остаться ни одного журнала, в котором не появится хотя бы заметка о нашей счастливой семейной жизни. Знаешь, Эрик, я тогда внезапно понял, почему во время спортивной карьеры ты не ввязывался в длительные отношения вообще. У тебя просто времени на них не оставалось.

– Не только поэтому, – покачал головой Эрик.

– Неважно. В противном случае его не хватило бы на такую карьеру, как у тебя. Ты выбрал футбол и добился там места в топе. Я выбрал отношения. Я своими руками слил всё, что имел, в унитаз, а теперь сижу у тебя дома и жалею о потерянном времени. И о том, что бывает же на свете иначе, но отчего-то не со мной. Господи, как я тебе завидовал, когда ты позвонил мне тогда осенью и срывающимся голосом счастливого идиота сообщил, что Катерина приехала, чтобы быть с тобой. Она не просто сама свалилась тебе в руки, она пришла в самый нужный момент, когда ты потерял практически всё, и забрала тебя. В рай.

– Сорен, всё было немного сложнее. Между нами не вспыхнуло любви с первого взгляда, лично я до неё рос долго. Сначала долго винил себя за то, что испортил потенциально очень хорошую дружбу, уложив Катерину в постель, а когда понял, что это было не просто спонтанное желание, а начало любви, было уже поздно, она пропала из моей жизни, посчитав, что была нужна мне только на одну ночь. И потом я уже сам искал её и долго тащил в этот сомнительный рай с деревянным полом, чуть ли не на аркане, а она брыкалась – и ты прекрасно сам знаешь, как именно брыкалась. Нам не было просто.

– Прямо сейчас мне наплевать, Эрик, просто вам было или не просто. Это детали. Я объясняю тебе разницу в конечных точках наших маршрутов. В отличие от тебя, я оказался в аду, и шёл туда добровольно и с песней.

Эрик навострил уши. Я учуяла его реакцию и тоже насторожилась – второе упоминание ада за пять минут никак не вязалось с довольно банальной историей о разочаровании браком с хорошенькой стрекозой. Было что-то ещё. Эрик осторожно заговорил, понизив голос и замедлив темп речи.

– Сорен, у меня есть ощущение, что самого главного ты нам ещё не рассказал.

– Я подвожу к этому. Да, долго. Но это слишком сильно меня шокировало. У меня нужные слова никак не произносятся.

– Она тебе изменила, Сорен? – я сказала эти слова за него.

– Да, – полные губы Сорена дрогнули и я поняла, что вся дрянь из нарыва сейчас пойдёт наружу.

– Как ты узнал?

– Застукал.

Мы с Эриком молчали. Нам нечего было сказать, оставалось ждать, пока Сорен подберёт слова и продолжит.

– Понимаете, я думал, что если люди добровольно заключают брак, то они достаточно любят друг друга, чтобы хотя бы первое время не искать никаких приключений на стороне. У меня перед глазами не было других примеров – ваша семья, семьи твоих братьев, моих родителей – в них ничего такого не происходило, а со мной произошло, и мне до сих пор непонятно, что же я сделал не так, чтобы это случилось. Удивительно, но она отреагировала на моё появление очень спокойно. И сразу сказала, что наши отношения закончены. А я внезапно понял, что любви в нашем браке и не было. Вот тут ты и была права, Кайса. Было желание чужой славы. Зависть. Отчаяние. Потребность в близости. Но не любовь.

– Сорен, я никогда…

– А ведь даже с Ариной у меня получилось гораздо честнее. Никто никому ничего не обещал, никто ни от кого ничего не требовал. Просто занялись любовью по обоюдному желанию, и оба получили от этого занятия максимум удовольствия. То, что небольшая корысть у неё всё же имелась, ничего не меняло – её желание было настоящим, удовольствие – тоже. Мне не было тогда так больно, как сейчас.

– Сорен, может быть, мне нужно назначить встречу с Соней? – я решила сменить тему разговора, который явно зашёл совсем уж не туда. – Насколько я помню, у вас с Биргиттой заключён брачный контракт, но этим занимался её юрист, и мне не хотелось бы… финансовых сложностей для тебя.

Соня была юристкой, которую я привлекала для работы над сложными авторскими договорами, но практика в семейном праве у неё тоже была, оставалось только придумать, как её уговорить. Потому как развод предвещал большой имущественный геморрой для Сорена, а значит – мог рикошетом ударить и по мне тоже.

Но Сорен от моей фразы внезапно вспыхнул, как сухой порох:

– Ах, Кайса, как же это в твоём стиле! Знаешь, иногда я думаю, что из вас двоих ледяная глыба – именно ты, а не Эрик, хотя он похож больше. Что ж, я не в претензии, кто-то же должен сохранять холодную голову в этой ситуации, пусть лучше это будешь ты – по крайней мере, ты абсолютно точно на моей стороне. Контракт у нас нормальный. Мы не будем ничего делить с Биргиттой. Она сегодня до конца дня съедет из нашего… из моего дома, забрав всё, что считает своим. Пусть хоть обои обдерёт, мне похрену. Чем быстрее нас разведут, тем лучше. Если возникнут проблемы – я сам с свяжусь с Соней, не маленький.

Эрик покосился на меня, и я поняла, что пора их оставить. Для более приватной беседы.

– Хорошо, Сорен, я поняла. Слушай, мне очень жаль, но к сожалению, я вынуждена вас покинуть, меня через час ждут на благотворительной книжной ярмарке. Никак нельзя пропустить. Но я же вам не очень нужна, правда? Это на пару часов всего. Если захотите есть – просто загляните в холодильник.

Я ушла в спальню и натянула свитер прямо на домашнюю футболку – времени наряжаться не было. Сменила штаны на джинсы, подхватила сумку и вышла в комнату. Вовремя остановила себя, чтобы не поцеловать, как обычно, Эрика на прощанье – именно сейчас Сорену будет мучительно видеть любые проявления супружеской нежности.

– Ребята, я пошла, вернусь часа через три. Сорен, ты не стесняйся, сиди у нас сколько надо, пусть Биргитта спокойно соберётся. Наш диван всё ещё за тобой, а когда я приду, сядем ужинать.

Сорен вскочил с дивана и подошёл ко мне.

– Катерина, прости меня, я не хотел тебя обидеть, – кажется, за три минуты, что меня не было в комнате, Эрик успел донести до Сорена мысль, что он хамло. – Я правда сейчас совсем потерялся, настолько, что могу думать только о своих переживаниях. Ты всё ещё мой лучший друг, а я всё ещё наглый сопляк, – он обнял меня. – Извини.

– Всё в порядке, Сорен. Но мне в самом деле уже пора.

Я надела ботинки, зацепившись взглядом за почти высохший мокрый след от мужской обуви – на улице с утра поливало, как из ведра, и дождь прекратился совсем недавно. Мне нравилось, что в Швеции, как и в России, было принято разуваться у порога, но Сорен, пару месяцев назад сбежавший с Биргиттой от шведских холодов в длительный вояж по Испании, нахватался там дурных привычек и сидел в гостиной в уличной обуви, и не подумав обтереть подошвы о коврик.

Ладно, у меня ещё будет время повозмущаться.

Быстро сдёрнув с крючка своё пальто, я накинула его, даже не застегнув, и вышла на улицу, еле сдерживаясь, чтобы не выскочить, как ошпаренная. Но после первого же порыва ветра спохватилась и судорожно начала застёгивать пуговицы. Весна в Стокгольме в этом году оказалась затяжной и даже в конце апреля было ещё весьма прохладно.

Разумеется, сказки о книжной ярмарке были полнейшей фикцией, я ничего не планировала на сегодняшний день, кроме каких-то мелких, но необходимых домашних забот. Поэтому я всего лишь дошла до своей любимой кофейни и устроилась за угловым столиком с планшетом, планируя потратить три часа освободившегося времени на вычитку нового черновика Эрика, раз уж стирка откладывалась минимум на завтра. Но чтение у меня неожиданно не пошло. Мысли роились в голове и мешали сосредоточиться.

Кайса.

С момента, когда Сорен начал встречаться с Биргиттой, он всем и везде представлял меня не иначе, как Кайсу Нильсен. Словно стеснялся даже малейшего намёка на то, что я из России. Что было довольно глупо – при необходимости моё настоящее имя легко гуглилось, найти его было делом пяти минут. Да что там, моя неприкрыто русская девичья фамилия присутствовала даже на визитных карточках Сорена, которые я заказывала ему ещё до своего замужества, и тот тираж у него пока не закончился, а обновить их мы так и не собрались.

Но самым главным спойлером был его суперпопулярный роман: о России в нём было настолько много, что отрицать глубокую и болезненную связь Сорена с этим местом было невозможно. Если, переименовав свою агентку, он таким образом пытался вырезать из медиаполя значительный кусок своей биографии – он делал это неровно и тупым инструментом. А значит – это не Биргитта постаралась. Её инструменты были острее скальпеля.

Что же такое с ним происходит? Возможно, Эрику он расскажет больше. А может, и не расскажет. Есть вещи, о которых даже Эрик от него никогда не узнает.

Мне стало окончательно ясно, что с работой сегодня не сложится. Взглянув на часы, я взяла себе ещё кофе и десерт, вернулась за столик и написала Оле, чтобы узнать, как у них там дела – с ней можно было проболтать и два часа, и три, если она была в настроении и не занята, что для деревенского жителя было редким состоянием.

Её внезапный дауншифтинг и переезд из Питера в сторону Уральских гор меня абсолютно не удивили. Оля жила бы одна в лесу, если бы туда провели интернет. А в их деревню его провели. Впрочем, они с мужем на новом месте даже не поменяли рода деятельности – Михаил устроился там сельским участковым, за что Оля периодически звала его “мой Анискин”, а сама она вспомнила, что вообще-то имеет диплом педагога, и отправилась в местную школу учить трёх с половиной местных детишек разумному, доброму и вечному.

Разумеется, деньги она зарабатывала совсем другим путём, редактируя, как и раньше, тексты на фрилансе. Заработанных с редактуры денег вкупе со скромными жалованиями бюджетников им хватало и на жизнь, и даже на скромные удовольствия. У них имелась просторная изба, со всеми положенными хозяйственными пристройками, но у меня складывалось впечатление, что огород и мелкую живность они держали больше для развлечения. У Оли и Миши имелись куры, несколько коз, и они регулярно гоняли и тех, и других из огорода, где эти создания доедали остатки жалких посадок, косили и сушили сено, и в целом жили душа в душу.

Уважаемые на селе люди. Ну, то есть, местные с одной стороны их уважали за благородные профессии, а с другой, видя, какие они хозяева – жалели городских дурачков.

Михаилу первое время было тяжеловато перестроиться на специфику местной преступности и смириться с тем фактом, что с большинством правонарушителей он знаком лично. Крупные кражи, наркоманские грабежи, разборки на национальной почве остались в прошлом, и теперь он разбирался с пьяными драками, домашним насилием, угоном мотоциклов и велосипедов, потравами полей, просроченными лицензиями на оружие и вместе с лесником регулярно кошмарил браконьеров и незаконных рубщиков. Впрочем, если сравнивать с Питером, там всё же и в самом деле было поспокойнее.

Но и новости от Оли теперь поступали в основном однообразные. В смысле, её собственные новости – жизнь в деревне разнообразием не блещет, но скучным это кажется только городским. Местные же считали свою размеренную и регламентированную во всех аспектах жизнь великим благом, любые изменения их пугали. Оля эту быстро образовывавшуюся между нами разницу осознавала хорошо. Поэтому, если разговор затягивался, она рассказывала, что в целом происходит и в стране, и в Питере, и у наших подружек. А мне сегодня это было очень на руку.

Когда она написала, что им с Мишей пора ужинать, и попрощалась со мной, я обнаружила, что три часа давно прошли, и мне срочно нужно возвращаться домой. С одной хорошей новостью для Эрика и Сорена.

С Сореном я чуть не столкнулась на пороге, он уже застёгивал куртку и собирался уходить.

– Так, куда это ты собрался, а ужинать?

– Поужинаю сам. Такие вещи празднуют в одиночку, извини, Катерина. Мой дом полностью свободен от присутствия Биргитты, – сказал он и неожиданно улыбнулся. – Сосед позвонил и спросил, не грабят ли меня. Так что пожитки она уже вывезла. Только мне сообщить забыла.

– Сорен, подожди-ка ещё пять минут. Я вам такую новость принесла! Ваши “Болотные тени” в России разморозили, вот-вот съёмки начнутся. А может, уже и начались. Ох, откровенно говоря, после того, как сценарий пролежал у них на полке три года, я бы ни копейки не поставила на то, что с него хотя бы пыль смахнут. А вот гляди-ка, нашли финансирование.

– Это, конечно, принесёт нам чуть больше славы, – засмеялся Эрик, – но не денег. Сценарий мы давно продали. Но на русскую адаптацию я бы с интересом взглянул. Всё-таки в нашем сценарии было навалом шведской специфики, и как они переложат всё это на русские берёзки, мне пока даже представить сложно.

– Катерина, а… актёрский состав? Прежний? – Сорен старался не выдать волнения, но оно было написано у него на лице.

– Да, я порылась по новостным порталам, продюсерам удалось полностью сохранить весь изначальный каст, и Анна будет играть главную героиню. Но я вообще удивляюсь, почему ты должен узнавать такие вещи от меня. Вы же вроде как друзья?

Лицо Сорена снова погрустнело:

– Она мне в последнее время редко пишет. Совсем почти не пишет, если честно. Видно, хреновые мы друзья. Наверное, ну… семья для неё важнее. Чем я. Но я рад за неё, а то её актёрская карьера что-то буксует в последнее время – ни съёмок, ни спектаклей… Ладно, напишу ей сам, поздравлю с началом постановки. Всё, ребята, до свидания.

За Сореном закрылась дверь. Эрик взял у меня пальто и повесил на крючок, пока я расшнуровывала ботинки.

– Вы что-нибудь ели? – спросила я.

– У Сорена не было аппетита.

– У меня теперь его тоже нет, я за три часа набила желудок пирожными доверху. Он сказал тебе что-то новое?

– Ох, боюсь, это всё не годится для твоих ушей, родная. Он передо мной вывалил такие интимные подробности, что я тоже не хотел бы этого знать, но ему позарез требовалось выговориться. В общем, вынужден признать, что ты из нас троих первая поняла, что из этой затеи с браком ничего путного не выйдет. Сорен теперь сам божится, что больше никогда второй раз на это добровольно не пойдёт, до самой смерти, даже если придётся сдохнуть в полном одиночестве. Что ж, хорошо, что они детей завести не успели, с ними всё было бы втрое сложнее.

– Ну что ты тут из меня Кассандру какую-то изображаешь? Я ведь и ошибиться могла, Эрик. Может, там была такая любовь, что они вытащили бы и славу и всё остальное.

– Любимого человека не эксплуатируют, Катерина.

– Мне уже не надо вычитывать твою рукопись или ты меня не любишь?

Он захохотал и пошёл следом за мной в комнату.

– Ладно, ты меня подловила. Люблю. Но вычитывать надо. Я не могу доверить первый черновик кому-то постороннему. Твой глаз самый надёжный, вкус самый безупречный, и ещё ты меня ни капли не будешь жалеть. Особенно сейчас, когда Сорену не пишется, и ты безраздельно принадлежишь только мне и моему тексту. Вообще-то я парня понимаю, у меня на следующую книгу тоже пока ни единой идеи нет. Одна ерунда в голове. Наверное, надо отдохнуть от этих криминальных страстей, сделать перерыв. Жаль, что Сорен тоже не в форме, подкормились бы на сценариях для мелодрам. Раньше мы их очень бодро писали.

– После сегодняшней истории слово “мелодрама” у нас временно попадает под табу. А я сегодня тоже ни строчки не вычитала, только с Олей поговорила. Видимо, ваше “не в форме” заразно.

– Как у них дела?

– Коза окотилась, – я не выдержала и засмеялась, вспомнив густо пересыпанный крепким словцом рассказ Оли о том, как два бывших городских жителя пытались принять роды, понятия не имея, что нужно при этом делать, и коза в итоге справилась лучше, чем они вместе с Гуглом. – У каждого, знаешь ли, свой рай.

– Сорен в запале может говорить хамские вещи, но чувствует он всё хорошо, и формулирует тоже, – Эрик усадил меня к себе на колени. – Знаешь, мне перед ним неловко за то, что я так счастлив.

Глава 2

Развели Сорена с Биргиттой и в самом деле быстро. Они даже сами не особенно в этом участвовали, вместо них с процессом разбирались юристы, предупреждённые заранее, что бесконечные заседания в ожидании, чей же адвокат перекукует в суде своего противника, клиентов не интересуют – им нужен результат, особенно учитывая тот факт, что в блоге Биргитты уже появился новый раздел с пастельным ярлычком, а раздел “Сорен” отправился в архив.

Самому же отправленному в архив супругу нужны были только свидетельство о расторжении их брака и возможность больше не видеть Биргитту в одном с собой помещении. Поэтому мне сравнительно легко удалось уломать Сорена на то, чтобы их разводом занялась уломанная мной же на это верная Соня, а он просто в нужный момент подписал бы документы и не варился бы в юридических хитросплетениях сам. У меня была в этом своя корысть – у него, наконец-то, появилось время на работу.

В целом, за время бракоразводного процесса Сорен подуспокоился и даже остался благодарен Биргитте за некоторые моменты. В частности, за то, что об измене он узнал сейчас, а не через десять лет непрекращающихся тусовок и интервью. Он даже шутил, что до десятилетнего юбилея он бы в таком режиме не дожил, и его супруга всё равно осталась бы одна, но уже не разведёнкой, а вдовой. Разумеется, жёлтая пресса поначалу трепала его имя на каждом углу, но за время жизни с Биргиттой у него выработался иммунитет на любую прессу, и на все вопросы журналистов Сорен спокойно выдавал согласованный с Биргиттой и её адвокатами ответ – “Решили пойти каждый своим путём”. А уже через месяц конец их отношений стал журналистам неинтересен совсем.

Получив документы, подтверждающие его статус холостяка, Сорен тут же явился к нам их обмыть, некстати вспомнив, что я обещала ему домашний ужин. Но, поскольку предупредил он нас об этом за два часа, мы при эффектно зажжённых Эриком свечах запивали принесённым Сореном дорогим шампанским разогретые позавчерашние котлеты с гарниром из риса и замороженных овощей, который я успела сообразить на очень скорую руку.

Поскольку всё, что связано с Биргиттой, так и оставалось пока табуировано, мы болтали о каких-то незначительных мелочах, вплоть до покупки Сореном новой кофе-машины – старую Биргитта сочла своей, а привычная нам и обязательная в каждом шведском доме фильтр-кофеварка перестала вдохновлять его сразу после возвращения из Испании.

До этого дня у нас попросту не было времени на такой дружеский трёп – мы с Сореном были по уши заняты тем, что в срочном порядке подтягивали хвосты по зависшим проектам, и поговорить по душам возможность появилась только сейчас, когда он в кои-то веки пришёл не по делу. Я ловила себя на мысли, как же здорово, что мы снова сидим вот так втроём на нашей с Эриком кухне, словно и не было у нас всех нас этого странного и изматывающего года. Эрик снова сыпал деталями интриги, которую он собирался закрутить в своём новом триллере, существующим пока только в виде идеи, Сорен в ответ громил его идею въедливыми вопросами и рассказывал о парочке интересных опен-коллов на сериальные сценарии, куда бы они могли в ближайшее время вписаться, а я пыталась выяснить у обоих, какие же у них всё-таки планы на Мидсоммар и можно ли организовать барбекю на лужайке у дома Сорена, так как наша всё ещё выглядела так, будто кто-то рыл там окопы.

Спохватившись посреди бурной дискуссии о фильмах, идущих сейчас в кинотеатрах, я между делом спросила у Сорена, что же ему ответила Анна, когда он написал ей насчёт съёмок русской версии “Болотных теней”.

– Знаешь, Катерина, она как-то сухо ответила. Поблагодарила, сказала, что съёмки начались, пока всё идёт нормально, ну, с поправкой на вечный бардак на площадке. Я… ну, не то, чтобы обиделся, но… Спросил, а друзья ли мы ещё. Она ответила, что да, просто она немного в запарке со съёмками. Отвыкла от смен по двенадцать часов.

– И вот это очень странно, Сорен. Потому что я ей тоже написала, и мне она подробно рассказала и где снимают, и как, кто режиссёр, кто из общих знакомых из их театра там занят, где живут и всё такое. А ведь я ей не подруга закадычная, просто знакомая.

Сорен дёрнулся, словно от пощёчины и тут же замер. В повисшей тишине громко звякнула вилка, аккуратно опущенная Эриком в тарелку, а его синие глаза настороженно уставились на меня. Сорен медленно отпил из бокала успевшее выдохнуться и нагреться шампанское, облизал губы и вздохнул.

– Что ж, выходит, что я ей всё-таки больше не друг. Только я никак не могу в толк взять, что я такого сделал. Чтобы вот так меня игнорировать.

– Погоди ты казниться, Сорен, мне кажется, что мы смотрим на эту картину не с той стороны. Очень похоже, что дело не в тебе. Анна ведь аккуратно уточнила у меня, не сменила ли я работу. И я ответила, что не сменила. Значит, она прекрасно понимает, что вся информация, которую она мне сообщила, в любом случае станет известна тебе, а учитывая, что мы друзья – и недели не пройдёт, как я тебе обо всём донесу. Получается, со мной она может общаться напрямую, а с тобой почему-то нет, хотя передать тебе весточку по-прежнему хочет и осознанно выбирает для этого гораздо более длинный, зато очень надёжный путь. Давай-ка, Сорен, скажи мне, чем мы с тобой различаемся.

– Ты старше. Умнее. Красивее. Ты замужем. Говоришь по-русски, – Сорен азартно отгибал палец за пальцем.

– Всё не то, Сорен.

– Ты женщина, Катерина, – внезапно подал голос Эрик. Сорен бросил на него такой удивлённый взгляд, словно сомневался в этом.

– Вот! Уже больше похоже на правду. Смотри-ка, какая избирательность в общении – девочки направо, а мальчики сходу нахрен. Не нравится мне всё это, в делении друзей по гендерам есть что-то неправильное. Неестественное, если ты меня понял.

– Понял. Она слишком хорошая актриса, чтобы сфальшивить хоть в чём-то. Ты спрашивала о моих планах на Мидсоммар? Я сейчас внезапно осознал, что хочу отметить его, как у нас тут в Стокгольме положено. Закатим барбекю у меня дома, а потом сразу же махнём втроём в отпуск, как тебе идея? Поглядим, что там за съёмки такие интересные, – прищурил глаза Сорен.

Идея мне предсказуемо не понравилась. Но на этот раз я не стала отговаривать парней, хотя у них обоих от предыдущих поездок впечатления были, прямо скажем, неоднозначные. Эрик в оба приезда в Россию влипал в серьёзные неприятности, да и Сорен тоже получил свою порцию, пусть и, благодаря нашим с Эриком усилиям, меньшую, чем мог бы. Однако, становясь старше, я однозначно решила для себя, что и мальчики давно уже большие, и если им для вдохновения требуется русский или любой другой экстрим – пожалуйста, за свой счёт.

Так, разумеется, было не всегда – ещё несколько лет назад я тряслась над Сореном, как наседка, пуще родной матери оберегая его даже от синяков на коленках, пока в один прекрасный момент он ясно не дал мне понять, что готов отвечать за свои поступки самостоятельно. И, как ни странно – мне полегчало. Особенно, когда я обнаружила, сколько времени и сил у меня отнимала эта навязчивая забота, выросшая из комплекса отличницы и желания всё держать под контролем. Теперь я могла лишь обрисовать им приблизительные контуры последствий, но что-то запрещать двум совершеннолетним мужикам окончательно перестало вписываться в мой стиль.

Тем более, что на этот раз мы совершенно точно планировали отпуск.

Ну, в основном отпуск.

На съёмки в ближайшем Подмосковье мы изначально планировали заглянуть лишь одним глазком, увидеть Анну, убедиться, что с ней всё в порядке, а мы – чёртовы параноики, и вернуться в Москву прожигать жизнь дальше. Одни сплошные экскурсии. А если бы мы наелись московской жизнью раньше положенного, мы даже могли бы заглянуть на Урал, в деревню, где жила Оля, повидаться и посмотреть местные красоты, но со временем пока было непонятно и обнадёживать подругу я не стала.

Но пока я возилась с оформлением документов, у меня возникла идея – а почему бы нам не совместить приятное с полезным и не подзаработать немного деньжат в этом вояже, пока господа соавторы не ушли с головой в новые проекты? Я связалась с продюсерской компанией и закинула удочку издалека, попросив организовать нам приглашение на съёмочную площадку. Разливаясь соловьём, я в самых весёленьких красках расписала им, как господа сценаристы были впечатлены визитом съёмочной группы в Стокгольм, и теперь аж спать не могут, как хотят нанести ответный визит замечательным людям, с которыми они тогда познакомились.

Я даже не особо кривила душой – приём в зале с зеркалами в пол и хрустальными люстрами, который закатила тогда в Стокгольме продюсерская компания, Эрик и Сорен не могли забыть до сих пор. Переплюнуть эффект от него смогла только свадьба Сорена и Биргитты.

Поначалу замечательные люди задумались и ушли так глубоко в тину, что на какой-то момент я почти распрощалась с мыслью о шальном приработке. Но тут мне очень помогло то, что с того момента, когда никому не известный Сорен писал в соавторстве с никому не известным Эриком сценарий “Болотных теней”, парни уже успели заслужить репутацию солидных авторов, а Сорен так вообще стал звездой европейского масштаба. Поразмыслив пару дней, продюсер ухватился за моё предложение обеими руками. И, аккуратно подведённый мной к этой мысли, сам предложил расширить программу визита – помимо экскурсии на площадку организовать две творческие встречи в разных городах с освещением в СМИ. На следующий же день мне позвонила их пиар-менеджер, и по неподдельному энтузиазму в её голосе я поняла, что затея выгорит. Все оказывались в плюсе – сериал дополнительно получал хорошую рекламу, а нам обломился небольшой гонорар, который наполовину окупал наш отпуск, что приятно согрело мне душу.

Оставалось только сообщить об этом господам соавторам. Эрик редко в последнее время светил лицом, но за деньги был готов посветить ещё пару раз. А вот у Сорена на СМИ после жизни с Биргиттой периодически обострялась аллергия, и поначалу он взялся нудеть что-то про то, что агентская работа не предполагает торговли людьми, но то, что его в России помнят и страстно желают видеть, ему всё же льстило, поэтому, понудев для порядку ещё минут десять, он согласился.

Потирая руки, как муха-цокотуха после удачной сделки, я и забыла, что законы Мёрфи могут работать вне зависимости от нашего к ним отношения.

Уж слишком всё хорошо шло, чтобы в самый неподходящий момент не случилась какая-то дрянь, спутавшая мне в итоге все карты.

За две недели до вылета в Россию мне от Анны пришло длинное письмо. Я обнаружила его во входящих аккурат за ужином, и мои пальцы настолько зудели от желания узнать, что внутри, что, несмотря на нахмуренные брови Эрика, всегда считавшего, что телефону за столом не место, открыла его и стала читать вслух.

Письмо начиналось с подробного отчета о съёмках. Анна писала по-русски, поэтому её лёгкий, метафоричный слог в полной мере могла оценить только я, а Эрику, который русский знал в ограниченном объёме, приходилось довольствоваться моим довольно кондовым переводом на английский – на шведский я бы перевела ещё хуже. Но она так подробно и с юмором описывала творящееся на площадке, что пару раз мы с Эриком вынуждены были отложить чтение, хохоча, как сумасшедшие, почти в каждой истории узнавая ситуации, с которыми мы и сами регулярно сталкивались на съёмках тут, в Швеции. Оказалось, что киношное раздолбайство – вещь вполне себе интернациональная.

Но, дойдя до последнего абзаца и пробежав его глазами, я ошарашенно замолчала.

– Что, неужели не знаешь, как перевести? – весёлые синие глаза Эрика лукаво смотрели на меня. – Ну же, Катерина, ты уже давно не та девочка, которая общалась со мной жестами. Или дай мне, может у меня лучше выйдет. Проверю, не забыл ли я русский язык.

Я была настолько растеряна, что легко позволила телефону выскользнуть из моих пальцев и перекочевать в широкую лапищу Эрика. Но уже через минуту озадаченное выражение нарисовалось и на его лице.

– Катерина, я или чего-то не понял, или шутки внезапно кончились. Тут…

– Кончились, Эрик.

– Тогда, будь добра, переведи максимально близко к тексту. Пока я понял только то, что барбекю на Мидсоммар, похоже, отменяется, а план нашей поездки придётся полностью перекроить.

Я вздохнула и начала читать текст, словно ударявший меня под дых каждой фразой:

“Катюш, могу я тебя кое о чём попросить? Не в службу, а в дружбу, хорошо? Я знаю, что ты хотела приехать со своими писателями через две недели, но мне очень нужно, чтобы ты приехала раньше. Вот настолько раньше, насколько сможешь. Я тут в больницу загремела, и мне очень нужен человек рядом, ситуация вышла слишком уж серьёзная – не меньше двух недель мне тут куковать. В противном случае я бы не просила. Я лежу в райцентре, тут есть очень приличная гостиница, я узнавала у медсестёр. Приезжай, пожалуйста, это очень важно. Мне некого больше просить, кроме тебя. Подробностями я тебя пока грузить не хочу, приедешь – наболтаемся. Передавай привет мужу и его соавтору, когда увидитесь. Анна.”

– Понятнее не стало, – сказал Эрик.

– Звони Сорену, пусть срочно бросает всё и едет сюда. Здесь нужен военный совет.

Через полтора часа охреневших людей в нашем доме стало трое.

– Погоди, Катерина, и что ты предлагаешь? – спросил Сорен, выслушав всю историю.

– Ну лично я, пока ты ехал, уже поменяла билеты и вылетаю в Москву завтра, оттуда поездом. Анна в местной больнице, в районном центре. Думаю, вам пока не нужно срываться за мной.

– Почему?

– Потому что нам только через неделю назначено визы получать. Бюрокаты в посольстве в этот раз превзошли себя, – вздохнул Эрик.

– А ещё потому, что у меня есть ощущение, что Сорен в больнице будет нежеланным гостем, – добавила я, переводя взгляд на Сорена, нервно потирающего переносицу. От этой привычки он не избавился, даже когда по настоянию Биргитты стал носить контактные линзы вместо очков. – Не для Анны, но для кого-то ещё. По крайней мере, из разницы в переписках с тобой и со мной я сделала такой вывод. Она ваши отношения не светит в своей переписке, даже по имени обоих не называет. А меня она показывает окружающим, как чуть ли не лучшую подружку. Нет у вас разумного повода приезжать раньше положенного. Считайте, что я поеду на разведку. Осмотрюсь там, на месте – свяжусь с вами, подкорректируем планы.

– А я? – Эрик сделал вид, что надулся.

– А тебе надо быть с Сореном. Он, конечно, звезда и все такое, но по-русски совершенно не говорит. С тобой он хотя бы в аэропорту и на вокзале не заблудится.

– Кайса! – угрожающе вскинул голову Сорен.

– И будьте готовы прилететь, когда я скажу, как только получите визы.

– Катерина, у меня тут ещё мысль появилась, – Эрик сверкнул в мою сторону синими глазами. – Раз уж мы “твои писатели”, то я подозреваю, что нам не стоит на площадке светить нашу нежную дружбу. Чёрт со мной, раз уж мы успели пожениться, но вот Сорен пусть изображает твоего рабовладельца, а не друга. Никакой Кайсы, никакой Катерины, никакой Кати. Строго фру Нильсен, понял?

– Или Екатерина Александровна, если тебе так будет удобнее, – по лицу Сорена я поняла, что удобнее не будет. – Пока всё окончательно не выясним.

Больница в подмосковном райцентре была похожа сразу на все провинциальные больницы, которые мне довелось видеть в жизни. Ряды одинаковых фанерных дверей с полустёртыми номерами, под ногами линолеум неопределённого цвета, зелёная масляная краска на стенах и потолки, которые белились раз в пятилетку, а протекали каждый год. Я быстрым шагом шла по влажному, остро пахнущему хлоркой полу в девятый круг этого ада – отделение травматологии, где по коридору слонялись ходячие пациенты испитого вида в серых застиранных майках и трениках, стреляющие друг у друга сигареты. На некоторых было страшно смотреть – их тела покрывали повязки в таких местах, что мне было непонятно, как они с такими травмами ещё ходят, из суставов у парочки мужиков торчали дренажные трубки, но они упорно, шаг за шагом трюхали к курилке, организованной, судя по запаху, прямо на чёрной лестнице, в нарушение всех положенных норм. Оттуда же периодически выныривали и врачи, в чистеньких хирургических костюмчиках, составляющие резкий контраст с большинством своих пациентов и недобро зыркающие на любого гражданского, как на потенциального стукача, способного из чистой вредности навести на их табачный притон пожарную инспекцию.

В палату к Анне я попала без проблем – заполошную простоватую тётку с двумя пакетами черешни в авоське приняли скорее не за подругу, а за старшую родственницу, а после того, как один из пакетов приземлился на потёртую фанеру сестринского поста, мне ещё и дорогу показали. Свернув в последний коридор, я пошла отсчитывать номера палат в поисках нужной.

Возле двери с необходимым мне номером я увидела на скамье мужчину, который сразу привлёк моё внимание – он был одет в цивильное, а не в медицинскую форму или больничную одежду, что было странновато, но этот момент я решила прояснить позже. Сейчас перепуганная родственница-подружка не должна замечать ничего, кроме самой Анны. Зайдя в палату, я удивилась – в ней не стояло ни одного букета. Когда её в Питере сбила машина, палата была похожа на цветочную лавку, а тут – ни-че-го.

Из пяти коек были заняты только три, и я начала обводить их взглядом по очереди, высматривая знакомую русую голову. Пока мой взгляд не выхватил огромные, полные боли серые глаза Анны.

Точнее, глаз был один. Его братец тонул в недрах здоровенного отёка и был не в состоянии открыться полностью.

От увиденного я непроизвольно охнула, добавив непечатное словечко, мне даже не пришлось ничего изображать, все эмоции были предельно натуральные. Лицо, шея и руки Анны, торчащие из-под одеяла, были покрыты чёрно-сизыми гематомами, сливающимися на нежной золотистой коже в устрашающий узор.

– Откуда это? – я даже забыла поздороваться. И про черешню забыла.

– Сядь ко мне поближе, – попросила она и начала аккуратно приподниматься на расписанных синяками руках, пытаясь сесть на постели.

Тихо, очень тихо попросила.

Я подтащила стул и села прямо у её изголовья, настолько близко, насколько вообще позволяла конфигурация палаты.

– Ну?

– Замуж неудачно вышла, – Анна полууселась на койке, кое-как подпихнув под спину тощую подушку, и подняла на меня взгляд. – Не за того человека.

– Это муж тебя так?

– Угу. Мне и раньше попадало, но в этот раз у него совсем крышу сорвало. До больницы вот дошло, прежние разы как-то обходилось. Само зарастало, как на собаке.

– За что? – вырвалось у меня, и я тут же мысленно выругала себя за этот типично русский вопрос. “Тут так не принято, Катерина” – зазвучал у меня в ухе мягкий шёпот. Нет на свете ни одной уважительной причины, по которой один человек может сделать такое с другим человеком.

– Ему в последнее время и повода не надо было. Могло даже за косой взгляд прилететь. Не то сказала – пощёчина. Опоздала – зуботычина. Сначала он извинялся… ну, после, плакал, говорил, что кроме меня, ему никто не нужен, обещал, что всё будет в порядке, что больше никогда… И через неделю бил снова. А однажды и извиняться перестал. Один раз я развод попросила, он сначала начал говорить, что любит, а потом зуб выбил. Очевидно, от любви, – Анна вздохнула и продолжила: – В этот раз я на полчаса задержалась на съёмках, у меня последняя смена была, ребята захотели отметить. Через полчаса он был на площадке, вытащил меня оттуда за руку, а в отеле…

Анна зажмурилась, пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы. Я ошарашенно сидела, пытаясь собрать картинку из тех кусочков, что у меня были.

– Говори, говори, Аня, я слушаю, – еле слышно пролепетала я, положив руку на её плечо, стараясь прикасаться только к ткани её футболки, словно боясь, что чёрные узоры на золотистой коже мгновенно перекинутся на мою, стоит мне только тронуть их пальцами.

Всё, что я говорила ей сейчас, было враньём. Я не хотела слушать о пережитом ей ужасе, о котором она так легко мне рассказывала: у меня внутри все потроха скручивались в узел и прилипали всем комом к мелко подрагивающей от накрывающего меня страха диафрагме. Но я повторила:

– Ну же, расскажи.

– Сначала он просто орал. О том, что прекрасно знал, какой блядушник у нас на площадках, ничем не лучше театра, и что я тоже блядь, раз работаю там, что все актрисы шалашовки, карьеры с раздвинутыми ногами делают, а если ещё не трахаются с режиссёром или продюсером, так только потому что денег мало предложили. Я думала – да пусть его орёт, лишь бы не бил, чтобы хотя бы морду не портить. Но он знал, что я уже отсняла все свои сцены. Я даже заметить не успела, как он размахнулся и влепил мне по лицу кулаком. Раз – и я уже лицом в ковролин. Тогда я закричала. Отель же, стенки тонюсенькие, хоть кто-то должен был услышать. А его это только больше разозлило. Следующий удар был уже ногой по рёбрам. Потом ещё. Ещё… Я сбилась со счёта, но продолжала кричать, пока могла. Потом перестала. Отрубилась, когда он меня головой об стену приложил. Когда очнулась – вокруг люди. Оказалось, горничная сбегала за охранником, а тот сразу полицию вызвал. Меня привезли сюда, а его – не знаю. Но теперь уже всё, амба, не могу больше. Подала на развод. Только в одиночку я это не вытащу. Поэтому тебе и написала. Наудачу.

– Переписку твою он тоже контролировал, да?

– Да. Переписку, передвижения. Расходы. Надеюсь, Сорен поймёт… когда-нибудь потом. Эти съёмки-то состоялись только потому, что контракт был заключён очень давно, ещё до свадьбы, и продюсерская компания пригрозила такой неустойкой, что мужу пришлось согласиться. У меня ведь своих денег нет никаких и пришлось бы ему выплачивать. А из театра он заставил меня уйти сразу после свадьбы. Фактически, я сейчас безработная. А ты одна приехала? Где остальные?

– Пока в Швеции, ждут отмашки, – рассеянно проговорила я, пытаясь собрать мозги в кучу и наконец начать задавать необходимые вопросы. – Мне нужно представлять ситуацию лучше, Аня. Какие у тебя травмы?

– Сломаны два ребра. Синяки, ссадины. Сотрясение мозга, – Анна помолчала, собираясь с мыслями, потом выпалила одним словом остальное. – Выкидыш. Я пыталась закрыться, но пара ударов пришлись в живот. Ребёнок не выжил.

– Погоди… а он знал?..

– Что я беременна? Знал, конечно. Поэтому я и не могу больше. Последняя капля была, всё.

Фух. Узел внутри меня затянулся ещё сильнее. Просто перетерпи, Катерина. У меня защипало в носу, но Анне сейчас не нужны были мои слёзы. Ей нужны были мои мозги.

– Значит, в больнице тебя две недели точно продержат?

– Врач говорит, что да. Я только за – тут я в относительной безопасности. Пока что. Но когда-нибудь меня выпишут. И у меня нет такого места, где он меня не найдёт. Вся моя родня в Казахстане. Нет денег, чтобы добраться. Нет профессии, кроме публичной, которая всегда на виду. Мои питерские друзья его страшно боятся и не готовы подставиться, даже, чтобы помочь мне. Разводом занимается юрист, из благотворительной организации… ну, по домашнему насилию. Историю сразу в жёлтую прессу продали, и организация сама на меня вышла. Это ребята железобетонные, я у них такая не одна. Ну и мой, так сказать, кейс, им тоже выгоден – всё-таки я публичная персона. Нас разведут. А вот уголовное дело мой… муж развалит – слишком хорошие связи. Заявление я написала, конечно, но охранных ордеров у нас пока не существует. Знаешь, что? Я страшно боюсь, что он меня найдёт. Видела, кто в коридоре сидит? Это не полицейский, это он приставил. Он не собирается меня отпускать.

Тут мне стало понятно, почему я сижу так близко, и почему она почти шепчет. Я молчала и думала. Хорошо, что парни в другой стране. Могли бы наломать дров, особенно Сорен. Здесь без подготовки никак. Разбитые губы Анны дрогнули – очевидно, она боялась и того, что зря рассчитывала на мою помощь.

– Катя, ты мне правда очень нужна.

– Мы поможем, Аня. Только дай мне день на раздумья, нам с ребятами нужно обсудить наши действия. Я не бросаю тебя, буду к тебе каждый день ходить, пока они не прилетят сюда. Завтра расскажу, что мы надумали, ладно? Ты, если спросят, кто я такая, скажи правду, что жена сценариста, познакомились в театре ещё, но сделай меня такой, ну, придурковатой, дескать, тётка в России давно не живёт, забыла, как оно у нас тут устроено. Тебе же это раз плюнуть. А я тебе подыграю. Сначала попробую в отдельную палату тебя перевести. Отдыхай и жди меня с новостями. Ах, чёрт, чуть не забыла, я ж тебе черешни принесла…

Выйдя из палаты, я окинула взглядом сидящего на скамейке парня. Молодой, коротко стриженый, одет неприметно – в спортивные штаны, кроссовки и светлую футболку, позволяющую мне разглядеть результаты его усилий в спортзале. От пациентов его отличала чересчур уж чистая одежда и висящая через плечо небольшая чёрная сумка – местным страдальцам они без надобности, ибо всё необходимое им на этом жизненном этапе прекрасно умещается в карман стандартных треников.

Услышав, как хлопнула дверь в палату, парень вскинул лобастую голову, и перевёл взгляд с телефона на меня. Я поймала взгляд и улыбнулась:

– Не знаете, где тут курят? – спросила я заискивающим тоном.

Лобастая башка коротко мотнулась в сторону чёрной лестницы и снова опустила взгляд в телефон. Не из органов он в охранники подался, тут же подумала я. Полицейский, даже бывший, не потерял бы ко мне интерес так быстро. Я нырнула за металлическую дверь, из-за которой разило табачным дымом, и подошла к стайке курящих мужчин.

– Извините, у вас сигаретки не найдётся? – спросила я.

Мрачный небритый дядька с перевязанной головой молча протянул мне пачку и щёлкнул зажигалкой. Вот вроде и время у меня было, но мне так хотелось побыстрее убраться из больницы, что я нагло пошла напролом без каких-либо церемоний:

– А ваш друг не курит?

– Который? – хрипло отозвался мужик.

– Который в коридоре скучает. На спортсмена похож.

– Это не мой, – неожиданно улыбнулся мужик, показав очень хорошие для курильщика зубы. – Это постовой.

– Постовой? – округлила глаза я.

– Девку сторожит из тридцать пятой палаты. Ну мы его так и прозвали.

– Круглосуточно, что ли?

– Не, их двое посменно сторожат. Еду с собой носят, даже поссать почти не отходят. Из милиции, наверное. Девку по скорой привезли, вряд ли она до такой синевы на улице споткнулась. Сто процентов криминал.

– Артистка она, – встрял тщедушный дедок с костылём, перекатив мятую папиросу в угол рта. – Щас на второй кнопке сериал идёт, про любовь, моей бабке очень нравится. Вот бабка-то у меня глазастая: пришла меня навестить, увидела, как эта, из тридцать пятой, в толчок чапает, и сразу сказала, что она в том сериале снималась. Жалко девчонку. Вот, мобыть, охраняют, чтобы из газеты не шастали.

– А они шастали?

– А то. Быстро этот спортивный их на выход наладил. Или то другой был, Семён?

– Другой, – покачал перебинтованной головой мрачный Семён. – У них пересменок аккурат в три часа, а дело вечером было.

Понятно, подумала я, значит, есть и второй, причём куда более осторожный. Я взглянула на часы – половина второго. Надо будет и на него взглянуть.

– Спасибо за сигарету, Семён, – растянулась в улыбке я. – Страсть как курить хотелось. Вы очень меня выручили.

Видеозвонок длился уже сорок минут, и половину этого времени я рассказывала Эрику и Сорену, что происходит. А вторую половину терпеливо ждала, пока Сорен прекратит вопить. И ещё раз похвалила себя за разумное решение улететь в Россию одной. Потому что за двадцать минут Сорен вспомнил все неприличные слова, которые в принципе знал. Дважды он пытался отобрать у Эрика свой телефон, который тот предусмотрительно и незаметно припрятал в карман, когда понял, к чему идёт мой рассказ, один раз собрался уйти домой без телефона и поменять билеты на ближайшую возможную дату с домашнего компьютера, и трижды проклял нас с мужем и всю нашу родню до седьмого колена. Особенно, когда Эрик успешно приложил силу, заставив его сидеть на месте и никуда не срываться. Всё же физические кондиции у них были ну очень неравные.

Я продолжала ждать.

Наконец, через двадцать минут фейерверк возмущения выдохся. И у нас снова появилась теоретическая возможность поговорить, как разумные люди.

– Я разочаровался в браке окончательно, – тихо выдал последний залп Сорен, подперев голову сложенными руками. – Уже второй пример за последнее время, когда эта дорожка завела кого-то прямо в задницу. Впрочем, меня, на этом фоне – не очень глубоко. Пожалуй, что я даже везунчик, да?

– Кто таков её будущий бывший муж? – спросил Эрик, не спуская глаз с потухшего товарища. Даже потухшие вулканы иногда просыпаются снова.

– Крупный бизнесмен. Не уровня твоего бывшего начальника Новикова, далеко, но достаточно богат и влиятелен, чтобы организовать нам проблемы, если подставимся. Анна в успех уголовного дела не верит, он и его адвокаты сольют обвинение. Скорее всего, сливать будут на признании вреда здоровью незначительным. Дескать, не убил же, не покалечил и вообще сама виновата, как это у нас водится. Максимум, на что она рассчитывает – что он уплатит штраф за побои, но ни при каких раскладах не сядет. Одно радует: хотя бы под ковёр это замести уже не удалось, организация, которая предоставила ей адвоката, раскручивает инфоповод на полную, по всем соцсетям. Пока дело длится, у мужа Анны будет очень много забот, и какое-то время ему будет не до неё. За ней в больнице приглядывает его человек. Даже двое. Не вмешиваются, визитам не мешают, просто контролируют, что она остаётся на месте.

– А когда Анну выпишут, СМИ про неё тут же забудут, но хвосты не отвалятся, так? Муж сможет до неё добраться, если мы поспособствуем её исчезновению?

– Сможет, возможности разыскать Анну у него есть. Частный сыск-то никто не отменял. У меня уже есть идея, где можно её спрятать, но важно понимать, что это временная мера.

– Документы?

– Внутренний паспорт на руках, билеты на поезд или самолёт в любую точку России купить сможем.

– Но в России её найдут. За границу?

– Нет. Нет заграничного паспорта. Кое-куда и без него можно, но если мы отправим её в Казахстан к родственникам – это то же самое, что на блюдо положить. Туда в первую очередь явятся. Оформить паспорт можно дистанционно, но это займёт от месяца до трёх. Потом ещё виза. И туристическая виза обычно короткая. Когда она закончится, ей придётся возвращаться.

Сорен слегка завис, услышав эту фразу. На его лице была видна работа мысли – густые чёрные брови сначала съехались к переносице, собрав по-мальчишески гладкую оливковую кожу в две глубокие складки, а потом разошлись обратно и взлетели вверх, словно он никогда в жизни не удивлялся чему-либо сильнее, чем мысли, которая только что посетила его кудрявую голову. Глаза лихорадочно заблестели, а губы схватили воздух и замерли, ровно на одну секунду, которая нужна была Сорену, чтобы окончательно решиться высказать это вслух:

– А знаете, что? Я тут немножко передумал. Брак не такой уж отстой, если правильно им пользоваться.

– Сорен, у тебя температура? Ты бредишь.

– Нет, температуры нет. Есть идея. Смотрите, если она поедет за границу, как турист, то виза короткая, так? А если она поедет к мужу? Тогда сроки другие, верно?

Эрик вылупил на него глаза и, искажённый веб-камерой, стал похож на золотую аквариумную рыбку.

– Сорен, ты же не хочешь сказать, что…

– Хочу. Я могу заключить с Анной фиктивный брак. Формально препятствий нет – я свободен, она тоже гарантированно получит развод. А когда обустроится в Европе, ну или сможет безопасно вернуться обратно – разведёмся. Это я уже умею. Визу я из консульства выбью быстро, я, в конце концов, тоже не последний человек, мне пойдут навстречу. С жильём проблемы не будет. Поживёт у меня какое-то время, в новом доме места достаточно. Даже желательно, чтобы она жила у меня, будет меньше вопросов. Она хорошая актриса, ей ничего не стоит сыграть… любовь ко мне.

– Мне казалось, ты ещё полчаса назад больше не хотел с этим связываться, – заметила я.

– Это же не по-настоящему.

– Ты знаешь, что с тобой будет, если миграционная служба это выяснит? – Эрик впился в него ледяным взглядом, но Сорен только махнул рукой.

– Вообще, у нас миграционное законодательство мягкое. Но если прямо совсем не повезёт, я просто заплачу конский штраф и влипну в крупный скандал. А её выдворят из страны. Она рискует больше меня. Но мы постараемся не попадаться. Тут у меня тоже идеи найдутся, чему-то я у Биргитты всё же научился.

Глава 3

Анна сидела на своей новой больничной койке и смотрела на меня так, будто я предложила ей слетать в космос. Койка в платной палате была очень современной, но из-за этого же – довольно высокой, и спущенные с неё худые Анины ноги с начинающим отцветать синяком на правом колене не касались пола, из-за чего она казалась мне похожей на птичку на жёрдочке.

Ещё вчера её перевели в другую палату, в отдельную: моя скандальность, дотошность и, чего уж греха таить – деньги довольно быстро решили этот вопрос. По дороге в палату я бросила взгляд на уже привычно дежурящего под дверью парня и еле удержалась, чтобы не поздороваться. Он так же привычно проводил меня взглядом. Смена места работы не заставила его даже выражение лица поменять. А вот мне бы хотелось, чтобы оно однажды стало очень удивлённым.

– То, что ты предлагаешь, пока что выглядит очень сложным, – тело Ани было напряжено и собрано, а лицо энтузиазма не выражало, скорее, она снова казалась напуганной.

– Ну, тебе не обязательно участвовать на всех этапах. Даже нежелательно, если хочешь моё мнение знать. Документы Эрик и Сорен возьмут частично на себя. У них будет достаточно возможностей, чтобы этим заняться.

– Но это же займёт очень много времени. В больнице меня столько держать не будут.

– Я могу вести себя, как последняя сука, и угрожать главврачу жалобами на недостаточно хорошее лечение довольно долго. Скажи, ты в принципе согласна?

– Если не брать в расчёт вопрос морали, то это хороший вариант. Лучший из имеющихся у меня, – и тут она опустила взгляд, до этого пристально изучающий мою невозмутимую физиономию. – Но Сорен не обязан…

– Это его идея, – мне начинала надоедать нерешительность Ани.

– Всё равно, как-то неловко.

– Согласна? – рубанула я.

– Согласна.

– Тогда я приложу максимум усилий, чтобы в больнице тебя продержали до самого развода. Я связалась с твоим адвокатом, он говорит, что при такой шумихе, которую они устроили в СМИ, чиновники постараются сделать всё в кратчайшие сроки, просто, чтобы этот фонд от них отстал. Ещё они не смогут предоставить тебе убежище, зато я смогу. Поэтому мы легко договорились. Получим свидетельство и сразу же исчезнем. Наружу придётся вынырнуть, конечно – за загранпаспортом и на… на свадьбу. Но постараемся не светиться. Выныривать будем не в Москве и не в Питере.

– Слово “свадьба” звучит просто чудовищно. Относительно того, что мы собираемся сделать, – Анна помолчала. – А куда мы исчезнем?

– Ты когда-нибудь была на Урале?

За окном была сплошная тьма. Изредка, когда состав проносился мимо хоть какого-то человечьего жилья, я видела в этой тьме пару смазанных всполохов света, но чем дальше мы уезжали, тем реже и реже они разрезали заоконную мглу. Железный короб вагона плавно ходил из стороны в сторону, укачивая пассажиров, спящих в этой общественной люльке, а колёса подпевали, выстукивая на стыках известную почти каждому с детства колыбельную.

Чу-чух. Чу-чух. Чу-чух.

Анна тоже спала, рассыпав по подушке копну русых волос, на нижней полке в купе поезда, увозящего нас на восток. Я выкупила купе целиком, нимало не заботясь о том, что кому-то может не хватить билетов – желающие провести лето на Урале у касс не толпились. Да и нечего кому-то лишний раз пялиться на её покрытое синяками лицо.

Я и сама лишний раз старалась не пялиться – от брошенного на Анну взгляда в моей памяти снова и снова всплывал чудовищный рассказ о том, чем закончился её казавшийся поначалу таким счастливым брак. Слава богу, закончился насовсем. По крайней мере, с формальной стороны. Ребята из благотворительной организации и в самом деле оказались железобетонными и не оставили другой стороне ни единого шанса затянуть дело. Ведь у супругов не было общего имущества и детей.

Больше не было.

У спокойно спящей под хрустящей железнодорожной простынёй Анны больше не было ни детей, ни имущества.

Самой мне никак не спалось, и я уже устала считать, сколько оборотов вокруг своей оси я сделала на своём жёстком ложе за эту ночь. Слишком уж я перенервничала за последние дни. И слишком хорошо понимала, что и дальше будет ненамного спокойнее.

Эрик и Сорен приехали в тот срок, в который и собирались, чтобы не вызывать ни у кого подозрений внезапной сменой планов, и практически сразу из аэропорта эффектно, с пафосом варяжских гостей, явились на съёмочную площадку, где уже шли досъёмки последних сцен. Вели они себя там, как два генерала на плацу, причём Сорен, на мой взгляд, даже немного перегибал палку.

Он помнил о договорённости, что серенькая и безымянная фру Нильсен должна непрерывно скакать у него на побегушках, и вовсю пользовался этим, нещадно гоняя меня по всем мелким делам, включая те, что мог бы вполне сделать сам или попросить Эрика, да так, что уже к вечеру я совершенно натурально еле держалась на ногах. Перед отъездом по дальнейшему маршруту он картинно устроил мне на площадке грандиозный скандал, а Эрик так же картинно утешал обессиленно висящую у него на плече плачущую супругу, и на повышенных тонах объяснял новообращённому диктатору, что его любимая Кайса не может бросить больную подругу и уехать с ними в Москву, поэтому он готов закрыть амбразуру императорских хотелок собой по мере своих сил. Сорен через губу согласился с таким вариантом, что свело спектакль к умеренному хэппи-энду.

Окружающие получили от этого перфоманса море удовольствия, и если на площадке у мужа Анны имелся информатор, то донёс хозяину он то, что нам и было надо: забугорные сценаристы тупые и зазнавшиеся, в Россию они прибыли заколачивать бабло, а на то, что их старая знакомая кукует в травматологии, им обоим фиолетово.

Мне стоило огромных усилий объяснить Сорену, что его встречу с Анной надо отложить, а к больнице нельзя приближаться даже на полкилометра.

После удачного выступления на площадке парни всё же уехали – отрабатывать гонорар на первой творческой встрече в столице, о которой продюсеры уже наверняка успели пожалеть.

А я осталась.

Стоило только Анне получить свидетельство о разводе, я первым делом сообщила об этом Эрику, и он тут же примчался назад, под предлогом, что очень соскучился. Он нужен был мне рядом. А Сорен был брошен в московской гостинице и от безделья целыми днями одиноко бродил по музеям с аудиогидом, рассматривая живопись и скульптуру.

Теперь можно было убрать свою когтистую лапу с горла больничного персонала, который меня за пару недель откровенно возненавидел из-за того, что я изводила их всех претензиями по любому поводу, и только жалость к тихой и вежливой Анне не давала им развернуть полноценную войну против её мерзкой подруги, никак не могущей вдуплить, что до Стокгольма отсюда около тысячи километров по прямой, а магия бесплатной шведской медицины закончилась ещё на границе с Финляндией. После того, как противная баба одним днём стала милой заюшкой, перестав выкатывать первое замечание сразу после “Здравствуйте”, врачи, удивлённо уточнив, в самом ли деле у меня больше нет никаких вопросов, выдохнули и сообщили Анне, что выписывают её. И в тот же день я купила билеты и предупредила Олю, чтобы она ждала нас.

На всякий случай, мы планировали ехать не до конечной станции, указанной в наших билетах – она была такой же фальшивой, как мой мерзкий характер, а сойти на промежуточной, откуда Михаил или Оля забрали бы нас на машине. Не то, чтобы такое примитивное запутывание следов как-то затруднило работу хорошего специалиста по розыску, но всё же оно оставляло нам чуть больше времени до того момента, когда нас всё же найдут.

Самым сложным было отделаться от приставленного к Анне шпиона. Тут нам, конечно, очень повезло, что её бывший муж не был Анатолием Новиковым, и не держал у себя таких профессионалов, как тот, который в своё время стерёг Эрика. Экономил. Если бы он не был жадным, в “Болотных тенях” играла бы другая актриса. И эта жадность должна была когда-то выйти ему боком.

С первого же дня я с завидной регулярностью стала таскать Аню с собой на чёрную лестницу. Она, сколько я её знала, не курила и даже запах дыма переносила с трудом, но вот её соглядатаям вряд ли сообщили такие подробности.

Когда мы намылились в курилку первый раз, под дверью дежурил Лобастый. Он поднял на нас взгляд, но даже не чухнулся за нами вслед. Только поморщился, когда мы вернулись назад, насквозь пропитанные сигаретным духом. Вечером, после их пересменка, мы повторили поход. И только мы успели спуститься к засыпанной пеплом площадке, где на косо вкрученном в стену саморезе висела полная окурков огромная консервная банка из-под маринованных огурцов, металлическая дверь на лестницу резко распахнулась и в проёме замаячила морда Осторожного.

Не доверяет, думала я, быстро впихивая Ане в руку только что зажжённую мной сигарету.

И правильно делает, продолжала я свою мысль, прикуривая вторую и измеряя Осторожного скучающим взглядом.

– Вы чего-то хотели? – спокойно спросила Аня, поднося сигарету к губам, с которых ещё не успел сойти отёк.

Осторожный молча смотрел, как она втягивает дым и, изогнув длинную шею, выпускает его длинной сизой струёй в потолок, как когда-то делал роковой красавец Никита, её партнёр по сцене. А потом так же молча захлопнул дверь и исчез.

– Господи, какая же дрянь, – давясь кашлем, сообщила мне Аня, вкручивая недокуренную сигарету в горку окурков в банке.

– Ты сейчас о чём? – хитро прищурилась я, делая очередную затяжку.

– Обо всём, – ответила она и первый раз с момента нашей встречи, наконец, улыбнулась.

Съёмочная группа откровенно побаивалась мужа Анны, но сама она всё-таки им нравилась, да и сочувствие к её ситуации у них было, поэтому обаятельному Эрику не составило труда уговорить их немного подсобить нам в нашем побеге. Один из водителей с площадки подпёр служебной машиной машину приставленного к Анне человека (моя память напрочь выпустила, кто из двоих это был – Лобастый или Осторожный), чтобы она никаким образом не смогла бы выехать с парковки. И с абсолютно чистой совестью ушёл до вечера развлекаться в город.

Эпикриз Анны и все её документы уже лежали у меня в сумке, когда мы с ней отправились на чёрную лестницу в последний раз. Она привычно прошла мимо соглядатая, всё ещё одетая в заношенную больничную одежду и резиновые тапочки, нарочито размахивая пустыми руками и пересказывая мне какую-то байку, как делала за это время десятки раз. Но на этот раз мы прошли мимо банки из-под маринованных огурцов и заторопились на улицу.

Когда соглядатай, заподозривший наконец, что уж больно долго мы на этот раз курим, выскочил из больничных дверей, наше такси уже выезжало с парковки. Переполняемая злорадством, я с удовольствием смотрела в заднее стекло, как он мечется вокруг своей машины, и что-то орёт в трубку, судя лицу, быстро ставшему малиновым – не слишком печатными словами. Но сердце у меня всё равно колотилось, как ненормальное.

– Ваши сумки в багажнике, дамы, – Эрик оглянулся на нас с пассажирского сидения. – Что в них, я не знаю, шоппингом по твоему списку занимался Сорен, поэтому, если чего-то не хватает или что-то не подойдёт по размеру, вопросы прошу адресовать ему. Я принимаю претензии только по доставке.

Он улыбался мне, взбудораженный удавшейся авантюрой, всё той же улыбкой бесшабашного юнца, которой он когда-то сверкал с плакатов своей футбольной команды и с помощью которой однажды навсегда украл моё сердце.

А Аня, наоборот, словно окаменела от известия, что одежду ей покупал Сорен. И не только одежду. В моём списке, помимо неё, были и мыло, и шампунь, и зубная щётка, и даже прокладки. И нижнее бельё.

Я абсолютно точно знала, что, в отличие от Ани, он, методично обходя лавки в торговом центре, ни капли при этом не смущался. И даже получил удовольствие: московскими музеями он пресытился на третий день и после ныл мне в трубку, что начинает понимать Герострата – настолько сильно он отравился высоким искусством.

– Волнуешься, родная? – снова послышалось с переднего сиденья. – Я пошутил насчёт покупок. У Сорена такая память, что он не забывает ничего.

Да, я, чёрт побери, волновалась не меньше Ани. Но не из-за шмоток. Меня гораздо больше занимало, нет ли пробок на нашем пути. Мы ехали в соседний город, чтобы сесть там на проходящий поезд, и время рассчитывалось мной под самую ленточку – от выхода из такси до посадки не должно было пройти больше двадцати минут. Поэтому я не отрывала взгляда от экрана мобильника. И, кажется, у нас пока всё получалось – весь маршрут до вокзала был приятно окрашен зелёным.

На первой же крупной станции Эрик должен был сойти, чтобы вернуться в Москву к Сорену. У них оставалась ещё одна творческая встреча, после чего праздник заканчивался и стартовала неприятная рутина с документами, необходимыми для оформления брака. А с нашей стороны нужно было дождаться заграничный паспорт Анны и подать заявление в ЗАГС, в уральском райцентре. И ждать Сорена и Эрика там, дома у гостеприимной Оли.

Мы с Эриком стояли в тамбуре, его скромная сумка подпирала обшитую светлым пластиком стену в ожидании, когда перед ним откроются двери вагона. Аню мы деликатно оставили в купе – ей нужно было переодеться и привести себя в порядок.

У нас опять совсем не осталось времени, которое мы могли бы провести вдвоём. Несмотря на то, что он ещё не сделал последнего шага на нагретый солнцем асфальт провинциального перрона, я уже страшно по нему скучала и остаток пути прижималась к его груди, слушая стук его сердца, пока он обнимал меня за плечи и перебирал мои пальцы своими, длинными, с неровно остриженными ногтями.

Несмотря на давнишний запрет курения в поездах, тамбур всё равно был прокурен – но где же прятались нарушители, я так и не поняла. От табачной вони рот постепенно наполнялся слюной – мой издёрганный организм отчаянно требовал выдачи курева и себе тоже.

Но это потом, потом. Не при Эрике. Пусть думает, что я ещё держусь.

Поезд начал замедлять ход. Я уткнулась лицом в его плечо, напоследок, успеть вдохнуть его запах перед тем, как он оставит меня.

– Опять врозь, да? – я услышала голос Эрика, доносящийся откуда-то сверху. – Сорен по-прежнему не даёт нам с тобой закиснуть и спокойно состариться. Будем надеяться, что ваши бюрократы не сильно хуже наших, и мы тут не застрянем до зимы. А то у нас тоже визы не вечные.

– Просто знай, что я буду ждать твоего приезда каждый день, начиная прямо с послезавтра.

Он поднял мою голову за подбородок, но толчок вагона от сработавших тормозов не дал ему поцеловать меня. Подошедшая проводница открыла дверь и мы спустились на потрескавшийся перрон, где он закончил начатое.

– Да, совсем забыл, – он оторвался от моих губ и полез в карман, – я, конечно, против этого, но тебе будет немного веселее.

Из кармана он вытащил пачку сигарет и зажигалку, которые вложил в мою руку.

– У тебя до отправления есть пять минут, – улыбнулся Эрик.

Я тронула Анну за плечо и она сразу проснулась.

– Пора? – спросила она, выглянув в окно и обнаружив там светлеющее за жидкими деревьями небо.

– Ещё полтора часа. Давай поедим, я не знаю, сколько нам ехать от станции. В туалет сходи, там очереди нет сейчас. Но могут вот-вот набежать.

Анна потёрла руками лицо, словно стряхивая с него остатки сна. Затем спустила ноги с полки, подцепив ими свои новые босоножки. Нагибаться ей, похоже, всё ещё было трудновато. Решив не застёгивать ремешки на пять минут, она вышла из купе, звонко цокнув болтающимися пряжками по порожку.

Я полезла в сумку и достала два лотка с быстрорастворимой лапшой и коробку с чайными пакетиками. Придётся сбегать к титану несколько раз, прикинула я. Я наполнила кипятком по очереди два лотка, а финальным забегом принесла два стакана кипятка для чая. Пока я выцарапывала пакетики с заваркой из коробки, пряжки цокнули снова и Анна появилась в проёме двери.

– Неужели тебе совсем не страшно? – задала она предельно неожиданный для меня вопрос.

– Почему это не страшно? Страшно. Я совершенно не Сара Коннор, если что. Ни отбиться, ни убежать я не смогу.

– Зачем тогда ты мне помогаешь? Зачем вы все мне помогаете? Когда я просила тебя о помощи, я не рассчитывала на такой масштаб.

– Не обижайся, но лично мне тебя жаль. То, что произошло с тобой, не должно происходить вообще ни с кем, нигде и никогда. Я не могу прекратить это совсем, но если от меня зависит, чтобы это не повторилось с одним конкретным человеком, то я, пожалуй, в деле. И ещё это важно для Сорена. Для него дружба – не пустой звук. Для меня тоже. Садись, ешь. Эта лапша жуткая дрянь, если остынет.

Анна села к столику, открыла крышку лотка и помешала его содержимое пластиковой вилочкой. Я бросила пакетики в кипяток.

– Представляешь, он срезал с одежды все ярлычки. Все до одного. Я даже не могу понять, сколько это стоит.

– Это он по привычке, – задеревеневшим голосом соврала я.

Не поэтому, ох, не поэтому, если я хоть что-то понимала в Сорене. Он всегда так делал со своей новой одеждой, чтобы при носке ничего не впивалось в тело и не натирало кожу, так что формально я говорила ей правду, но… Аня, похоже, это тоже поняла.

– Это странная дружба, тебе не кажется?

– Ты плохо знаешь Сорена, ежели так. Для него это нормальная дружба. Если бы я попала в такую ситуацию, он поступил бы так же.

– Тебе повезло выйти замуж гораздо удачнее.

– Ты и Эрика плохо знаешь, – улыбнулась я, оттого, что приходится повторяться, и от возможности съехать с неудобной темы, – при нашей первой встрече он мне вообще-то угрожал. Но ты права, ударить женщину он вряд ли сможет. И не только женщину. Он вообще дрался последний раз, ещё когда в европейском клубе играл, лет двести назад. В дупель пьяный, разумеется – в клубе с этим было строго, но поди объясни это парню в двадцать два года. Потом ему газетные заголовки очень не понравились и штраф, который с него его клуб слупил, тоже не понравился, пришлось с дебошами завязать.

Да и обо мне ты слишком хорошего мнения, добавила я про себя, вспомнив, как я вязала Эрику щиколотки джутовой верёвкой. А потом сама же развязывала обратно.

Ладно, что-то от Сары Коннор во мне всё-таки было. Как минимум, склонность к паранойе.

Анна молча ела лапшу. Прикончив её, она взяла косоватый подстаканник с чаем, но внезапно поставила его обратно на стол и взглянула на меня.

– Лучше расскажи мне о Сорене. Похоже, я в самом деле знаю его не очень хорошо.

Кроме нас, на этом полустанке никто не сходил.

То есть нет, разумеется, из вагонов повывалились не до конца проснувшиеся курильщики, спешащие за несколько минут долгожданной стоянки всосать очередную дозу никотина вместе с глотком свежего утреннего воздуха, но мы даже не успели как следует оглядеться, как они все были загнаны проводниками обратно на свои места, досматривать недосмотренные сны. На платформе перед крохотным деревянным вокзалом, окружённым нарядным палисадником, остались только мы с Аней, но оттуда уже спешила нам навстречу Оля, кутающаяся от утренней прохладцы в длинную вязаную кофту.

Сельская жизнь явно шла ей на пользу. Да, пяток килограммов она прибавила, но часть нового жирка соблазнительно округлила её бёдра, другая прибавила ей размер в груди, и что-то даже осталось на очаровательные щёчки, моментально делавшие её загорелое лицо каким-то очень сдобным, словно румяная булочка с изюмом из моей школьной столовой. Я тут же вспомнила момент нашего знакомства. Тогда я собеседовала на должность внештатного редактора только что уволившуюся из средней школы… не девушку, и даже не женщину – задёрганную тётку с серой физиономией и нервным тиком, хотя по паспорту ей было только двадцать шесть лет. Уже год к тому моменту она плотно сидела на антидепрессантах. И, как и я, пыталась сбежать от реальной жизни на стадион, болея за ту же самую команду. Вопрос о хобби был единственным во всём интервью, отвечая на который, она сделала попытку улыбнуться, смущённо, словно стесняясь своего ответа. Увидев эту улыбку, я сразу сообщила, что Ольга нам подходит, даже не взглянув, как она выполнила тестовое задание. Наши эйчары только кивнули, вот настолько им было пофигу, кто будет редактировать для издания в мягкой обложке однотипные любовные романы, которые в наше издательство несли такими пачками, что рук на них не хватало никогда.

Судьба иногда делает странные кульбиты. Сейчас Оля снова работала в средней школе, но выглядела нормальным здоровым человеком, а с таблеток она слезла сразу же, как ей в нашем издательстве стали платить деньги, на которые можно прожить. Сотрудничали мы не очень долго – поднабравшись опыта, она ушла от нас за длинным рублём на фриланс, но вот подружились сразу и очень крепко. Да, кто-нибудь мог сказать тогда, да и сейчас тоже, что мы обе слегка повёрнутые мозгами, но для меня было важно только то, что поворот у нас был в одну и ту же сторону.

За Олей, не торопясь, шагал её муж. Мне сразу бросилась в глаза его хромота – не очень явная, но я знала Мишу задолго до злополучного ранения, и тогда он вполне резво бегал, а теперь каждый второй его шаг был на какую-то долю секунды короче другого. И это было, как ни странно, хорошо. Потому что от Оли я знала, что ранение было настолько тяжёлым, что ноги он мог лишиться вовсе.

А то и жизни. Только вот Олю не устраивал ни один из этих вариантов. И она умела прогибать реальность под свои желания.

Она быстро обняла меня и Аню, покосившись на оставшиеся от гематом жёлтые разводы на её руках, и тут же подхватила одну из наших сумок. Миша же, молча игнорируя мои протесты, взял вторую и повёл нас прямиком к стоящему у вокзала стандартному “бобику” цвета хаки, на дверце которого белой краской было выведено “Полиция”. Он быстро забросил наши небогатые вещи в аскетичный салон своего авто, и мы поехали по порядком разбитому асфальту в полнейшую неизвестность.

Полицейский “бобик” тряс нас по направлению к нашему временному дому, поднимая пыль с ухабистой просёлочной дороги, мимо волнуемых ветром пшеничных полей, уже начинающих отливать светлым золотом на утреннем солнце. Кое-где на лугах паслись коровы, даже не поднимавшие голов на звук истошно рычащего на подъёмах мотора пожилого уазика и продолжавшие меланхолично щипать траву. И, судя по сероватым стогам, то там, то сям раскиданных по тусклому травяному бархату – сенокос тут был в самом разгаре.

Село, где жили Оля с Мишей, называлось Климово. И по меркам того, что мне приходилось видеть раньше – оно было довольно большим, скорее, его можно было назвать посёлком. В нём, помимо школы, имелись в наличии сельская больница, два магазина, и даже несколько трёхэтажных многоквартирных домов, а на кладбище сияла маковкой из свежего дерева недавно отстроенная часовенка.

На месте мы были через час, и выходило, что места тут всё-таки не совсем глухие – в негусто населённом регионе час от станции это просто локация класса люкс. До бабушки было добираться гораздо дальше, внезапно подумала я. А стоило только Оле отпереть деревянные, выкрашенные синим ворота, чтобы дать Мише загнать уазик во двор, как воспоминания макнули меня в моё детство уже по самую макушку.

Запахи, чёрт побери. Эта парфюмерная пирамида была возможна только здесь. Даже частный сектор в городе никогда так не пах.

Я закрыла глаза.

Резкий запах недосгоревшего бензина, абсолютно явно указывающий на то, что у Мишиного служебного “бобика” серьёзные проблемы с мотором, острая нота травы из затенённого раскидистыми яблонями сада, на которой ещё не успела высохнуть утренняя роса, явный запах собачьей шерсти, запах свежего дерева, не смолистого, а лиственного, идущего только на дрова. Дым. И навоз, да. Всех возможных видов. И это была только верхушка.

Потому что к сердцу этого аромата прилагались неслышные пока ноты пыльного чулана, бельевого шкафа, пропахшего турецким мылом, парного молока, рабочего пота, томатной ботвы, затянутой ряской речки. Запах, мать его, бесконечного счастья. Со шлейфом бесконечного отчаяния от момента, когда родители сообщили мне, что бабушки и дедушки больше нет, и всё, что я считала неотъемлемо своим, раз и навсегда осталось только в памяти.

Дом у ребят, конечно, был больше, чем у моей бабушки, и намного. На дорогу смотрела просторная застеклённая веранда, окружённая буйным беспорядочным цветником, и чердак тоже был жилой – но всё же на полноценный второй этаж он не тянул. На первом этаже, за сенями и кухней, располагались две уютные отдельные комнаты, и необходимости спать на развёрнутом на полу матрасе или на печи, которая, разумеется, была средоточием этого дома и занимала довольно много места, у нас, похоже, не имелось.

– Знаешь, за что нас тут чудиками считают? – спросила Оля, бросая на наше будущее спальное место сумку с Аниными пожитками. – У нас икон нет. Но есть вай-фай. Аккурат в красном углу вместо божницы роутер висит, местные поначалу чуть ли не крестились от ужаса, когда видели. Мобильная вышка прямо в селе, проблем со связью не бывает. Ну, тебе ли не знать, как я выбираю себе место жительства, – и Оля засмеялась, продемонстрировав кокетливые ямочки на щеках.

А вот водопровода в селе не было. В туалет, слава богу, на улицу бегать было не надо, но бак, в который насос качал воду из скважины для туалета и кухни, всё же был ограничен по объёму. Поэтому для нас с Анной уже топилась баня, но, при необходимости, за домом имелся ещё и летний душ, где можно было ополоснуться, не заморачиваясь с растопкой. Воду в его бак закачивали утром, и к вечеру, нагретая солнцем, она вполне годилась для мытья.

Оля повела нас показывать двор, но, глянув через калитку, почти сразу крикнула:

– Миша, они опять в огороде! Загони их к чертям в сарай!

Через минуту калитка скрипнула, и Михаил выгнал оттуда на нас четверых белых коз и двух козлят неопределённого пола и возраста. Они недобро смотрели на нас горизонтальными зрачками и громко верещали высокими голосами, давая понять, что гостям они не рады, но были быстро загнаны хворостиной в просторный сарай, который явно строился под более крупных домашних животных. Вслед этому небольшому стаду звонко залаяла выскочившая из будки небольшая кудлатая собачка.

– Это Туман, знакомьтесь. Он, конечно, никого не загрызёт, но лает, как большой. Бережёт наше хозяйство.

Анна тут же присела почесать за ухом нового знакомого, и спросила:

– А есть кто-то ещё?

– Есть, конечно. Кур десяток есть, только они уже разбрелись по огороду, и уж их оттуда выгнать не получится. Кот Василий, но летом он в доме даже ночует не всегда. Дрыхнет на сеновале, наверное. Но ты не волнуйся, к миске все являются вовремя.

– А коз вы сеном кормите?

– И травой, и сеном, пока лето. Зимой ещё комбикорм даём. Вот тут всё и храним, – Оля широким, даже немного театральным жестом распахнула деревянные створки во второй сарай, откуда тут же вышмыгнул крупный рыжий кот и начал виться у ног хозяйки. Драное правое ухо придавало ему крайне бандитский вид. Очевидно, это и был упомянутый Василий, собственной персоной.

Я заглянула в полутёмный прохладный сарай. Вдоль одной стены под самую крышу уходили сложенные штабелями берёзовые дрова, а с другой стороны, за небольшой оградой из штакетника, было сложено сено.

– Это ещё прошлогоднее, в этом году мы пока только скосили, но недели через две привезём его и сложим. А потом ещё, на другом лугу скосим. Им на зиму много надо, прожорливые оказались – просто ужас. Даже как-то покупать пришлось, и поди найди ещё, кто зимой продаст. Если в хозяйстве корова стельная – можно даже с разговором не подъезжать, сразу развернут обратно, – засмеялась Оля.

Посреди сарая, прислоненные к дровам, стояли два велосипеда, предельно винтажного вида и оба с мужскими рамами, на которых кое-где сквозь сколотый лак проступали рыжие пятна ржавчины. Глаза Анны тут же загорелись, а руки потянулись к потускневшим от времени деколям.

– Ох ты ж, сокровище какое, это ведь не минские, это пермский “Урал”, да? Их уже поди лет тридцать не выпускают. Они на ходу, не знаешь?

– Один точно да, я на нём езжу иногда в школу. Второй – не проверяла, он мне большой какой-то, я до педалей не достаю. Велосипеды нам вместе с домом достались, от прежних хозяев. Тут всё близко, но если лень пешком, то почти все ездят, от мала до велика, даже пенсионеры. Это у нас, как сейчас говорят, средства индивидуальной мобильности.

– А мне можно?…

– Да, конечно, бери, если надо.

– Товарищи женщины, – раздался за нашими спинами голос Михаила, – баня, в принципе, готова, можете идти.

После бани мы, раскрасневшиеся, сидели на веранде в цветастых сарафанах, пошитых Олей самостоятельно из древних ситцевых отрезов, тоже доставшихся ей вместе с домом, с полотенцами на головах, и ужинали.

– Не поверишь, мы пить почти совсем бросили. В местном магазине ничего приличного не бывает, а в город не наездишься. Так что позволяем себе очень редко. Вот, молоко пьём, – Оля налила в эмалированную кружку холодного молока из большой банки. Она не рискнула сходу предлагать нам козье и заранее купила для гостей молока у соседки, державшей корову.

– А курите?

– Бывает. Да ты не стесняйся, я окно распахну, – Оля снова поставила передо мной ту же самую пепельницу, которую когда-то ставила в Питере, украденную ей из таллинской пивной. Пепельница с тех пор уже заработала скол на краю, очевидно, при переезде.

Я закурила. В открытую створку окна потянуло снаружи густым и сладким, без малейшей травяной терпкости, цветочным духом от бело-розовых, как зефир, флоксов, заполонивших весь Олин палисадник и не дававших жизни почти никаким другим цветам. Оля без спроса вытащила из моей пачки сигарету для себя. Откуда-то появился рыжий гулёна Василий и прыгнул ей на колени, тут же свернувшись в мохнатый бублик. Она машинально опустила пальцы на загривок между торчащих лопаток и Василий басовито заурчал, как мотор от трактора.

– Спасибо вам, что приютили, – внезапно нарушила затянувшуюся паузу Аня.

– Мы вас и так в гости ждали. Просто… не расширенным составом, – Оля помолчала. – Ты, Аня, молодец. Боец. Знаешь, тут в каждой третьей семье жена хоть раз, да получала от мужа тумаков, один раз и до больницы дошло, причём не нашей – в райцентр бабу увезли. И никто, никто заявления не написал, вот Миша свидетель. Они его зовут просто поговорить, представляешь? Как будто он словами что-то исправить может. Что он, взрослого мужика, на десять лет его старше, воспитывать, что ли, будет? Так поздно уже, воспитывать-то. Ну пригрозит он, уголовный кодекс вслух почитает, как батюшка в церкви – Святое писание, и что? Через два месяца опять зовут. Но не заявляют и даже не разводятся почти. Не по-людски это, говорят. А бить, значит, по-людски. Это их не смущает. Детей сильнее всего жалко, они же все у меня учатся тут. Ночью, как дома скандал, прячутся по чужим огородам или по соседям, а утром в школу идут, спят прямо на партах. Иногда и к нам прибегают, Миша тогда идёт разбираться с родителями, а я их спать укладываю. По-хорошему, я должна директрисе доложить, что у ребёнка семья проблемная по части домашних дебошей, да только директриса сама пару раз на работу с фингалом являлась. И все же всё про всех знают, все! Дикость просто. А для них – норма жизни. Думают ещё, что мы с Мишей дурачки какие-то блаженные, когда от нас слышат, что не должно так быть.

Откровенно говоря, я не ожидала такой реакции от сдержанной обычно Оли, ей удалось меня удивить. Видимо, сильно её задела за живое эта история. Лицо Ани стало пунцовым, и я поспешила перевести тему:

– Оля, тут ещё такое дело… Мы не знаем точно, сколько у вас пробудем. Вы не стесняйтесь, нас можно к делу приставить. Мы не туристы и не нахлебники.

– Это само собой, помощники нужны. По крайней мере, с сеном. С огородом – полить, прополоть кое-что… Огород у нас убогий, да и козы эти… Пожрали всё, до чего дотянулись, вот и приглядите за ними. В школе сейчас каникулы, я работы набрала, дело всем найдётся. Будем ждать ваших писателей, сколько надо.

– А если нас раньше найдут? – Анну всё ещё не отпускала эта мысль.

– В деревне есть свои плюсы: появиться тут незамеченным очень сложно, любой незнакомец на виду, – сказал Михаил. – Я заранее узнаю, если кто-то расспрашивать начнёт. Мне же первому и доложат, чужаков тут не любят, всех за воров считают. Пространство для манёвра у нас будет.

Глава 4

Сельская жизнь нам с Аней нравилась. По крайней мере, пока что. Деревенское лето было наполнено жизнью, или, лучше сказать, оно самой жизнью и было. С рассветом вокруг начиналось движение и не прекращалось до самых вечерних новостей, а если где-то случался праздник – то и ночью можно было издалека услышать отзвуки гулянки и хохот расходящихся по домам компаний. Днём-то праздно никто не слонялся: все, включая даже ребятишек, шли откуда-то и куда-то исключительно по делу – от момента начала распашки до уборки с поля в октябре последнего корешка жизнь всех местных проходила под дамокловым мечом с надписью “Успеть”. Успеть засеять. Успеть скосить. Успеть высушить, успеть убрать, выкопать, сжать, связать, выдергать, обмолотить, погрузить, успеть, успеть, успеть. Эта жизнь не неслась стремглав, куда попало, горячим ахалтекинцем, как в большом городе, но она шла по своему извечному кругу владимирским тяжеловозом, медленно, упорно и в точно отмеренный срок.

Мне лишь однажды довелось побывать в селе зимой, но этого хватило, чтобы раз и навсегда ощутить всеми имеющимися органами чувств, как мир вокруг, пребывавший летом в беспрестанном движении, целиком ушёл в гибернацию, тратя энергию раскрученного летом маховика исключительно на поддержание жизнедеятельности, до момента, пока весеннее солнце не отдаст, наконец, команды просыпаться. Все дни зимой были похожи один на другой, и я запомнила их застывшей картинкой: сидящего у белёного бока натопленной печи деда, склонившегося над новой рыбацкой сетью с деревянной иглицей, узел за узлом прибавлявшей в сети ровные ячейки, и бабушку за каким-то рукоделием, то ли шитьём, то ли вязанием под монотонное вещание чёрно-белого телевизора.

Аня, в отличие от меня, была полностью городской девчонкой, и многих вещей, бывших у местных, что называется, “на рефлексе”, не умела или не понимала, но быстро и с охотой осваивала. Я же, проводившая в детстве в деревне всё лето, спокойно делала всё, что попросит Оля: косила траву и ворошила подсыхающее сено, доила коз, кормила кур и собирала снесённые ими яйца. Если говорить откровенно, нам страшно повезло, что Оля и Миша, как, прости господи, сельская интеллигенция, были немного вынесены в сторону от центра этого жизненного потока по причине микроскопического по местным меркам хозяйства. Но, поскольку оно у них таки было, поток волок и их, в том же направлении, что и всех остальных. Дело и им, и нам всегда находилось, и мне было радостно видеть, как Аня в этих хлопотах впитывала из общего потока свою порцию так необходимой ей энергии.

Свободное время мы с ней проводили по-разному. Мне кровь из носу было необходимо продолжать редактуру рукописи Эрика. Чтобы не мешать Оле заниматься своей работой, я устроила себе гнездо на сеновале – если не запирать ворота, света там днём вполне хватало, а вай-фай успешно добивал дотуда без потери качества.

Первая попытка обустроиться оказалась неудачной: я притащила в сарай слишком тонкое одеяло, и стебли сухой прошлогодней травы кололись даже через него, мешая мне сосредоточиться на тексте. На следующий день я подошла к делу более основательно, захватив с собой найденное на чердаке толстое стёганое покрывало и накрыла им сено, предварительно раскопанное мной в некое подобие шезлонга, и на такой конструкции сидеть было уже вполне комфортно, особенно в компании прихваченной с кухни бутылки с домашним компотом. Я даже количество перекуров сократила: в сарае курить было никак нельзя, а вылезать, чтобы потом залезать снова, мне было лень. От этого я чувствовала себя отъявленной ЗОЖницей.

Рыжий бандит Василий, которого я потеснила в его хоромах, поначалу дичился меня, но пару дней спустя признал за свою, и теперь часто возлежал рядом, подставляя под почёсывания белое от рождения пузо, довольно замызганное от шныряния по округе. Периодически он нырял куда-то в угол, и выныривал уже с мышью в зубах – не просто же так он тут обосновался, охотничьи угодья в сарае были более чем щедрые. Если прислушаться, можно было услышать, как мыши шуршат и попискивают где-то в сене. Но я их не боялась, тем более с таким ревностным охранником.

Периодически в сарай заныривала и Аня, каждым своим появлением заставляя кота недовольно навострять уши на звук её шагов, нарушавший его спокойный дневной сон. Она проверила техническое состояние обоих велосипедов и осталась крайне недовольна, занудно рассуждая в пространство, как же можно было так их запустить, чем неуловимо напоминала мне Сорена, способного занудеть кого угодно, если вопрос для него был принципиально важен.

Целую неделю Аня потратила на то, чтобы разобрать обе машины до винта, отмыть от ржавчины и старой смазки, перебрать все узлы, смазать, настроить и собрать обратно. Она даже попросила Ольгу свозить её в город, за какими-то химикатами, которых у Оли и Миши в доме отродясь не водилось, а в обеих сельских лавках на её вопрос только развели руками.

С утра до вечера Аня ходила чумазая, с настолько чёрными по самые локти руками, что въевшаяся чернота, казалось, навсегда останется под её ногтями траурной каймой, но очень счастливая, и словно бы… оттаявшая наконец от того, что ей пришлось испытать. Но оттаяла она всё-таки не до конца, и мне очень скоро пришлось в этом убедиться.

Когда она закончила приводить велики в работоспособное состояние, она сначала перевернула их, оперев о землю рулём и седлом, а потом долго и внимательно прислушивалась к издаваемым им при вращении колёс звукам. На мой не шибко тонкий слух, в тихом шелесте и лёгком поскрипывании ничего криминального не было, но Аня только покачала головой, сказав, что лучше она всё равно не сделает, и тут же, не отходя от кассы, предложила мне обкатать оба велосипеда, съездив искупаться на ближайшее озеро.

Идея была крайне соблазнительной и я согласилась. Лето уже успело перевалить за середину и потихоньку катилось к концу, поэтому надо было пользоваться возможностью – в моей памяти накрепко засели бабушкины наставления, что после Ильина дня уже не купаются, и выходило, что на это занятие у нас оставалось совсем немного времени. А потому я захватила в бане пару полотенец и вскарабкалась в седло.

Надо было признать, что Аня ездила на велосипеде гораздо лучше меня – хоть я поначалу и думала, что однажды научившись ездить, пропить мастерство впоследствии трудно, это оказалось не совсем так. И дело было даже не в том, что последний раз я ездила на велике лет пятнадцать назад, а, скорее, в том, что я в принципе никак не дружила с любой физкультурой. Это при таком-то муже! И теперь я постоянно отставала от Ани, особенно в горку, и болталась позади метрах в ста, лишь бы не терять из виду красные всполохи её заднего катафота, задыхаясь, с горящими ногами и выскакивающем из груди сердцем, периодически спешиваясь в особенно крутой подъём. Аня же, стоило дороге пойти в гору, вставала на педали – и только её и видели. Компанию нам составлял довольный Туман – его по такому случаю спустили с цепи, и он весело трусил за велосипедами по дороге, да и купаться полез тоже весьма охотно.

Купальников у нас не было – занятия плаванием не входили в мои планы ни при отъезде из Стокгольма, ни позже, когда мы готовились уносить ноги из Подмосковья, поэтому плавать приходилось, скажем так, ню, но Оля, подумав, подсказала нам местечко, где мимо не будут шастать толпы народу. После езды по пыльной дороге купание, тем более нагишом, оказалось совершенно особенным удовольствием: прохладная вода ласково обнимала разгорячённое зноем тело, успокаивала натруженные мышцы и позволила мне, наконец, смыть с кожи едкий пот с налипшей на него тонной мелкого песка. А ещё купание хоть ненамного вернуло мне чувство превосходства – Аня плавала не очень уверенно и плескалась в основном на мелководье, там, где могла достать до дна ногами, а я шустро гребла то туда, то сюда сочинским брассом, периодически ныряя под воду с головой.

Когда мы вернулись, я была умотана настолько, что готова была упасть и уснуть на любой горизонтальной поверхности, которую встречу первой. Но, повернув к дому, мы издалека увидели у ворот Олю с каким-то малышом, на вид лет восьми. Парнишка тоже был с велосипедом.

– Аня! – крикнула она. – Поможешь парню? У него с цепью что-то, а Миша на работе.

– Твой ученик? – спросила я, кое-как остановившись и пытаясь перекинуть через раму отказывающуюся повиноваться мне ногу. Туман, притрусивший вслед за мной, нехотя гавкнул пару раз, больше для порядку, и тут же нырнул под ворота, направляясь к своей будке. Похоже, бедняга сегодня тоже убегался и ночью будет спать, как убитый – грабьте, не хочу.

– Ага, – ответила Оля. – Это Санёк. А это тётя Аня и тётя Катя.

– Здрасьти, – хмуро отозвался парень.

– Ну, будем знакомы, Александр, – Аня присела рядом с мальчишкой. – Показывай. Катя, принеси мне инструмент из сарая, пожалуйста.

Я, тут же поняв, что сон откладывается, понуро потащила свой велосипед, весивший после нашей поездки, по ощущениям, килограммов сто, в сарай. Когда я вынесла Ане ящик с инструментом, она уже трещала о чём-то с пацаном, а он улыбался ей во весь рот, в котором уже не хватало нескольких молочных зубов.

Оля, сидящая на скамейке у ворот, вопросительно подняла бровь и похлопала по месту рядом с собой. И как это она всегда угадывает, подумала я, прислоняясь спиной к сухому горячему дереву, моментально начавшему потихоньку вытягивать боль из моей спины, и достала сигаретную пачку, куда Оля тут же запустила пальцы.

– Показываешь ребёнку плохой пример? – сострила я.

– У него вся семья смолит, как паровозы. А половина ещё и квасит. Мой пример тут уже ничего не решает, – Оля щёлкнула зажигалкой. – А ты будешь?

– Сейчас не хочу, – ответила я и прикрыла глаза.

Мне и в самом деле было не нужно. Сидя у ворот в ласковых лучах вечернего солнца, глядя через полусомкнутые ресницы, как минута за минутой удлиняются тени, я в первый раз после полученного от Анны письма чувствовала себя абсолютно спокойной. Мой слух вылавливал из тягучего, как патока, воздуха потрескивание Олиной сигареты, тихий скрежет металла о металл, звонкий мальчишеский голосок и отвечающий ему глубокий, убаюкивающий голос Ани, словно рассказывающий кому-то волшебную сказку. Легко было представить, что она рассказывает её мне, но уловить, о чём эта сказка, я никак не могла, разве что понимала, что точно о чём-то хорошем. Как минимум, история была со счастливым концом.

Мои веки, сначала чуть прикрытые, смыкались все крепче и крепче, и, когда я открыла их, сделав над собой невероятное усилие, Санёк уже уезжал, поднимая с дороги столб пыли. Аня смотрела ему вслед, вытирая руки ветошкой, и внезапно на контрасте со своим чудесным голосом выглядела грустной. Подхватив с травы свой велосипед, она подошла к нам с Олей и объяснила:

– Мне в больнице сказали, что у меня своих больше не будет. Очень маленький шанс. Один из ста, наверное. Не знаю, может, это и к лучшему. В ближайшее время мне точно будет не до этого.

Со второго раза мне, наконец, удалось разобраться с насосом и из шланга в бак хлынула вода, оглушительно зазвенев по его металлическим стенкам. Затолкав в топку сложенную газету, я чиркнула спичкой и бумага тут же занялась ярким жёлтым пламенем. Я сидела и смотрела, как она прогорела и пламя перекинулось на тонкие щепки, а потом принялось обгладывать сложенные поленья. Неотрывно глядя на пляшущий в топке огонь, пожирающий все больше и больше подкинутой мной пищи, я словно залипла и ушла в свои мысли.

Сегодня должны были приехать Эрик и Сорен. Оля с Мишей отправились за ними на станцию, Аня готовила для них комнату на чердаке, застилая диван чистым бельём и надраивая там пол. А я топила баню.

Через несколько дней мы поедем в город, где Сорен и Аня поженятся. Её заграничный паспорт мы получили уже неделю назад, и сделали его на удивление быстро, три месяца ждать не пришлось. Заявление было подано, пошлина оплачена. Но чем меньше дней оставалось до их свадьбы, тем больше я нервничала. Мне передалось мрачнеющее на глазах настроение Ани, которая до сих пор считала эту затею с фиктивным браком немного кощунственной. И ей, и мне казалось, что Сорен слишком легкомысленно относился к этому событию. Даже цинично, если говорить прямо.

Как к инструменту.

Что это значило для Ани, я не знала, но сама я в своё время до последнего не хотела выходить даже за очень любимого мной человека, потому что не была уверена, что наши отношения – навсегда. А между ней и Сореном никогда не было любви, Сорен недолго был ей болен, он восхищался её талантом, написал для неё свою первую пьесу, но никогда не воспринимал это всё как любовь, потому что почти сразу понял, какая между ними лежит пропасть. Он тогда так и не смог представить себя, скромного сценариста и начинающего писателя, рядом с известной на всю Россию красавицей-актрисой. С тех пор многое изменилось, но пропасть никуда не делась, просто изменила направление и даже стала в каком-то смысле ещё шире. Теперь звездой был он, а слава Анны закончилась ещё в тот момент, когда ей пришлось уйти из театра, и публика о ней практически позабыла.

Но больше всего меня беспокоило то, что сейчас Сорен собирался жениться, чтобы гарантированно потом развестись. Для него, эмоционального, тонко чувствующего окружающий мир человека, это было нехарактерно. Всё-таки такой цинизм был скорее нашим с Эриком амплуа. И то, к некоторым вещам относиться так, как сейчас это делал Сорен, было невозможно даже для нас.

Здорово же Биргитта его поцарапала.

Стук воды о бетонный пол заставил меня очнуться. Бак переполнился и вода хлестала через верх. Я спешно выключила насос и заглянула в топку – сухие дрова занялись хорошо, поэтому я закрыла дверцу и поднялась со скамейки. Решив, что дальше процесс пойдёт самостоятельно и мой пригляд печи больше не требуется, я бросила взгляд на часы – ещё успею подоить коз и положить им в кормушку свежей травы.

Тихий размеренный звон белых струек молока о стенки подойника и похрустывание зеленых стеблей в зубах козы Машки, которая в этом стаде, несомненно, была главной бандершей, приводили меня в странное состояние, похожее на транс, с отключением всех мыслей, кроме одной – не дать подлой Машке засадить по подойнику копытом и уничтожить результат всех моих трудов за последние сорок минут. Пару раз ей это удавалось, но я уже успела научиться смотреть одним глазом в подойник, а второго не спускать с её чересчур шустрых задних ног, которые у меня каждый раз чесались руки связать.

Отставив надоенное подальше от рогатой бандерши, я только принялась обтирать полотенцем руки от вазелина, которым смазывала ей вымя, как во дворе послышался звонкий лай Тумана, заменяющий Оле и Мише дверной звонок. Я прислушалась. В лай вплёлся скрип отпираемых ворот, а потом рычание мотора, почти сразу стихшее и сменившееся негромкими мужскими голосами.

Приехали. Я подхватила ведро и заторопилась наружу.

Во дворе Эрик и Сорен вытаскивали чемоданы из машины. Сорен выглядел бледным и немного шокированным, было похоже, что поездка на уазике по сельской дороге его впечатлила не в лучшем смысле. Потом они заметили меня. Лицо Сорена вытянулось. Эрик еле сдерживал смех.

– Катерина, ты… хорошо вписываешься в ландшафт, – вместо приветствия сообщил Сорен.

Я поставила подойник на крыльцо и подошла обнять своего мужа. Эрик поцеловал меня в висок.

– Сорен хотел сказать, что свежий воздух идёт тебе на пользу. И платок тебе идёт. И эта обувь. В ней есть стиль. Как она называется?

– Галоши. Как вы добрались? – я решила не реагировать на шутки Сорена, которые он травил от безысходности и полного попрания окружающей реальностью его любви к комфорту.

– На мне три килограмма пыли. Асфальт тут отсутствует как понятие, – пробухтел Сорен. – И кондиционер в поезде тоже отсутствует. Пустите меня в душ первым.

– А душа тут нет, Сорен, – сообщила я, предвкушая его реакцию. Во дворе повисла тишина. Оля и Миша с интересом смотрели на несчастного иностранца. Даже Туман уселся возле своей будки и внимательно наблюдал.

– Окей, – Сорен, наконец, оправился от очередного удара судьбы, – а что есть?

– Катя растопила баню, – Миша ткнул пальцем в сторону жестяной трубы, из которой валил густой белый дым.

– Это в смысле сауну? Там, что ли, мыться?

– Ага. И раз ты просишь – мальчики пойдут туда первыми.

– Все сразу? – Сорен испуганно оглянулся на своего друга и отступил на шаг назад, словно намеревался сбежать, куда глаза глядят.

– Если все будут ходить по очереди, вода остынет. Несите вещи в дом. Аня покажет, куда. Мы вас на чердаке разместили.

– Окей, – судя по его лицу, Сорен ничего хорошего от сельской жизни больше не ждал.

Входная дверь распахнулась и на крыльцо выпорхнула Анна. Сорен не видел её ни разу с момента премьеры спектакля, поставленного по его пьесе – в больницу к ней я его не пустила. Худую, измождённую, покрытую кровоподтёками женщину он видел только на фотографиях в СМИ. А сейчас на крыльце стояла та самая Анна, которую он помнил – густые русые волосы заплетены в косу, на загорелом лице в форме сердечка рдел нежный румянец, а серые глаза смотрели на него с настороженным интересом. Ей тоже было любопытно, каким он стал за почти два года, что они не виделись.

– Привет, Сорен, – стоящего рядом Эрика Аня проигнорировала. Мой муж перевёл взгляд на меня и слегка приподнял густую пшеничную бровь.

Вместо ответа Сорен сделал ещё один шаг назад и окончательно завис.

– Вы, что, ещё тут? – удивился вынырнувший из-за дома Миша, успевший сбегать до бани и обратно. – Давайте быстрее, баня стынет. Или ты передумал мыться, Сорен? Все светские беседы можно закончить и потом, когда ужинать сядем. Лично я уже голодный.

За ужином Сорен постоянно зевал и у меня складывалось ощущение, что он заснёт вот-вот, прямо посреди фразы. В конце концов он извинился, сказал, что отмылся чище, чем рассчитывал, вместе с душой и совестью, поэтому мы, как хотим, а он идёт спать. И отправился на чердак.

Я же зажгла на веранде свет, распахнула окно и закурила. Оля и Аня собрали посуду и унесли её на кухню мыть, Миша, допив душистый чай, в который Оля, по случаю праздника, насовала свежей мяты и смородины, тоже нас оставил – пошёл кормить собаку.

В открытое окно тут же налетели ночные мотыльки и начали виться вокруг лампы в бешеном хороводе. Их монотонное жужжание осталось единственным звуком в наступившей, наконец, тишине.

– То, что мне придется спать с Сореном – чудовищно несправедливо, я считаю, – Эрик смотрел на меня, крутя в пальцах спелое яблоко, которое он выудил из стоящей на полу корзины. – Я и так проводил с ним практически всё время с вашего отъезда. Он мне надоел. К тому же, из роли императора он так полностью и не вышел. Ему понравилось.

– Больше в доме места нет, извини. Мы же не могли поселить его вместе с Аней.

– Тогда я дождусь, когда он уедет оформлять визу, и переманю тебя на чердак.

– Зачем? – улыбнулась я.

Он успел откусить от яблока большой кусок, жевал его, нарочито размеренно, и смотрел на меня, лукаво прищурив синие глаза.

– Расскажу тебе пару страшных историй, конечно же, – прожевав, сказал он. – Чем там ещё заниматься?

– Начинай тут. Страшные истории уместны везде. А ты по ним стал большой мастер, судя по тому роману, который я читаю каждый день в сарае.

– Почему в сарае? – удивился Эрик. – Не верю, что в таком просторном доме не нашлось для тебя угла.

– У меня там полнейший люкс, отдельный кабинет, даже с секретарём, – я выглянула в окно. – Да вот он, собственной персоной. Иди сюда, Василий.

Бандитская морда появилась над подоконником, потом Василий сжался, как пружина, и одним прыжком оказался на веранде. Он покрутился немного у моих ног, потом прыгнул на колени и, ластясь, боднул меня в грудь рыжей головой.

– Я так и знал, что ты найдёшь себе в моё отсутствие кого-то помоложе, – захохотал Эрик. – На месте этого кота должен быть я.

Он доел яблоко и метким броском швырнул огрызок в окно, прямо в душистые бело-розовые заросли. Потом подошёл ко мне и положил руки на плечи. Василий тут же задрал наверх грязный нос и недобро посмотрел на него.

– Ревнует. Хочешь, заведём в Стокгольме своего?

От такой наглости кот фыркнул, спрыгнул на пол и демонстративно направился с веранды прочь, задрав хвост трубой, словно демонстрируя Эрику, где он видал таких нахальных гостей. Эрик проводил его взглядом, а потом нагнулся к моему уху и зашептал в него:

– Завтра Сорену и Анне нужно в город. Поедут все, а мы с тобой в машину не влезем. Приходи на чердак, а? Придёшь? Я жуть как по тебе соскучился.

Его пальцы соскользнули с моих плеч и щекотно заскользили вниз. Я быстро вывернулась – в любой момент на веранду мог вернуться кто угодно.

– Приду, – засмеялась я от такого витиеватого предложения большой и чистой любви. – Уговорил.

– Тогда я пойду и хорошенько высплюсь. Надеюсь, Сорен не храпит.

Я помахала вслед уезжающему уазику и присела на скамейку у ворот с первой утренней сигаретой. Небо хмурилось: сгустившиеся за ночь облака опустились совсем низко и почти перестали пропускать солнечные лучи. Эрик вышел со двора с эмалированной кружкой и осторожно, стараясь ничего не расплескать, опустился рядом со мной.

– Вообще-то, это вкусно. Хотя очень специфически, признаюсь, – он отхлебнул холодного молока. – В пакете у него вкус совсем другой.

– Главное, сырое не пей. Банки с кипячёным на верхней полке стоят, не перепутай.

– Я поступил умнее и взял ту, из которой при мне уже пили опытные люди и не умерли, – он сделал ещё глоток и опёрся спиной на ворота. – Знаешь, а мне тут нравится. Тихо, время течёт медленно, никто никуда не спешит. По-спартански немного, но мне не привыкать, на сборах доводилось по-всякому жить. Сорену тяжело, наверное, он с детства избалованный. Родители мотались по экспедициям, его на время отсутствия подбрасывали родственникам, а уж они сиротинушку избаловали просто донельзя. Даже не пороли ни разу, представляешь? Он вообще не знает, что это такое. Моя мама на что была добрейшая женщина, и то пару раз мне за мои художества влетело. Да и не бедная у него родня была, катался как сыр в масле. А уж Биргитта вообще только пятизвёздочные условия признавала, она бы тут, наверное, на пороге умерла от ужаса. Слушай, а тут правда есть озеро? Думаю, может, пробежаться дотуда. Время есть, а я с этой суетой давно не тренировался.

– Есть, но далековато, если пешком. Мы на великах купаться ездили. Могу сопроводить, если хочешь. Выяснилось, что я езжу медленнее, чем ты бежишь.

– Ну, зато здесь безопаснее, чем в Петербурге, наверное. Траффика совсем нет. Мы сидим тут уже пять минут и никто мимо не едет.

– Уже едет, слышишь, трактор где-то тарахтит?

Трактор в самом деле показался из-за поворота, но, к моему удивлению, замедлил ход и остановился у наших ворот. Из кабины высунулся мужик средних лет, с загорелым дочерна лицом и сигаретой в зубах, и спросил:

– Миша дома?

– Они уехали в город, вы с ними буквально на пять минут разминулись, – ответила я.

– Он просил меня ваше сено с луга привезти. Ну я тогда его тут выгружу, сами разберётесь.

Я захлопала глазами – ни о чём таком меня не предупредили. Эрик вообще ничего не понимал. Водитель тем временем ловко выскочил из кабины и откинул борт прицепа.

– Ну что стоишь, вилы неси.

Я сбегала в сарай и принесла двое вил. Одни оказались лишними – у водителя в кузове нашлись свои, и он уже выгружал сено, лежавшее ближе к борту.

– Залазьте в кузов, подбрасывать будете. Втроём-то шустрее управимся.

Я забросила вилы в кузов и полезла на колесо прицепа с грацией мешка картошки. Эрик продолжал смотреть на это круглыми глазами.

– А мужик твой чо? – прищурился водитель и бесцеремонно окинул взглядом белоснежную футболку Эрика. – А-а, городской, что ли?

– Мы все городские. А он вообще не русский, – сообщила я из кузова, взяв на вилы первый пук сена и подбросив его ближе к открытому борту.

Эрик молча поставил кружку на скамейку. Затем взял вторые вилы, так же, как и я, забросил их в кузов, поставил ногу на колесо и, ловко подтянувшись, птицей перелетел через борт.

– Здесь ничего сложного, – сказал он по-русски с чудовищным акцентом, мстительно глядя на нашего гостя.

Мы справились за десять минут. Мужик даже сигарету не успел докурить и так и держал её в зубах, рискуя спалить к чёртовой матери всё, на что целых две недели уходили усилия Оли и Миши. Потом он аккуратно втоптал окурок в пыльную обочину, влез в трактор и уехал по-английски, оставив нас с приличным стогом сена у ворот.

– И что теперь с этим делать? – Эрик растерянно смотрел на кучу сухой травы с него ростом, будто видел сено первый раз в жизни.

– Честно? Я бы бросила до вечера тут, пусть бы хозяева разбирались. Но есть одна проблема. Погода портится, а мочить его нельзя – сгниёт. Чем можно накрыть, даже ума не приложу. Значит, придётся грузить в сарай самим. Пойдём разбирать моё рабочее место.

Я широко распахнула ворота сарая, подперев одну, самую упорную створку вытащенной наугад из поленницы чуркой, стащила с сеновала мои любимые одеяла и мы с Эриком разделили обязанности. После минутного мастер-класса Эрик начал таскать сено и подавать мне, я же наверху равномерно разбрасывала его по всей площади и утаптывала ногами. В моём детстве это считалось детской работой, мы с моими тогдашними приятелями даже находили в этом развлечение, прыгая на свежем сене, как на батуте, пока взрослые таскали тяжести. Сейчас же после попытки прыгнуть хоть раз, я чуть не по колено ушла в колючую сухую траву, и это быстро дало мне понять, что детство давно закончилось.

Сначала у Эрика получалось плохо – он никак не мог подцепить много сена на вилы и поначалу таскал его маленькими порциями, теряя половину по дороге. Но потихоньку понял принцип, и с каждым разом принесённая им копна становилась всё больше и больше. Когда основная куча закончилась, я прошлась граблями по рассыпанному во дворе, и последние остатки здоровенного стога, наконец, тоже переместились в сарай.

Пусть, кто может, сделает лучше, решила я, прислоняя грабли к колесу поблескивающего в полутьме велосипеда.

Мы справились очень вовремя – первые капли дождя начали падать на землю, ещё когда я дочёсывала граблями двор. Выглянув из сарая наружу за подпирающим створку поленом, я обнаружила, что дождь полил стеной.

– Сильный. Долго не продлится, – заявила я. – Можем пока тут посидеть, пока не закончится, если не хочешь мокнуть. Ты же не боишься мышей?

– Нет, – в голосе Эрика было хорошо слышно недоумение. Насколько мне было известно, мышей он в жизни не видел.

– Ну вот и отлично. Заносите мебель обратно в кабинет.

Прикрыв ворота, чтобы дождь не перебрался вслед за нами через деревянный порог и не наделал в сарае луж, мы затащили наверх мои одеяла и забрались туда сами. Эрику даже пришлось меня подсадить – теперь уровень сена был гораздо выше прежнего. Но до потемневших от времени стропил всё ещё было далеко и при необходимости можно было даже встать в полный рост, по крайней мере мне. По шиферной крыше над нашими головами звонко барабанил дождь. В сарае царил полумрак, и одуряюще пахло свежим сеном. В этом полумраке ярко выделялась белая футболка, успевшая заработать несколько пятен, одно из которых было от моих сандалий.

Чёрное ему всегда шло больше, внезапно подумала я.

Хм.

– Девочка-девочка, чёрная рука уже на твоей улице… – я сделала страшное лицо.

– Что это? Какая девочка? – спросил Эрик, уже успевший растянуться рядом со мной во весь свой немаленький рост. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от его тела тепло.

– Страшная история из моего детства, – улыбнулась я, глядя в его потемневшие глаза. – Из топ-3 самых популярных, я бы даже так сказала. Знаешь, мне кажется, это место стало располагать к страшилкам.

– Хорошее место. Даже отличное. Ничем не хуже чердака, – сказал мне Эрик и нашёл мои губы.

Я даже не успела заметить, как мы оба наперегонки освободили друг друга от одежды и мои голые лопатки коснулись прохладного вытертого атласа на стёганом одеяле.

Только что погруженное нами сено ещё не успело как следует слежаться и под тяжестью двух обнажённых тел ушло вниз, образуя глубокую впадину. Оно почти полностью окружало нас, его запах смешивался с запахом дождя, мокрой травы за сараем и острым запахом нашего свежего пота, делая желание почти нестерпимым.

Мы сильно соскучились друг по другу, почти как в те времена, когда я постоянно моталась по командировкам, но не торопились набрасываться и быстро утолять свою жажду, а ласкали друг друга нежно, растягивая удовольствие. Я почему-то сразу вспомнила тот день в залитой закатом комнате, когда мы впервые стали близки, и вот тогда каждый из нас был чудовищно жаден. Лично я тогда считала, что наш первый раз станет и последним тоже, и хваталась за эту близость, как алкаш за стопарик аптечного спирта. И только теперь, когда мы совершенно точно были вместе уже несколько лет, когда мы были, чёрт побери, женаты, я смогла позволить себе смаковать её, словно дорогое вино.

– Исколемся же все к чёртовой матери, – выдохнула я, когда очередная травинка впилась мне в спину.

Одеяла мы давно скомкали и они почти не защищало нас.

– Мы можем минимизировать последствия, – он взял меня в охапку и перекатился на спину. Теперь я была сверху. – Так исколюсь только я. Оцените идею, от одного до пяти.

– Послушай, Эрик Нильсен, – меня трясло от возбуждения и голос совсем осип, превратившись в свистящий шёпот, – те времена, когда я получала удовольствие от одного твоего имени, давно в прошлом. Теперь ты мне нужен весь, целиком. Заткнись и займись делом.

Он заткнулся и наши тела, наконец, слились в одно.

Насчет дождя я ошиблась. Он всё шёл и шёл, и начал стихать только тогда, когда я уже почти дремала, уткнувшись покрытым испариной лбом в настолько же мокрое плечо Эрика. Иногда я думала о том, что занимаюсь с ним любовью не ради нескольких секунд оргазма, а исключительно ради вот таких долгих и нежных минут, ради того, чтобы лежать обнажённой на его таком же обнажённом теле, зачастую в предельно неестественной позе, переплетясь с ним в объятиях, слипшись с ним влажной кожей, понемногу успокаивая учащённое дыхание и заставляя своё сердце биться в том же неспешном ритме, что и его большое и тренированное сердце. Эти минуты каждый раз открывали мне путь вглубь настоящего Эрика, его самую уязвимую сторону, очищенную, как луковица, от любой мирской шелухи, которую он в этот момент щедро отдавал мне на расправу, точно зная, что я этой возможностью не воспользуюсь. В эти моменты можно было болтать обо всём и ни о чём, или просто молчать, слушая дождь, как сейчас. Кайф от этого был абсолютно одинаковый. Я была благодарна ему за это.

Из дремоты меня выдернул его тихий вкрадчивый голос.

– Кажется, капать перестало. Пожалуй, я, как Сорен, начал мечтать о душе. Труд на свежем воздухе меня, конечно, облагородил, но и здорово перепачкал. И царапины от пота жутко ест. Ты как? Спорю на что угодно, что тебе тоже хочется помыться.

– За домом есть летний душ, но там сегодня будет холодно – солнца почти не было. А вот вода в бане со вчера остыла не до конца. Не горячая, но мы же не такие избалованные, как Сорен, правда? – я подняла голову и взглянула на мужа. – Оцените идею, от одного до пяти.

Мы даже чересчур расточительно отнеслись к остаткам тёплой воды, окатывая намыленные тела друг друга из полного таза, хохоча и плеская её друг другу в лицо полными пригоршнями. Я тайком, словно стыдясь того, что делаю, рассматривала тело своего мужа, благо у меня было на это достаточно времени. Оно менялось, и довольно сильно изменилось с момента, когда мне представилась возможность увидеть его впервые во всём великолепии его наготы.

Золото его волос понемногу тускнело, с каждым годом всё сильнее разбавляясь на висках первым серебром. Мышечная масса профессионального атлета ушла без изматывающих тренировок – не то, чтобы он ленился заниматься, всё же это была для него такая же привычка, как чистить зубы, но это были совсем не те тренировки, что раньше, когда спорт был для него работой. Бегал он по-прежнему много, и нагулять жирка так и не смог, поэтому на его спине, исполосованной сейчас мелкими красными царапинами, вполне ощутимо торчали лопатки, а позвонки можно было легко сосчитать, стоило ему хоть немного склонить спину.

И ещё на молочно-белой, почти прозрачной коже, которой в последнее время никак не доводилось загореть и превратить, как когда-то, его тело в ослепительную золотую статую, выпукло выделялся шрам от ранения, а на груди был второй, точно такой же, от дренажа, который ставили хирурги в питерской больнице. У него была возможность убрать, или хотя бы сгладить эти отметины, но он не стал подставлять свои рубцы под лазерный луч. Это плата, говорил он всякий раз, когда я касалась их пальцами, за то, что я до сих пор рядом с ним.

Как ни странно, таким неидеальным он мне нравился гораздо больше, чем во времена своей спортивной карьеры. И я надеялась, что он относится ко мне так же. Все же моделью я никогда не была, да и с физкультурой дружила очень ограниченно. Но взгляд, которым он ласкал моё тело перед тем, как прикоснуться к нему, был для меня красноречивее любых слов. Его слова могли обманывать, но его взгляд – никогда.

Глава 5

К возвращению всей компании из города мы уже приготовили ужин и сидели на веранде, пялясь на дорогу и поджидая их. Точнее, ужин готовила я – у Эрика с готовкой до сих пор так и не складывалось, хотя, оставаясь один, он с голоду не умирал. Просто готовил очень простые блюда. Простые и, как по мне – совершенно отвратительные на вкус. Я его стряпню пробовала и до сих пор не расставалась с ощущением, что тогда он собирался меня отравить.

– Спасибо вам за сено, если б намокло, мы бы столько работы пустили псу под хвост, – вздохнул Миша, откладывая вилку. – Вообще-то, я с Серёгой вроде как на завтра договаривался, но он всё по-своему сделал. Перепутал, что ли? Или это у меня уже с головой плохо?

Оля закатила глаза, пытаясь не улыбнуться от очередного упоминания сеновала. Она-то, принимая работу, яму в сене увидела. Завтра, сообщила она мне наедине, будете чесаться, любители сельской романтики. Я не осталась в долгу и спросила, откуда она это знает. Оля в ответ только покатилась со смеху.

– Съездили-то удачно? – поинтересовалась я, пока её снова не пробило на ха-ха.

– А что могло пойти не так? – пожала плечами Оля. – Успели всюду, куда хотели. И шоппинг удался.

Оголодавший за поездку Сорен снова полез в кастрюлю за картошкой и, плюхнув себе в тарелку ещё порцию, уставился на меня.

– У нас теперь всё готово. Мы ещё и кольца купили. Послезавтра все идём жениться, – Сорен умудрялся жевать и разговаривать одновременно. – И вы уж извините, я ещё через пару дней ваш гостеприимный сельский рай покину. Надо вытряхивать для Анны визу из консульства, не могу время терять. Каждый пропущенный день – подарок нашему противнику.

Зря он это сказал. Аня, в последнее время успокоившаяся, и даже ставшая почти такой же беззаботной как раньше, внезапно вспомнила, по какой причине она тут в гостях. В её глазах заплескался страх.

Сорен задумчиво сунул в рот ещё один кусок картофелины.

– Кштати, есть ещё один важный момент, – он наконец-то прожевал и хотя бы перестал шепелявить, не дождавшись буквально двух секунд до того, как я залепила бы ему за это свинство ложкой по лбу, как делали в моей семье. – Чтобы претендовать на вид на жительство, Анне надо будет пройти интервью в консульстве. И это надо обязательно в России сделать, без вариантов.

– Тебе ведь и самому это предстоит? – Аня взглянула на него и тут же потупилась.

– Угу, – кивнул Сорен, не отвлекаясь от картошки. – Но уже дома. Попробую уломать консула, чтобы ты прошла этот допрос ещё до отъезда, тогда не придётся в ближайшее время сюда возвращаться. Я тут немного погуглил, что обычно спрашивают, и составил примерный список вопросов. Там про детство, про семью, про предыдущие браки могут спросить… Можешь ответить, когда тебе будет удобно? Это не займёт много времени, мне достаточно услышать один раз, чтобы запомнить. Или… Если тебе трудно вслух, пришли мне ответы сообщением. Но я на слух лучше воспринимаю.

– Мне же тоже нужно узнать о тебе больше, да? – теперь она смотрела прямо на него, не опуская глаз.

– Ну да.

– И у нас на это всего несколько дней, так?

Теперь в столешницу уставился Сорен.

– Ты можешь… в любое время. Хоть сейчас. Вопросы, они… общие.

– Давай только не при всех, хорошо? – в голосе Ани звякнул металл.

Все остальные за столом разом затихли, перебрасываясь короткими недоумёнными взглядами. Я решила перевести тему.

– А в чем мы жениться пойдём? У нас ничего нет с собой. У Ани так вообще из приличного одни джинсы.

– Да в джинсах и пойдём. Это сейчас в Европе модно, демократичная свадьба, – Сорен так и не понял, что он что-то сказал не так, и тут же расплылся в мечтательной улыбке, подперев подбородок сложенными ладонями. – Я, когда первый раз женился, тренды был вынужден изучать, Биргитта заставила. Я ей даже предлагал тоже в джинсах пойти, уж больно мне идея понравилась, но она сказала, что это вариант для юных нищебродов или политиков-леваков, желающих подлизаться к электорату, а в концепцию её личного бренда такая эстетика не вписывается. Серьёзно, это прямо цитата! Зато сейчас, можно сказать, мечта сбылась. У нас и гостей-то одни вы. Демократичнее уже некуда. Вот все вшестером в джинсах и придём, можно ещё футболки одинаковые надеть, и пусть все гадают, кто тут жених, а кто невеста. В этом что-то есть.

Оля поднялась из-за стола, и все головы резко повернулись к ней.

– Погодите минуту, я сейчас вернусь, – сказала она и выскользнула с веранды.

Сорен воспользовался моментом и схватил руками солёный огурец из миски, заставив меня снова остро захотеть пустить в ход ложку, и теперь вовсю хрустел им в наступившей за столом тишине, запивая привезённым из города квасом. Как бы ему не поплохело, неожиданно подумала я. С него сталось бы и молоком запить. А для неявки в ЗАГС расстройство желудка было бы, пожалуй, неуважительной причиной.

Оля вернулась со свёртком из небелёной бумаги под мышкой. Развернув его, она встряхнула перед нами когда-то белым, но теперь уходящим в оттенок слоновой кости батистовым платьем, украшенным шитьём и белой вышивкой. По груди и плечам змеились пышные рюши из шитья, и точно такие же в три ряда охватывали подол. Вся эта белая пена оборок колыхнулась пару раз и осела на пышной Ольгиной груди, к которой она прижала платье, как своё последнее сокровище.

– В селе недавно дом сносили, остались вещи. Выморочное имущество, разрешили забрать, кому что приглянётся, я и сунула нос в сундуки. Схватила сразу, как такую красоту увидела, даже не посмотрела на размер. Но я в него никак не помещаюсь, его хозяйка, похоже, была очень стройная. Оно, по идее, старинное. Наверное, не очень старинное – швы-то, погляди, уже машинные, а вот это кружево фабричное, но вещь явно с историей. Не свадебное, конечно, просто летнее. Зато белое. Хотела сначала в местный музей отдать, но не смогла с ним расстаться. Слишком красиво. Если подойдёт, вот тебе и костюм для спектакля. Можно даже попытаться подогнать, время есть. Примеришь?

Аня, так и не сказав ни слова, бережно вытянула платье из Олиных рук, вышла ненадолго и вернулась уже в нём. Я внезапно ощутила укол зависти – на такую фигуру можно было хоть дерюжный мешок надеть, и ей пошёл бы даже он, а уж в тонком батисте Аня и вовсе выглядела то ли нарядной гимназисткой, то ли скромной купеческой дочкой – до нескромной ей не хватало россыпи монист и серег.

Остаток огурца Сорен проглотил, не жуя, а Эрик одобрительно наклонил голову.

Подогнать, конечно же, требовалось, и вскоре мы с Олей уже азартно переругивались насчёт того, как именно это стоит делать, крутя перед собой в разные стороны безвольно стоящую Аню и закалывая булавками лишнюю ткань на её талии, словно две сварливые костюмерши в её театре.

Ане шло это платье. Вот только её это ни капли не радовало.

В день свадьбы с самого утра мы с Эриком тряслись в город на утреннем автобусе, который посещал Климово только дважды в день. В машину мы с ним всё ещё не влезали. Встать пришлось в несусветную рань, поэтому я сначала немного поклевала носом, а потом просто отрубилась на его плече, укачанная совместными усилиями ухабов на сельской дороге и разболтанной подвески пожилого автобуса. Эрик разбудил меня только на городском автовокзале, потому что дальше было ехать некуда.

Нам ещё предстояло где-то шататься три часа до назначенного времени регистрации, поэтому мы пошли просто бродить по городу, куда глядят глаза. Все городские кафе были ещё закрыты, но я благоразумно прихватила из дома пару бутербродов. Город располагался на берегу реки, причём высоком берегу, и мы, найдя местный променад, уселись там на скамейке и жевали хлеб с колбасой, разглядывая, как бризом потихоньку развеивает утренний туман над тихой речной гладью.

Брачующихся мы оставили дома в момент лихорадочных сборов и им было совершенно не до нас и предстоящих нам страданий. Сорен нервно перекладывал из кармана в карман то холщовый мешочек с кольцами, то паспорт, а потом внезапно бросался искать папку с остальными документами, лежащую на столе прямо перед его глазами. Он в упор не увидел её даже в очках, снова сидящих на его носу, которые он поправлял каждые пять секунд – контейнер с линзами он с утра так и не смог найти.

Аня же воплощала собой всю бесконечную череду трагических героинь картин русских мастеров на тему “Неравный брак”. У меня складывалось ощущение, что даже мать Зары в своё время шла под венец более весёлой. Хотя Аня шла не за сосватанного ей родителями мужчину на десять лет старше себя, а за своего хорошего друга, лезшего из кожи вон, чтобы это мероприятие прошло для неё максимально комфортно.

Ещё вчера вечером мне казалось, что она успокоилась и всё пройдёт гладко. Сорен всё-таки пристал к ней со своим списком вопросов сразу после завтрака и мы деликатно оставили их на веранде наедине, разбредясь по хозяйственным делам. Не все вещи, о которых им надо было поговорить, были для наших ушей. И уже через час я, таская разную бумажную мелочь для растопки в баню, возле которой вовсю стучал топором Эрик, откалывая от полена тонкие щепки и перемежая стук приглушёнными ругательствами, слышала через открытое окно, что Сорен забил на собственный список и травит Ане истории, коих у него в репертуаре было великое множество, а она в ответ заливисто хохочет. Пару раз она переспрашивала что-то в ответ на очередную его витиеватую фразу, а он в попытке пояснить, что же он имел в виду, тут же вспоминал какую-то новую байку и цикл запускался заново.

Я даже задумалась тогда, а помогут ли ей эти байки в консульстве. Я-то эту процедуру тоже проходила, и что-то не могла так сходу припомнить, чтобы меня спрашивали там, к примеру, о том, как мы с Эриком перекрашивали в доме стены – а одна из баек Сорена была как раз о том, как Биргитта заставила рабочих перекрасить все комнаты только потому, что сама же выбрала краску, которая при искусственном освещении смотрелась слишком ярко для её блога, а виноват оказался Сорен, который заказал именно то, что она просила, а пробную выкраску разрешил не делать, чтобы закончить ремонт побыстрее. Потом я подумала ещё раз и махнула рукой – да наплевать, что они там будут рассказывать, главное, чтобы рассказывали одно и то же. Проверять-то будут именно это. И ещё, чего греха таить, я надеялась, что Аня хотя бы бояться его перестанет. Потому что бояться Сорена – это было как-то совсем за гранью.

Но сегодня утром я поняла, что все эти сказки тысячи и одной ночи Сорен рассказывал впустую. Не перестала, только перепугалась ещё сильней, практически до обморока – такая она была бледная, когда Оля начала застёгивать на её спине мелкие белые пуговки.

Эрик вытащил из кармана телефон, чтобы проверить, сколько нам ещё сидеть – бутерброды давно закончились, а время тянулось ужасно медленно. Мне казалось, что с утра я успела отсидеть себе всю задницу, сначала в автобусе, а потом на влажной от росы скамейке на крутом речном берегу.

– А Сорен нам опять дело нашёл, – сообщил мне Эрик и показал полученное от него сообщение.

“Я забыл про цветы. Достаньте где-нибудь”

– О-о, император дает инструкции вассалам, – засмеялась я. – Ладно, пойдём искать. Подозреваю, что если мы их не достанем, он нас казнит.

Через час мне стало очевидно, что казнь неизбежна. Мы оббегали весь город, но цветочные лавки были ещё закрыты, а ждать их открытия нам было совершенно некогда. Тогда я немного пораскинула мозгами и мы отправились на городской рынок. Жить мне пока хотелось и повеление государя надо было выполнить хотя бы формально. В противном случае он насмерть занудел бы нас обоих.

Мои ожидания оправдались – вместе с огурцами, помидорами, яблоками и петрушкой жители окрестных сёл выставили на нарочито грубые деревянные прилавки и цветы из своих палисадников в одинаковых жестяных вёдрах.

Мог бы и в Олином палисаднике забесплатно нарвать, жених, зло подумала я, разглядывая не блещущий разнообразием ассортимент, потому что цены, разумеется, были конскими, как и на всё остальное. Но ради такого случая я удавила в себе жабу и купила пучок разноцветных астр. Дождавшись, когда пожилая торговка в белом платке выловит мне из ведра мою покупку, я, выпросив у её соседей кусок шпагата, отвела Эрика к ближайшей скамейке.

– Давай сюда свой швейцарский нож, – попросила я, забыв добавить “пожалуйста”.

Он с видимым содроганием выудил его из кармана, понимая, что инструмент я сейчас буду тупить.

Положив весь пучок на скамейку, как на плаху, я безжалостно отпилила астрам ножки, собрав из них совсем небольшой, кривоватый, но пышный букетик, пестревший всеми оттенками розового и сиреневого, и обвязала остатки стеблей шпагатом.

Пожалуйте, ваше величество, подумала я. Демократичная свадьба, говорите? Получите и распишитесь. Если вам хотелось роз, извините – задачу надо было ставить конкретнее.

Один цветок упорно торчал в сторону и никак не желал присоединяться к остальным, даже после моих настойчивых тычков. К сожалению, я не моя подруга Марина, она смогла бы лучше. А ведь Сорен однажды уже держал в руках роскошный букет, собранный её пальцами, и он тоже предназначался Ане, но Сорен тогда, два года назад, трусливо бросил его в её гримёрке. И, не попрощавшись, сбежал в Стокгольм, стоило ему только узнать, что она с кем-то встречается.

Кстати, кстати…

Провожаемая удивлённым взглядом Эрика, я вернулась к бабульке, продававшей астры и купила у неё все цветы, что ещё оставались. Играть спектакль – так на все деньги.

Бродя у местного ЗАГСа, мы с Эриком успели занервничать – никого из наших мы там не нашли, ни снаружи, ни внутри. И теперь я, как заведённая, мерила шагами небольшую площадь перед крыльцом, где пожилая леди в спецовке меланхолично заливала из шланга всё вокруг, целясь в цветастую клумбу, на которой в виде двух сердец были высажены незнакомые мне алые цветочки. Я успела выкурить три сигареты, а нагулявшийся уже Эрик грел задницей лавочку у входа, периодически поглядывая в телефон. До назначенного времени оставалось всего двадцать минут, когда к ЗАГСу подлетел, наконец, знакомый полицейский “бобик”, заставивший всех скучающих во дворе обернуться и кинуться перешептываться – это эффектное появление и в самом деле заставляло задуматься, что его пассажиры планируют здесь не свадьбу, а задержание.

С переднего сиденья выскочила непривычно оживлённая Оля, продолжая то, что начала в салоне – отчитывать мужа.

– Ты что, не мог подальше припарковаться? На твою тачку пялится половина города.

– Оль, ну время поджимает уже. Да забей ты, все всё правильно поняли. Менты тоже люди и иногда даже женятся, перед тобой стоит один из таких.

– Мы с тобой не с мигалками в ЗАГС ехали!

– И тут не с мигалками.

– Исключительно потому, что у тебя её нет!

Оля быстро махнула мне рукой, и они, не прерывая перепалки, скрылись в дверях, бросив машину незапертой. Сорен появился из-за кормы своей кареты, нервно хлопая себя по карманам и проверяя, на месте ли их содержимое. Видя, как он шарит по сторонам взглядом, я заторопилась к нему.

– Где вы застряли, чёрт бы вас побрал?

– У машины спустило колесо, мы его меняли.

– Ты умеешь менять колёса?

– Теперь умею, – вздохнул Сорен и кое-как распахнул постоянно заедающую заднюю дверь, ожидая, пока его невеста выберется из салона и спрыгнет с высокого порожка. – У меня выбора не было. Или я помогаю, или свадьбы не будет. Вы цветы купили?

– Купили, но без шика, извини.

– А почему так много народу? Я думал, что город маленький, а тут столько пар. Словно со всей округи собирали.

– Ты не поверишь… Так и есть. Лето – горячая пора для свадеб, а женят тут только раз в неделю.

– А в остальные дни?

– Регистрируют смерти.

Лицо Сорена вытянулось.

– И рождения. И разводы, и смену имени – всё в одном месте. Между прочим, ты стоишь в луже, – я ткнула пальцем в его пижонские белые кеды, подошва которых скрылась под водой. – Миша просто гений парковки.

– Сорен, можешь отойти на пару шагов? – Аня тоже заметила лужу, и теперь собирала в кулак пышный подол, из-под которого показались запылённые сандалии, надетые на босу ногу. Раз уж жених и невеста не планировали долгой и счастливой совместной жизни, мы умудрились наплевать на все приметы сразу. – Я попробую перескочить на сухое, чтобы платье не мочить.

Вместо этого Сорен шагнул вперёд, утопив кеды в воде почти по щиколотку, и протянул руки к двери. Аня замялась, прижав зажатый край юбки к груди так, что из-под оборок выглянула на свет стройная голень и коленка с заживающей ссадиной, но внезапно возникший за моей спиной Эрик сухо напомнил:

– Пятнадцать минут.

Аня толкнула ногой порожек и послушно упала в руки Сорена, которые бережно подхватили её и поставили на асфальт, а Эрик тут же наподдал ладонью по двери, и она захлопнулась с оглушившим меня грохотом. Я спешно развернула свёрток из мокрой газеты, который всё время, пока я нервно нарезала круги вокруг клумбы, караулил Эрик. Стряхнув с цветов воду, я сунула Ане в руки букетик. А потом бесцеремонно сдернула с её косы резинку, распустила русые пряди по плечам и увенчала её венком из тех же астр, куда для красоты мной были вплетены длинные травинки с местного дикого газона и тонкие веточки какого-то кустарника, добытые нами с Эриком преступным путём.

Анна обернулась и тут же превратилась то ли в загадочную ундину, то ли в лесную колдунью, удивлённо разглядывая меня внезапно зазеленевшими глазами.

– Ох, Кайса! Как будто Мидсоммар ещё не кончился, – Сорен восхищённо смотрел на свою невесту, не отрываясь. – Очень красиво. Ты прямо молодец.

– Потом полюбуешься, нам уже совсем пора, – я развернула его в сторону двери.

В ЗАГСе нас ждал сюрприз. Я так и не поняла, как получилось, что регистрация оказалась торжественной. То ли мы при подаче заявления что-то напутали, то ли в этом заведении вообще не было опции “просто расписаться”, но нас всей компанией втолкнули в зал под грохочущий из колонок марш Мендельсона, и тут мы уже растерялись окончательно. Оля вжалась в Мишино плечо, словно искала его защиты от неведомой мне угрозы, а я не могла стоять ровно, потому что у меня мелко задёргалась под лопаткой какая-то бешеная мышца и периодически постреливала в спину, не давая толком выпрямиться. Единственным, кто остался невозмутимым, был Эрик, и теперь он стоял за плечом Сорена и переводил ему ключевые фразы в речи регистраторши, восторженной, как все регистраторши во всех ЗАГСах, которых я видела.

Между прочим, у сотрудниц заведения не возникло ни малейшего сомнения, кто же из нас вступает в брак, и Сорен очень зря рассчитывал их запутать – не на тех напал. Из троих относительно молодых и одинаково одетых мужчин они безошибочно выловили именно его и направили в центр потёртого круглого ковра с напутствием “Жених, пройдите вот сюда”, которого он, разумеется, не понял и перепуганно оглядывался на меня, пытаясь прочесть по моим подрагивающим губам, чего же от него хотят.

Я даже поняла, как его вычислили. Сорен из всех троих оказался единственным, чьи пальцы ещё не были окольцованы, и им достаточно было бросить на его руки один мимолётный взгляд, чтобы это понять. У этих женщин осечек не случается. Наверное, их где-то специально обучают, думала я не к месту, разглядывая почтенную торжественную даму с аккуратным макияжем и волосами, уложенными в гладкий французский пучок, возлагающую на витиеватый пюпитр свою красную папку, словно священное писание, на котором нам надо будет в чём-то поклясться. Например, в том, чтобы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Но мы сегодня собирались лгать этой милой даме.

Идеально очерченными алыми губами она вещала нам о той широкой светлой дороге, на которую сегодня вступают молодожёны, а в моей голове проносились картины лесного лагеря подготовки, где шеренги женщин средних лет делают выпады с красными папками в руках, скандируя “Сегодня! Мы собрались! Здесь! Чтобы присутствовать! При рождении! Новой! Семьи!”.

Речь длилась и длилась, каждое слово тянуло за собой следующее, и складывалось в череду мучительных минут.

Гос-по-ди, думала я, у вас же, дорогая мадам, столько народу стоит там за дверьми, которые тоже жаждут отмучаться поскорее, а вы тратите ценное рабочее время на одну ничем не примечательную пару. Если вам нас не жаль, пожалейте хотя бы тех, что скребутся в эту дверь снаружи, словно умоляющие пустить их в дом вампиры.

Минуты продолжали капать. В воздухе что-то начало натягиваться, как гитарная струна, и секунда за секундой оно приближалось к пределу натяжения. Я совсем не могла тут больше находиться, и больше всего мне в тот момент хотелось, чтобы это всё закончилось до того, как кто-нибудь из нас психанёт и сбежит с церемонии.

Шанс такого расклада был ненулевым.

Наконец, регистраторша пристальным взглядом выбила из жениха с невестой согласие на то, за чем они явились, и объявила Сорена и Аню мужем и женой. Эрик снова наклонился к уху Сорена и тот, кивнув куда-то в пространство, полез в карман.

Законные супруги обменялись кольцами, самыми простыми серебряными ободками. Разумеется, реквизит не должен быть дорогим, тем более это серебро даже не успеет потускнеть до момента их расставания. Моё сердце радостно заколотилось – да неужели всё?

А потом регистраторша сказала ЭТО.

“Поздравьте друг друга”.

Аня тут же зарделась ярким румянцем. Сорен и Эрик продолжали стоять в замешательстве, переглядываясь – они фразу не поняли. Пауза затягивалась, и я, подскочив к Сорену, быстро объяснила ему в другое ухо, что она имела в виду. Теперь вспыхнул и он и умоляюще уставился на меня своими чёрными глазами. Я качнула головой и безжалостно подтолкнула его к невесте. Тогда он вздохнул, как пловец перед прыжком, и, сделав последний шаг через разделяющее их пространство, неловко обнял её и прикоснулся к её губам своими, так осторожно, словно на улице минус тридцать, а она – металлические качели.

– Горько! – крикнула провокаторша Оля.

– Горько! – подхватила я. Оля ничего и никогда не делала просто так. Это был знак для Ани, что пора вспомнить о своей профессии и взять мизансцену в свои руки.

Аня тут же подняла голову и посмотрела Сорену прямо в глаза своими огромными зеленоватыми звёздами, погладила его по гладко выбритой поутру щеке и, приоткрыв розовые губы, поцеловала в ответ, нежно и долго.

Вот у неё, в отличие от Биргитты, с мастерством всё было отлично. Сразу после “Горько!” мне захотелось завопить “Верю!”. Поцелуй выглядел так натурально, что я чуть не пустила слезу, глядя на Сорена, наконец, прижавшего к себе обнимающую его за шею женщину, и в самом деле ставшую сейчас его железными качелями в морозный день – слишком уж долго она не отрывала от него своих губ.

Я только облегчённо выдохнула, и, наконец, смогла дать себе команду “вольно”. Даже в спине больше ничего не дёргалось. Спектакль был сыгран на высшем уровне. Теперь ни один из присутствующих в этом зале не смог бы сказать, что никто из этой взахлёб целующейся на потёртом ковре парочки, ни трогательный романтический очкарик, ни нежная фея в облаке рюшей цвета слоновой кости, никогда, ни дня не любили друг друга.

Новоиспечённые супруги вышли из здания ЗАГСа немного малиновые и так и не успевшие выйти из образа. Они всё ещё держали друг друга за руку, а попав на крыльце под неожиданный дождь из крупы и мелкой монеты, устроенный им чьими-то чужими гостями, уже подгулявшими настолько, что им было фиолетово, на кого тратить свой заряд, Аня и Сорен прижались друг к другу, хохоча и пытаясь спрятать глаза от летящих в них предметов. Понять их было можно: мы все и в самом деле немного перенервничали – моя футболка вдоль всего позвоночника противно липла к телу от пота, хотя день был пусть и тёплым, но совершенно не жарким.

Отдышавшись и вытряхнув из своих густых кудрей все рисинки, Сорен протянул нам свой телефон:

– Ох, такое приключение определённо стоит увековечить. Ну, смелее, кто готов снять нас для потомков?

Михаил сразу отмахнулся:

– Я умею только места преступлений снимать. То есть, я могу, конечно. Но мои фотографии обычно нравятся только следователям.

Эта его фраза хотя бы разрядила обстановку – напряжение, в котором мы мариновались с утра, наконец, прорвалось. Оля сначала ухмыльнулась, потом расхохоталась, и вслед за ней через минуту мы вшестером уже стояли и ржали, как умалишённые. Утирая выступившие от смеха слёзы, Миша окончательно добил нас, заметив, что, если подойти формально, всё произошедшее вполне можно трактовать и как преступление, и тогда он может попробовать снять злоумышленников в фас и в профиль, для уголовного дела.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы расслабить скрученный смехом живот, и выдернула телефон из пальцев Сорена:

– Снимаю с себя всякую ответственность, особенно, если вы не прекратите ржать. И да, Миша, хочу тебе напомнить, что машину ты не запер. Сходил бы проверить, вдруг уголовное дело уже ждёт тебя на парковке.

– Кому это ведро нужно? Оно заводится через раз. Пусть бы уже угнали, может, новую выдадут, с мигалкой, – продолжала веселиться Оля.

– Ведро-то, может, и не нужно, но у меня там под сиденьем конфискованная двустволка, всё никак в отдел не сдам, – почесал голову Миша. – Между прочим, в Малых Горшках на неделе угнали “Москвич” восьмидесятого года выпуска, а этой всего пятнадцать лет. Новьё! Пойдём-ка и в самом деле проверим.

Он обнял жену за плечи и они, не торопясь, поплелись на парковку.

Отогнав сладкую парочку молодожёнов позировать к ближайшим кустам, под которыми на полысевшей траве валялась табличка “По газонам не ходить!”, я сделала несколько снимков и сунула нос в галерею, оценить результат. Сорен и Аня попытались было разбежаться в стороны, но подняв руку, я остановила их.

– Э, стоп, куда это вы? Сейчас посмотрю, возможно, вам придётся постоять ещё. Я ведь совершенно не…

– Сара Коннор? – улыбнувшись во весь рот, спросила Аня.

Я не ответила ей, озадаченно листая последние снимки.

– Так не кто, Катерина? – нетерпеливо переспросил Сорен, когда пауза затянулась.

– Что? – растерялась я, напрочь забыв, о чём был разговор. – А. Не Энни Лейбовиц. Держи, фото просто огонь.

Я впихнула телефон обратно в его руку. А на сетчатке моих глаз постепенно затухал снимок, сделанный прямо перед моими, который я случайно увидела, перелистнув больше, чем нужно.

На нём была Аня.

Она не видела, что её снимают, она стояла в профиль, прислонившись к капоту уазика и сложив на груди тонкие руки в пышных оборчатых рукавах. За ней разливалось бесконечное золотое поле и такое же бесконечное небо с рассыпанной по его глади белой ватой облаков, и она куда-то в него и смотрела с бесконечной тоской во взгляде, пока солнечные лучи играли на её золотистой коже, а ветер вытягивал из русой косы тонкие прядки себе на потеху. Аня была безумно хороша.

Он просто не смог удержаться.

– Спасибо, и в самом деле вышло отлично, – отвлёк меня от раздумий Сорен, водя по экрану пальцами, чтобы увеличить снимки и рассмотреть их во всех деталях.

– А когда у нас обратный автобус, Катерина? – спросил Эрик. – Не хотелось бы остаться тут ночевать, если опоздаем. Я не уверен, что в этом городе есть гостиница, а спать на улице мне уже не по возрасту, да и холодно по ночам.

– По-моему, время ещё есть. Но раз ты против ночевать на улице, сейчас уточню, – сказала я и вынула из кармана телефон. – Через полтора часа, успеем, даже если будем тащиться на автостанцию нога за ногу.

На экране всплыло оповещение социальной сети, куда я тут же привычно ткнула пальцем. Приложение немного подумало, оценивая уровень мобильного сигнала, но всё же соизволило открыться, и я обнаружила, что Сорен успел выложить пост.

Он кадрировал только что сделанный мной снимок, оставив на нём только сплетённые руки с обручальными кольцами. Подпись гласила – “Ещё одна попытка для нас обоих. На этот раз я уверен, что не ошибся”.

Это было, чёрт побери, абсолютно не по плану. Откуда-то изнутри меня вскипела волна гнева, плеснула мне в лицо горячим и только огромным усилием воли мне удалось её притормозить на границе.

– Сорен, можешь как-то это объяснить? – я развернула телефон экраном к нему, стараясь не пыхтеть от злости.

– Что тебе непонятно? – неожиданно жёстко бросил в ответ Сорен.

Волну я не удержала. Она выплеснулась за границы моего тела, попутно шибанув меня по башке. Которую мне тут же сорвало.

– Мне непонятно, нахрена.

– Я готовлю почву. Когда мы окажемся в Швеции, мне не нужно будет объяснять, с кем я приехал. Доходчиво объяснил?

– Лучше сразу признайся – ты сделал это специально, чтобы позлить Биргитту.

– Да плевать мне на Биргитту. Она последний человек, о чувствах которого я буду беспокоиться.

– Удали немедленно, понял?

– Ни за что.

Я никак не ожидала, что Сорен так упрётся. И теперь мы набыченно стояли друг напротив друга и словно играли в гляделки – кто первый моргнёт. Я проиграла.

– Ты идиот, – бросила я напоследок, и тут же развернулась, отправившись в сторону автовокзала.

Не оглядываясь.

Эрик догнал меня спустя десять минут, когда я делала уже третью попытку прикурить и крутилась туда-сюда посреди тротуара, пытаясь закрыть зажигалку от дующего словно со всех сторон сразу ветра.

– Катерина, давай поговорим, – он вынул зажигалку из моих пальцев и щёлкнул ей, выплеснув наружу язычок пламени, оказавшегося абсолютно спокойным в его руке.

– О чём тут разговаривать? – я наконец-то подожгла сигарету и втянула дым. – О том, что этот придурок может нас всех засветить? И разом угробить два месяца наших усилий, только ради того, чтобы почесать своё самолюбие?

– Я внимательно рассмотрел фото, по нему ничего понять нельзя.

– Это потому, что ты не профессиональный сыщик.

– Миша со мной согласен.

– Ну раз так говорят бывший футболист и сельский мент – тогда да, тогда окей. Но я не удивлюсь, если этот пост будет не единственным. У Сорена в телефоне и ещё снимки найдутся, – мои ноги больше не могли стоять на месте и почти бегом зашагали вниз по улице.

– Катерина, прошу тебя, успокойся, – послышалось из-за моего плеча. – Мы сегодня все на нервах, но мне кажется, что ты чересчур придаёшь значение какому-то посту. Сейчас мы прогуляемся, успокоимся, вернёмся домой и вы с Сореном обсудите ситуацию спокойно, как разумные люди. Он, может быть, и там бы всё тебе объяснил, если бы ты не завелась с полоборота.

– Я не собираюсь с ним разговаривать вообще. До самого его отъезда.

Пару минут я слышала рядом с собой только шаги Эрика и своё шумное дыхание. Судя по всему, Эрик взвешивал варианты. И в итоге решил ничего мне не подслащивать.

– Ну, если честно, то Сорен тоже не собирается с тобой разговаривать. Прямо при нас он купил онлайн билеты на послезавтра, и то только потому, что завтра поезда нет.

– Отлично, – я, наконец, соизволила взглянуть на мужа. – Меня это полностью устраивает.

Дома я сразу улизнула в нашу с Аней комнату и твёрдо решила оттуда не выходить дальше туалета, чтобы до отъезда Сорена пересекаться с ним как можно меньше, а в идеале – вообще не пересекаться. Он всё ещё меня бесил своим идиотским поступком, и стоило мне об этом вспомнить, как новая волна гнева снова застила мне взгляд красной пеленой. Но в доме, кроме нас, жили ещё четверо человек, которые не видели ничего такого в его зуде пониже спины, подбившем Сорена раззвонить на весь интернет о своей свадьбе, не подождав для приличия даже пяти минут с её окончания. И эти люди имели право не выбирать сторону в нашем конфликте и межевать поле нашего боя.

А значит, противники не должны там встречаться, вот и всё. И раз Сорен уже повел себя, как дурак, поступить умнее следовало мне. Отвести нас обоих за барьеры, чтобы не провоцировать продолжение.

Спустя два часа моего одинокого бдения раздался стук в дверь.

– Катерина, это я. Один, честное слово. Открой.

Я открыла дверь. На пороге стоял Эрик с миской варёной картошки, на которой сиротливо лежали два солёных огурца. Если на ужин давали что-то ещё, то мне этого явно не досталось, думала я, вдыхая сводящий с ума запах горячих картофелин, оттенённый чесночно-пряными нотами солений. Мой рот моментально наполнился слюной. Я и в самом деле чудовищно хотела есть, но рассчитывала поживиться чем-то, когда все разойдутся.

Нетерпеливо выдернув миску из рук Эрика, я схватила вилку и уселась на кровать. Он сел рядом.

– Голодовка – плохой выбор.

Я жадно накинулась на тёплую картошку. Ха! Голодовка – это вообще не про меня. Аппетит у меня всегда был неплохой.

– Он ещё там? – спросила я, всаживая вилку в огурец. – Курить жуть как хочется, но я не пойду, буду терпеть, пока он спать не уйдёт.

– Послушай, Катерина, вы ведёте себя, как два подростка. Может, вам…

– Не, не стоит, – перебила я. – Я не собираюсь объяснять идиоту очевидные вещи. Ему спасибо скажи, это он первый начал.

Эрик только вздохнул.

Съев всё подчистую, я блаженно прикрыла глаза, ощущая, как от желудка по телу волнами расползается сытое тепло и каждая клеточка трепещет в ожидании, когда же она всосёт из моей крови поступившие туда, наконец, белки, жиры и углеводы. Сейчас бы ещё чаю горячего, и сигарету, разумеется. Но я сижу в осаде и привередничать не могу.

– Тебе принести ещё чего-нибудь? – спросил Эрик.

Я вернула ему миску и помотала головой.

– Спасибо.

– Как мне подать тебе сигнал, когда Сорен уйдёт наверх?

– Сообщение напиши.

Он вышел, притворив за собой дверь, а я сыто растянулась на кровати, и мои глаза сами собой начали закрываться. Мне стоило огромных усилий держать их открытыми, настолько, что распахнуть веки обратно я могла лишь с напряжением, сравнимым с десятком приседаний. Через пять минут я проверила телефон – ничего. Ещё через пять – тоже. Ну и плевать, решила я, утро вечера, как известно, мудренее. Завтра накурюсь. Последним усилием я, даже не пытаясь открыть снова захлопнувшиеся глаза, стащила с себя одежду и забралась под одеяло. И почти сразу провалилась в сон.

Глава 6

Когда я проснулась утром, Аня уже сидела на своей стороне кровати и расчёсывала волосы. Несколько минут позалипав на то, как колышется от её рук и гребня густая русая копна, я поискала взглядом свой телефон, и, обнаружив его, потянулась посмотреть, сколько же времени. По доносящемуся из-за двери запаху блинчиков мне было понятно, что я заспалась, но точный размер катастрофы мне могли подсказать только часы.

Почувствовав движение, Аня обернулась и обнаружила, что я уже не сплю.

– Доброе утро. Идёшь завтракать?

– Я… потом. Я пока не голодная.

Я врала ей, как последняя сволочь. Да чёрта с два! Желудок подводило так, что я готова была сожрать тушу слона, лишь бы его заткнуть, а аромат блинчиков вселял в меня уверенность, что эта задача вполне мне по силам. Но реноме оскорблённого величества надо было поддержать: вот ещё, первой мириться я идти не собиралась. Поэтому вместо горячего завтрака мне в лучшем случае достанется кусок хлеба и кружка холодного молока. Которые ещё надо будет добыть с соблюдением всех правил конспирации.

– Ты всё ещё злишься на Сорена?

– Злюсь. Меня, кстати, крайне удивляет, что на него не злишься ты. Он ведь тебя не спросил даже.

– Ну, мне всё-таки проще его оправдать. В твоей жизни, Катя, не было большой славы и прилагающегося к ней медиашума. Ты не живёшь на виду у всех. А в жизни на виду есть свои правила.

– А вот…

– Нет, Эрику тоже в полной мере Сорена не понять. Он, ты уж прости, возрастной и сильно недооценивает соцсети. Если верить тому, что мне о нём рассказывал Сорен, то в его эпоху светские сплетни ещё в журналах печатали, а пик его популярности пришёлся на то время, когда соцсети ничего в пиаре не решали, и правила игры тогда были совсем другими. Я тебе больше скажу – даже я, будучи сильно моложе, уже в этот поезд не запрыгнула, и моя популярность растёт из сериалов, в которых я сыграла. Меня в своих соцсетях продюсерская компания раскручивала, сама я этим никогда не занималась. А сейчас соцсети решают всё, даже жить тебе или умереть.

– Даже так?

– Если о тебе там ничего не знают, ты для общества не существуешь. Важно уметь оседлать эту волну и управлять ей. Тогда можно совсем из ничего сделать звезду, даже покруче Эрика в его лучшие годы, когда его полстраны хотело.

– А Сорен-то, смотрю, сдаёт друзей направо и налево. Эрик вот не любит вспоминать прошлую жизнь.

– Знаешь, а это даже трогательно. Когда Сорен начинает говорить об Эрике, его невозможно заткнуть. Глаза горят, словно у фаната. Кстати, вот его жена разбиралась в медийной раскрутке, как боженька, насколько я могу судить. Чёрный пояс по соцсетям просто.

Моё лицо скрутило досадой. Похоже, клеймить Сорена Аня не собиралась.

– И что, все эти кривляющиеся подростки с миллионами просмотров из Тик Тока тоже это умеют?

– Скорее, те, кого они нанимают на свою раскрутку. Большая часть этих взлётов не случайна. Можно и случайно, конечно, но это один случай на тысячу, успех остальных делается грамотными людьми и не бесплатно. Торговля мордой – это большой рынок, Катя.

– Тогда, может быть, ты мне объяснишь, нафига он это делает? Сорен меня не удостоил.

– Слушай, я была уверена, что уж кто-кто, а ты в этом деле мышей ловишь. У тебя два гения под боком, которых ты без устали подталкиваешь на Олимп.

– Ты сейчас Эрику очень польстила. Гений у меня только один. И промоушн им обоим делает издательство, а я только слежу, чтобы это не выглядело слишком уж похабно. Так что считай, что не ловлю.

Аня рассмеялась и начала заплетать волосы в косу.

– У Сорена хорошая память. Ты как-то обронила при нём фразу про миллион алых роз, в шутку, и забыла. А он – нет. Он её тогда не понял, но спросил у меня, между репетициями, ещё когда мы спектакль ставили. Ну я и рассказала ему эту историю. Он восхитился, даже записал. И, насколько я понимаю, сейчас он собирается… ну, скажем так, слегка перенастроить свой личный бренд и вылепить из факта нашего внезапного брака, который уже никуда не денешь, историю великой любви художника и его музы. Истории он писать умеет. А тут ему даже врать не надо, просто факты в нужном свете подать. Мы знакомы давно? Да, кого угодно спроси. Свою пьесу он писал для меня? И это правда. Его… жена прекрасно понимала, что главное не то, что на самом деле, а как это всё подано в медиа. А он всё-таки прожил с ней…

– Чуть больше полугода.

– Сорен быстро учится. Ему хватило. В общем, когда мы приедем в Стокгольм, последнее, что о нас подумают – это то, что наш брак фиктивный.

– А до отъезда он не мог подождать?

– Кость-то надо было кинуть. Я могу с тобой на деньги поспорить, что в аэропорту нас уже будут ждать журналисты, посмотреть, кто же это с ним приехал. И дальше история развернётся сама, только направляй удачными фразами в интервью.

Внезапно я почувствовала, что у меня закончились аргументы против Сорена. И мне почему-то стало неприятно, что она с такой готовностью кинулась его оправдывать. Вот на мою сторону так никто и не встал. И чисто по статистике получалось, что это я тут истеричка и паникёрша, да ещё и с устаревшими понятиями о раскрутке творческих личностей, а не он, с его внезапными, и, что уж греха таить – не согласованными со мной выходками, с которыми я теперь не знала, что делать.

Я тупо смотрела на Аню, застёгивавшую пуговицы на цветастом платье Олиного авторства, сильно полюбившемся ей в последнее время. Хорошее было платье, если бы меня попросили описать его одним словом, я сказала бы – домашнее. И дело не в ручной работе, а во всём сразу: и в простом старомодном крое, и в женственных деталях, с которыми, на мой вкус, был даже небольшой перебор, вот прямо до явного дисбаланса практичности и наивных красивостей в сторону последних. Пластиковые пуговицы, на которых платье держалось, были слишком крупными и многочисленными для довольно тонкой ткани, и под ними она слегка провисала, добавляя лишних складок. В нём нельзя было пойти в люди, по крайней мере в городе, оно дурно смотрелось бы даже на фотосессии, но тут, в деревенском доме, оно однозначно было на своём месте. Оля шила эти платья долгими зимними вечерами, пытаясь спастись до весны от деревенского безвременья, и у неё была возможность не торопясь сделать так, как лично ей казалось красивым.

Сама она эти платья не носила. Она остывала к каждому своему произведению, стоило ей окончить работу, и частенько даже немного раньше, ещё не успев довести его до ума, доводя уже через “чёрт бы его побрал”. Но они нравились Ане и здорово дополняли её румяные щёки и длинную русую косу, превращая Аню во что-то очень народно-хороводное.

В хорошем смысле.

Разглядывание узоров на ивановском ситце никак не помогало мне размышлять, скорее наоборот. Новых аргументов для агитации в свою пользу я выдумать так и не смогла. Поэтому решила ещё разок надавить на главный из тех, что у меня были.

– И всё-таки Сорен некрасиво обошёлся с тобой. Он же мог тебя подставить. Мне вот кажется, что твоя личная безопасность сейчас важнее чего угодно. Пиар пиаром, но надо же и совесть иметь.

– Я рано стала популярной актрисой. Со мной обращались по-всякому, и в институте, и потом, когда я начала сниматься, и когда вынуждена была оставить сцену из-за замужества. И на фоне этого Сорен сделал всё максимально… экологично. Деликатно. Я оценила.

– Но он…

– Он не сволочь. Просто у вас воспитание разное. Знаешь, я не буду сейчас заставлять тебя идти к нему с белым флагом, всё-таки и он тоже в скандале виноват, но подумай над моими словами, хорошо?

Она встала и направилась к двери.

Эх, Сорен, подумала я. Как говорится, ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему. Это ж надо, взять у Биргитты именно то, чем она меня бесила сильнее всего.

– Так тебе поесть принести? – Аня обернулась на пороге. – Или выйдешь?

– Принеси. Я всё ещё злюсь на него.

Вместе с тарелкой и чашкой растворимого кофе Аня принесла мне и сводку с фронта, успев выложить её за те две минуты, которые понадобились мне на расправу с пятью политыми жидким мёдом блинчиками. Сегодня Сорен сам решил поиграть в затворника и заперся на чердаке.

Отдав мне свою свободу передвижения.

Что ж, ладно. Это было довольно благородно с его стороны, даже несмотря на то, что из-за этого завтрак ему, как и мне, сегодня тоже подавали в постель. Это немного отдавало то ли обломовщиной, то ли слегка даже троекуровщиной. Барин из Сорена вышел – загляденье.

Моя злость потихоньку таяла, подтапливаемая мёдом и горячим кофе. Выходило, что, если я хочу продолжать как-то контролировать ситуацию, надо срочно идти на мировую, пока Сорен не успел уехать, но с каждой следующей минутой мне становилось всё более и более неловко.

Слишком уж Сорен хорошо меня знал. Если я вот так с нифига вломлюсь в его каморку, посыпая пеплом голову, он тут же заподозрит меня в неискренности, и будет чертовски прав. Я и в самом деле не считала себя виноватой, я хотела просто поговорить с ним по душам, выложить свои опасения и послушать, что он мне скажет в ответ. Без эмоций, исключительно по фактам.

Но вот как к этому подступиться, у меня идей не было. Вся моя дневная вольница была вконец испоганена крутящимися в моей голове однообразными мыслями о том, как бы поудачнее начать разговор, какие аргументы выложить первыми, и к вечеру я уже начала тихо ненавидеть Сорена за его благородство. Сидеть взаперти и точить на него зуб оказалось гораздо проще.

Изведя себя окончательно и выкурив полпачки сигарет, я поняла, что мне нужна страховка. То есть, я хотела сказать, поддержка.

Эрик на мою робкую просьбу сходить со мной к Сорену для начала переговоров сначала удивился, но потом пожал плечами – дескать, а почему нет. Он-то за словом в карман не лез. И вообще, ему было проще – в каждом с нашем с Сореном конфликте он всегда оставался нейтрален, как Швеция, даже если мы, закусившись, начинали переходить на личности. Тогда он просто разводил нас по углам ринга и предлагал следующий раунд провести чуть позже, когда мы оба будем в состоянии соблюдать правила. Обычно нас обоих это неплохо отрезвляло.

– Ты в самом деле готова? – спросил Эрик, на секунду замерев на верхней ступеньке жутко скрипучей лестницы, ведущей на чердак, и пытаясь переорать эту ступеньку, взвизгнувшую под его ногой так, словно её резали. – Если нет, мы можем развернуться.

– Я никогда не буду готова, – ответила я, – Но есть такое слово – “надо”.

Он едва успел занести руку, чтобы постучать, как сходу получил облом – прямо перед нашим носом в замке с той стороны повернулся ключ. Очевидно, Сорен издалека услышал, как мы карабкаемся по лестнице, или наш разговор оказался настолько громким, что он успел принять меры.

Эрик был не из тех, кто сдаётся сразу. Он тяжело вздохнул и всё же аккуратно тюкнул пару раз костяшками по хлипкой деревянной створке. Настолько хлипкой, что если бы он постучал чуть сильнее, подозреваю, он бы её сломал. Неудивительно, что нас засекли ещё на подлёте.

– Сорен, открой, пожалуйста. Есть разговор.

– Не сейчас. Я занят, – донеслось из-за двери.

Мой супруг картинно развёл руками и развернулся было к лестнице, но тут из-за двери донёсся и второй голос. Женский. Внезапно Эрик прислонился к стене, ловко подхватил меня, успевшую потоптаться на скрипучей ступеньке, и прижал к себе, чтобы я не вздумала шуметь. Мой нос с размаху влетел в его пахнущую недорогим стиральным порошком футболку. Эх, а ведь были времена, когда я скользила щекой по тончайшему гладкому хлопку роскошной сорочки, источающей горьковатый аромат парфюма, за флакон которого надо было отдать мою тогдашнюю месячную зарплату. Ну ладно, это был всего один день, но… И тонкие рубашки, и тот бесстыдно дорогой флакон Эрик, не сомневаясь ни минуты, оставил тем утром в номере пятизвёздочного питерского отеля, уже зная, что никогда туда больше не вернётся.

– Так, на чём мы остановились? Пункт пятнадцать я вычёркиваю, осталось ещё два, – и тяжёлый вздох. Понятно, Сорен, спохватившись в последний момент, всё же решил добить список вопросов, а не ограничиваться только байками. Что ж, похвально, только непонятно, что ему раньше мешало.

– Ты запер дверь, – послышался в ответ голос Ани.

– Да ну его к чёрту.

– Может, у него что-то важное?

– Ты не должна провалить интервью в консульстве. Вот это сейчас важно. Поэтому сначала мы закончим, а потом пусть со своей ерундой приходит.

– Ты завтра уезжаешь с утра?

– Нет. Поезд после обеда. В два часа. Вещи я особо не успел разобрать, так что соберусь быстро. Так, сейчас будет очень деликатный вопрос. Ты готова?

– Спрашивай.

– Мы с тобой в постели пуритане или любим что-то особенное? Можем прифантазировать тут что-нибудь острое, но не из ряда вон. БДСМ – ещё окей, но про свинг я бы не заикался.

– Нет, туда нельзя включать ничего из того, что не практиковал. Это я тебе как актриса говорю. Такие вещи изучаются только на собственном опыте, и если его нет, расколешься моментально. А что тебе самому нравится?

– В… смысле? – я прямо физически ощущала слухом, как Сорен заливается краской.

– Ну, в постели. Что-то особенное?

– Я… Секс обществом сильно переоценён. Есть масса других приятных занятий.

– Ты так и говорил своей жене? Или Арине? Она отзывалась о тебе хорошо, но без подробностей. Театр, сам понимаешь, там ничего скрыть невозможно.

– Слушай, у меня сейчас нет желания вспоминать их обеих, извини. Отвечая на твой вопрос – я парень простой и скучный, без особых потребностей и темперамента, если честно. Мне даже не каждый день нужно, вон сколько времени уже обхожусь и не страдаю. Давай так и запишем, чтобы не застрять на этом пункте, и пойдём дальше.

– Но мне в самом деле интересно. Раз уж у меня не будет возможности узнать это на практике ввиду отсутствия у молодожёнов брачной ночи.

– Я, скорее, великий теоретик, – Сорен засмеялся в ответ на шутку Ани. – Между прочим, постельные сцены я пишу куда лучше Эрика. У него там местами какое-то противоестественное фэнтези, ей-богу. В моих книгах таких сцен меньше, зато они качественнее. Они… написаны не в лоб, и я тщательно собирал для каждой из них фактуру, чтобы не повторяться из книги в книгу. Читал научпоп по физиологии, слушал подкасты врачей и психологов…

Так, начались байки. Мне внезапно стало смешно. Я бросила на Эрика вопросительный взгляд, но судя по тому, как он поднял бровь и замотал головой, он с мнением Сорена о его детективах был не согласен.

За дверью скрипнули половицы. Кто-то из этой парочки бродил по комнате.

– У меня есть шанс стать героиней одной из этих сцен?

– Ну, мне несложно написать…

Голоса внезапно затихли, и даже половицы прекратили петь под их ногами.

– Нет, Анна, постой! – голос Сорена прорезался снова, но изменил тон и звучал глухо, словно он задыхался. – Постой. Не нужно, правда.

– Это нужно мне.

Я дёрнулась в сторону лестницы, но железные руки Эрика только плотнее сомкнулись вокруг моего тела. Что ж, он был прав: сделав хоть шаг, мы бы выдали себя с головой. Надо было сразу уходить, а не подслушивать, а теперь что уж.

– Погоди ты! – половицы скрипнули ещё раз, уже более нервно. – Слушай, я не понимаю, зачем. Если… Мы же оба пожалеем.

– Я жалеть не буду, Сорен. Если хочешь объяснений, пожалуйста. Я не была с мужчиной полгода, а когда была… Мне до сих пор неохота об этом вспоминать, да и тебе незачем знать, о чём именно. Достаточно будет того, что я всё это время думала, что никогда больше… даже не захочу. А вчера, стоя на этом облезлом ковре, вдруг поняла, что хочу. Хочу узнать, как бывает по-другому. Ты – хороший вариант. Ты не сделаешь мне больно, ты не сможешь. И не ври, что ты сам не хочешь.

– Мои желания не имеют значения, Анна. Потому, что это неправильно. Мы просто испортим сексом хорошую дружбу, и потом ничего отыграть будет уже нельзя. Ты понимаешь?

Хм, кажется, один соавтор цитировал другого. Грудь Эрика колыхнулась в неслышном мне глубоком вздохе, а Сорен тем временем развивал мысль:

– Если бы мы с тобой оказались случайными любовниками на одну ночь, я бы не сомневался. Но мы не сможем завтра расстаться навсегда, нам придётся общаться и жить в одном доме, глядя друг на друга каждый день и постоянно вспоминая о сделанной нами ошибке.

– Займись со мной любовью, Сорен. Всего один раз, прошу тебя. Ради нашей дружбы. И я больше никогда, ни единым словом не напомню тебе об этом. Клянусь всем, что во мне осталось святого.

Голоса снова замолчали. В этой тишине, настолько плотной, что мы с Эриком боялись даже вдохнуть, чтобы её не нарушить, довольно громко цокнуло об пол что-то пластиковое.

Пуговица. Слишком крупная и тяжёлая для лёгкого ситца.

И тут же мне стало абсолютно ясно, что битву Сорен проиграл. Потому что я точно знала, что он сейчас видел перед собой. Он видел длинную тонкую шею, гладкую и золотую от загара кожу, точёные плечи, соединяемые острыми ключицами с соблазнительными впадинами над ними, а чуть ниже – две круглые груди, небольшие, похожие на яблочки, с маленькими розовыми сосками. А ещё ниже взгляд спускался по плавным изгибам к крутым бёдрам и длинным ногам с рельефными мышцами – результату многолетней любви Ани к велосипеду.

Я могла спорить на что угодно, что всё её бельё осталось в нашей комнате задолго до того, как я пришла на чердак. Она, чёрт побери, готовилась заранее.

Приём был не очень честный, но, похоже, Аня шла ва-банк. Чтобы остаться от такого зрелища в разуме, требовалась очень сильная воля. А у Сорена её не было, несмотря на все его усилия в этом направлении. И она, похоже, об этом догадывалась.

– Не отворачивайся. В конце концов, я твоя законная жена. Это всё твоё. Просто протяни руку и возьми.

– Но я не могу так! Я не… не готов. У меня даже нет…

Пластиковая пуговица заскребла пол.

– У меня есть. Держи. У тебя остались ещё аргументы против?

– Я буду об этом жалеть, Анна.

– Не будешь, обещаю.

Пружины дивана вздохнули, а потом всхлипнули так жалобно, словно даже они были на стороне Сорена, и им не хотелось вместе с ним переживать то, что сейчас произойдёт между ним и Анной. Прислушавшись к воплям несчастных пружин, Эрик прижал палец к губам и, аккуратно взяв меня за плечи, развернул к лестнице. Мы сползли по ней вдоль стены по самым краешкам ступеней, стараясь не издать ни звука.

Впрочем, за запертой дверью сейчас вряд ли что-то слышали.

Тихо выскользнув на веранду, мы уселись и наконец-то посмотрели друг на друга. Любые слова сейчас казались ненужным излишеством. Мои щёки горели так, словно я только что провела полчаса, неотрывно глядя в топку печи. На лице Эрика тоже алел румянец, который он тщетно пытался приглушить, прикладывая к щекам прохладные ладони. Но через минуту сдался и обхватил длинными пальцами подбородок, застыв в задумчивой позе и состредоточив взгляд на ползущей по столу мухе.

На веранде и в самом деле было жарковато. Я открыла окно и закурила – единственное, что я могла сделать в той ситуации, в которую мы с Эриком так по-дурацки влипли.

– Ладно. С извинениями не вышло, – я старалась просто констатировать факт, но меня почти сразу прорвало чуть ли не до крика: – Господи, Эрик Нильсен, ты подслушивал под дверью!

– Во-первых, мы оба подслушивали. А во-вторых, я никогда не отличался благородством с тех пор, как попал в профессиональный спорт, и отсутствие моральных ориентиров в своё время сильно помогло моей карьере, – он улыбался краешком губ. – Ну слушай, если бы мы ломанулись, как лоси, по лестнице, мы бы точно помешали… их деловому разговору. Но, признаюсь, такое я не рассчитывал услышать, что да, то да. Больше всего меня возмущает то, как он отзывался о моих книгах. Противоестественное фэнтези, надо же.

Муха тем временем доползла до брошенной на столе хлебной корки, ощупала её хоботком и стала потирать лапки в предвкушении.

– Я был об этой парочке совсем другого мнения. Ну что уж теперь, люди они вроде как взрослые, разберутся. Вообще, везёт же этому засранцу Сорену – красивые женщины на него вешаются пачками, а он не ценит.

– А на тебя нет, и ты завидуешь? – грех было его не подколоть.

– Да чему тут завидовать-то? У меня, знаешь ли, возраст, моя шея столько уже не выдержит. Тем более, что самая красивая всё равно живёт со мной, – теперь его улыбка уже была той самой, перед которой невозможно было не растаять. – Хотя я всё ещё помню, как этот сопляк пытался соблазнить её прямо у меня на глазах. Я даже на секунду испугался, что соблазнит, но всё-таки он не дотянул.

Ладно, один-один. Эрик всегда неплохо умел сводить счёт в ничью.

– Шутки в сторону, Эрик. У нас с тобой возникает очень насущный вопрос – а где же нам спать-то теперь? Точнее, тебе. Я не уверена, что они успеют разойтись до того, как тебя совсем сморит.

– Да уж, если Анна вернётся и обнаружит меня в твоей постели, даже в приличном виде, будет неудобно.

– Стоять под дверью тебе неудобно не было, – грех было не подколоть его ещё раз. – Придётся нам опять в сарае спать. Вот там будет и в самом деле неудобно. До чего ж они не вовремя, а? Ночи стали жуть какие холодные, надо бы одеться потеплее. Подожди меня тут, я быстро.

В нашей с Аней комнате я вытащила из чемодана тёплую толстовку и две пары носков. И, натягивая один носок поверх второго, для надёжности, я внезапно задумалась о…

О том, что мне сегодня случайно довелось узнать.

Не было у меня на душе спокойно от этого знания. Я окончательно запуталась в причинах и следствиях всей той дичи, которую вытворяла эта фиктивная парочка. Особенно диким это казалось оттого, что поодиночке они вели себя вполне адекватно. Даже с поправкой на личную душевную неустроенность каждого из них.

Чёрт побери, дурости выкидывают они, а стыдно за это мне. Ну почему так? И ведь разница в возрасте у нас с ними была совсем небольшая, всего несколько лет, но ощущала я себя на их фоне каким-то динозавром, словно меня воспитывали в викторианском пансионе, а не на улице питерского спальника в безблагодатные годы. Поступки что Ани, что Сорена, на мой личный вкус, отдавали махровым эгоизмом и были просто запредельно циничными. Они же чувства друг друга ни в грош не ставили.

Ну нельзя так с людьми. С друзьями так нельзя.

Несмотря на все шуточки Эрика, у которого здоровый цинизм был одной из черт характера, по его офигевшему лицу было ясно, что даже он выкрутасы и Ани, и Сорена воспринимает, как что-то уже слегка за гранью. И это при том, что он сам умудрился сегодня выкинуть. Ох ты ж блин, вот интересно, это их с деревенского молока так всех корёжит или от слишком свежего воздуха в сочетании с бездельем?

Нет мне ответа.

Я только вздохнула, просунула голову в ворот толстовки и вернулась к Эрику, чтобы сообщить, что нам пора. Он всё ещё сидел у стола, глядя в распахнутую мной створку окна, словно не замечая, как посвежело на веранде. Его крылатая подруга уже давно смоталась со стола по своим мушиным делам, и ему оставалось только рассматривать палисадник, в котором остро пахнущие осенью георгины потихоньку сменяли душистые летние флоксы. Я тут же захлопнула раскрытый было мной рот: мне отчего-то расхотелось тревожить его в этом спокойном и медитативном ожидании, даже наоборот, хотелось стоять тихо и смотреть на него. На крупные кисти рук, сцепленные на яркой клеёнке, на изгиб длинной шеи в вороте чёрной футболки, на стриженый золотой затылок и полупрозрачное ухо, просвечивающее красным от светящей сквозь него лампы. Услышав мои шаги, он резко обернулся, но я так и не смогла выдавить ни звука, продолжая любоваться его длинным породистым носом и глазами, синими-синими, ни на йоту не потускневшими со дня нашего знакомства. Я просто положила руку ему на плечо, а он так же просто повернул голову и прижался губами к моим пальцам.

Ради этих моментов я и живу, подумала я, пытаясь не расклеиться от переполнившей меня нежности. Сейчас мне было абсолютно неважно, ни что происходило на чердаке, ни как мы с ним проведём эту ночь, важно было только то, что мы проведём её вдвоём.

– Идём? – уточнил Эрик.

Я лишь молча кивнула в ответ и, неохотно оторвав руку от его плеча, пошла ко входной двери. Он поспешил следом за мной, на ходу сдёргивая с крючка на стене рыбацкую куртку Михаила.

В сарае было темно – хоть глаз коли, и мне пришлось высадить часть телефонного аккумулятора на освещение, чтобы хотя бы понимать, куда лезть. Эрик снова подсадил меня на сеновал и забрался следом. Одеяла всё ещё были скомканы, с тех пор, как мы их оставили в таком виде, но рыхлое сено успело опуститься и слежаться, уже не уходя со свистом вниз под нашим весом. Оно стало плотным и упругим, и в самом деле напоминающим неплохой матрас. А ещё на фоне ощутимой прохладцы в сарае оно казалось тёплым, словно его кто-то подогревал снизу.

Возможно, мы даже выспимся.

Глаза постепенно привыкали к темноте и я уже могла различить под крышей тёмные стропила, на которые любовалась, работая в своём серо-зелёном кабинете жаркими днями. Внезапно я вспомнила, что из-за всего происходящего я опять за неделю не вычитала ни строчки, и мне стало немного стыдно – рукопись давно пора отдавать в издательство, но без хотя бы первичной редактуры я постесняюсь это сделать, и сроки, назначенные мной же, снова летят к чёрту. Что ж, возможно, Эрику повезло с женой, но вот литагента он мог найти себе и получше.

Нам пришлось прижаться друг к другу, и моё тело инстинктивно свернулось калачиком, а голова по привычке улеглась в ложбинку его подмышки, куда я укладывала её уже несколько лет и планировала укладывать всю жизнь. Мои глаза отчаянно слипались и мне, по большому счёту, было уже всё равно, где и как спать.

Эрик тихо охнул, и я подняла голову. На его груди сидел рыжий Василий и уминал лапами свое будущее спальное место.

Наглец.

Затем он улёгся и заурчал. Эрик потрепал его за ухом. Кот зажмурился и подставил шею. Продажная рыжая морда. Готов забыть недели нашей дружбы только потому, что кто-то чешет его за ухом. Я была готова спорить, что за миску сметаны Василий легко сделает вид, что вообще не в курсе, кто я такая.

– У меня сегодня персональный обогреватель, завидуй, Катерина, – вклинился в тарахтение кота тихий голос Эрика.

– И ты, Вася… А на твоём месте, Эрик, я бы ему не доверяла – это ты его персональный обогреватель, а не наоборот. И вообще. Вы все, все до одного меня сегодня разочаровали, – пробормотала я и закрыла глаза.

Мы проснулись очень рано. Открыв глаза и потянув задубевшие на непривычном ложе мышцы, я заметила, что Эрик уже не спит, а просто лежит с открытыми глазами, разглядывая тёмные стропила. Василия на месте не оказалось – рыжий бандит ушёл на дело.

– Помнишь дом, в котором мы познакомились? – без предисловий спросил Эрик, увидев, что я проснулась.

– Угу, – отозвалась я, отчаянно пытаясь прозеваться.

– Я сегодня словно снова спал на том диване, который чуть не угробил мне спину. И был так же счастлив, как тогда, потому что ты была рядом.

– Меня как будто били, – сообщила я. – Возраст, мать его, уже далеко не тот.

– Ты хорошо спала. Спокойно. Проснулась на том же боку, на котором заснула.

– Это признак чистой совести, дорогой, – рассмеялась я. – А вот к тебе, кажется, есть вопросики.

Снаружи только начало светать, первый свет робко пробивался к нам через щели в деревянных стенах, и даже Олина гордость – чёрный, как ночь, петух с пышным хвостом из длинных, с бензиновыми переливами перьев, с которым у нас так и не вышло за полтора месяца никакого взаимопонимания, ещё молчал. Хотя обычно эта хтоническая тварь, которая и была тут настоящим охранником вместо звонкого, но добродушного Тумана, начинала орать, как прапорщик в казарме, лишь только первый луч появлялся над горизонтом, и более того: подлый петух словно специально для меня повторял сигнал, забравшись в огород прямо под окно нашей с Аней спальни. Высунув нос за ворота, я готова была поддержать его в решении отложить сегодня побудку: день, судя по всему, планировался непогожий – моросил мелкий дождь, настолько мелкий, что было похоже, что в воздухе неподвижно висит водяная пыль, которая никогда не долетит до земли.

Эрик натянул на голову глубокий капюшон рыбацкой куртки, да так, что оттуда виднелся лишь кончик длинного носа и небритый подбородок с ямочкой, а все прочие черты его идеального лица тонули в густой тени, словно у ассасина из компьютерной игры. Мы с ним не знали, разбудим ли ещё кого-то в такой ранний час, поэтому постеснялись заходить внутрь, решив дождаться первого, кто сам проявит в доме признаки активности. Долго ждать бы всё равно не пришлось: деревенские жители просыпаются рано и так же рано отходят ко сну, потому Оля с Мишей и проспали всю нашу вечернюю возню, зато ставки на то, что кто-то из них в ближайшие минуты оживит дом аккуратными шагами, были очень высоки.

Проломившись сквозь заросли георгинов, я наудачу толкнула створку снаружи, и она подалась – я забыла вчера запереть окно на веранду, но сейчас моя забывчивость пришлась очень кстати. Стараясь не стучать рамой, я стянула с подоконника оставленные мной там сигареты. Занятие на ближайшие полчаса я себе нашла.

Мы с Эриком сидели на ступеньках крыльца, я курила, а он обнимал руками колени, которые почти упирались ему в подбородок, и смотрел куда-то в пространство, размытое водяной взвесью.

– Лето кончилось, да?

– Ничего, зато уезжать в дождь у нас – хорошая примета. Я, конечно, попробую сегодня ещё раз исчерпать конфликт с Сореном, но не уверена, что он вообще поймёт, о чём я.

За нашими спинами скрипнула дверь и мы с Эриком синхронно повернули головы на звук.

Сорену тоже не спалось.

Он выбрался на крыльцо, завёрнутый в лоскутное покрывало, с растрёпанными кудрями и мрачный, как прогноз погоды на сегодня. Усадив на нос очки, он обвёл взглядом крыльцо и признал его годным.

– Подвиньтесь, что ли.

Эрик тут же прижался к балясине, державшей перила, и схватив меня поперёк спины, подтянул к себе. Сорен втиснул зад в оставленное ему пространство, симметрично прижался к другой балясине и потёр лицо рукой, стряхивая с него то ли утреннюю морось, то ли остатки сна. На ступеньке стало очень тесно, словно в питерском метро.

– Что ж, давай исчерпывать конфликт, – Сорен даже не смотрел на меня. – Вы же за этим вчера приходили? Ну вот, теперь я свободен.

Придётся без подготовки, подумала я. Эх, была не была.

– Я была не права, Сорен. То, что я не понимаю цели твоего поступка, не давало мне права на тебя наезжать. Ты мог бы хотя бы попытаться объяснить.

– Я тоже был неправ. И в последнее время сам уже перестал понимать, что творю, – он помолчал. – Я могу удалить тот пост, если надо.

– Не надо. Смысла уже нет. Как говорили во времена моей юности, интернет помнит всё. Ты бросил в пруд камень, Сорен, а куда разошлись волны, только чёрт теперь знает. Между прочим, Биргитта отметилась там с поздравлениями в комментариях одной из первых.

– Ну вот видишь, я не смог её этим разозлить, даже если бы захотел.

– А это ты очень зря, – я не смогла удержаться от улыбки, вспомнив, что наваяла Биргитта в ответочку бывшему мужу. – В её собственном блоге пост уже в несколько другом тоне. Дескать, рада за бывшего, конечно, но не от всего сердца, и ещё сокрушается, как же мало времени тебе понадобилось, чтобы забыть такую женщину, как она. И фотография из вашей поездки по Испании приложена. С пляжа, разумеется. Чтобы всем напомнить, что ты потерял.

– Ох, – вздохнул Сорен и усмехнулся. – Узнаю Биргитту, из чего угодно сделает контент. Ей же похеру абсолютно, где я, с кем я. Она с дня развода ни слова мне не написала. Но за хайп надо хвататься, пока горячо, тогда просмотры будут. Я, признаться честно, даже не смотрел, мне было… не до того.

– Я посмотрела за тебя. Как всегда. Очень уж мне было скучно одной в комнате сидеть. Настолько, что даже её блог решила почитать.

– Ну так что, мир?

– Как минимум, перемирие. Через месяц снова с удовольствием с тобой поцапаюсь. Собирайся, езжай в Питер, получай визу для Анны и давай поедем уже все домой. Засиделись мы тут.

– А что потом?

– Следуй своему плану.

– Я не очень уверен теперь, что план был хороший.

– Другого у нас нет, Сорен.

Я закурила вторую сигарету. Парни, не терпевшие дыма, сейчас сидели молча рядом со мной, стиснув меня плечами с обеих сторон, и не реагировали на него.

Из кухни послышался шум воды, звонко бьющей в эмалированную кружку. День начался, теперь уже официально. Я тут же подскочила и, зачерпнув из стоящего на крыльце мешка миску ячменя, отправилась отпирать курятник, из которого уже вовсю слышалось недовольное ворчание его обитателей, и, вполне возможно, там даже готовился бунт. Ссыпав ячмень в кормушку, я повернула деревянную планку, на которой держалась покосившаяся калитка, и из-за неё моментально вывалилась во двор вся пеструшечья братия, во главе с разъярённым отцом-командиром, который ерошил чёрные перья, хлопал крыльями и явно готовился объявить роте подъём. Угрожающе переступив в мою сторону громадными лапами с внушительными шпорами, он заставил меня малодушно попятиться к крыльцу, под защиту Эрика.

– У вас было такое, что желание сбывалось, когда ты его уже похоронил, поставил сверху памятник и это было так давно, что ты перестал к нему приходить? – внезапно заговорил Сорен, заставив меня развернуться на сто восемьдесят градусов и подставить противнику беззащитные тылы. – И хрен пойми теперь, что с этим делать.

– Что, Сорен? – испуганно вывалился из своего созерцания Эрик. – Какое желание?

– Да так, ничего, – Сорен встал и скинул с плеч лоскутное покрывало, словно рыцарский плащ, шуганув парочку некстати оказавшихся рядом кур. – Мысли вслух. Пойдём грабить гнёзда на завтрак, Катерина?

Глава 7

К полудню Оля, Миша и Сорен уехали на станцию, а мы с Эриком и Аней остались на хозяйстве. Дождь так и продолжал сыпать, не давая никакой надежды на то, что к вечеру непогода хотя бы сбавит обороты, словно мы снова были в Питере. Но погоде и этого оказалось недостаточно – за окном похолодало так резко, что наша троица мёрзла в доме даже в тёплой одежде. Мы позакрывали в доме все окна, но, когда торчащие из рукавов кончики пальцев начали неметь, единогласно решили, что этого недостаточно.

Надо было топить печь.

Я сгоняла Эрика в сарай за дровами, причём сбегать туда под непрекращающимся дождём ему пришлось дважды – в первый заход он принёс слишком мало. Чтобы не зря затеваться с растопкой, Аня предложила намыть картошки на большой чугунок и поставить в печь – пусть себе тихонько варится, обеспечив всем шестерым обед, ужин и добавку калорий для собаки.

Мы сгрудились у печи, делая попытку за попыткой поджечь сыроватые дрова, а потом отчаянно пытались откашляться и тёрли выедаемые дымом глаза, соображая, как же направить дым в трубу – про то, что надо проверить, открыта ли вьюшка, и вытянуть закрытую после предыдущей растопки задвижку, я сообразила не сразу.

Наконец, от белёных стен печи по дому начало расползаться уютное тепло и можно было уже не сидеть прямо перед топкой, жар от которой сушил глаза и заставлял гореть кожу на лице, но рядом с ней хотя бы проходила мелкая дрожь, заработанная в выстуженном нами же доме.

Словно почуяв это, в доме ниоткуда возник рыжий Василий, воровато сверкнул изумрудными глазами и по-хозяйски разлёгся на печи, прямо на мешке с прошлогодними сушёными яблоками, здраво рассудив, что на голых кирпичах ему будет жарковато. Тумана Аня спустила с цепи и тоже привела в дом, погреться, и теперь он дремал на полу у опечья, иногда тихо поскуливая во сне.

Эрика довольно быстро разморило от тепла и наблюдения за огнём, и потому, как только в доме стало можно снять куртку, он, извинившись сквозь неудержимую зевоту, отправился на чердак досыпать то, что недоспал ночью в холодном сарае, шепнув по дороге мне на ухо, что я могу уже этим вечером перетащить свои вещи к нему. Страшные истории у него ещё не закончились.

Его идея доспать недоспанное пришлась по душе и мне. Дела по хозяйству закончились, а шататься из угла в угол по дому в ожидании хозяев было непродуктивно. Лучше уж поспать, решила я, и тут же обнаружила, что в сон меня абсолютно не клонит. Тогда я мужественно взяла планшет с рукописью и решила, что раз уж я в состоянии сносно выспаться даже на куче сухой травы, то, возможно, удастся что-то вычитать и хотя бы на пару страниц приблизить к изданию этот чёртов детектив. Но, когда я, увлёкшись, расставляла последние правки к вычитанной главе, в комнату вернулась Аня.

– Спасибо вам за деликатность, но спать в сарае – это как-то чересчур, – сказала она, и, прежде чем я успела открыть рот, пояснила: – У тебя шелуха от сена на толстовке осталась. Стало быть, вы оба в курсе, и ничего объяснять не нужно.

– Не нужно, – мне было неловко поднять на неё глаза, и я продолжала пялить их в уже полностью вылизанный текст. – Но у нас с тобой, похоже, тоже разное воспитание.

– Ага, ну тогда выходит, что объяснить придётся.

Она прислонилась к стене и замолчала. Я уже думала, что не дождусь от неё обещанных ей резонов, как она внезапно спросила:

– Скажи, Эрик же не был твоим первым мужчиной?

– Нет, – не понимая пока, к чему она клонит, ответила я. – Мы оба друг у друга не были первыми. В том возрасте, в котором мы встретились, невинность скорее исключение.

– А я вот как раз такое исключение. У меня до мужа никого не было. И потом тоже.

– Мне встречалось мнение, что с… психопатами в этом отношении мало кто может сравниться, – невпопад заметила я.

– Ну да. Первое время. Пока он ещё спрашивает твоего согласия. Но однажды наступает момент, когда твоё желание перестаёт его интересовать.

– Извини, я не хотела… – залепетала я, испугавшись, потому что моментально поняла, что Аня сейчас расскажет мне нечто, о существовании чего я догадывалась теоретически, но не готова была принять факт, что это происходило в реальности с человеком, находящимся со мной в одной комнате. Что-то очень гадкое.

– Забей на сантименты и слушай. Я должна тебе это объяснить, а то слишком уж ты любишь делать выводы раньше времени. Так вот, большая часть моей сексуальной жизни – это сплошное непрекращающееся насилие, которое в нашем обществе даже насилием не считается. Просто потому, что оно в браке. Муж имеет право. И меня никто не спрашивал перед тем, как… Постепенно я привыкла, что нужно просто потерпеть, и тогда, возможно, мне не будет больно. Возможно, меня хотя бы не станут бить за отказ. Тем более, что после избиения всё равно возьмут, но уже гораздо грубее. Я даже оргазм не изображала – зачем? Никого не волновало, хорошо мне или нет. За последний год внутри будто всё выгорело. И тут внезапно – положительный тест. Как ты понимаешь, мне не хотелось сохранять беременность, съёмки к тому моменту уже начались. Но и денег на аборт у меня, разумеется, не было. У меня их даже на чашку кофе не было. Даже на самые мелкие траты я просила денег у мужа и он переводил их мне под расчёт или расплачивался сам. И мне снова пришлось просить. Но муж настоял на сохранении, говорил, что мечтал о том, чтобы у нас был ребёнок, и мне на какое-то время показалось… ну, не то, чтобы он меня ещё любит – тут иллюзий у меня не было, а что беременной мне хотя бы доставаться будет меньше. Но его хватило месяца на полтора, потом… Потом ты знаешь. Мне сейчас двадцать семь лет, Катя. И ты не поверишь, сколько раз за этот год мне хотелось присоединиться к Клубу. Иногда думала – да убей уже, наконец, чтобы всё это кончилось. Или я сама способ найду.

– А сейчас ты всё ещё хочешь в Клуб?

– Сейчас уже не хочу. Особенно после этой ночи. Я так-то представляю, что у тебя сейчас в голове крутится: ты наверняка думаешь, что я бездушная тварь вроде Арины, и просто использовала парня в своих целях. Да, может, и использовала. Но я не Арина, я никогда бы не сделала это, если бы ему что-то угрожало. Понимаешь, мне захотелось снова почувствовать себя живой. Понять, что я снова… целая. Не сломанная, не затравленная, а такая, какой была, когда мы с Сореном познакомились. Вспомнить, что такое заниматься в полном смысле слова любовью, отдать своё тело мужчине, видящему во мне такого же человека, как он сам, и готовому подарить мне удовольствие в ответ. Быть с ним максимально близко. Максимально… безопасно.

Аня села на кровать рядом со мной, но я не выдержала её взгляда и отвернулась.

– Твои ожидания оправдались?

– На сто процентов. Сорен был очень нежен со мной. Он не знает всего того, что я тебе сейчас рассказала, я… мне стыдно говорить о таком с мужчиной, не хочется быть для него… грязной. И я даже в голову не могу взять, каким шестым чувством он смог понять, что именно так со мной сейчас и нужно – нежно и бережно, не допытываясь, не подходя рационально. Как лекарство от того кошмара, понимаешь? Сорен сделал мне такой подарок, за который я не смогу отдариться. Он вернул мне меня. Как женщину. Я не успела его поблагодарить, но это и к лучшему. Пусть считает, что нам это всё приснилось. Своё слово я сдержу и никогда ему не напомню о том, что здесь произошло. Я не настолько жестока, как тебе кажется.

– Ты упустила из виду только одну деталь. Сорен не сможет забыть. Он так устроен. Судить тебя я не могу, но знай, что ему будет больно.

Аня положила свою ладонь поверх моей, словно молча соглашаясь со мной. Мне всё ещё было сложно смотреть ей в лицо и я упёрлась взглядом в её руку.

Надо же, раньше я никогда не замечала, сколько у неё на коже родинок. В основании большого пальца притаилась одна особенно крупная, с неровными краями, похожая на сердечко.

Чёрт.

Всё мое тело словно прошило электрическим разрядом. Как только Анна отвернулась и её рука соскользнула с моей ладони, я схватилась за телефон и нашла пост Сорена. Увеличив фотографию, я увидела, как сквозь пену кружев на манжете рукава белого платья проглядывала родинка в форме сердечка.

Чёрт, чёрт, чёрт!!!

Следующие несколько дней я нервничала и вздрагивала от звука любой проезжающей за окном машины. Даже возвращение с работы Миши заставляло меня поджать хвост и выглядывать во двор, прячась за тюлевой шторкой – а точно ли это он?

То, что благодаря посту Сорена, найти нас – плёвое дело, для меня стало окончательно очевидным. Мы ведь спрятали только Аню, но сам Сорен не шифровался, как агент 007, и достаточно было слегка подумать над тем, куда он ездил, чтобы обнаружить там его свежеиспечённую супругу, которой он так неосторожно похвалился в соцсетях. Мне оставалось только ждать, что же случится раньше – Сорен выбьет из консульства визу или прихвостни бывшего мужа Ани явятся за ней. В том, что явятся, я ни минуты не сомневалась.

В итоге мне кое-как удалось взять себя в руки. В том числе этому способствовало то, что на чердак я всё же переехала, и присутствие рядом Эрика меня успокаивало сильнее, чем все рациональные размышления и даже лучше, чем курение.

В первую же ночь пружины дивана рыдали под нашими сплетёнными телами так жалобно, что по окончании мы единогласно решили больше там этим не заниматься. Всё-таки мы были покрупнее предыдущей парочки, предававшейся там греху.

– Этот диван напишет хозяевам петицию, Эрик, – шутила я, пока он никак не мог остановиться гладить мою кожу, невероятно мягкую после недавнего оргазма, и тем самым продлевал удовольствие и мне, и себе. На движение его пальцев моя кожа отзывалась странным приятным ощущением почти на грани щекотки, невоспроизводимым ни в какой другой ситуации, и Эрик всякий раз полушутливо замечал, что ради таких минут однозначно стоило постараться.

– Попросит вернуть предыдущих ребят? – улыбнулся мой муж, скользя горячей ладонью по моей груди.

– Скорее, потребует завязать с истязающими его гостями. Или хотя бы ввести возрастной ценз, семьдесят будет самое оно, и не младше. Мы ведь должны были тут спать, а не устраивать нецелевое использование…

– Ещё немного и мы будем спать. Крепко и сладко, – он поцеловал меня напоследок в губы и откинулся на подушку, отчего пружины всхлипнули ещё раз. – Ладно, чердак мои надежды не оправдал. Я не ожидал, что из-за какого-то дивана о каждом нашем соитии может оказаться в курсе вся деревня. Даже сарай был перспективнее, если бы так не похолодало. Будем думать дальше. Или возьмём аскезу на время, пока…

– Я тебе возьму, ещё чего, – я, наконец, смогла сподвигнуть своё не желающее шевелиться тело повернуться и ткнула Эрика пальцем в бок, заставив скорчиться уже от настоящей щекотки и перехватить мою руку, во избежание повторного тычка. – Ни за что. Думай, писатель, проявляй фантазию. А то Сорен и в самом деле начнёт писать эротические сцены лучше тебя.

– Знаешь, Катерина, мне иногда кажется, что своей развитой фантазией я обязан исключительно тебе.

Наша размеренная жизнь в Климове катилась своим чередом, незаметно проскочив сквозь последние дни августа и без остановки въехав в осень. Холода, так напугавшего нас, хватило лишь на несколько дней, и сентябрь встретил нас ласковым бабьим летом: небо снова стало ясным и каким-то необыкновенно прозрачным, как бывает только осенью, а солнце вполне себе пригревало, пусть и не так, как ещё две недели назад. И лишь стремительно желтевшая день за днём листва на растущей у самых ворот берёзке не давала мне забыть, что настоящее лето безвозвратно закончилось.

Лично мне это внезапное потепление оказалось очень на руку: тёплых вещей у меня было раз, два – и обчёлся, и чем дальше нас заносило в осень, тем более явно передо мной маячила необходимость как-то решать вопрос с осенней одеждой. У Ани ситуация была даже неприятней моей – гардероб мы ей собирали откровенно по минимуму и холодными вечерами она куталась в растянутый Олин свитер, в который вполне можно было завернуть ещё одну Аню, помимо имеющейся.

И всё наше будущее сейчас держалось на авторитете Сорена.

Он добрался до Питера и уже вовсю воевал с собственным консульством. Оказалось, что его имя достаточно громкое лишь для того, чтобы его осаждали телеканалы, наперебой желающие видеть его гостем своих шоу, представителей которых я, как его агент, отфутболивала по пачке в неделю, памятуя о том, как Сорена травмировала бурная светская жизнь. А вот для консульства даже такое имя мало что значило. Но мало – не равно ничего, необходимая дверь всё же была приоткрыта для него на пару сантиметров шире, чем для остальных, и он упорно ломился в эту щель без мыла с первого дня, как приехал.

На моей памяти он так упорствовал только раз в жизни – Сорен был не из тех, кто провалившись на первой попытке, сразу же затевает вторую, а уж бюрократов он боялся до дрожи в коленках. Но у него в этом плане было, с кого взять пример.

И я, и Эрик достигли в искусстве прошибания стен лбом великого мастерства, и только поэтому сейчас были вместе. Если бы хоть один из нас тогда дрогнул, мы оба так и сидели бы по разные стороны границы и смотрели по ночам в одно на двоих безжалостное небо, тоскуя о несбывшемся. Сорена эта история всегда вдохновляла, пусть и сам он на такие подвиги обычно не подписывался.

Но тут у него была, чёрт побери, ещё и мотивация. Та же, что и в прошлый раз, когда он свернул ради своей цели аж целую горную гряду, но вместо цели схватил руками пустоту.

Анна.

Пока что Сорен успел сообщить, что записался на приём в консульство, заставив их отыскать для него свободное время не через месяц, а прямо на неделе. Со дня на день консул должен был его принять. И, будто между прочим, он с гордостью сообщил, что его пьеса до сих пор идёт в театре, где раньше служила Аня, но поскольку в главной роли всё ещё Арина Новикова, смотреть спектакль у него желания не возникло. Не только потому, что он уже видел его раньше. Слишком уж в гнусную историю Арина втянула в своё время наивного шведского мальчишку, верящего в любовь, как в нечто абсолютное и однозначно положительное, а вместе с ним туда же засосало и нас с Эриком. За компанию. И это именно ей стоило сказать спасибо за шрам на спине Эрика.

Ох, пора бы Сорену уже завязывать с актрисами, думала я походя, читая его отчёт где-то между обеденной дойкой и уборкой: каждый раз, как одна из этой братии подбирается к нему слишком близко, случается какая-то катастрофа.

С наступлением осени в хозяйство нам пришлось впрячься по полной: у Оли начался учебный год и теперь она почти каждый будний день с утра уходила на работу, а на полях в полном разгаре была уборка урожая, и их с Мишей жалкий огородик не представлял из этого правила никакого исключения. Работа там поначалу не выглядела ни для кого из нас сложной: мы считали, что уже вполне обжились в Климове и на нас хозяйство оставить было можно. Тем не менее, даже эти несколько грядок заставили меня наломаться так, что я окончательно разуверилась в том, что мы с Эриком когда-нибудь высадим на разорённой лужайке возле нашего дома в Стокгольме хотя бы цветочки.

Зато работа на свежем воздухе неплохо забивала мне голову, не оставляя в оперативной памяти ни байта пространства под мрачные прогнозы, которые нет-нет, да и возвращались ко мне, заставляя в момент покрыться холодным потом. Но переводя взгляд на кучу подсохшего лука, который требовалось собрать в связки и развесить в сарае, я только вздыхала и сосредотачивалась исключительно на реальных жизненных трудностях.

Перед уходом Оля обычно оставляла нам инструкции, что нужно сделать, если это выходило за рамки ежедневной деревенской рутины, и мы к вечеру отчитывались ей о проделанной работе.

Собственно, в рамках Олиных поручений мы и поволоклись с Эриком в сельский магазин за продуктами, чтобы, когда она и Миша вернутся с работы, на столе уже стоял для них ужин, а запасы в кладовой пополнились консервами и мешками с крупой. Сначала я собиралась сходить туда в одиночестве, а точнее – съездить на велосипеде: так было бы и быстрее, и спокойнее. Но после небольшого и бурного спора Эрик уломал меня сходить туда вместе. Огород ему страшно надоел.

Мне не нравилась идея появляться с ним в гуще сельских событий, а нерв местного общества как раз и проходил мимо обоих магазинов, заканчиваясь в почтовом отделении, где бурлила вся местная светская жизнь. Слишком уж мы мало общались с местными жителями – они нас откровенно дичились, особенно Эрика. Тем более, что после истории с сеном вся деревня уже была в курсе, что у участкового живут какие-то подозрительные иностранцы, один из которых вообще занимается какой-то странной хернёй: через день в одно и то же время трусит пять километров до озера и потом столько же назад по пыльной обочине, да ещё и в шортах, неприлично открывающих крепкие загорелые коленки, что создало Эрику вполне заслуженную репутацию чего-то среднего между чёртом, сумасшедшим и шпионом.

Футболом местные не увлекались, и Олины объяснения, что он бывший спортсмен, на веру принять так и не смогли.

Поскольку занятий, кроме похода в магазин, для нас в деревне никаких не было, дом Оли и Миши мы покидали редко и почти всегда поодиночке. Деревенские сами заходили иногда по делам, проконсультироваться у Миши по каким-то мелким юридическим вопросам, одолжить инструмент, да и к Оле забегали ученики перед новым учебным годом, но при нас никаких разговоров старались не вести, замолкая сразу, как кто-то из нашей троицы появлялся в поле зрения. Мы для них были чужаками.

Вот и сейчас намакияженная продавщица испуганно покосилась на Эрика, который, складывая покупки в сумку, поблагодарил её по-русски, но его акцент не оставлял сомнений в том, что он не местный. Но хотя бы креститься она прилюдно не стала, за что заслужила респект и от меня тоже. Я толкнула и придержала дверь магазина, чтобы Эрику было удобнее выходить с двумя сумками в узкий проём. Но, как только мы оказались на улице, из-за моей спины послышался звонкий голосок.

– Извините, это же вы у Семёновых живёте?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. У магазина стояла худенькая девочка-подросток в шортах и сандалиях, с загорелыми ногами – одни кости! – и выгоревшими добела волосами. Белёсые льняные пряди казались ещё белее на фоне почти коричневого, как у всех местных к сентябрю, лица, заставившего меня тут же вспомнить Фенимора Купера и почувствовать себя жалкой бледнолицей на Диком западе посреди благородных могикан. В руках у девочки болталась хозяйственная сумка, но, в отличие от наших, пока ещё пустая.

– Я Варя, дочка Сергея Васильева, он вам, ну… сено возил, – затараторила пулемётной очередью девчонка, словно ожидая, что мы сейчас сбежим и она не успеет отбыть свой номер. – Мама просила забежать к Михаилу Иванычу и Ольге Геннадьевне, но вы же им передадите, да? До вас далеко бежать больно, а мне ещё к Ленке надо.

– Да, мы гостим у Семёновых. А что случилось, Варя? – спросила я.

Девочка неожиданно замялась, вцепившись ладошками в подол растянутой футболки с надписью “Король и шут”. Стрельнув карими глазёнками по сторонам, она остановила их на моём лице и заговорила уже поспокойнее, не тарахтя, как мотор трактора её папаши.

– Тут это… Мамка утром на рынок в город ездила, с огурцами. Говорит, там про вас расспрашивали трое мужиков, точно не местные. Один мордатый такой и с пузиком, в возрасте, и два молодых, спортивных. Ну, точнее, они не про вас прямо спрашивали, а вроде живёт ли кто нерусский в Климове. А, фотки ещё показывали. Немца вашего, – Варя мотнула головой в сторону Эрика, – и второго тоже, очкастого. Они очень уж у вас приметные. Мамка напугалась, сказала, что знать не знает никаких нерусских, кроме Джамалутдина Абаевича, который в Заречье на ферме работает, и то только потому, что его Тимурка со мной в одном классе учится. Только на рынке из наших много кто сегодня торговал, могли и растрепать. А батя сказал, что это надо передать дядь Мише. Это типа срочно.

Я впала в ступор. Ладони моментально вспотели, и я не могла выдавить из себя ни звука, только хватала губами воздух, как выброшенная на берег рыба.

Похоже, всё-таки не пронесло.

Девочка продолжала нерешительно ковырять песок носком сандалии, а потом вскинула на меня умоляющий взгляд:

– Вы потом, если батя спросит, скажите, что я передала, хорошо? А то он мне всыпет. Он грозился с поля заехать к дяде Мише и проверить. Типа вдруг ему… помощь понадобится.

– Спасибо тебе, Варя, – взял ситуацию в свои руки Эрик, чеканя за меня каждое слово по-русски. Девочка испуганно попятилась, как и все жители деревни, внезапно обнаруживавшие, что Эрик не немой. – Мы обязательно скажем Михаилу. Передавай привет папе. От Эрика, он меня знает.

Варя кивнула и тут же стремительно исчезла за дверью магазина. Эрик перехватил сумки и взглянул на меня, так и не двинувшуюся с места.

– Не время для паники, Катерина, не время. Пойдём. Нам сейчас срочно нужно домой.

Когда мы вернулись в дом, мы обнаружили на кухне Мишу, который прямо в форменной рубашке сидел посреди неё на табуретке и скоблил ножом молодую картошку, очевидно выкопанную им только что – приставшие к клубням комья земли были ещё чёрными и влажными.

– Ты обедать пришёл? – окончательно расстроилась я. – А у нас не готово ничего.

– Не, я на сегодня уже отработал, – Миша бросил картофелину в ведро с водой и взялся за новую. – С утра сеть обнаружили, изъяли, оформили и пошли с Ефимычем, с лесником, по домам. У Оли сейчас последний урок, тоже скоро вернётся и будем все вместе обедать. Как раз до её прихода сварится.

Я слушала его и молча вытаскивала из сумки банки и пакеты. Под размеренные всплески воды в ведре я могла думать только о том, что никак не могу подобрать слов, чтобы передать Мише рассказанное нам белобрысой Варей. Даже несмотря на практически жизненную необходимость. При попытке издать хотя бы звук на эту тему горло мне схватывало так, что я почти переставала дышать. Тогда я бросила на Эрика умоляющий взгляд, просивший его ещё разок вспомнить русский язык.

– Миша, у нас новости плохие, – проговорил Эрик, и неуловимо напомнил мне себя саму, объясняющую Эрику при нашем знакомстве рублеными английскими фразами, что ещё пять минут и он будет волен идти на все четыре стороны. – Анну вот-вот найдут. Сергей твой передал, что на рынке с утра нами очень интересовались. Трое. Один в возрасте, два спортивных.

– Если описание верное, её мужа среди них нет. Я видела его фото, он не такой, – всё-таки выдавила из себя я.

– А подробнее? – Миша опустил нож.

– Нет больше подробностей. На рынке его жена была, а передал он через дочь.

– Вот как, значит, нашёл способ Серёга отблагодарить меня… – Миша взял очередную картофелину и начал счищать кожуру. – Когда я в Климове на службу поступил, он под следствием был, за кражу. Моё первое дело здесь. Я тогда железно доказал, что он не при чём. Мы с Серёгой не друзья, у полицейского в деревне друзей не бывает, но он чувствовал себя в долгу. Да и Машка, жена его, тоже. Если бы он сел, одна бы она дочь не подняла.

Мне внезапно стало кристально ясно, почему жена тракториста Серёги соврала этим… сыщикам. Не потому, что испугалась. А вовсе даже наоборот. Мать-то у Вари просто огонь. Я вот была не такая. И страх снова схватил меня за горло.

– Так что же нам делать теперь? – запаниковала я, вцепившись скрюченными пальцами в пакет с гречкой, готовый вот-вот лопнуть прямо у меня в ладони.

– Олю ждать, – картофелина снова плюхнулась в ведро. – Её голова тут самая светлая. И везёт ей обычно больше, чем мне. Я давно перестал думать, что хорошо планирую операции.

Эрик аккуратно разжал мои пальцы и высвободил из них пакет, который тут же ловко закинул на верхнюю полку кухонного шкафчика. Миша поднял ведро с начищенной картошкой и похромал к раковине. И снова каждый второй его шаг был короче.

Кажется, у Рыбакова мне встречалась очень точная фаза для описания такой походки – “рупь двадцать”. Именно в таком ритме сейчас поскрипывали половицы под Мишиными ногами. Он высыпал картошку в раковину и стал промывать клубни проточной водой перед тем, как сложить в кастрюлю.

– Миша, – внезапно подал голос мой муж, – а как так вышло… с ранением?

– А, – махнул рукой Михаил, даже не отворачиваясь от раковины. – Примерно как с тобой в Питере тогда получилось. Сочетание дурости и невезения в одном флаконе. Поехали на дачу под Ломоносов угонщика брать, без группы захвата, половина парней даже оружие не взяла. Угонщик этот не шифровался особо, вот мы и думали, что голыми руками возьмём лоха. А лох по нам огонь открыл.

– Не лох, стало быть? – спросила я.

– Да он-то как раз лох. Только вот друзья у него оказались непростые. Матёрые бандиты, наглухо отмороженные. За ними пять грабежей и три убийства числились, но мы-то об этом только потом узнали, у нас на них был один угон. В доме потом такой склад оружия нашли, больше чем наша оружейка в отделении, странно, что гранат не оказалось, я б не удивился.

– И тебя ранили при захвате?

– Да нет, говорю же, дурость. Я под пули сам никогда не лезу, на это специальные люди есть, в бронниках. Как начали в нашу сторону стрелять, мы все врассыпную, кто куда. Я и лейтенант наш под забор закатились, вызвали по телефону подмогу, и, пока они ехали, мы с ребятами, у кого табельные были, постреливали в воздух для острастки, чтобы бандиты не разбежались. Вроде как окружили мы их. Группа быстро приехала, пошли брать, как полагается, со спецэффектами, а тут лейтенант наш молодой видит, как в сортире дверь открывается и оттуда кто-то выходит. Во дворе темно, да ещё снег идёт, а он, гляди-ка, заметил. Лейтенант из кустов выскочил прямо на линию огня, да ещё и в полный рост, и орёт: “Стой! Полиция! Руки вверх!”, а у самого табельный в оружейке остался. Я думаю – ну дурак, чего шуметь-то? Не ушёл бы бандит далеко, ребята в группе захвата опытные и периметр выставили, но раз лейтенант его шуганул, надо подстраховать. Чёрт его знает же, вооружён этот хмырь или нет, но я, если честно, думал, что вряд ли люди с оружием в толчок ходят. Оказалось, ходят. Бандюга, как увидел меня с пистолетом, пальнул со страху не глядя и дал дёру, аккурат в нежные руки ребят на периметре. Так я пулю и схлопотал, в бедро. Кровищи было – жуть, пришлось из шарфа срочно жгут мастерить. И вот скорая к нам уже не шибко торопилась, хорошо хоть зимой дело было. Зимой с такими вещами попроще. Дольше можно… протянуть.

Миша подставил кастрюлю под кран, и ожидая, пока она наполнится, вытирал мокрые руки висящим на его плече вафельным полотенцем. Я попыталась представить, как он, сидя в сугробе, задыхаясь от невыносимой боли, перетягивает бедро собственным шарфом, но перед глазами снова и снова всплывала другая картина: пыльное питерское лето, остывающий асфальт, бледнеющее на глазах лицо Эрика и мои пальцы, мокрые и липкие от его крови, которыми я так и не решилась убрать с его лица лезшую в глаза золотую прядь.

И что творилось с Олей, когда ей сообщили о Мишином ранении, я могла понять даже слишком хорошо.

– Без Ольги бы я тогда пропал. Это она устроила и больницу другую, и хирурга хорошего. Ты, Катя, хоть раз видела, как она плачет?

Я помотала головой. Если Оля когда и плакала, то не при мне. Даже на собеседовании, на грани нервного срыва, она держалась, словно партизанка на допросе.

– Я сам только один раз и видел, в больнице. Знаешь, отчего? Оттого, что я, ещё от наркоза толком не очухавшись, замуж её позвал. Сам я нихрена об этом не помню, но она говорит, я логично сформулировал. Дескать, надо прямо срочно, хочу умереть женатым человеком. На ней женатым. И что по семейному кодексу это в нашем случае можно в день подачи заявления, статью назвал даже. И отрубился. А когда очнулся снова – она рядом сидит, глаза красные, и зло мне так выговаривает, что никуда я не умру, и на свадьбу приду своими ногами, иначе она не согласна. Так что мне пришлось ещё полгода ждать.

– Пришёл сам? – заулыбался Эрик.

– А то, – Миша водрузил кастрюлю на плиту и поджёг газ, вспыхнувший еле заметными голубыми лепестками. – С тросточкой. Больно было – просто кошмар, аж искры из глаз сыпались, пока нас расписывали. Но она мне выбора не оставила. У-у, а баллон-то на исходе… Поможешь мне полный из сарая потом прикатить?

– Да я сам принесу его, не волнуйся. Про переезд – тоже Ольгино решение?

– Не совсем. Видишь ли, Эрик, то, что тут вроде как спокойнее – чистейшая липа. Я это с самого начала знал. Тут технологии профилактики преступности, да и расследования тоже, в прошлом веке остались. Ни камер на каждом углу, ничего, всё дедовскими методами и на чистом авторитете. Подмогу быстро не получить, я один на три села, а браконьеров – тьма. И если кто-то на меня прямо зуб точить начнёт, так в Климове у половины мужиков ружья, а кругом лес, могут и не найти никогда. Но в Питере меня бы комиссовали. Может, не сразу, но потом нашли бы способ отправить на почётную пенсию. А тут смотрят сквозь пальцы: хромой мент лучше, чем никакого. Оля знает, что я без своей работы загнусь. Потому она всё это и придумала. Сказала, что меня любит больше, чем Питер. Говорю же – голова у неё светлая.

За окном зазвенела цепь Тумана, и я бросила взгляд во двор. Аня, спустив с плеча болоньевую сумку, привычно трепала за ухом пса, виляющего от радости всей задней половиной.

– О, а вот и наше молоко пришло! – Миша тоже её заметил. – Пока вас не было, я Аню за ним к соседке отправил.

– Это не молоко пришло, – вздохнула я. – Это наша проблема пришла. Ну, кто из вас готов ей сообщить? На меня даже не смотрите, я сразу пас.

Сильнее всего меня удивило то, что Аня восприняла новость довольно спокойно. Гораздо спокойнее меня самой. Она, конечно, посерьёзнела, но не запаниковала, а, скорее, собралась, и стала чем-то напоминать мне Эрика из тех времён, когда он ещё выходил на поле. Однако, по здравом размышлении я поняла, что удивляться такой реакции глупо. Аня всё это время оценивала вероятность самого хренового расклада в сто процентов и, конечно же, морально готовилась, как и Эрик когда-то готовился к заведомо проигрышному матчу, как к чему-то, чего невозможно избежать, но всегда можно дать красивый бой.

Это я всю дорогу тешила себя надеждой, что как-нибудь пронесёт, поэтому, когда обратное стало очевидным, оно ушибло меня до паники. Но в чём вся наша компания оказалась единодушна, так это в том, что ждать, сложив лапки, никто из нас не будет.

Оля первым же делом притащила из кладовой два небольших рюкзака, даже, скорее, вещмешка и велела собирать вещи.

– Только самое необходимое, как в тревожный чемоданчик. Деньги, документы, бутылку с водой, пачку печенья и смену белья. Если лекарства какие-то постоянно пьёте, тоже возьмите. Заверните в непромокаемый пакет. Тёплые вещи не кладите, наденете на себя.

– А-а… – протянула я полувопросительно.

– А всё остальное бросите тут, – безжалостно отрезала Оля, впихивая мне в руки скудные припасы.

Мы с Аней поплелись в комнату, где всё ещё стояла в углу моя сумка с вещами – на чердак я переселила только себя.

Конструкция выданного мне вещмешка была такой архаичной, словно он переместился в Олину кладовую прямиком с Великой Отечественной. А то и с гражданской. Я крутила его в руках то в одну сторону, то в другую, и никак не могла взять в толк, как же этим пользоваться. Заметив мое замешательство, Аня быстро развязала лямки на верхушке этого сидора и вытянула шнур, после чего я наконец-то поняла, куда тут засовывать вещи.

– Откуда ты знаешь, как это работает? – спросила я, перекладывая туда из своей сумочки необходимое барахло.

– Кать, я же актриса. Нас этому учат. Если режиссёр не совсем дурачок, то на на съёмках кино про войну весь каст строем ходит под командой толкового консультанта, и ходит не один день. Нам нужно уметь любым реквизитом пользоваться так, как будто мы с ним выросли. Иначе в кадре очень заметно. А я ещё в институте два раза в таком кино снималась, в эпизодах, конечно, но гоняли всех одинаково. Я когда тут в сарае кирзачи увидела, у меня аж сердце ёкнуло, не поверишь, – Аня, улыбаясь, ловко завернула паспорта в пластиковый пакет и сунула их в единственный карман на боку мешка. – Этот мешок – туркестанского типа, самый простой. Но и самый неудобный, учти. Сильно не нагружай, а то все плечи сотрёшь. Здесь же никакой подкладки на лямках нет.

– А мы что, прямо сейчас?.. – захлопала глазами я, никак не ожидавшая подобного расклада.

– Нет, конечно, нет. Но, если я верно понимаю Олю, когда настанет “прямо сейчас”, времени на сборы у нас не будет. Не хипешуй ты так, может и не пригодится.

Я складывала вещи и думала, а когда это мы с Аней успели поменяться ролями? Почему сейчас не я успокаиваю её, а наоборот? Я слышала о таком странном выверте человеческой психики, когда в момент реальной опасности человек, трясшийся до этого даже от неприятных мыслей, резко успокаивался и действовал без страха, но со мной такое совершенно точно не работало. Пусть где-то на периферии сознания, но я тряслась всегда.

Вернувшись на веранду с собранными рюкзаками, мы с Аней застали там совет в Филях малым составом. На столе откуда-то возникла карта, и трое склонившихся над ней людей настолько азартно спорили на неизвестную нам пока тему, что мне даже показалось, что ещё немного – и кто-то из них полезет за картошкой, чтобы, как Чапаев, объяснить с её помощью план операции для самых непонятливых.

Заметив, как мы мнёмся на пороге с сидорами в руках, Оля бросила карандаш и погнала нас обеих во двор, где велела взять оба велосипеда и распахнула калитку, широким жестом пригласив следовать за ней куда-то за огород. Эрик увязался с нами, и Оля, увидев такое рвение, тут же сунула ему в руки свёрнутый кусок брезента, чтобы и он нанёс немного пользы.

Через тонкую подошву кед мои ноги ощутимо кололи острые пеньки скошенной и потом ещё обглоданной животными травы. Оля и Аня умудрялись ловко шагать по покосу в сандалиях, не замечая этих росших из земли пик и не спотыкаясь, как я, на каждом шагу о кротовьи норы.

– Дорогу запоминайте хорошо: вы, при необходимости, должны суметь найти её в темноте без фонарей, – твердила Оля тоном, не оставляющим никаких сомнений насчёт её профессии.

Какая оптимистка, вы только гляньте, подумала я. Если тут ещё и стемнеет, я точно где-нибудь навернусь, а, учитывая моё везение, приземлюсь я прямиком в коровий навоз. Лепёшек разной степени свежести вокруг было раскидано достаточно.

За покосом у полуразвалившегося старого сарая начинался жиденький перелесок, уходящий на горизонте в полноценную густую чащобу. Там мы и оставили велосипеды и вещи, привалив их к почерневшим от времени венцам и прикрыв брезентом от возможного дождя. Оля вынула из кармана широкую ядовито-жёлтую ленту и затянула узлом на ветке ближайшей берёзки, где её тут же принялся трепать ветер.

Взглянув на узел, я моментально поняла, кто именно из нашей компании несколько лет назад связал Эрику руки так, что я пыхтела полчаса, пытаясь распутать верёвку обратно. А я-то на Маринку думала. Немного давно ставшего бесполезным знания, ухмыльнулась я про себя. Но зато у меня сейчас была гарантия, что эта лента могла теперь исчезнуть отсюда только вместе с веткой.

– Деревья не перепутайте только. Тут таких развалин много, – вздохнула Оля и, не дожидаясь нас, повернула назад.

Когда мы вернулись в дом, Миша всё еще скучал над развёрнутой на столе бумажной картой в довольно крупном масштабе. Корнеплодов на ней так и не появилось, выходит, наш интеллект он посчитал достойным.

– Значит, смотрите, – он ткнул в карту карандашом, – вот тут наш дом. Велики вы оставили примерно тут. А если пройти перелеском чуть дальше, вот сюда, – карандаш переместился севернее, – попадёте на грунтовую дорогу. Её на карте нет, это старая пожарная просека, но местные знают. Браконьеры часто пользуются. Катя, вам не сказали, что за машина у тех мужиков?

– Нееет, – протянула я.

– У тех, кто дежурил в больнице, был обычный седан, – припомнил Эрик.

– В целом, не важно: если не трактор, то там мало что пройдёт, а вот на велике проехать можно, хоть и не быстро, – Миша вытащил сигарету из моей пачки и прикурил, после чего снова взял карандаш. – Догнать вас будет очень сложно, даже если фора будет небольшая, а мы постараемся сделать так, чтобы была большая. По просеке поедете прямо, никуда не сворачивая, дальше ищите ориентир – там сторожка есть, для охотников. Ваш маршрут от неё уходит по тропинке направо, так вы попадёте сразу на шоссе. А по шоссе – на станцию, вот сюда. Бросите велики возле платформы и сядете в электричку. Если сильно устанете или прямо глубокая ночь будет – можете зайти в сторожку, но я бы не рекомендовал там задерживаться, времени у вас будет немного. Да, это не самая близкая станция, зато по дороге до неё придётся дать большой крюк, если… если из нас выбьют, куда вы поехали.

– Сколько получается всего маршрут? – Аня пыталась оценить расстояние по карте, прикладывая к карандашной линии ноготь большого пальца, но без указанной на ней просеки это было сложно.

– Километров сорок, максимум пятьдесят. Карту возьмите с собой, вдруг не вспомните, куда повернуть.

Пятьдесят километров. Да вашу ж мать.

Я никогда в жизни не проезжала такого расстояния на велосипеде, даже по асфальту, а тут бездорожье. И пусть этим летом я вынужденно вспомнила, как крутить педали, сопровождая то Аню, то Эрика, то мотаясь по мелким Олиным поручениям, но на этом всё и заканчивалось, ни о какой спортивной форме даже речи не шло.

– Ну, пойдёмте обедать уже, – прервала мои размышления Оля. – Миша, бросай сигарету. Очень есть охота.

Глава 8

Мои переживания вылезли мне очень странным боком. Несмотря на то, что в таком состоянии мне обычно кусок в горло не лез, в этот раз меня пробило на жор. Откровенно говоря, и он был через силу – я упорно запихивала в себя любую еду, считая, что раз те, кто нас искал, могли явиться в любой момент, то голодной мне быть никак нельзя.

Пятьдесят километров – стучало в моей голове набатом. Энергии должно хватить.

В перерывах между приёмами пищи я с набитым пузом слонялась по дому, не в силах найти себе места. Эрик пытался меня поначалу как-то успокоить, но работало это из рук вон плохо. Его разумные слова не доходили до моего мозга, отлетая ещё при входе в голову от равнодушного “Угу”, которым я встречала любой довод, и даже его ласки мне стали не то, чтобы неприятны, но некомфортны. К вечеру второго дня он признал поражение, набил карманы конфетами и любой контакт со мной стартовал с карамельки. Мой муж слишком хорошо меня знал – пока ситуация не разрешится, успокоиться до конца у меня не выйдет. Он мог только ждать.

И ситуация разрешилась. Трёх дней не прошло.

Только мы сели ужинать, как за окном послышался рёв мотора, внезапно стихший ровно у наших ворот. В Климове так реветь было абсолютно нечему.

А вот и гости, ухнуло у меня внутри.

Истошный лай Тумана, с подрыкиванием, словно подтверждал – это чужаки. Оля тут же махнула нам рукой, чтобы мы убирались в комнату, где сейчас жила одна Аня. Аня с Эриком моментально скрылись за дверью, а я схватила свою толстовку со скамьи, быстро просунула туда голову и смела в карман свои сигареты. А потом замерла на секунду и отработанным ещё на Мишиных возвращениях движением прижалась к стене, выглянув наружу сквозь тюлевую шторку.

Из облака медленно оседающей пыли выступали очертания большого чёрного автомобиля. Высокий клиренс, запаска на двери багажника, но это дорогой паркетник, а не внедорожник. Они не знали, куда едут. Что ж, пока неплохо.

Паркетник захлопал дверьми, словно готовящийся разорвать добычу ворон. С передних сидений вывалились два молодых и крепких парня. Старые знакомые, поняла я, приглядевшись. Лобастый и Осторожный. Жаждут сатисфакции за свой проёб, очевидно. Отрабатывают. Ладно, два этих олуха – тоже нам в плюс.

Из-за автомобиля тем временем выворачивал немолодой полный мужчина с седыми усами, сразу же скользнувший по окнам цепким взглядом, заставившим меня плотнее вжаться в стену. А вот это плохо. Я задницей чуяла в дедуле закалку профессионального розыскника. Очевидно, на частного детектива Анин бывший деньги нашёл.

Из последней распахнутой двери выглянули ноги в начищенных щегольских ботинках и опустились в пыль обочины. А за ними из недр авто появился их обладатель собственной персоной и лениво потянулся, разминая затёкшую за время дороги спину.

Ох ты ж чёрт, только не это!

Высокий, широкоплечий, в ладно сидящем пиджаке. Со спокойным, скучающим лицом, рассеянно блуждающий по окружающему пейзажу равнодушным взглядом через очки в тонкой оправе, почти такие же, как у Сорена. Самый обычный мужчина. Ухоженный. Пожалуй, даже красивый.

Если не знать, что именно он бил ногами до полусмерти свою беременную жену, ломая ей рёбра. Возможно, даже в этих же самых ботинках.

– Есть кто дома? – послышался со двора мужской голос. Очевидно, кто-то из компании уже обнаружил, что калитка не заперта. – Эй, хозяева!

– Ну, я хозяин, а вы по какому вопросу? – донёсся оттуда же голос Миши сквозь неутихающий захлёбывающийся лай Тумана.

На веранду влетела Оля и тут же застыла, увидев меня.

– Это они, – почти одними губами прошептала я. – Он явился сам.

– Выметайся отсюда. Быстро, – зашипела она в ответ.

Я проскользила спиной по стене и бросилась в комнату, влетев туда очень вовремя. Аня, уже в тёплом свитере, распахнула окно и перекинув ногу через подоконник, спрыгнула в огород, за ней туда же птицей сиганул Эрик, и приземлившись, протянул руки, чтобы поймать меня.

Но я внезапно словно остолбенела.

– Катерина, родная, умоляю, только не сейчас. Давай, прыгай сюда.

– Карта.

– Что? – Эрик растерянно опустил руки.

– Карта. Она осталась на столе. Бегите, я… я сейчас.

И я развернулась обратно в сторону веранды, оставив совершенно обалдевшего Эрика стоять под окном.

Карту надо было добыть любым способом. Или забрать, или уничтожить. И не потому, что без неё мы не нашли бы дорогу. Я даже готова была её сожрать, лишь бы этот цепкий взгляд пожилого сыщика не увидел нарисованный на ней карандашный маршрут, выдававший нас с потрохами.

Я бухнулась на колени ещё в коридоре и, быстро перебирая конечностями, поползла на веранду, где у распахнутого окна виднелся крепкий Олин силуэт, уткнувший руки в боки так, что ничего хорошего это незваным гостям не сулило.

– Что там, Миша? – гремел над моей головой её недовольный голос. – В смысле “где они”, с обеда за брусникой ушли. Вчера ж ещё собирались. Что? Да за Окунево, Миш, куда все ходят.

Я дёрнула Олю за полу вязаной кофты. Она зыркнула вниз и её глаза распахнулись шире обычного. Но она тут же снова перевела взгляд в окно.

– Муж? – её тон не изменился ни на йоту. – Бегает опять где-то, спортсмен херов, а нафига он тебе?

Оля отвернулась к столу и, схватившись за кастрюлю, вопросительно посмотрела на меня, вцепившуюся ногтями в её ногу.

“Карта”, – еле пролепетала я.

Её взгляд рассеянно пошарил вокруг, а потом широкий рукав кофты смахнул на пол сложенную гармошкой бумагу. Я тут же сгребла лист, сминая его подрагивающими пальцами, сунула за пазуху, и так же, на четвереньках, заторопилась к двери. Голос Оли за моей спиной стал стервозным:

– А чего эти дебилы свою тачку посреди дороги раскорячили? Через плечо, Миша! Говорю, они не могут машину с дороги убрать? Да к воротам хотя бы. Сейчас с поля назад поедут, комбайном снесёт к едрене матери…

Я пронеслась через комнату не останавливаясь, вскарабкалась на подоконник и упала в огород, точнее, в руки так и стоявшего под окном мужа, которые он едва успел подставить, иначе с набранным мной темпом я легко просвистела бы мимо. Не говоря ни слова и не оборачиваясь, я во весь дух припустила через огород к покосу, не обращая внимания ни на острую траву, всё так же коловшую мне ноги, ни на навозные мины, парочку которых я размазала по своим кедам. Из-за спины доносился только хруст сухих травяных стеблей под ногами Эрика, поэтому, услышав его голос, я сначала даже успела перепугаться.

– Знаешь, Катерина, когда ты такая, как сейчас, меня это страшно заводит.

Господи, у него даже дыхание не сбилось! Сама я уже задыхалась, то ли от бега, то ли от возможности не успеть – понять точнее я не могла.

– Какая? – односложно выплюнула я.

– Бесстрашная. Прёшь к своей цели, как асфальтовый каток, и плевать тебе на тех, кто пытается помешать, ты их в блин раскатаешь.

От неожиданности я чуть не навернулась, но сомкнувшаяся вокруг моего плеча ладонь не дала мне этого сделать.

Я? Бесстрашная? Да я же…

И тут я внезапно поняла, что, кажется, так невовремя всплывший в моей памяти психологический выверт сработал и на мне. Во мне сейчас не было ни капли страха, только пункты плана, которые мне один за одним требовалось сейчас отметить галочками. А пункт “трястись от испуга” в этом плане почему-то отсутствовал.

Впереди замаячила извивающаяся на ветру жёлтая лента.

Из-за развалин сарая вынырнула Аня, сразу же ткнувшая меня в грудь моим вещмешком и сунувшая мне в руку велосипедный руль. Минут пять мы шли перелеском, куда указал Миша, и наконец вышли на нечто, напоминающее дорогу. Вид этой “дороги” меня удручал – ею оказались две тропинки, укатанные колёсами какой-то крупной техники, между которыми росла довольно высокая трава.

– Надеюсь, мы не заблудимся, – пробормотала я, натягивая на плечи лямки сидора.

– Я верю в тебя, Катерина, – Эрик быстро обнял меня и поцеловал в макушку. – Ты и не из такого выбиралась. Ну всё, езжайте, а я сегодня буду актёрствовать. Весь вечер на арене, вместо Анны.

– Только в драку не лезь, я прошу.

– Лучшая драка, любимая – та, которая не состоялась, – ладонь моего мужа тем временем пересыпала карамельки из его кармана в карман моей толстовки. – Приложу все усилия, фру Нильсен.

Он склонил обросшую за лето золотую голову в шутовском поклоне, а мы прыгнули в сёдла и поколесили по грунтовке в полнейшую неизвестность.

Когда мне удалось обернуться, долговязая фигура Эрика уже скрылась из виду за деревьями.

Я предполагала, что наша поездка не будет лёгкой. Но вот насколько именно она не будет лёгкой, я даже представить себе не могла. Если бы мне предложили через полчаса вернуться обратно – я бы согласилась.

Мне, конечно, не предложили.

Сперва я хорошо держала темп за Аней, и лишь где-то час спустя до меня стало доходить, что она специально не разгонялась, ведь ехать нам было долго и тратить силы, рванув с места в карьер, было бы неправильным решением, а разделиться и потеряться в лесу мы себе позволить не могли. Караван шёл в темпе самого медленного верблюда, то есть меня. И с каждым новым десятком минут даже такой темп становился для меня всё более и более невыносимым.

Охая на каждой кочке, заставляющей меня вспомнить о наличии у меня задницы, я поначалу страшно жалела себя и злилась на весь белый свет – ну неужели у Оли не нашлось какой-то альтернативы тому кошмару, который проживал мой организм?

Аня тоже не помогала. Крутя педали по параллельной со мной колее, она с сочувственной улыбкой сообщила мне, что велоспорт – это страдание, а моя профессиональная деформация тут же отредактировала её фразу, убрав оттуда приставку “вело-”. Я клялась самой себе, что как только… нет, если мы доедем, я вычеркну из своего словаря само понятие физической культуры во всех её проявлениях. Навсегда. Никакого бадминтона и фрисби на тусовках. Даже футбол больше смотреть по телеку не буду.

Оставалось только доехать. Через два часа от старта мне стало абсолютно наплевать на всё. Я просто крутила педали, стараясь выжить.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Ещё пара оборотов колеса, приближающих нас к нашей цели.

Мои ноги горели. Спина затекла. На руке, под безымянным пальцем, который Эрик с такой гордостью год назад украсил обручальным кольцом, саднила наливающаяся мозоль. Седло начало доставлять чудовищные мучения, и в сговоре с ним мои джинсы тёрли грубыми швами такие места моего тела, что я чётко ощущала исчезновение из моего брака секса на ближайший месяц.

Сколько километров впереди – было совершенно непонятно. Лес вокруг не менялся, и можно было даже подумать, что я, словно в каком-то трансе, колешу по нему кругами, без надежды когда-нибудь доехать до конечного пункта.

А потом стемнело и лес сомкнулся вокруг нас. И вот тут-то мне стало по-настоящему страшно. Я оказалась один на один со всей этой вечной первобытной хтонью, о которых все существующие в мире народы веками складывали совершенно одинаковые жуткие сказки, и, пробираясь сквозь все оттенки черноты, я как никогда хорошо понимала, о чём именно эти сказки были. Единственной прорехой в почти непроглядной тьме была полоска чернильного неба над нашими головами, сначала сильно разбавленная, но постепенно густеющая до такой же темени, что окружала нас с остальных сторон, и временами мне казалось, что я смотрю наверх из глубокой коробки, которую вот-вот окончательно закроют крышкой. И тогда нас с Аней, размеренное дыхание которой оставалось последним звуком, который не успела сожрать темнота, не станет совсем, тьма растворит нас и мы вольёмся в эту густоту, став её частью. Но мои ноги продолжали давить на педали, и еле видная впереди колея, означавшая, что наше путешествие ещё не закончилось, была тем самым, что пока ещё держало меня по эту сторону страха.

Время от времени Аня делала остановки. Она заставляла меня выпить немного воды и съесть хотя бы одно печенье. Когда я говорила, что я не хочу, она не терпящим возражений тоном заявляла, что надо, даже если не хочешь, если я всё же планирую доехать до финиша, конечно. А не остаться в лесу навсегда.

Оставаться я не хотела. Лес перестал мне нравиться.

Самым сложным было после привала снова сесть в седло. Тело вопило о чудовищном насилии, которое я над ним совершаю, и отказывалось ехать дальше. Но опасность позади нас и комары прямо вокруг, которые целыми бандами начинали облеплять мои ноги, стоило нам только остановиться, были хорошим аргументом, чтобы продолжать путь. Спустя некоторое время и ещё пару остановок мне стало наплевать и на них – ешьте, гады! В глубине души я надеялась, что они подавятся моей комиссарской кровушкой.

Спешившись, я почти сразу садилась на корточки, приваливалась спиной к ближайшему шершавому стволу и закуривала, несмотря на измученные лёгкие, которые я и так чуть не выплюнула на пройденном только что перегоне. Аня не чинила мне препятствий – она знала точно, что уже через пять минут меня начнёт колотить от холода, который не ощущался в движении. И я буду готова забраться на велик снова, просто чтобы не замёрзнуть.

Наконец, лес расступился и на небольшой полянке появилось деревянное строение. Очевидно, это и была та самая сторожка, и её чёрный контур выглядел совершенно негостеприимно. Я припомнила карту, давно переставшую впиваться мне в живот острыми углами и теперь смирно дремавшую у меня за пазухой, и скользящий по ней карандаш в руках Миши. Получалось, что большую часть пути мы одолели. Я немного выдохнула.

Аня махнула стройной ногой, балетным па перекинув её через заднее колесо, и выпрыгнула из седла.

– Надо тропинку искать. Курить будешь?

Я завалила велик на бок. Куда-то задрать сейчас ногу было сверх моих сил. К тому же, у меня было очень чёткое ощущение, что ходить я тоже разучилась.

– Уже не знаю. Хочу лечь и сдохнуть.

– Скоро выедем на шоссе, там пободрее пойдёт, – она выловила из рюкзака некий предмет, который моментально осветил всю поляну так, что мои отвыкшие от света глаза инстинктивно зажмурились.

– У тебя что, всё это время был фонарь? Какого же хрена мы тогда столько ехали практически на ощупь?

– Я не знала, на сколько в нём хватит заряда батареи. Поэтому он у нас был на крайний случай. Крайний случай настал.

Она начала обшаривать правую сторону дороги лучом фонаря. Я обернулась к сторожке. Пожалуй, внутрь тёмного сруба под просевшей тесовой крышей заходить мне не хотелось. Но под стеной стояла грубая скамейка из двух чурбаков и прибитой наскоро сверху доски. Как раз для меня.

Я кое-как села и вытянула ноги, потом решительно перетащила одну ногу через скамейку и легла. В спине что-то запульсировало. Вытащив из кармана телефон, я обнаружила, что вообще-то ещё не так и поздно, просто отсутствие фонарей создавало впечатление глубокой ночи.

Связи не было. Даже если кто-то и захотел бы с нами связаться – без шансов. Абонент недоступен.

Я закрыла глаза, сложив руки с телефоном прямо на груди. И тут же поняла, что темнота вокруг меня была живая. Стоило мне отвлечься от скрипа колёс и успокоить дыхание, как стало понятно, что лес издаёт звуков на целый оркестр: постукивание, поскрипывание, шорохи, шелест, и под этот аккомпанемент иногда резко и протяжно солировала какая-то страдающая бессонницей птица. Лёжа на своем деревянном жертвеннике, я с ужасом почувствовала, как тьма начинает просачиваться холодом под мою одежду, пытаясь исполнить озвученное мной желание, и уже вот-вот я почувствую её близкое дыхание на своей коже.

– Нашла! – голос Ани разорвал воздух ударом грома и тьма с неохотой отошла за периметр, испугавшись луча, резко высветившего деревянную стену прямо передо мной.

Не сегодня, подумала я, подбирая под себя ватные, не желающие слушаться ноги. И как только я с сожалением поднялась со скамейки, как спина снова напомнила о себе прострелом до самого затылка. Но нам всё ещё надо было ехать дальше.

До станции мы добрались. А вот в том, насколько благополучно, у меня были определённые сомнения. Последние полчаса по моему лицу непрерывным потоком текли слёзы: от боли, от усталости, от отчаяния, от страха, что боль и отчаяние так никогда и не закончатся. Я почти сдалась. Уныние отступило только тогда, когда я поняла, что мы почти на месте: в кармане начал без конца вибрировать телефон, доставляя все сообщения, не дошедшие до меня за время отсутствия связи. Это уже был однозначный признак цивилизации, ещё до того, как мы увидели за деревьями первые фонари.

Мы осмотрелись. У платформы стояла какая-то будка, обсаженная густыми кустами. Аня завела оба велосипеда к самой стене, чтобы хотя бы кусты прикрыли их от желающих на них позариться. Сделав быстрый снимок локации на тот случай, если велики Мише всё же дороги и он пожелает их забрать, я не сдержалась и на прощанье провела рукой по синему лаку на верхней трубе того, что помогло мне удрать от тьмы, во всех смыслах.

Спасибо тебе, дружок, подумала я с неожиданной нежностью, хотя буквально час назад воспринимала это стальное чудище исключительно как приспособу для пыток, а сейчас, ощущая под подушечками пальцев прохладный металл, я почувствовала щемящую грусть из-за того, что нам так глупо приходится расстаться. И надежду на то, что мы ещё встретимся.

По платформе бродили немногочисленные люди, что мы с Аней сочли хорошим признаком – очевидно, поезда ещё ходили. Поймав на платформе первого попавшегося путника, мы спросили, скоро ли электричка и в какую сторону. Гуглить, учитывая еле дышаший мобильный интернет, пришлось бы дольше. Маршрут ближайшей нам в целом подходил: конечный пункт был районным центром и прибыли бы мы аккурат на вокзал, где сразу могли бы купить билеты на проходящий поезд в сторону дома.

Точнее, в сторону Питера. Несмотря ни на какие жизненные перипетии, Питер всё ещё осознавался нами обеими как дом. Пусть даже нам обеим предстояло покинуть его очень надолго.

Впрочем, купить билеты мы могли бы и онлайн. Могли бы, если бы мой телефон, загрузив всё недозагруженное, сыто не пискнул и после этого сразу же вырубился. Аня только плечами пожала – её телефон сдох ещё до нашего прибытия на платформу. Мне не оставалось ничего, кроме как растянуться на скамейке в полупустом вагоне, подложив под голову свою котомку и ждать, когда же мы приедем. Сколько нам ехать, мы не знали, да и пункт назначения был нам совершенно не знаком.

Аня сидела напротив меня и задумчиво смотрела в темень за окном. С моей скамейки было хорошо видно, как её лицо отражается в захватанном стекле, и даже такая – уставшая, грязная, с прилипшими к вспотевшим вискам тонкими прядками волос, она смотрелась так, будто не принадлежала этому миру, где обычные люди едут куда-то в обычных электричках с засыпанным шелухой от семечек полом, играют там в карты, как шумная юная компания в другом конце вагона, или спят на лакированных деревянных скамейках, как я.

Чем ближе я с ней знакомилась, тем лучше понимала Сорена и ту нерешительность, которую он проявил тогда, два года назад. Он побоялся спутать эту Жар-птицу сетями обычных бытовых человеческих отношений. Ему показалось это чудовищно пошлым, словно оно могло как-то погасить исходящий от неё свет. И не согласиться с таким доводом было сложно: тогда, в больнице, я увидела её почти полностью потухшей, и лишь сейчас – разгорающейся заново. Но Сорен не мог отказать себе в наблюдении за этим чудом природы в естественной среде. Фото в его телефоне были достаточно красноречивы.

– Мы билеты не купили, – внезапно вспомнила Аня, так и не отрывая взгляда от окна.

– Ничего не знаю, касса была закрыта. Если вообще была.

– Нас оштрафуют.

– Пусть сначала поймают. Я ещё в юности стала заслуженным зайцем Российской Федерации.

Она обернулась на меня и рассмеялась.

– Судя по твоему виду, поймать будет несложно. Вряд ли ты сможешь сейчас бегать по вагонам от контролёров. Похоже, ты на сегодня отбегалась. Дай мне карту, посмотрю хоть, как станция называется, где мы сели.

Я промолчала. Мне с каждой минутой становилось всё тяжелее ворочать языком, иначе бы я, конечно, уточнила, что отбегалась я на неделю минимум. Сунув руку за пазуху, я вынула вконец измятый и влажный от пота лист, ощущая, как часть местной картографии остаётся отпечатком на моём животе, и протянула его ей.

– Знаешь, я себя сейчас чувствую, как во сне с температурой под сорок, – продолжала Аня, пытаясь развернуть ком сырой бумаги, не порвав его. – Бред какой-то. Всё будто ненастоящее, понимаешь? Как в дурном шпионском фильме. Куда-то подорвались, да ещё на великах, пёрлись ночью через лес… Кажется, что и не было за нами никакой погони, что мы придумали себе всё. Просто Эрик велел мне вылезать в окно, а я поверила и полезла…

– Ну, гости у нас были вполне реальные.

– Ты их видела?

– Угу.

– И… кто?

– По большей части – наши старые знакомые. Двое тебя в больнице караулили. С ними дедуля с во-от такими усами, по повадкам – бывший мент. А четвёртый…

– Четвёртый?!

– …твой бывший супруг собственной персоной. Лично мне один взгляд на состав делегации придал дополнительного ускорения. Бежала чуть ли не впереди Эрика.

Аня замолчала и даже картой шуршать перестала. Я поёрзала на скамейке, устраиваясь поудобнее, и закрыла глаза.

– Можешь разбудить меня на вокзале? – спросила я. – Совсем засыпаю уже, не могу.

Ответа так и не последовало. Ладно, подумала я, значит, согласна.

– Кать? – услышала я сквозь дремоту её голос. – Спасибо тебе.

– М-м?

– За то, что только сейчас сказала. Если бы я узнала раньше, я не смогла бы удрать. Я бы прямо там от страха в пол вросла.

– Угум, – ответила я и отрубилась.

Прямого поезда до Питера в ближайшие сутки не оказалось, но можно было уехать с пересадкой в Москве. По крайней мере, мне так сообщили из окошка кассы, куда я сунула наши паспорта, уточняя, подойдёт ли нам такой вариант. Нам всё равно, лишь бы уехать побыстрее, ответила я в окошко, величиной напоминавшее замочную скважину. Если бы не специальный жестяной лоток, куда надо было складывать документы и деньги, мне пришлось бы сворачивать их в трубочку.

Точнее, всё равно было мне. Ани-то рядом со мной не стояло: отыскав единственную на весь вокзал розетку, она пыталась оживить наши телефоны. Покосившись на неё, я решила, что наши цели в этом отношении вполне совпадают.

То, что нам придётся ехать в плацкарте, нас (и в этот раз в самом деле обеих) даже обрадовало – поразмыслив немного, мы единогласно решили, что нам будет гораздо спокойнее находиться среди большого количества людей. На виду, так сказать. Хотя именно меня в вагоне никто особо и не увидел из-под одеяла на верхней полке. Я воспользовалась временем вынужденного безделья, чтобы отоспаться – организм, два месяца подряд получавший сверхнормативную физнагрузку, отчаянно требовал отдыха. Аня же выпросила у меня на вокзале копеечную книжку в мягкой обложке и теперь, устроившись на верхней полке, увлечённо читала.

Я мельком глянула на обложку этого чтива, и чуть не лопнула от смеха: произведение со сплетшейся в объятиях парой на обложке было издано моим старым издательством, всё ещё интересовавшимся иногда, не ищу ли я подработку и не хочу ли снова с ними посотрудничать.

Интересно, думала я, кто её выпускающий редактор? Илона, высокая, прямая, худая как палка, постоянно кутающаяся в индийскую шаль, признающая за достойную литературу только Джойса и Набокова, но, как и я в своё время, “за деньги – да”, или хохотушка Саша, сделавшая себе определённое имя в соцсетях на публикации подборок самых всратых цитат из попадающих ей в редакцию рукописей? За Сашей я по-прежнему следила только по одной причине. Ждала момента, когда она начнёт повторяться, что, с учётом заштампованности жанра, было вопросом времени, но Саша оказалась такая изворотливая, что я до сих пор ждала напрасно.

– Ань, зачем ты это читаешь? – спросила я сквозь хохот, но увидев её готовое оскорбиться лицо, тут же пояснила: – Я не с целью докопаться, мне правда интересно. Считай, что я провожу маркетинговое исследование для моей бывшей конторы. Извини, но ты катастрофически не попадаешь в нашу… ох, их целевую аудиторию.

– А чем это я не попадаю? – она искренне удивилась. – Это печатают для женщин, я женщина. Паззл сошёлся, нет?

– Не всякая женщина возьмёт такое в руки. А из тех, кто берёт, половина в этом не признается. Мы кучу опросов проводили, ты ж понимаешь: аудитория – это те, кто платит нам деньги. Наша читательница старше тебя лет на пятнадцать, чаще всего в разводе, обременена работой, хозяйством и детьми, а то и внуками, давно осознала, что бурные страсти остались для неё в прошлом, и ищет в этих книгах отдохновение от окружающего её пиздеца. Вот у Эрика, например, другой портрет читателя. У него в основном мужчины пожилые, которым на пенсии делать особо нечего и им подавай кровавый сюжет. И, не дай бог, в книжке меньше десятка людей угробят – отзывы будут в духе “сюжет не дотянут, финал скомкан”. Мы даже пару раз обдумывали с ним, как бы на женскую аудиторию перейти. Не любовные романы, а, знаешь, лёгкие детективы с романтической линией. Там и читателей больше, и аудитория благодарнее. А это, – я ткнула пальцем в страстную парочку на обложке, – если хочешь, сказки для очень больших девочек. Причём максимально простые и в мелкой фасовке – доза чужого счастья должна быть употреблена в краткий просвет во вселенском ахтунге, который представляет собой жизнь нашей целевой аудитории.

Бульварная книжка неожиданно хлопнула меня по лбу, а Аня, наморщив нос, готова была вот-вот рассмеяться.

– Ах вот как ты заговорила! Так же витиевато, как Сорен, и так же… рационально, как твой муж. Может, мне сейчас нужна такая сказка? Они уместны в любом возрасте, в этой даже сюжет есть, причём закручено лихо. А в аватар вашей читательницы я попадаю как минимум наполовину. И ахтунг, и развод на месте. И даже отсутствие перспективы на хоть какую-то страсть. Поэтому дай мне спокойно про чужую почитать. Я в курсе, что так в жизни не бывает.

Я запнулась.

– На твой возраст рассчитана масса других жанров. И… ну, ты де факто свободная женщина, Сорен ведь не станет мешать тебе…

– Катя, извини, но я не смогу изменить даже фиктивному мужу. Тем более тому, кому уже изменяли, и ему до сих пор неприятно об этом вспоминать. А по поводу жанров… Терпеть не могу вампиров и драконов, и сопливые студенческие страдания тоже. Хочется простого женского нефритового жезла. Человеческого, – Аня снова опасно махнула обложкой у меня перед носом и, не удержавшись, покатилась со смеху.

Я выдернула книгу из её руки и полезла в выходные данные. Всё-таки Илона. Что ж, зная её, нефритовый жезл окажется хотя бы с выдумкой.

– Не выбрасывай книжечку, Ань. Я тоже хочу ознакомиться.

А вот в Питер бабье лето завезти забыли, и лучше всего это ощутили наши с Аней ноги, сразу же, как мы вышли на гомонящий на все голоса перрон. Мои-то хотя бы были в кедах, и ледяная вода осенних луж, бесконечно пополняемая серой питерской моросью, которой было не видать конца и края, до моих ступней добиралась ограниченно. Ане же приходилось шлёпать по ней прямо в сандалиях.

Впрочем, этот вокзал видал и не такое. На нас, одетых, мягко говоря, не по погоде, даже никто не оглядывался.

Выбравшись на привокзальную площадь, я написала сообщение Сорену.

“Сорен, мы в твоём раю. Приезжай, если не занят. Что-то мы давно не ругались.”

Он должен был помнить, где это. Его великолепная память его никогда не подводила.

Мы с Аней спустились в метро и поехали в мою маленькую квартирку.

Два часа мы с ней по очереди просто отмывались. Горячая вода была настоящим блаженством после дороги, которую нам пришлось проделать. Стоя под душем и ощущая, как слой за слоем с меня вместе грязью слезает и память о наших злоключениях, я благодарила все небесные силы, что в Питере успела наступить осень. Если бы я вернулась в период отключения горячей воды, я бы, наверное, повесилась прямо на душевой лейке. С банными шайками я у Оли наплясалась достаточно.

Для меня самой это выглядело очень странным, но наш побег спустя всего несколько дней начал мне казаться чуть ли не весёлой тусовкой с подругой – настолько память умудрилась вытеснить куда-то в небытие все мои страдания, и о них теперь напоминала мне только стёртая до ссадин задница, которая не собиралась ничего забывать, и, при случае, даже искала возможность отомстить.

Грязную одежду мы кучей свалили прямо на пол в ванной и теперь Аня рылась в шкафу, пытаясь из того, что там осталось, собрать комплекты одежды, в которой нас хотя бы пустят в самолёт, а я, близоруко сощурившись, рассматривала сроки годности на добытых из тумбочки баночках с косметикой, брошенных мной тут по разным причинам. Чаще всего потому, что спонтанная покупка какой-то разрекламированной штуки не выдала на мне обещанного вау-эффекта. Это была одна из сказок, в которую я до сих пор продолжала верить так же свято, как Аня в дамские романы.

Жутко хотелось курить, но за окном гнул к земле деревья типичный осенний питерский бриз, а это значило, что открыть окно у меня в ближайшие две недели не выйдет. И если я не потерплю до улицы, мы с Аней будем вонять табачным перегаром до самого Стокгольма. Поэтому я только вздохнула и свернула золочёную крышку с круглой стеклянной банки, все надписи на которой были иероглифами, и принюхалась – ничем подозрительным вроде бы не пахло.

– Есть не очень просроченный крем, тебе надо? Он, похоже, ночной, но сойдёт, – я обернулась к её круглым ягодицам, уже обтянутым расклешёнными джинсами, преданными анафеме модными журналами уже года три как.

– Не. Не надо, – донеслось из глубин шкафа.

Верхняя половина Ани скрывалась среди вешалок, на которых висели мои шмотки, зачастую купленные так же спонтанно, как баночка у меня в руках.

Господи, она точно не человек, думала я, намазывая на лицо крем. За пару дней, что мне пришлось умываться мылом, я практически покрылась коростой, среди которой гордо сияла пара здоровенных прыщей, а Анина кожа была такой же гладкой и однородной по цвету, как в тот день, когда я впервые увидела её в питерском театре. Она тем временем выловила откуда-то поросячье-розовую футболку и пыталась просунуть в её узкий ворот замотанную в полотенце голову.

На Ане моя одежда порядком болталась, зато больше подходила ей по возрасту – всё-таки почти вся она была куплена ещё в те времена, когда я ещё даже не была знакома с Эриком. Ну, в смысле, лично не знакома.

Аня попыталась снять с вешалки куртку, и с верхней полки прямо ей на голову выпал туго скрученный бумажный рулон. Она развернула его и присвистнула.

– Вот даже как. Ты была его фанаткой?

– Ну…

– Не отмазывайся. Здесь дырочки от кнопок, раньше это явно висело на стене.

Она окинула комнату взглядом и, вскочив на кровать босыми ногами, безошибочно приложила развёрнутый лист к отметинам на обоях. Я была поймана с поличным.

Господи, я совсем забыла об этих плакатах. Ну, хотя бы Сорен, пока жил здесь, не рылся по шкафам, иначе бы мне было не избежать и его подколов.

– Я даже официально состояла в фан-клубе команды, вместе с Олей, кстати. Платили членские взносы и организовывали поездки на матчи. Несколько лет. Но Эрик тебе скажет, что этого парня больше не существует.

– Он здесь совсем юный. Сколько ему тут лет?

– На этом снимке – двадцать пять, это он ещё в континентальной команде играл. Плакат очень редкий, я его на e-Bay с рук покупала. А вот на этом, – я вытащила из рулона второй плакат, – двадцать девять, это уже в России.

– И вы познакомились…

– Нет. При других обстоятельствах. Когда-нибудь расскажу. Или лучше у Сорена спроси, он эту историю знает. Он её гораздо интереснее может рассказать, нежели я. Даже книгу бы написал, но Эрик против, не хочет светить на весь мир факт того, что его жена не всегда чтила уголовный кодекс.

– Да он был огонь-пожар, судя по всему.

– Он и сейчас огонь, – улыбнулась я, застряв взглядом на загорелом мальчишеском лице с сияющей улыбкой, в ореоле буйных золотых локонов. – Просто немного похудел и сменил стрижку.

– Кажется, это и есть настоящая любовь, да? А вовсе не то, о чём печатают книжки в мягких обложках.

– Мы оба до сих пор в этом не уверены. Но мы не паримся. Пока нам хорошо вместе – мы вместе. А нам хорошо.

– Я рада за вас, но не от всего сердца, – захохотала Аня, так и стоя на кровати аки княжна Тараканова с полотна Флавицкого. – Если честно, мне очень хотелось бы так же.

– В этом вы с Сореном похожи. Он почему-то считает, что мы – его образец идеальной семьи. Зря считает. Мы вообще-то… оба немножко повёрнутые. Просто вот так свезло, что резьба у нас более-менее совпадает. И если однажды мы перестанем хотеть друг друга, есть большая вероятность, что мы останемся хорошими друзьями. Подельниками. С этого началось, к этому и вернёмся. Кстати, Сорен же тебе в своё время тоже поклонялся. На что угодно был готов, лишь бы увидеть тебя ещё раз. Ночами не спал, пока пьесу не закончил. В незнакомую страну попёрся, просто потому, что там ты.

– Ты не знаешь, почему это так быстро прошло?

– Столкнулся с реальностью. Это в принципе даром не проходит, у меня так же было. Нам он сказал, что понял, что вы слишком разные.

– А на самом деле?

– Я не знаю, но могу предположить, чисто из собственного опыта. Он знал, что он тебе не ровня. Ты известная актриса, звезда, а он пишет сценарии для сериалов. Ну и у тебя вроде был… – я спохватилась и вовремя заткнулась, чтобы не упоминать её бывшего мужа, который в то время был ещё будущим.

– Сейчас всё наоборот. Он звезда. А я – никто.

– Ну не скажи, “Болотные тени” выстрелят, когда сериал выйдет. О тебе ещё заговорят.

– То, что его сняли, не значит, что он выйдет, там могут опять деньги кончиться. А в моей профессии стоит буквально полгода не мелькать – и про тебя все забыли. В общем, что дальше – пока непонятно. Слушай, а…

От внезапного звонка телефона я чуть не подпрыгнула.

– Кажется, Сорен пришёл. Вспомни хорошего человека… вот и оно.

Я внимательно осмотрела площадку через глазок, не обращая внимания на разрывающийся телефон и трели дверного звонка. Вроде бы он был один. Я накинула цепочку и приоткрыла дверь.

– Ну что ты шумишь? Ты один?

– Да, открывай уже.

Я впустила его и заперла дверь на все замки. Сорен же с порога начал трещать так, словно три года повёл в полнейшем молчании.

– Извини, что застрял. Я к вам прямо из консульства. Ну что, поздравь, консул меня принял, визу сделают завтра или послезавтра. Ну, максимум через три дня. А завтра Анну ждут на интервью. Я там такие плёл сказки о неземной любви к моей супруге, что всё консульство чуть ли не рыдало. Ну и звезды немного дал, не без того, вот, специально в очках туда пошёл, для солидности. Представляешь, меня там уже с моими книжками ждали, чтобы я им их подписал. Есть в популярности плюсы, есть. А ещё они наверняка стукнут об этом в шведские газеты и сдадут имя моей жены, это тоже нам на руку. Вы тут протянете пару дней? А, погоди! Эрик же мне написал с утра, его рейс должен вот-вот приземлиться в Стокгольме…

– Мы не будем здесь жить, Сорен, перекантуемся на даче у моей подруги. Выяснить мой адрес для частного сыщика – пара пустяков, рисковать я не хочу, особенно после наших приключений. Второй раз я на такое не готова. Мы помылись, переоделись и через час уедем.

– Эрик говорит, там было весело.

– Мне не было, вот правда. Так, стой! Обувь сними. Он хотя бы без синяков?

– Ни единой царапины, – Сорен послушно потянулся к шнуркам. – Только ногу подвернул, и теперь очень страдает без пробежек. Обязательно потом расскажите всё, мне может пригодиться для сценариев. Привет, Анна.

Она стояла в проёме двери, прислонившись плечом к косяку, в розовой футболке на два размера больше и рваных по моде пятилетней давности джинсах, затянутых на тонкой талии ремнём. Она словно не знала, что сейчас делать. Потом подошла к Сорену, так и не снявшему второй ботинок, и протянула ему руку для рукопожатия.

– Привет.

Он машинально пожал ей руку, но выглядел обескураженным, и улыбка с его лица куда-то исчезла. Позволив её руке выскользнуть из своей, он поднял с пола пакет, который принёс с собой.

– Вы наверняка голодные, я вам поесть принёс. Ещё тёплое. Вы успеете за час.

На самом деле, возле вокзала мы съели по шаверме в проверенном месте, но это было довольно давно. И лично я не отказалась бы подкрепиться ещё раз. Пахло из пакета вкусно.

Сорен тем временем опомнился, стянул оставшийся ботинок и стоял на плохо имитирующем мрамор линолеуме прямо в алых носках, цвет которых резал мне глаза. Пастельная гамма стремительно покидала гардероб Сорена вслед за бывшей женой.

– Анна, я уже сказал Катерине… Завтра тебя ждут в консульстве. Захвати паспорт.

– Когда мне надо там быть?

– Нам. Я… я пойду с тобой. Посижу под дверью, пока…

– Боишься, что я провалюсь на допросе? Хочешь проконтролировать? – резко бросила ему Аня.

Брови у Сорена резко стали домиком.

– Я даже не сомневаюсь, что ты справишься. Но людям иногда тяжело бывает сосредоточиться в… дискомфортной обстановке, и уж поверь, тебе там такую создадут. Я подумал, что тебе будет спокойнее, если ты будешь знать, что не одна там. Но раз ты не хочешь… Тогда не пойду, – уголки губ Сорена дрогнули, но быстро замерли, так и не разбежавшись в стороны.

Анин взгляд упёрся в пол.

– Прости, ты прав. Конечно, пойдём вместе.

Я выдернула пакет из рук Сорена. Иначе я так никогда и не поем.

На кухне я вытащила из пакета все коробки и озадачилась – Сорен явно приволок эти блюда из очень дорогого ресторана. Но вместо чека на скрепке внутри пакета болтался лишь жалкий бумажный клочок.

– Слишком шикарно, Сорен. Не похоже на тебя.

– Могу себе позволить. Я тут живу как король, положение обязывает, знаешь ли, – он ухмыльнулся, как сытый кот.

– А это что? – я достала со дна пакета нечто, завёрнутое в никак не брендированную фольгу.

– Это мне, отдай. Я захотел вспомнить мои райские дни и купил кебаб в том киоске возле твоего дома. Тогда он был божественно вкусный. Ну или я тогда был такой голодный. Между прочим, на кассе тот же парень, что и два года назад, а для меня постоянный персонал – всегда плюс в карму заведению. Ну не смотри на меня так! Вам я принёс еду из очень хорошего места. Оказывается, у вас тут здорово могут во французскую кухню, надо только места знать. Я там каждый день обедаю и перепробовал всё меню.

Я села за стол, положила на него руки и оперлась на них грудью, внимательно глядя на Сорена.

– Господин Вайсберг, у меня есть ощущение, что вы мне не доплачиваете. С завтрашнего дня я на… на два процента поднимаю комиссию за свои услуги литературного агента. И вступаю в профсоюз. А на первомайской демонстрации ищите меня в первых рядах, где-нибудь рядом с вашим батюшкой. Как только Ларс окажется в Стокгольме, я сообщу ему, что он меня наконец-то завербовал.

– Два процента?! Фру Нильсен, да вы меня грабите. Имейте совесть, у меня теперь семья, – он положил руку на плечо сидящей на табуретке Ане и ласково скользнул ладонью по её руке. – Мне нужно на что-то содержать фру Вайсберг, пока она не найдёт себе дело по душе. Моя жена слишком роскошная женщина, чтобы я на ней экономил. Тем более в вашу пользу.

Роскошная женщина тем временем сидела пунцовая, не зная, что ей делать. Но Сорен уже включился в игру и его понесло. Аня не меняла фамилию и во всех документах так и осталась Маркиной, но он назвал её “фру” специально, подчеркнув, что она его жена. Он ни одного слова не произносил просто так.

– У меня тоже семья, господин Вайсберг. К тому же мы с мужем планировали завести кота. Мы же не можем экономить на коте, верно? Два процента сверху, ничего личного. Вряд ли вы найдёте другого агента, который будет бегать вам за пивом, когда вы с похмелья.

Сорен не выдержал и заржал. У него, и у меня, поддержавшей его своим хохотом, на глазах выступили слёзы. Он снял очки и вытер глаза.

– Не думал, Кайса, что ты такая жадная. И завистливая. И злопамятная. Один раз сбегала, подумаешь. А вот то, ты шантажистка, для меня не секрет, это у вас с Эриком семейное. Ешьте, пока не остыло, я старался, – и его пальцы начали обдирать фольгу с шавермы.

Глава 9

Когда я вышла из такси у нашего с Эриком дома, он уже поджидал меня, стоя возле дома в болтающемся на широких плечах “деревенском” свитере, который я купила, не думая, во время прогулки с ним по прошлогодней рождественской ярмарке, и схватил в охапку раньше, чем я успела поздороваться. И сказать, что целоваться на улице нам уже не по возрасту, тем более, что наши соседи снова пасли нас из окошка. Обнаружить это было совсем несложно – занавешивать окна, даже на первых этажах, в Стокгольме было не принято, поэтому я отлично видела, как эти прекрасные люди маячили за стеклом, устроив себе там царскую ложу.

Ещё до нашей свадьбы мне пришлось выдержать с Эриком небольшую, но славную битву, чтобы держать зашторенными окна хотя бы в нашей спальне, выходившие аккурат на соседский дом. В стриптизе я не была хороша, а спать рядом с Эриком в одежде казалось мне пока невозможным. Да и спонтанность из наших отношений пока никуда не делась.

Но зашторенное окно страшно триггерило наших соседей. Точно так же, как их триггерили наша заброшенная лужайка, категорический отказ Эрика сносить низенькую ограду вокруг дома, слегка облупленная краска на доме, вечно сломанная калитка и, похоже, мы с Эриком сами. Мы, видите ли, выделялись.

Сначала им удалось своими замечаниями довести вполне миролюбивого Эрика до состояния, когда он уже закусился с ними на принцип, а уж когда в доме появилась я, их оскал при необходимости поздороваться с нами стал совсем уж ненатуральным. Соседи регулярно сообщали на ушко нашим общим знакомым, что не удивлены тем, что чокнутый писатель (а писатель ли, раз занавешивает окна?) женился на такой же чокнутой русской, и им исключительно жаль, что наша парочка не зарабатывает достаточно, чтобы поселиться на Сёдермальме, где нам, по их мнению, самое место, а никак не в их тихом райончике.

Между прочим, сплетничать о чужих доходах тут тоже не было принято, но некоторые, видимо, считали себя равнее. Что ж, сегодня они получили ещё одно подтверждение, что нам тут не место.

– Ты выглядишь, как школьница, – сказал Эрик, всё ещё стискивая меня в своих стальных объятиях.

Я прижалась лицом к его колючему свитеру и вдохнула источаемый им запах кофе и влажной шерсти, на улице щедро приправленный острым ароматом палой листвы под ногами и прошедшего совсем недавно ливня. Запах дома. Какой, к чертям собачьим, Сёдермальм? Не дождутся, даже если мы выиграем в лотерею.

– Я выгляжу, как бездомная, – засмеялась я, подняв глаза на мужа. – Времени на шоппинг у нас не было, извини. Анна выглядит примерно так же, но ей хотя бы идёт.

– Ничего, все ваши вещи я забрал. Между прочим, в аэропорту с меня содрали денег за перевес багажа.

– С чего бы это? У меня вещей не столько, а у Анны почти ничего не было.

– Я воспользовался своим обаянием, напомнил о нашем прекрасном совместном прошлом и выпросил у Ольги банку с солёными огурцами, они и не вписались в лимит.

Я быстро прикинула, сколько именно с него содрали.

– Дорогие огурчики-то, как считаешь? Ты не сорил так деньгами с тех пор, как у тебя закончился контракт с клубом.

– Не жалею ни единой минуты. По чему я тут всегда скучаю, так это по ним. Если честно, половину я уже съел, и даже не пытайся тянуть руки к тому, что осталось. Ольга фантастически их делает.

Эрик, наконец, разжал руки и мы поплелись на крыльцо. Я шла позади и мне было хорошо видно, как он заметно припадал на одну ногу, тут же напомнив мне Мишу и “рупь двадцать”. Выходит, Сорен ничего не прифантазировал.

– А, кроме них, у нас поесть что-нибудь найдётся? – напоминание об огурцах обострило моё чувство голода.

– Есть. Я макароны сварил.

От неожиданности я вросла в землю.

– Нет, только не это. Ты снова пытаешься избавиться от меня, даже не предложив развода для начала.

– Да я варил их в мыслях о тебе! По таймеру, клянусь. Они даже не слиплись, пойдём.

В мой бокал тонкой струйкой бежало белое вино, которым Эрик как-то пытался компенсировать мне скудость нашего ужина. Макароны и в самом деле не слиплись, но, видимо, мысли обо мне так захватили Эрика при их приготовлении, что он забыл своё блюдо посолить, а потом неудачно замаскировал это половиной банки томатного соуса и ели мы в основном его.

Я уже успела потребовать рассказа о том, что произошло после того, как мы покинули гостеприимный дом Оли через окно, и теперь мне казалось, что Эрик специально тянет время, стараясь наполнить мой бокал максимально медленно.

– Ну? – не выдержала я.

Уголки его рта тут же растянулись чуть не до самых ушей, и по злорадному выражению лица своего мужа я поняла – рассказ обещает быть феерическим. Я словно наяву увидела, как он не спал полночи, придумывая и оттачивая формулировки. До этого я пробовала выяснить подробности у Оли и, отчаявшись, даже у Миши, но, очевидно, обаяние Эрика было таким, что они все словно сговорились отдать ему право сеньора на мой невинный разум и не сообщили мне ни слова.

– Я сначала стал изображать бегуна – в деревне этому никто бы не удивился, в дом я попал бы быстрее, да и одет я был вполне в духе, но, пока я бежал кружной дорогой к дому, я передумал. Бегу, а в голове мысль – ну неужели эти парни так легко отделаются, а? У меня появилась идея на миллион: я решил устроить им такое веселье, которого эта деревня не забудет ещё лет десять.

– Без тебя им было не весело?

– Весело, но недостаточно, на мой вкус. Когда я подбежал к дому, эти ребята уже его обыскивали вовсю, заглянули даже в курятник. Ну, то есть, бегала-то у них молодёжь, пожилой им только указания давал, а этот их, в костюмчике, вообще деревенского духа не вынес и в машине скучал. Однообразно развлекались, одним словом. Между прочим, Оля очень вовремя потребовала у них переставить машину: пока они подгоняли этот танк к воротам, мы уже поди добежали до велосипедов.

– Быстро они успокоились?

– Почему успокоились-то, Катерина? Их не убедило даже то, что вся ваша одежда и даже твой планшет остались в комнате. Не верили они, что вы за ягодами ушли. Чуть полы вскрывать не начали, вовремя я прибежал.

– А что Миша?

– Миша умный человек – он один, а их трое. С половиной. На рожон не полез, хотя хромал за ними по пятам и сопровождал все их действия нудными выдержками из ваших законов, прямо по памяти цитировал, с номерами параграфов. Если этот пожилой из частного сыска, то он с большой вероятностью бывший полицейский, вот Миша и не смог отказать себе в удовольствии поездить по нервам и бывшему коллеге, и его дурачкам-подручным, описывая, где они и что нарушают. Но в целом они вели себя в рамках – всё-таки Миша представитель закона и применять к нему силу при свидетелях было бы весьма чревато. Возможно, и применили бы, когда убедились, что вас точно дома нет. Но тут явился я, красный, взмокший, в состоянии, близком к панике, и заявил, что вы потерялись в лесу.

– И ребята тебе подыграли.

– Ага. Но довольно неожиданно для меня, я даже из роли выпал, только глазами хлопал, пока не понял, к чему они клонят. Оля заявила, что не могли вы потеряться, за Окуневым заблудиться негде. А Миша сказал, что вы, наверное, просто загулялись и вернётесь позже. Тогда я начал давить аргументами, увеличивая накал. Дескать, вы не местные, заблудитесь и в трёх соснах, к тому же я вас ждал на опушке два часа, что мы об этом договорились, что я не дождался, а потом ещё и не дозвонился. И пришёл к представителю закона, официально пришёл, чтобы организовать поиски моей законной жены. Миша прикинулся ленивым полицейским и сказал, что скоро стемнеет, а по темноте он никого искать не будет, это бесполезно. И на поиски людей надо ещё собрать, а сейчас он никого не найдёт. Я начал с ним препираться, заявлять, что у нас в Швеции…

– …Так не принято, – рассмеялась я. Завязка истории была уже достаточно зажигательной, чтобы мне страшно хотелось услышать продолжение.

– Ну. И тут этот пожилой проявляет неожиданную инициативу. Давайте, говорит, вместе искать. Цель-то у нас с вами вроде как одна, а лес дело такое, каждый час имеет значение. Три человека сразу есть, вам, спрашивают, хватит, большой лес-то? Миша вздохнул и сказал, что троих не хватит, мол хоть четвёртого вашего давайте возьмём. Тут сыщик этот говорит, не-не, начальник нас, пожалуй, у вас дома подождёт, пусть хозяйка ваша, Ольга то есть, устроит на ночь солидного человека, он и деньгами не обидит. Ну, делать нечего, Миша вытащил откуда-то трость, похромал с ней по домам, аж до Сергея дошёл, а он на таком отшибе живёт, что Миша туда полчаса топал, не меньше. Собрали человек десять.

Ох уж эта трость, подумала я. Не была б она алюминиевая, Оля давно бы её в печке спалила, настолько видеть не могла. Как живого свидетеля недавней Мишиной беспомощности. Но Миша-то каков, нашёл же способ время потянуть! Пока он инвалида изображал, там наверняка стемнело.

– И долго вы нас искали?

– Всю ночь по лесу бродили. И, разумеется, совсем не в той стороне, куда вы уехали. Там-то я ногу и подвернул. Наступил в темноте в яму и покатился. Если хочешь знать, до сих пор болит.

– Мне просто интересно, как вы выкрутились, когда нас не нашли. Вы же знали, что не найдёте.

– Да я был готов бесконечно в поиски играть: по лесу метаться, требовать других полицейских, собак, вертолёт с тепловизором… Думал, что свернём всё это, когда ты нам из Питера позвонишь. Но утром нам лесник всю малину испортил. Он на утреннем автобусе из города приехал и спросил, кого ищут. Ну Миша и сказал, что гостьи его потерялись. А… Пётр Эфимович, – Эрик старательно выговорил неудобное для его языка имя, – обрадовался и говорит, да не потерялись они, Миша, живы, здоровы, на станции вчера видел, они в город уехали. Я сразу встрепенулся, глазами захлопал, мол, да какая станция, какой город, я их на опушке два часа ждал. И тут Сергей выступил, хлопнул меня по плечу и говорит – да ладно, немец, тут не от тебя первого жена сбежала.

– Скажи спасибо, что не добавил “Гитлер капут”, – засмеялась я.

Действительно, будет Сергей ещё разбираться, откуда Эрик родом. Нерусский, но не чёрный – значит, немец. И дочка от него того же набралась.

– Я даже спорить не стал, стоял там, как дурак, уставший, грязный весь, нога ещё опухла… Деревенские даже не знали, ржать надо мной или сочувствовать. Сейчас я думаю, там было, над чем посмеяться, а тогда мог только судорожно соображать, далеко ли вы успели удрать.

– Те трое сразу в машину сели и уехали, да?

– Не сразу, сон начальства они всё-таки тревожить не решились, Сидели, ждали, пока выспится. Оля им даже завтрак подала перед отъездом. Молоко, блинчики, её фирменный чай с травами…

Я аж вином поперхнулась, настолько, что почувствовала, как капли рислинга всасываются в мозг прямо через слизистую носа. Насколько я знала Олю, такое милосердие было совсем мимо её характера. Выдать неприятным ей людям она могла только пинка. Я вообще не представляла себе, как она смогла спокойно просидеть несколько часов рядом с человеком, о котором знала такие вещи.

– Оля?!!! – почти заорала я, как только удалось откашляться.

– Да дослушай ты! – обиженно надулся Эрик, подозревающий, что я не до конца оценила эпичность рассказа. – Я тоже сначала удивился. Но только эти ребята отчалили, она берёт и заявляет нам с Мишей, что до города компашка доберётся очень не скоро. По дороге их ждёт увлекательнейший тур по придорожным кустам. И это даст немного дополнительного времени для вас. Форы много не бывает.

Я тупо смотрела в прищуренные синие глаза готового вот-вот заржать в голос Эрика и не могла понять, после какого слова надо смеяться.

А потом до меня как дошло! Это нам в чай она клала мяту и смородину. Гостям досталось что-то более… очищающее организм. Вот теперь всё встало на свои места. Теперь я узнавала свою подругу. Ну даёт! Чисто снайпер. Ждать полдня в засаде, чтобы уложить цель одним метким выстрелом.

– И Миша не схватился за голову? Это ж… ну, хулиганство, как минимум.

– Схватился. И тут же сказал, что всегда знал, что не ошибся с выбором супруги. А вот я почуял неладное и спросил аккуратно, а как же мы, мы же все вместе завтракали. Ольга только отмахнулась, дескать, ничего страшного, нам до туалета ближе бегать. И могу по себе сказать, что сработало неплохо. Последний раз со мной такое в тренировочном лагере было, ещё в молодёжной сборной. Я похудел килограмма на три точно, даже из дома не выходил – с подвёрнутой ногой сильно не побегаешь. А прямо в огороде… Я воспитанный человек, я так не могу.

Так, ладно, сравнение со снайпером отменялось, удар наносился по площадям. Я закрыла лицо ладонями и могла только тихо повизгивать. Френдли фаер, чтоб его. Что ж, Оля выступила полностью в своем стиле. Гости бы не стали есть ничего, что не едят хозяева, им бы их сыщик запретил. Поэтому ставить в известность Мишу и Эрика она посчитала излишним. А они наверняка накинулись на еду, словно с голодного острова явились, после леса-то. М-да. И дозу с запасом рассчитала, раз уж даже Эрика проняло, с его-то лужёным желудком. Зато понятно, почему он так легко выпросил у неё банку с огурцами – Оля выдала закрутку в качестве компенсации за пережитое. Обаяние Эрика было тут не при чём – на Оле оно не работало.

– И… долго длился эффект?

– Умеренно, но мне эти несколько часов показались вечностью, ей-богу. Особенно в сочетании с бессонной ночью в лесу… Когда меня отпустило, вы уже в поезде были. В общем, я очень зажигательно провёл эти сутки. Зато в деревне теперь есть, что обсудить. А вы как долетели?

На фоне его рассказа мои приключения выглядели жалкими и не стоившими даже двух слов, чтобы о них поведать. Я только вздохнула.

– В целом нормально. Завтра в соцсетях почитаешь.

– Даже так?

Сорен был прав – журналисты нас в аэропорту ждали. Я готова была сгореть со стыда, потому что самым приличным из того, что мне удалось откопать в шкафу, была утеплённая розовая джинсовая рубашка, которая в сочетании с водолазкой сделала бы меня похожей на жену лесоруба, если бы не весёленький рисунок на спине, посверкивающий облезлыми стекляшками. С ним я была похожа на дочку лесоруба. Лесоруба бедного и пьющего, потому что вещь за эти годы порядком устала, и, кроме того, пока мы сидели на даче моей подруги Вали, я методично отколупала с рубашки все до единой стразы в попытке снизить градус похабства, и от них кое-где остались пятна клея, невыводимые даже ацетоном.

Аня же забрала себе мою чёрную косуху, в которую я давно не влезала, зато фасон был, разумеется, на века. И даже не стала отдирать с неё нашивку “Анархия – мать порядка”, без которой в моей юности ходить на панк-концерты было совершенно не комильфо, но сейчас, когда панки переоделись в поло и очки, а косухи ушли в народ и их стали массово носить гламурные девицы, она смотрелась ну очень странно. Ане же даже такой вызов был к лицу. Она выглядела как рок-звезда.

Сделав первый шаг через порог самолёта, Сорен сразу обнял свою фиктивную супругу одной рукой, довольно интимно положив ладонь ей на бедро. Я наблюдала это, семеня позади них, но страшные картины ближайшего будущего в моей голове были гораздо занимательнее. Я пыталась как-то собраться и подготовиться к ожидающей нас вот-вот расправе, и тут же очень чётко понимала, что подготовиться к такому невозможно.

Когда толпа с фотоаппаратами обступила нас, я сходу крикнула своё обычное “Без комментариев!”, и попыталась проскочить её без остановки, но тут же врезалась в спину вставшего, как вкопанный, Сорена. В его планы наша быстрая смывка не вписывалась. Он переместил свою руку Ане на плечо и хищно улыбнулся в камеры, давая возможность снять их пару со всех ракурсов. О, господи – только и подумала я, прячась за его спиной от фотографов и с ужасом глядя в ощетинившуюся телефонами и микрофонами толпу, из которой, как горох, уже посыпались реплики.

– Господин Вайсберг, это правда, что вы снова женаты?

– Да, это так.

– Это стало большим сюрпризом для всех ваших читателей.

– После первого раза я понял, что счастье любит тишину. Моя семья больше не будет достоянием публики. Сегодня вам просто повезло.

– Где вы проведёте медовый месяц?

– В спальне, – он кинул на Аню озорной взгляд, и она ответила ему таким же. – Извините, но я и моя жена очень утомлены перелётом, все предложения по интервью прошу обсуждать с моим агентом, Кайсой Нильсен, – камеры уставились на меня и я остолбенела от такой наглости. – По электронной почте, пожалуйста. И спасибо за такое внимание к скромному писателю, вроде меня.

Он повернулся и пошёл к выходу из зала прилёта, всё ещё обнимая Аню за плечо. Она запустила ладонь ему под куртку, и лично я вполне верила, что эта парочка едва сдерживается, пытаясь дотерпеть до постели.

Камеры так и смотрели на меня в повисшей внезапно тишине.

– По электронной почте! – выкрикнула я в ближайший микрофон и заторопилась вслед за Сореном. Демонстрируя во все объективы весёленький рисунок на вытертой розовой рубахе.

Я стояла у двери нового дома Сорена и уже две минуты тискала кнопку. Я бывала тут не очень часто, но достаточно для того, чтобы понять, что топать к двери в этом доме можно довольно долго, а из некоторых его закоулков вполне реально даже не услышать звонка. На мой взгляд, Сорен немного переборщил, когда его покупал. Дом был хороший, просторный, в уютном районе, но… Семейный. С момента развода Сорен даже запер часть комнат, чтобы сделать вид, что их не существует и он не живёт там только с гулким эхом пустующих помещений.

Мы с Эриком всё ещё жили в небольшом домишке, в котором он написал свою первую книгу, и куда он привёл меня после моего возвращения. Нам не было тесно там вдвоём, но расширения семейства этот дом не предполагал. А вот Сорен, похоже, закладывал такую возможность сразу, когда купил свой дом незадолго до свадьбы с Биргиттой.

Но не срослось. Следы обитания живого человека существовали в нём по маршруту кабинет-спальня-гостиная-кухня, и только с приездом Анны в доме ожила ещё одна комната.

– Привет, – Сорен, наконец, открыл мне дверь и пустил в дом.

– Я ненадолго, даже раздеваться не буду. Анины вещи привезла, – сказала я, проходя в просторную светлую гостиную, – куда их можно положить? Ого, да неужели ты прибрался в доме? Он в кои-то веки перестал напоминать притон.

Сорен, будучи человеком творческим, часто забивал на творящий кругом него бардак и обычно изничтожал этот беспорядок только по престольным праздникам, зачастую, отчаявшись от ширины фронта работ, доверяя это наёмным клинерам, но сегодня в гостиной было даже пропылесошено.

– Я как раз хотел с тобой поговорить на эту тему, – его голос стал совсем тихим, а чёрные глаза метнули быстрый взгляд в сторону коридора и снова сфокусировались на мне. – Ты не могла бы как-то намекнуть Анне, что, ну… не обязательно наводить тут порядок?

– О, а у тебя есть какие-то секреты, Сорен, как у Синей бороды? Боишься, что она может найти что-то эдакое? А ну колись, что у тебя в запертых комнатах? – сострила я.

– Да ну тебя с твоими шуточками! – похоже, Сорену и в самом деле было не смешно. – Мне до ужаса неловко, что она этим занимается. Я и сам могу. Просто не часто. Сейчас вот совсем некогда, ты ж сама требуешь, чтобы я рукопись сдал на следующей неделе, вот я и пашу, как проклятый. Допускаю, что я немного запустил дом, но это же не значит…

– Скорее всего, Анне просто скучно и нечем себя занять. Я тебе на всякий случай напомню, что она в чужой стране и у неё тут, кроме нас, никого нет. Поэтому имей совесть и не выдирай у неё из рук пылесос.

– А у тебя сегодня есть время?

– Сегодня есть, но для уборки у меня не то настроение, извини.

Сорен неожиданно молча проглотил очередную остроту, даже не возмутившись.

– Сходи с Анной по магазинам, а? – его рука скользнула в карман моего пальто и оставила там твёрдый прямоугольник кредитки. – С мной она не пойдёт, я уже предлагал. Отказалась вежливо, но твёрдо. А ей почти нечего носить. Ты принесла вещи, но они же все летние, а скоро зима, ей нужна тёплая одежда. Но только ты сама ей предложи, хорошо? А то получится, что я как будто её из дома выгоняю.

– А вы ходите куда-нибудь или так и сидите в четырёх стенах?

– Да я бы с удовольствием! На выставку или в кино. В театр, наконец. Мне нужно периодически её светить. Так ей же не в чем. Вот и реши эту проблему, пожалуйста, – он уже горячо шептал мне практически в самое ухо – иногда мои личные границы для Сорена не существовали. – Если у тебя в процессе появятся новые туфли, я закрою на это глаза.

– Ну…

– Я согласен, Кайса.

– На что, прости?

– На два процента сверху. Сдадим рукопись и переподпишем контракт.

– Это попытка подкупа, Сорен, но давай попробуем. Бесплатно, только из любви к тебе.

– Отлично. Анна! – крикнул он так, что я чуть не оглохла. – Это Катерина пришла!

Я не стала деликатничать. После того, как я под предлогом покупки новой одежды для себя заманила Аню в торговый центр, я популярно объяснила ей, что моя косуха, конечно, совершенно офигенная, но на зиму в Швеции практически бесполезная. И что на голое тело её, конечно, тоже можно носить, но уместно это далеко не везде. Она попыталась возразить, дескать, ей вот-вот переведут остаток гонорара за съёмки и она всё сама себе купит, но я отрезала, что погоде на сроки получения гонорара совершенно фиолетово и похолодает в Стокгольме гораздо быстрее, чем ей кажется.

Мы прошлись по демократичным лавкам: в те, где цены были хотя бы чуть выше среднего, Аня даже заходить отказалась. Зато я оценила сноровку актрисы, долго жившей на небольшую театральную зарплату, но имевшую необходимость регулярно ходить по тусовкам – гардероб она подбирать себе умела так, что из в целом небольшого количества добытых нами вещей можно было одеться и в пир, и в мир, и в добрые люди. Я, например, так не умела – мой шкаф был набит шмотками и при этом мне регулярно было нечего надеть. Зато там периодически появлялись странные экземпляры, вроде той розовой рубашки.

После покупки обуви я запросила пощады. Поход по магазинам для меня всегда равнялся великому подвигу, вполне стоившему переподписания договора с Сореном. У меня давно устали ноги, ныла спина и ещё я обнаружила, что зверски голодна. Аня тоже выглядела порядком измученной и быстро согласилась, что нам требуется перекусить.

Я, наконец, села и вытянула ноги под столик, закатив глаза от такого блаженства. Аня напротив меня листала меню, пытаясь, понять, чем кормят в этом кафе и сколько это стоит.

– Если нужно перевести, скажи мне. Или, хочешь, я попрошу у официанта меню на английском? Чаще всего оно в местном общепите есть. Тебе, кстати, не скучно у Сорена жить?

– С ним не скучно, он интересный собеседник, но ему нужно работать. В тишине. Не парься, я могу найти себе занятие. Он мне свой старый ноутбук отдал, чтобы мне было, чем развлечься, пока он пишет.

Я только хмыкнула. Не было у Сорена никакого старого ноутбука, он пользовался любимыми вещами, пока они не истлевали в пыль, или, в случае техники – не переставали включаться. И, кажется, я догадывалась, что он спрятал в одной из запертых комнат.

– Не хочешь помочь мне с благотворительными мероприятиями? Когда Сорен был женат… то есть, первый раз женат, я от его жены бегала по ним почти каждую неделю. Меня до сих пор приглашают, и теперь уже неловко как-то отказывать. Но времени на это стало совсем мало. А тебе может быть интересно. Знаешь, в Швеции благотворительность пока ещё немного дико воспринимают, взносы из публики выбить сложно, но почти все волонтёрят в какой-то организации. Они разные есть, можно выбрать. Просто реши, кого тебе больше жалко. Зверушек там, беженцев, одиноких стариков… Тут не рай, с социальными проблемами полный порядок. На любой вкус я тебе организацию найду. Заодно заведёшь себе новых знакомых. Там обычно женщины этим занимаются, тебе будет несложно влиться. Иногда эти дамы очень религиозные, но без фанатизма. Мне со всеми удавалось ладить.

– Думаю, мне было бы интересно. А у тебя с женой Сорена что, был конфликт?

– Мне просто было неприятно с ней общаться. Вот тогда-то ему работать было некогда, не жизнь, а череда сплошных тусовок.

– Как у любой актрисы.

– Как актриса она так себе. Торговать мордой можно по-разному, её способ мне не близок. Если хочешь знать моё мнение, этот брак вообще был странным решением, если бы Сорен не узнал… в общем, если бы ему моча в голову не ударила, может, его бы и не было. Но он захотел семью и выбрал для этого максимально неподходящий вариант.

– И уже второй раз.

– Не передёргивай. Он отпустит тебя по первому твоему слову.

– Он слишком много для меня делает, я чувствую себя в долгу.

– Он делает это, потому что может. Мы с Эриком старые циники, зацикленные друг на друге, а Сорен не такой. У него настолько большое сердце, что хватит на весь мир. И мы очень долго пытались его опекать, чтобы он таким оставался подольше, а не получал ссадины о жёсткую и несправедливую реальность. Но однажды нам надо было его отпустить. Как назло, почти сразу случилась Биргитта. И Сорен приложился об эту реальность всем телом, как неумелый прыгун в воду. И всё ещё ходит немножко контуженный. Знаешь, это большая несправедливость, что человек, который безусловно любит весь мир, лишён такой же любви в ответ. За все свои двадцать девять лет…

– Двадцать восемь. Двадцать девять ему исполнится только в декабре.

– Неважно. Он никогда не был для другого человека номером один. Его родители любили его, но науку любили больше. Мы с Эриком любим его, но друг друга – больше. Его, наверное, и Биргитта любила, по-своему, но тусовки и свою популярность она тоже любила больше.

Аня молчала. Она давно закрыла меню и внимательно слушала меня. Потом сказала:

– Я поняла, почему ваша пара для него эталон.

– Потому что мы друг для друга пойдём на всё, что угодно.

Глядя, как Сорен был счастлив, таская Аню по театрам и прочим тусовкам, я удавила в себе тонкий голосок, напоминающий, что кто-то ещё совсем недавно колотил себя в грудь, дескать, моя семья – не публичное дело. Для себя я решила просто подождать, когда он наиграется в светского льва. Ждать в любом случае было недолго: ни адреналина, ни свободного времени, образовавшегося у Сорена после сдачи рукописи, не хватило бы надолго. Поэтому пусть его тусит, покуда может, в обнимку с очаровательной дамой, которой медиа так и не могли пока наесться.

Сначала он активно звал с ними и нас с Эриком, отлично зная при этом, что мы не большие любители тусовок. Приглашать нас он прекратил только после того, как мы всё-таки сходили вчетвером на очень модную премьеру в Королевском театре – Сорен просто достал на неё четыре билета и, по своему обыкновению, причинил добро, не оставив нам выбора. Постановка оказалась на шведском и в стихах, даже мне часть употреблённых со сцены поэтических выражений оказалась в новинку, но Аня не знала языка вовсе, и, пытаясь это как-то компенсировать, Сорен весь спектакль решил работать для неё синхронистом. Первое отделение публика вокруг ещё как-то терпела парочку юных идиотов, без конца перешёптывающихся и мешающих всем остальным сосредоточиться на представлении, а во втором начала уже откровенно шикать и просить тишины. А мы с Эриком думали только о том, не вспомнит ли кто-то из окружающих о том, что видел нас в буфете в их обществе.

Выйдя из театра, Эрик не смог удержаться и всю дорогу до их с Сореном любимой пивной, где мы решили продолжить вечер, отпускал по этому поводу шпильки, то благодаря небо, что собравшиеся театралы так и не решились нас побить, потому как, в отличие от нас – культурные люди, то взывая к Ане и святости театрального этикета в России. Под конец Аня уже вовсю хохотала, признав его правоту, и клялась всем святым, что с этого дня – только балет.

И керамика, добавила я по-русски, вызвав у неё новый взрыв хохота, а у обиженно сопевшего Сорена и не оценившего его старания Эрика – недоумение.

Но, как бы то ни было, ещё одну галочку в своём плане Сорен поставил. Ни один гость с этой премьеры не ушёл, не снятый вездесущими фотографами.

Пресса Аню полюбила. Глянцевая хвалила её стиль, жёлтая – раскапывала историю их с Сореном знакомства, добравшись даже до приёма, на котором они впервые встретились. Причём часть этих сокровищ подбросил им лично Сорен, пусть и обходными путями, через знакомых в светской тусовке – во время жизни с Биргиттой у него их образовалось множество. И пока что Аня оказывалась полностью права: по прессе разлеталась красивая история куртуазной любви писателя и его музы, которой Сорен поклонялся несколько лет, пока она, наконец, не сошла в его объятия прямо с Парнаса.

Аня, в отличие от своего фиктивного супруга, тусовками не ограничивалась. Она полистала подсунутые ей мной сайты и примкнула к одной благотворительной организации, помогающей жертвам домашнего насилия, и теперь активно с ней сотрудничала. Что тоже добавило ей медийных очков. Но, даже выбрав такую область приложения своих сил, о своей личной истории Аня упорно молчала, а когда её ловил очередной глянец с вопросом, почему она вписалась в эту деятельность, она обычно говорила, что для неё любое насилие неприемлемо, и она хотела бы помочь донести эту простую истину до каждого человека, если не в мире, то хотя бы в Швеции и России, где о ней ещё немного помнят.

Она по просьбе фонда согласилась озвучить один из снятых их медиа-службой социальных роликов, призывающий поддержать содержание сети шелтеров в шведской провинции. Ей даже выплатили крохотный гонорар, который она перечислила содержателям этих шелтеров. Поскольку шведского она пока не знала, её волшебный голос звучал на английском и русском, и ролик, снабжённый субтитрами на нескольких языках, неожиданно завирусился в сети.

Ну, как неожиданно. Это совершенно случайно началось сразу после того, как в прессу утекла информация о том, кто его озвучивал. И у меня были подозрения, каким образом это произошло.

При этом в открытую они с Сореном не баловали прессу вниманием. Любовь каких бы то ни было медиа к Сорену была обречена на невзаимность ещё с момента его развода. Он и Аня дали ровно два коротких интервью каким-то популярным блогерам, а дальше журналисты были вынуждены сами ловить их и задавать буквально один-два вопроса, ответив на которые, Сорен разворачивался и уходил, прихватив супругу. Поэтому жёлтая пресса была вынуждена исхитряться и искать варианты: они регулярно звонили даже нам с Эриком, но мы всякий раз извинялись и говорили, что не можем дать им никаких комментариев, затвердив эту фразу до отскакивания от зубов. Потому что, если наши комментарии не вписались бы в пиар-стратегию Сорена, нас ждал бы просто грандиозный скандал. Проще было промолчать.

Я наблюдала, как просторный зал публичной библиотеки быстро заполняется людьми и снова нервничала, как нервничала на каждой презентации новой книги, неважно, написал её мой муж или Сорен. Щёлкнув пару раз ногтями по микрофону, я снова убедилась, что он работает, и постаралась сосредоточиться на информации, которую нам предстояло донести собравшимся о только что вышедшем из печати романе Сорена. На тираже ещё краска не остыла, и пока не остыла – надо было ковать. Самые жирные продажи – в первые три месяца, а процент с этих продаж составлял мою зарплату. Поэтому я могла нервничать сколько угодно, но устраивать эти мероприятия и ходить на них было частью моей работы. К счастью, молол языком на них в основном Сорен.

Разумеется, мы пришли все вчетвером. Аня поначалу попыталась отказаться – её стали утомлять публичные выходы, с которыми её фиктивный супруг перестарался даже по моему мнению. Она с большим удовольствием отправилась бы вместо этого на волонтёрское мероприятие, где чувствовала себя полезной, и, главное – равной, а не приложением к знаменитому писателю. Но Сорен уломал её, сказав, что для него эта презентация вроде премьеры спектакля в театре, и он был бы очень счастлив, если бы она пришла его поддержать, хотя бы из-за кулис. Такой подкат Ане было крыть нечем.

На пресс-конференции за основным столом сидели я и Сорен, а Аня и Эрик ютились на хлипкого вида складных стульях в ближайшем углу. Зал был забит журналистами под завязку. Мне они все казались абсолютно одинаковыми: в одинаковых джинсах, светлых футболках с игривыми принтами на груди под пиджаками расслабленных фасонов и все, как один – в очках в толстых пластиковых оправах. На книжные презентации никогда не присылали опытных акул пера – инфоповод всё же был жидковат относительно какого-нибудь убийства, громкого дела в суде или результатов парламентских слушаний, а вся молодая журналистская поросль, пишущая на богемные темы, выглядела, как из одного питомника.

Атака клонов, думала я. Надо будет подбросить Эрику и Сорену идею для очередного сценария.

Время на философские размышления было у меня только потому, что Сорен увлечённо трепался, отвечая на шквал вопросов о книге, а если речь заходила о каких-то деловых вопросах, он бесцеремонно совал микрофон прямо мне под нос, после чего приходилось встрять в его монолог, переспросив, чем именно только что поинтересовались. Но обращений ко мне было немного – романтическая молодёжь пришла сюда поговорить о литературе, а не о презренном металле.

Всё, как обычно. Журналисты поднимали руки по очереди, сменяя друг друга. Задавали вопрос. Получали ответ. В этом был своеобразный ритм. Я покосилась на часы – ещё двадцать минут, и мы свободны. Сорен протянул бы и дольше, но вот я – определённо нет, тем более, что всё, что следовало сказать, уже было сказано. Краем уха я слышала, как очередной птенец журналистской альма-матер заговорил из зала. Я даже не разобрала, из какого он издания.

– Могу я задать вам пару вопросов о семье, господин Вайсберг?

– Только пару. В качестве исключения. Всё-таки мы собрались по другому поводу, – голос Сорена разливался спокойно и безмятежно, он явно не против был потрепаться и на эту тему.

– В нашем распоряжении появилась информация, что ваш брак фиктивный. Это так?

Ох, ты ж…

Я моментально вскинула голову и уставилась на Сорена. Он ошарашено молчал, растерянно хлопая чёрными ресницами. Потом медленно наклонился к микрофону и так же медленно роняя каждое слово через окаменевшие губы, ответил:

– Нет, это не так. Ума не приложу, с чего вы это взяли.

– Но ваша супруга вышла за вас замуж буквально через несколько недель после своего развода, который в России был довольно скандальным.

Зал зашумел и зашевелился, сразу сделавшись похожим на стаю миньонов из известного мультфильма. Сорен распахнул было полные губы, но сказать ничего так и не смог, продолжая сжимать в руках микрофон. Я бросила взгляд в угол, где сидел Эрик, и тут же поняла, что ситуация полностью вышла из-под моего контроля.

Аня уже успела встать со стула, стряхнуть с себя руку Эрика, который пытался её задержать, и, чеканя шаг каблучками, шла прямо к микрофону. Перепуганный Сорен моментально разжал пальцы, и это было верное решение – иначе Аня бы выдернула микрофон из его рук.

– Если вы хотите узнать что-то обо мне, лучше всего спросить меня саму, – сказала она, повернувшись к аудитории. – Зачем устраивать испорченный телефон, верно?

– Вы сбежали из России с помощью фиктивного брака, потому что вас избил муж?

– Избивал, – поправила она корреспондента. – Регулярно. Мой первый брак оказался ошибкой, это правда. Но за Сорена я вышла по любви. Нам пришлось долго ждать, когда мы оба станем свободны, чтобы быть, наконец, вместе. Поэтому мы поженились так быстро, как смогли. Тут ваша информация неверна.

– Сколько длились ваши отношения до того, как вы решили пожениться?

– Больше года.

– Вы изменяли мужу?

– Называйте это как хотите.

– Это было причиной того, что вы оказались в больнице?

– Я не буду это комментировать.

– Вы потеряли ребёнка из-за этого… инцидента. Вы были беременны от…

– Я не буду это комментировать! – рявкнула Аня. Кровь бросилась ей в лицо и я тут же поняла, что больше она ничего не скажет.

Разговор выворачивал совсем уж в дурную сторону. Глаза Сорена уже напоминали глазированные кофейные блюдца, а сам он врос в стул и сидел там без малейшего движения. Ни он, ни Эрик не знали о её неудавшейся беременности, никто не знал, даже пресса. Фонд, который занимался её разводом, ни слова на эту тему наружу не пропустил, и я полностью их в этом поддержала – слишком уж это было чувствительно для самой Ани. Знали только врачи, полицейские и…

Я вырвала микрофон из рук Ани. Эрик поймал мой отчаянный взгляд и тут же вытащил телефон, чтобы вызвать такси.

– Господа, пресс-конференция окончена. А вам, лично вам, – я ткнула пальцем в сторону мерзкого писаки, – я хочу сказать, что догадываюсь, откуда у вас эта информация. В открытых источниках её не было. И, если хотите знать моё мнение, чтобы сотрудничать с человеком, способным избить беременную женщину до сотрясения мозга и перелома рёбер, нужно быть последним мудаком. На вашем месте с этим источником, как говорят у нас в России, я на одном поле срать бы не села. Другими словами, он у вас ангажированный и ненадёжный. Так и запишите, да. Надеюсь, с таким подходом к фактчекингу ваше издание нахрен разорится. И скажите спасибо, если господин Вайсберг не обратится в суд. Это вполне тянет на клевету.

Треснув микрофоном об стол, я коснулась плеча Сорена, и он тут же вскочил, взял Аню за плечи и мы вчетвером вышли из зала. Такси как раз подъезжало.

Мы поехали к нам с Эриком домой. Сорен снова сидел на нашем диване, но на этот раз не один. Я выставила на журнальный столик четыре бутылки холодного пива, но к ним никто пока так и не притронулся. Эрик листал в телефоне ленту новостей.

– Они уже и до Биргитты добрались. Закатывает глаза, говорит, что подозревала, что ты не был ей верен. Любой повод использует, чтобы только о себе напомнить. Ещё и про Анну высказывается. А я с ней за руку здоровался, со стервой.

– Да к чёрту Биргитту, пусть говорит, что хочет, – Сорен снял очки и нервно тёр переносицу. – Пусть делает мне дополнительный пиар… дура. Ты-то с ней только здоровался, а я в одной постели спал.

Ага, значит, не к чёрту. Сорена реакция бывшей жены порядком задела.

– Аня, ну вот зачем ты это сделала? – спросила я.

– Хороший спектакль вышел, да? Пусть уж лучше полощут моё имя, чем имя Сорена. Измена – дело житейское, фиктивный брак – гораздо серьёзнее. Я не могу позволить, чтобы у него из-за меня начались проблемы с законом. Если для этого нужно, чтобы меня считали шалавой – пусть. Так эта история станет обычной бытовухой. Подумаешь, великое дело – муза залетела от женатого любовника, её муж не сдержал эмоций. Больница, выкидыш. Любовник оказался порядочным человеком. Бывает. Даже повезло. Но, конечно, сказке обо мне теперь точно конец.

– Ну какая всё-таки сволочь твой бывший муж, а? – меня трясло от злости. – Не поленился же: раз достать не может, решил хотя бы грязью обдать.

– На фоне того, что было раньше – это мелочь. Утрусь.

– Постой.

Я удивлённо перевела взгляд на Сорена, который это и сказал. Он внезапно встал с дивана и опустился на пол перед сидящей на диване Аней, поймав руками её испуганно взлетевшую с колен ладошку. А потом спросил ещё раз, глядя ей прямо в лицо:

– Анна, почему ты это сделала? Только правду, хорошо? Я, кажется, её уже знаю, но хочу услышать от тебя.

– Да потому что ты этого не заслужил! – внезапно взорвалась Аня и стала размазывать по щекам некстати брызнувшие из глаз слёзы. – Грязи этой всей, не заслужил! Вся эта шобла даже мизинца твоего не стоит! И я не стою. Я тебя столько знаю, ты… ты и правда порядочный, ты ни разу никому подлости не сделал. И имя своё честно заработал, трудом и талантом. Какое они право имеют его пачкать?

– Это не то, Анна, – улыбнулся он.

– Ты добрый, Сорен. Чистый. Бескорыстный. Оттого слишком… уязвимый, слишком мягкий. Я не могла позволить им навредить тебе. Если бы не ты, не идея твоя дурная, я бы снова вернулась в тот кошмар, не сама, так силой. Мне хватило бы только этого, понимаешь? Но ты… ты заботишься обо мне. Тебе не наплевать. И мне… хорошо рядом с тобой. Поэтому я буду тебя защищать, если это понадобится. Чего бы это не стоило. Чтобы тебе тоже было хорошо.

– Снова не то, Анна. Ну же, скажи это вслух, – и он неожиданно обнял её колени и уложил на них свою кудрявую голову.

– Я… люблю тебя.

Сорен даже не шевельнулся. Аня только вздохнула и начала торопливо оправдываться:

– Я это не к тому, чтобы… Это тебя ни к чему не обязывает. Но раз ты захотел знать, то да. Я поняла это, когда ты уехал. Когда мы с тобой, ну… Мне почему-то захотелось стать к тебе ещё ближе. Захотелось ложиться с тобой в постель снова и снова. Сказать, о чём я сейчас жалею? О том, что у меня был почти три года назад года назад шанс сделать именно тебя своим первым мужчиной. Первым и последним. Столько только приглядеться. А я его проворонила.

Шея Сорена резко выпрямилась, и взгляд уставился на Аню, а потом так же резко перескочил на нас с Эриком.

– Они в курсе, Сорен, – Анины губы тронуло подобие улыбки. – Неужели тебе не показалось странным, что Эрик не вернулся ночевать?

– И нет, Сорен, на этот раз мы с Катериной отсюда никуда не уйдём, – предупредил его просьбу Эрик. – Это наш дом, он очень маленький, а на улице темно и холодно.

– Господи, есть у меня право хоть на какую-то приватность или нет? Анна, прости, я всё с самого начала сделал неправильно. Надеюсь, ещё не поздно все исправить. И даже хорошо, что есть свидетели, они потом подтвердят мне, что это всё не сон. Ты хотела бы стать моей женой?

– Я и так твоя жена.

– Нет, – он помотал головой, – настоящей. До самой смерти. Почти то же, что и сейчас, только нужно переехать этажом выше. То, что ты сказала… Знала бы ты, как долго я хотел это услышать. Я же, оказывается, любил тебя все эти годы, каждый день. Я не понимал этого, но я бы сделал для тебя что угодно, что попросишь. Даже если бы ты попросила меня навсегда исчезнуть из твоей жизни – я бы исчез. Но ты не просила, слава богу, и я обеими руками держался за эту тонкую ниточку, которой был к тебе привязан. Оказалось, что это и есть любовь, а я, дурак, только недавно до этого додумался. Но все эти годы ты не любила меня, и я не хотел тебе навязываться. Сегодня, на пресс-конференции, я понял, что у меня, кажется, появился шанс. Ведь ты, не задумавшись, отдала последнее, что у тебя осталось – своё доброе имя, чтобы защитить меня, этого же не делают, если не любят, так? Ну, и раз такое дело… если у нас это взаимно, я хочу, чтобы мы стали семьёй. На этот раз я абсолютно уверен. Что думаешь? Может у нас получиться?

– Конечно.

– Ты будешь со мной? Сможешь терпеть бардак дома, мои безумные идеи, занудство и припадки уныния, мою ненадёжную работу, и этих двоих, – он снова сверкнул в нашу сторону чёрными глазами, – которые называют себя моими друзьями? Меня можешь не спрашивать, ответ на все твои вопросы – да.

– Мой ответ тоже – да.

– Тогда не будем терять времени, – он встал с пола. – Ребята, спасибо вам за то, что стояли тут над душой, но мы идём домой. В наш общий дом. У нас внезапно образовалась целая куча дел, да, Анна?

За окном косо летели белые мухи – первый снег в этом году. Пока Сорен и Аня возились в прихожей с куртками, он побелил крыльцо и дорожку перед ним, поэтому, когда они вышли на улицу встречать такси, их ботинки оставили на дорожке две цепочки тёмных следов, почти сливающихся в одну. Такси им пришлось дожидаться: они долго стояли на тротуаре, слившись в поцелуе, и снежинки в чёрных кудрях Сорена уже перестали таять, когда свет фар всё-таки осветил тротуар перед нашим домом. Я отпустила занавеску.

– Да уж, ну и денёк. Сюрприз за сюрпризом, только успевай уворачиваться. А ты сегодня была такая грозная, Катерина, – Эрик не удержался: открыл одну бутылку с пивом и даже успел наполовину её опустошить, пока я косплеила у окна наших любопытных соседей. – Настоящая фурия. Валькирия! Садись рядом.

– Открой и мне тоже, – я забралась на диван с ногами, – мне требуется выпить. Кажется, я перенервничала. Что, все уже написали, какими словами я обложила прессу? Господи, мне даже не стыдно! Жалею только, что они по-русски не понимают, так бы я ещё покруче завернула.

– Бурлит знатно, но это же ненадолго, – Эрик взял открывашку и через секунду жестяная крышечка запрыгала по столешнице. – Через неделю ограбят какого-нибудь толстосума и про эту презентацию все забудут. Я не хотел говорить этого при Сорене, он бы убил меня за такой цинизм, но скандал пойдёт продажам только на пользу, вот увидишь. И вообще, мне твоё выступление понравилось. Я сразу вспомнил ту отчаянную девчонку, которую коварно соблазнил несколько лет назад в одном южном городе. Она ругалась по-русски, как сапожник.

– Я думала, что ты не понимаешь.

– Пять лет в России, Катерина! Говорить я тогда пусть и не выучился, но понимать тренера – вполне. Ругательства усваиваются очень быстро, а в нашей команде аристократов не было.

– Это, кстати, кто ещё кого соблазнил, – я отпила из бутылки успевшее нагреться пиво. – Я тогда хотела тебя до искр из глаз. Меня не нужно было уговаривать.

– Уговорить я бы и не смог – всё-таки я не Сорен, а у тебя тогда с английским был полный швах, ты не понимала половину слов, – засмеялся он. – Поэтому я сразу начал лапать. Каждую секунду с ужасом ожидая пощёчины.

– Рассказывай, ага, ты ж ещё и передумать собирался. Стоял, мялся, как будто целибат собирался нарушить. Если бы ты меня тогда обломал, я бы тебе этого не простила, учти, – я ткнула в него тёмно-коричневым горлышком и снова поднесла его к губам. – Болела бы за ваших соперников до конца жизни, просто из принципа.

– Да я тоже хотел тебя до искр из глаз! Просто не был до конца уверен, что это взаимно. Спросить, как ты понимаешь, я не мог. К счастью, когда ты начала меня раздевать, я понял, что всё-таки представляю для тебя эротический интерес. Знаешь, я чуть не умер той ночью от счастья. И дело не в сексе, нет. В моём тогдашнем положении я мог получить его когда угодно, просто по щелчку. Но мне до этого ни разу не доводилось быть с другим человеком настолько близко, насколько ты подпустила меня. А утром я чуть не умер от горя, когда понял, что ты ушла.

– Я же вернулась.

– Только через два года. Я почти перестал ждать. И даже, когда я увидел тебя, я снова был ни в чём не уверен, успокоился только, когда ты опять начала меня раздевать. Прямо на этом диване. Я его никогда не выкину, оставлю как памятник. Даже если от него останется один остов.

– Ладно, намёк понят, – я поставила бутылку на столик и запустила ладонь под его футболку. – Хочешь быть счастливым – будь им.

Глава 10

Аня и Сорен на какое-то время вообще практически пропали из медийного поля. Сорен обленился до того, что редко выходил из дома дальше продуктовой лавки, а у Ани большая часть дня была расписана между работой и бесплатными курсами шведского для эмигрантов. Никто из них по тусовкам не скучал – они нашли себе массу других совместных занятий, и кроме того, им сейчас было нужно много о чём поговорить. За время их знакомства недомолвок между ними скопилось достаточно, и требовалось внести ясность. Готовясь к интервью в консульстве, они говорили только о фактах, теперь же пришло время обсудить то, что творилось у них обоих на тонком плане и наверстать всё упущенное за три года.

У них всё ёще только начиналось.

Несмотря на несколько запоздалый медовый месяц, в который они оба кинулись с головой, Аня всё ещё считала священными те часы, когда Сорену нужно было писать – как только стрелка на часах подбиралась к нужной отметке, она приносила ему в кабинет горячий кофейник и закрывала за собой дверь с другой стороны, несмотря на все его ухищрения. Мне она признавалась, что ей было нелегко не покупаться на его призывно протянутые руки и искренне, даже наивно распахнутые глаза, но она слишком хорошо понимала, что для Сорена эти объятия были лишним поводом отложить работу.

Стоило ей поддаться, как его губы, обдающие её шею горячим дыханием, начинали шептать ей непристойности о его ближайших планах, а пальцы, не дожидаясь, пока Аня покраснеет и возмутится, начинали воплощать планы в жизнь. И каждый раз это кончалось одним и тем же: они обнаруживали себя занимающимися любовью, даже не успев раздеться до конца, а два часа полезного времени шли коту под хвост.

Попавшись так трижды, Аня сделала выводы и в рабочие часы уже не подходила к Сорену на расстояние, на котором сможет услышать его колдовской шёпот, даже если ей самой до ужаса этого хотелось. Поэтому его новые проекты, конечно, замедлились – ну не тем была занята его голова, не тем – но не застопорились, и он, в отличие от прошлого раза, хотя бы укладывался в сроки.

Немалый вклад в соблюдение Сореном сроков вносил и подгоняющий его целебными пенделями Эрик. Он быстро сообразил, что пустить творческий процесс на самотёк чревато срывом всех дедлайнов, и завёл привычку минимум дважды в неделю бесцеремонно являться прямо к Сорену домой со своими кусками сценариев и таким образом гарантированно выдёргивал его из сладких грёз в суровые рабочие будни. Напоминая, что он и его жена не могут питаться воздухом, а сценарий сам себя не сдаст.

Пару раз Сорен пытался не открыть ему дверь. А однажды даже попробовал не открыть нам обоим, справедливо полагая, что прямо перед дедлайном мы пришли явно не поболтать о погоде. Но, завидев маячащую в окне золотую голову Эрика, Аня сама впустила нас в дом, как впускала его и раньше, и ушла варить кофе на всех.

– Предательница, – вздыхал Сорен и, проводив удаляющуюся спину жены жадным взглядом, плёлся в кабинет, сгорбившись, как наказанный школьник.

– Богиня! – парировал Эрик, посылая в ту же сторону воздушный поцелуй. И сразу же, пропустив друга вперёд, прикрывал толстую деревянную створку.

Глянцевые журналы Аню, как это сейчас называется, отменили. Больше ни одной заметки и ни одной фотографии с момента той чёртовой пресс-конференции. Она просто перестала для них существовать. Жёлтая пресса на её костях тоже отплясалась быстро и неловко – многого из этой истории они выжать не смогли, а больше никаких жареных фактов в жизни Ани не имелось.

А вот благотворительная организация вцепилась в неё, как клещ, сразу же, как там осознали, какое сокровище свалилось им в руки. Подбираясь к ней то мытьём, то катаньем, они уговорили её рассказать о том, что с ней произошло, публично и сняли в продолжение первого ролика ещё целую серию. А потом – предложили постоянную работу, с небольшим окладом, но позволявшую всё-таки иметь собственные деньги. Жить полностью за счёт мужа Аня до сих пор стеснялась.

Аня занялась маленьким видеоблогом этого фонда – сначала она организовывала съёмки роликов, где его подопечные рассказывали о своих историях, а приглашённые юристы и психологи объясняли, что с этим делать. Со временем, когда её шведский стал немного поуверенней, она стала сама интервьюировать этих людей – среди них были далеко не только женщины. Дети, старики, люди с ментальными и физическими особенностями: раз за разом Аня убеждалась, что общее у них только одно – они были слабее тех, кто над ними издевался.

Она признавалась мне, что только актёрское мастерство помогало ей в момент съёмки продолжать разговор, а не забиваться в угол от того, что ей приходилось слышать, а зачастую и видеть. Её профессия снова пригодилась ей, стала щитом, на время прикрывавшим её психику от жуткой реальности, когда очередной гость, опустив потухшие глаза, неловко поправлял одежду, стараясь прикрыть от безжалостной камеры следы своих увечий, которые гримёры специально не трогали. Но то, что Анна сама прошла через то же, что и её гости, помогало ей пробиться сквозь наглухо запертые поначалу двери в души забитых и сломанных героев своих интервью и дать им надежду, которая была им так нужна.

Только вот этот маятник всегда возвращался. Он не мог не вернуться. Сорен рассказывал, что иногда она приходила домой со съёмки бледная до синевы и потом взахлёб рыдала полночи над очередной историей, а ему казалось, что ей самой давно уже нужна помощь. Но утром она снова принималась за дело, говоря, что единственное, что ей помогает – не останавливаться. Идти дальше.

Сорен переживал, что может сделать для неё слишко мало – разве что обнять, выслушать и принести поесть, или чаю, но, когда он поделился с ней своими опасениями, Аня лишь погладила его по щеке и ответила, что самое главное он для неё уже сделал.

И теперь это только её война. Её способ дать понять всем, кто её слышит, что может и должно быть по-другому. Как он однажды смог показать это ей самой.

Но Сорен не был бы собой, если бы однажды не допетрил до простого способа быть с Аней вместе даже посреди этого кошмара. По-настоящему вместе, как и обещал ей, сидя в нашей гостиной. Он думал всего пару недель, а потом напросился на встречу с Аниным начальством. И без обиняков сказал, что тоже хочет помочь. Сделать то, что он умеет лучше всего.

Написать книгу.

За основу он решил взять материал из уже записанных интервью, и для начала пересмотрел всё, что было снято. Уже на этом этапе он первый раз засомневался – а осилит ли он. Но, когда Эрик, с которым Сорен поделился своими опасениями, намекнул, что овчинка выделки не стоит, Сорен внезапно поймал кураж.

– Ты пойми, – втолковывал другу Эрик, – через “не могу” ничего хорошего не выйдет. Если тебе уже сейчас кажется, что ты не вывезешь, не стоит и браться.

– Да я уже решился, только…

– Ты что, боишься? Или стесняешься отыграть всё назад? Брось, раньше ты направо и налево отказывал студиям, и совесть тебя ни дня не мучала.

Сорен посерьёзнел.

– Я не собираюсь ничего отыгрывать. Но да, пожалуй, что боюсь. Эрик, там… там такое дно, ты просто не представляешь. И это я только одним глазком пока глянул. Мне придётся нырнуть туда, откуда вынырнуть таким, как был, я уже не смогу.

– Ну вот и отойди от водоёма, – пожал плечами Эрик.

– Что ты сказал? – Сорен не верил своим ушам.

– Разумную вещь, Сорен.

– И это ты мне говоришь? Человек, который никогда в своей жизни не сдавался? Который ни минуты не думал, бросая любимое дело, успешную карьеру, сытую обеспеченную жизнь, чтобы жить так, как считал нужным? Который теперь вынужден внимательно подсчитывать каждую потраченную крону, потому что бросил всё это, лишь бы быть с любимой женщиной?

Эрик замолчал. Я знала, о чём он в тот момент думал.

О том, что они с Сореном очень разные.

Наконец, он снова разлепил тонкие губы, но прежней уверенности в его голосе уже не было.

– Я умею сдаваться, Сорен, если обстоятельства сильнее меня.

– Только не в тех вещах, которые для тебя и в самом деле важны. Там ты скорее умрёшь, чем прогнёшься. И я научился этому именно у тебя. Вставать на ноги из любой грязи, куда втоптали, и идти дальше, куда шёл, не сворачивая и не оглядываясь.

Длинный-длинный выдох. Тренированные лёгкие профессионального спортсмена могли вместить очень много воздуха.

– Эта книга настолько важна для тебя?

– Она важна для Анны. А значит – и для меня тоже.

– Ладно. Я могу чем-то помочь?

– Просто будь рядом, чтобы подать мне руку, если что. Вытащить из дерьма, если я слишком глубоко увязну. Как ты делал это всё время, что я тебя знаю.

Слушая их беседу, я вспоминала, как однажды пьяный вдрабадан Сорен объяснял мне, почему он никогда не смог бы стать актёром. Из-за страха потерять свою личность хотя бы на те несколько минут, что они находятся на сцене в чужой шкуре. Выйти за границы. А сейчас он решительно делал к этому пределу первый шаг.

Попросив Аню поделиться архивом её рабочих материалов, Сорен впрягся в работу. Когда он показал мне первые черновики, засомневалась уже я. Сорен не собирался делать из этой книги панегирик или скучную документалку – такого вокруг печаталось в избытке, и быть вторым после кого-то он не желал.

Сорен хотел быть первым. Как по мне – он замахнулся практически на невозможное. Ему потребовалось всё его мастерство в плетении слов, чтобы сплавить воедино беспощадные факты с художественным слогом и пропустить этот сплав через вальцы собственных переживаний, закалить и заточить его, чтобы результат точно и безошибочно бил в самое сердце, как дамасский клинок.

Он изначально задумал эту книгу, как обыкновенный разговор с женой на кухне: словно бы она, уставшая от очередной съёмки, садится рядом с ним, наливает себе в кружку кофе и главу за главой рассказывает ему истории подопечных фонда. О том, как они попали к ним, чем удалось помочь, и удалось ли – у этой организации имелись и чёрные страницы, и даже своё кладбище, как у любого хорошего врача. Руководство фонда долго ёрзало на стульях, совещаясь между собой, стоит ли включать их в книгу, но упёртый Сорен стоял на своём – он собирался писать правду, даже если она причиняла боль.

Даже названия глав заставляли меня поёжиться. Их было тридцать. Тридцать исповедей.

Маркус, 76 лет. “Я даже не знаю, сколько дней не видел солнца”. Фредрик и Марит, 8 и 10 лет. “Наш папа хороший, но…”. Ирина, 26 лет. “Мой парень сказал, что проституция – нормальная работа”. Ясмин, 17 лет. “У нас с мужем двое детей”. Жулия, 38 лет. “Я уже привыкла к протезу”.

И далее, и далее… Даже дочитать оглавление хватало духу не у всех. Выдохнуть можно было только между главами. В конце каждая дополнялась комментариями экспертов – в точности, как в маленьком Анином видеоблоге. Краткая пауза, чтобы немного остыть и решить, а стоит ли читать дальше.

В какой-то момент я даже пожалела, что в Швеции возрастные рейтинги в издательском бизнесе отсутствовали как понятие: если бы я могла, я бы своими руками выставила самый строгий ценз, уж очень эти истории оказались не для всех. В книге было много иллюстраций, некоторые были настолько шокирующими, что, если бы я планировала издать её в России, это сразу тянуло бы на рейтинг 18+ и срезало бы нам большую часть аудитории, а значит, и продаж. Но мне быстро стало ясно, что продажи Сорена не интересовали вообще. Он не стал ничего приукрашивать и огибать неудобные углы.

Завершая работу над рукописью, Сорен признался, что никогда не думал о том, сколько же грязи ежедневно трусливо заметается обществом под цветастые коврики из Икеи. Столько, что он сам чуть не сошёл с ума от этого знания. Книга вышла страшная. Но…

Это казалось парадоксальным, но она давала надежду. На то, что всегда есть кто-то, кому не наплевать.

Он назвал книгу “Анна и её война”.

Опасалась я не зря. С изданием мне пришлось побегать – я не сразу смогла найти издательство, которое взяло бы на себя смелость её напечатать. Крупные игроки меня завернули с порога, несмотря на то, что текст я им предлагала гениальный, как и всё, что выходило из-под пера Сорена. Его имя давно стало своеобразным знаком качества. Любую другую его историю у меня бы оторвали с руками, даже если бы это был крохотный рассказ.

Но не эту. Её брезговали даже трогать.

Когда мне отказали все мои контрагенты, даже средней руки, мне ничего не оставалось, как только положить повинную голову мужу на плечо и спросить у него, как помягче сообщить Сорену, что придётся издавать его книгу за границей и за свой счёт. А Эрик ответил, что мои контрагенты – это ещё не вся Швеция, и если им не нужны деньги, то он сможет найти тех, кто от них не откажется. Его детективы тоже напечатали не с первого раза.

Через неделю он приволок мне контакты выпускающего редактора крохотного независимого издательства, открывшегося совсем недавно, и уверил меня, что эти – издадут, а если он ошибётся, то готов самостоятельно испечь пирог с ревенём и клубникой, благо скоро сезон, и отнести его нашим соседям. От кровожадных мыслей Эрика я содрогнулась – даже наши соседи не заслужили такой ужасной участи.

– Почему ты так уверен? – недоверчиво покосилась на него я.

– Ну, рукопись по их профилю. Нон-фикшн. До этого они издавали только брошюры трёх с половиной феминисток, которых за пределами Стокгольма и не знает никто. Потому что девушки занимаются исследованиями, а бегать голыми по Сергельсторг им некогда.

– Это не совсем…

– Это их тема. Я специально поискал, кто у нас в последние пару лет занимался униженными и оскорблёнными. У ребят, точнее – у девушек, сейчас только одна проблема – отсутствие коммерчески успешного кейса в портфолио. Как ты понимаешь, учёных феминисток у них берут плохо и издательство вот-вот загнётся. Имя Сорена им такой кейс обеспечит. А тема не напряжёт.

Я усиленно соображала. При таких условиях некоторые издательства кидаются на что угодно. Но название на визитке не говорило мне совсем ничего. У них не было репутации.

Эрик, видя мои умственные потуги, лишь лукаво ухмыльнулся:

– Считай, что у меня чутьё сработало.

– А вдруг…

Эрик не выдержал и заржал в голос, выдав себя с потрохами.

– Так ты… Чёрт, ты уже сам с ними связался!

– Да, и на фамилию Вайсберг там тут же сделали стойку. Они аж спать не могут, так ждут твоего звонка. Не заставляй людей переживать.

Ну что ж, подумала я. По крайней мере, нашим соседям больше ничего не угрожает.

Издательство оказалось совсем нищее. Одна из издаваемых ими исследовательниц там же и работала: и редактором, и пиар-менеджером, и, возможно, убирала офис она тоже сама. Узнав об этом, я могла уже не спрашивать, кто из сотрудников будет вести наш проект.

Нашу выпускающую редакторку звали Инес, и она очень напоминала мне Илону. Высокая, сухопарая, с пристальным, будто через прицел, взглядом. И лет ей было примерно столько же – ближе к пятидесяти, чем к сорока.

На этом внешнее сходство заканчивалось. Вместо индийских шалей – ковбойская рубашка, седых прядей, остриженных модным каре, никогда не касалась краска, а вместо лодочек на шпильке Инес даже в тёплом мае носила грубые ботинки. Но, как только я начала разговаривать с ней о книге, я словно моментально оказалась в моём старом издательстве. Пару раз так забылась, что чуть не назвала её Илоной.

Вайб у них был абсолютно идентичный. Разве что Илона курила, как паровоз, а Инес предпочитала снюс.

– Почему вы выбрали наше издательство, Катерина? – светло-голубые, почти прозрачные глаза Инес смотрели на меня в упор. – Мы не можем предложить вам много. Я ознакомилась с другими изданиями господина Вайсберга, он… требовательный молодой человек. Пусть и очень способный.

– Другие издательства рукопись не взяли, – честно призналась я. – Коммерческие перспективы не соответствуют их ожиданиям.

– Я не говорю, что мы издадим её себе в убыток, но…

– Господин Вайсберг может позволить себе убыточное издание. Ему важно, чтобы книга была напечатана.

– Но вы, лично вы, с этого ничего не получите. И тем не менее, занимаетесь изданием. С упорством, достойным лучшего применения.

– Иногда меня тянет на меценатство, – не моргнув глазом, выдала я заготовленную заранее фразу. – Эту книгу я считаю важным социальным высказыванием, и…

– Бросьте, Катерина, – устало перебила меня Инес. – Издательский мирок небольшой, достаточно пары вопросов нужным людям, чтобы выяснить, что вы с господином Вайсбергом очень близкие друзья, но даже при таких условиях вы за невыгодные проекты не берётесь. Вы слишком хорошо умеете считать. Так ради чего вы это затеваете?

А в самом деле, ради чего? Инес была права в том, что весь финансовый выхлоп я давно подсчитала и точно знала, что на свой процент с продаж я, скорее всего, даже нового пальто себе не куплю. Я быстро перебрала в голове возможные аргументы и поняла, что причина только одна. Мне необходимо было помочь Сорену разделить боль Анны на как можно большее число человек – всё равно какое, сколько получится. Тогда каждому из них достанется по кусочку, который он способен вынести. Анна не должна остаться воевать с этим монстром в одиночку.

Я посмотрела в льдистые глаза Инес и сказала правду.

– Ради его жены.

– Ах да, я помню ту славную пресс-конференцию. Вы с госпожой Маркиной тогда выступили…

На секунду мне показалось, что уже этим вечером Эрику придётся гуглить рецепт пирога, а мне – искать в Стокгольме православную церковь, чтобы поставить свечку за здравие наших несчастных соседей. Больше им ничего бы не помогло.

Я обиженно вскинула голову.

– Если вас смущает…

– Не делайте поспешных выводов, фру Нильсен, – назвав меня почти невозможным для феминистки словом “фру”, Инес подняла ладонь. – Я готова подписать с вами контракт прямо сейчас. Потому что эта книга, как и тот скандал, как бы кто ни боялся последствий, просто расставит всё по своим местам. Не более того. А вы, как я понимаю, любите порядок. Поэтому вы в деле. А значит, и я в деле.

Инес бросила взгляд на настенный календарь с рекламой ветеринарной клиники.

– Свободна ли у господина Вайсберга среда на следующей неделе?

Ишь ты какая, подумала я. Набивает себе цену. Писатели, особенно уровня Сорена, в её издательство не сказать, что ломились, но Инес, вместо того, чтобы хвататься за горячее предложение, назначала встречу только через несколько дней. Я заглянула в телефон.

– Среда свободна, после пятнадцати часов.

– И, если Анна не против, я хотела бы с ней познакомиться. Будет здорово, если они придут вместе.

– Не могу гарантировать, Инес. Но приложу все усилия.

– Тогда жду вас в три часа, – Инес протянула мне ладошку с аккуратным маникюром, и как только я её пожала, добавила, улыбнувшись: – Знаете, Катерина, у вас совершенно очаровательный супруг. Видели бы вы, как он вылавливал меня на конференции, будучи единственным мужчиной в зале. И потом ровно за пять минут привёл мне десять вполне логичных доводов, почему я должна издать в нашем издательстве книгу другого мужчины. Плут, конечно, ещё тот: до сих пор не понимаю, как ему удалось пролезть на закрытое мероприятие, но, кажется, очень вас любит. Даже жаль, что он не пишет нон-фикшн.

Услышав, что его ждут в издательстве вместе с супругой, Сорен уговорил Аню сам. Было похоже, что он соскучился по светским выходам и обрадовался возможности провести с женой время вне дома. Даже не задумавшись, к чему это может привести.

Инес ждала нас не одна. За её спиной стоял десяток женщин и девушек – похоже, на исторический контракт пришли полюбоваться все до единого сотрудники этой конторки. Теперь ясно, зачем ей понадобилось столько времени. Трубила общий сбор.

Первый звоночек прозвучал для Сорена, когда девушки из издательства сразу после приветствия кинулись мимо его протянутой ладони прямиком к Ане, долго трясли ей руки, а потом усадили пить кофе с обязательными коричными булочками, засыпая её градом вопросов о работе фонда. Больше всего это напоминало мне фанатскую встречу, которой нет-нет, да и баловал поклонников клуб Эрика, когда он ещё там играл. Разве что просить её с ними сфотографироваться они пока стеснялись.

При взгляде на блюдо с горкой румяных булочек меня кольнула неожиданная зависть. Инес при первой встрече мне к кофе даже конфеты пожалела.

Оказалось, что для этих женщин Аня куда большая звезда, чем её супруг. Они помнили в подробностях все её ролики и подкасты, а с художественными книгами Сорена были знакомы шапочно, в основном по обзорам. Это Сорена, привыкшего к обожанию публики, неприятно удивило, и он тут же зашептал мне на ухо, что издательство и впрямь какое-то подозрительное, а Эрику он всё припомнит, как только вернётся домой.

Когда разговор свернул на тему, планирует ли фонд финансировать шелтеры для мужчин, которых в Швеции организуется недостаточно, Сорен уже забыл и о кофе, и недоеденной им булочке, сидя с таким видом, словно его самое большое желание – сбежать оттуда, не оглядывась. До этого дня он даже подумать не мог, что такая потребность в принципе существует, хотя считал себя достаточно погружённым в тему за время работы над книгой. Но глядя, как его супруга вежливо и подробно рассказывает об этом, оттаял и контракт всё-таки подписал. С ремаркой (дополненной тычком пальца мне в бок), что это останется исключительно на моей совести.

На фоне других изданий книг Сорена тираж оказался, конечно, маловат. Да и качество издания мы смогли потянуть только самое скромное – мягкая обложка, и рыхлая серая бумага, что-то среднее между газетной и туалетной. Но, только выйдя из печати, “Анна и её война” внезапно бомбанула так, что уже очень скоро потребовались и дополнительный тираж, и совсем другое качество.

Больше всего пиар-кампания была похожа на круги на воде – первым из них, удачно направленным Инес, накрыло правозащитную тусовку, которая тут же подняла издание на знамёна и заговорила о нём из каждого утюга, увеличивая зону поражения с каждой новой рецензией. Вторую волну подняли хейтеры, начавшие доказывать первой волне, что те подняли хайп на пустом месте. И всю эту мышиную возню смыло к чёртовой матери третьей волной – из тех, кто не верил ни тем, ни другим и решил составить собственное мнение.

Книга прошлась очень крупным наждаком по мягким ягодицам сытого и внешне благополучного общества, и вызвала ожесточённые споры практически во всех его слоях – от блогеров до правительства. Одни критики разносили её в пух и прах и клеймили грязным пасквилем, паразитирующем на эмоциях обывателя. Другие объявляли новым словом в документалистике. В ток-шоу на всех каналах о ней до хрипоты спорили политики и общественные деятели. Но Сорену удалось добиться главного – равнодушных не осталось.

Сам же он смотрел на бой тигров в долине со стороны и испытывал даже определённый кайф, наблюдая, как все червоточины человеческих душ ярко проявляются через увеличительное стекло его текста. Некоторых одиозных политиков заносило от ярости до такой степени, что они, как бы выразились у нас в России, уверенно наговорили себе на статью. Но дальнейшие скандалы Сорену были глубоко неинтересны. Свою миссию он посчитал выполненной.

Он перечислил весь гонорар за первый тираж фонду, где работала Аня, и ушёл в тину. Единственным публичным мероприятием, на котором он появился, была презентация первого издания, где он заявил, что счастлив уже потому, что его муза по-прежнему с ним, и только её любовь помогла ему вынести всю тяжесть работы над этой книгой и не возненавидеть весь мир.

Если же говорить обо мне, то я испытывала двойственные чувства. Успех не мог меня не радовать, но… Больше всего то, что я чувствовала, было похоже на ощущения Эрика на премьере пьесы Сорена в питерском театре. Тоску по наивному, талантливому, острому на язык мальчишке, которого мы опекали, и которого больше нет. Он в самом деле вернулся другим. И если та пьеса, которую он написал для Ани несколько лет назад, была подарком влюблённого юноши, то эта книга уже была подарком взрослого мужчины. По-настоящему взрослого.

Сорен окончательно вырос.

– Нет, Эрик, это так не работает!

– Ну почему, Катерина? Выглядит вполне логично.

Эрик сделал еще глоток кофе и опустил чашку на копию какого-то старого договора. Похоже, не первый раз – бумага была испещрена пересекающимися тёмными окружностями разных диаметров.

– Да по кочану. Если использовать терминологию Сорена, это противоестественное фентези.

Синие глаза, внимательно смотревшие на меня в ожидании ответа, сузились – именно так выглядела в исполнении Эрика стадия гнева перед тем, как он начнёт торговаться за предлагаемые мной правки. Но, чтобы он их принял, аргументации уровня “потому что” было недостаточно, мне требовалось пояснить свою позицию.

– Вот скажи мне, сколько лет твой герой служит в полиции?

– Погоди, сейчас прикину…

– То есть, ты даже не знаешь точно?

Эрик засопел и полез рыться в куче бумаг на своём письменном столе. Нужная находилась на самом дне кучи, и мы оба это знали. В конце концов он вытащил потрёпанный лист с нарисованной от руки схемой.

– Хорошо, будет тебе точно. В первой книге цикла он молодой полицейский, только закончивший в Мальмё Полицейскую высшую школу, – он подхватил со стола карандаш и ткнул в самое начало временной линии. – Так, это второй том, третий…

Грифель пополз по жизненному пути выдуманного Эриком сыщика, отсчитывая годы. Линия, аккуратная и подробная в начале, с отметками всех ключевых событий, к середине стала из нарисованной фломастером по линейке карандашной, потом заскакала по кочкам, вехи на ней всё редели и редели, пока конец линии не упёрся в финал четвёртого тома. А сейчас Эрик писал седьмой.

Карандаш забарабанил по листу.

– Эм… Ну, тут десять лет. И ещё в пятом и шестом… примерно…

– Кажется, ты устал от этой истории. Закончить бы её на пике, пока она не скатилась во что-то унылое, как считаешь? Уходить красиво и вовремя ты умеешь.

– Возможно, ты и права. Герой мне поднадоел. С удовольствием скину его в Рейхенбахский водопад. Слушай, а почему я не пишу любовные романы? Там, чтобы всё закончилось, никого убивать не надо, достаточно обычной свадьбы.

– Так, сколько ты насчитал?

– В общем, лет пятнадцать выходит.

– Человек, прослуживший в полиции пятнадцать лет, не может не знать того, что пишут в учебниках по криминалистике. А этот метод, который вы с ним выпустили из виду, есть даже в российских, причём изданных двадцать лет назад.

Эрик задумался. Он ни на секунду не усомнился в моей правоте. Потому что точно знал, что в своё время я штудировала такую литературу пачками. Иначе бы и я, и Оля, и ещё пятеро наших подружек, провернувших похищение одного… известного футболиста, попались бы, не отходя от кассы. А мы не попались.

– Чёрт, – жертва того самого похищения сейчас сосредоточенно грызла напротив меня карандаш. – Придётся три главы полностью переписать. Слушай, а может, действие в Россию перенести? Пока не поздно? Единственный полицейский, с кем я знаком и могу проконсультироваться, это Миша. И ещё те, которых наши соседи вызвали, когда я перекопал ночью нашу лужайку. Но с ними я…

Рассуждения Эрика прервал телефонный звонок. Я кинула взгляд на экран.

– Погоди, это Сорен. Спорим, опять отсрочку по сценарию клянчить будет?

– Спорим. Если он звонит по другому вопросу, я обязуюсь совершить общественно одобряемый поступок. Например, старушку через дорогу переведу.

– Идёт, – я схватила телефон и сразу включила громкую связь.

– Катерина, мне срочно нужна твоя помощь.

Никакого “привет”, как обычно.

– Сорен, помоги себе сам. Мне больше нечем тебя мотивировать. Эрик свою часть сценария закончил три дня назад, только тебя ждём.

– Речь не про сценарий. Анна… только что попросила у меня развод.

Мы с Эриком синхронно повернули головы друг к другу. В любой другой ситуации я напомнила бы Сорену, что первое апреля уже прошло, но, услышав, как сорвался на этой фразе его дрожащий, испуганный голос, я перепугалась сама.

– Что?

– Что слышала.

– По… почему? – спросила я, опускаясь на колени к Эрику, куда он усадил меня силком, чтобы телефон оказался поближе к нему.

– Я сам не понимаю, она ничего не объяснила. Просто сказала, что хочет развестись.

– А хотя бы что могло это спровоцировать? Такого не заявляют на пустом месте.

– Я не знаю! Не знаю! Как обычно всё было! Ну не ремонт же, в конце концов.

– Какой ремонт?

– Да ерунда, пару комнат решил обновить. Кайса! Забей на ремонт, он к делу никак не относится. Что мне делать?

– Поговорить пробовал?

– Пробовал. Талдычит одно и то же. Может, она тебе скажет, а? Я её очень люблю, больше жизни. Если я смогу понять… Я отпущу. Я же ей обещал. Можешь прийти завтра?

– Почему завтра?

– Ей сегодня нездоровится. Наверное, отравилась чем-то.

– Отравилась?

– Ну вроде бы. Очень похоже. Если к вечеру ей не станет лучше, съездим к врачу.

– Так, Сорен, я приеду прямо сейчас.

Я опустила руку с зажатым в ней замолчавшим телефоном. Плечу было почти горячо от дыхания опустившего на него лицо Эрика.

– Мир снова в огне, Катерина? Почему он не позвонил мне? Обычно я его первая линия экстренной помощи.

– Потому что ему сейчас не нужна твоя сила. Если это то, о чём я думаю, Анна с тобой разговаривать не станет.

В прихожей у Сорена я чуть не споткнулась о банку с краской. Крышка была, видно, закрыта неплотно и из-под неё по стенке банки тянулся небольшой потёк. Цвет был неожиданный, яркий, даже слишком. Он никак не вписывался в общую цветовую гамму дома, состоявшую из светлых, сильно разбелённых тонов, тщательно подобранных Биргиттой.

– Что это, Сорен?

– А, это для детской.

– Какой детской? – опешила я.

– Ну, ремонт, я же говорил. Я на прошлой неделе решил одну комнату переделать в детскую, сегодня рабочие приходили. Мы с Анной, ну… не предохраняемся, – он даже покраснел от такого откровения. – Если бы так получилось, что у нас… ну, образуются дети, уже не надо было бы суетиться. То есть… Были бы… Если бы… Чёрт!

Сорен потерял дар речи, надо же. Невиданное дело.

Зато теперь мне стало понятнее. Причина Аниного срыва для меня была как на ладони.

Нет, Сорен, твоей вины в этом нет, думала я, глядя, как отчаянно заблестели его чёрные глаза, глядящие на меня, как на последнюю надежду. Ты не знал, она тебе не сказала. И не скажет, воспитание не то. Просто попытается слиться. Собственно, уже попыталась. Ты случайно попал ей по самому больному месту, больнее не бывает. В сапёры тебе нельзя.

– Я зайду к ней?

– Да, конечно, она наверху отлёживается.

Я поднялась на второй этаж дома и заглянула в спальню. Аня полулежала на кровати, в одежде, но выглядела бледной и измученной. Под глазами залегли тёмные круги.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хреново. Еле шевелюсь. Такое ощущение, как будто на мне ездили. Перетрудилась, видно, и сплю в последнее время плохо. Да и вообще весь организм вразнос пошёл.

– А с аппетитом как?

– Вообще есть не могу, выворачивает сразу. И знобит. Может, я грипп подхватила в офисе? Ты ко мне на всякий случай близко не подходи.

Я неловко замолчала, не зная, с чего начать настоящий разговор, но Аня сама мне помогла.

– Это Сорен тебя подослал?

– Нет, я сама. Не трудись объяснять, я уже примерно понимаю. Банку с краской я увидела.

– Тогда зачем пришла?

– Ты не хочешь с ним поговорить? Правду сказать.

– Я из себя ни слова не выдавлю. Пойми ты, не могу я его так разочаровать. Пусть лучше думает, что я его разлюбила. Встретит другую женщину, нормальную, у него будут дети, которых он хочет. Он, наверное, думает, что если я уже была беременна, я и ещё смогу, но…

– А у тебя та беременность лёгкая была? – перебила её я.

Аня посмотрела на меня так, будто я снова предложила ей фиктивно выйти замуж.

– Ну и вопросы у тебя… Я её и не замечала. Пахала на съёмках, как лошадь, по двенадцать часов, и всё нормально, ни одной смены не сорвала.

Я сунула руку в свою сумку и сжала пальцы вокруг плоской коробочки. Так, сейчас с тоном ошибиться нельзя. Поколотить она меня не сможет, но вот выставить за порог – вполне. И тогда я окончательно всё испорчу.

– Ань, ты не думай, пожалуйста, что я чокнутая, но… – задержав дыхание, я вытянула руку из сумки и положила коробочку на пёстрое покрывало. – Сделай это для меня. Пожалуйста.

Её лицо пошло красными пятнами.

– Ты что, издеваешься? – Анин голос начал напоминать шипение, а глаза моментально увлажнились.

– Нет. Ни разу. Сделай. Надо… исключить самый очевидный вариант.

– Господи, какая ж ты змея! Ну издевайся, давай. Надеюсь, ты потом хотя бы извинишься, – она взяла коробочку с тестом на беременность и скрылась в ванной.

Я села на низенькую банкетку и приготовилась ждать. Десять минут на тест. И чёрт знает сколько на осознание.

Она даже дверь не заперла, лишь прикрыла. И в тишине комнаты я чётко слышала, как рвётся в её пальцах картон, как тихо стукается об пол остаток пачки, выскользнувший из Аниных ослабевших пальцев. Резкий стук пластикового стульчака о фаянс и почти сразу – как её желудок выворачивается наизнанку. Шум воды из крана. Сливной бачок. И потом – тишина.

В конце концов дверь распахнулась. Аня, белая, как полотно, привалилась к косяку, но почти сразу сползла на корточки. Я подскочила с банкетки и кинулась к ней, но она открыла глаза и с трудом повернула ко мне голову.

– Это какая-то ошибка. Тест бракованный.

– Результат положительный, да? Я не была беременна, но моя близкая подруга была. Это у тебя не грипп, а ранний токсикоз.

– Этого не может быть.

– Повторим? – я дотянулась до сумки и достала оттуда ещё одну коробочку.

Второй тест тоже оказался положительным.

– У меня не может быть детей, – продолжала, как заведённая, твердить Аня, разглядывая две вполне очевидные тёмные полосы на картоне. – Они оба бракованные.

– Тебе не сказали, что не может. Сказали, что шанс невелик. Это разные вещи.

Я вывернула содержимое своей сумки на кровать.

– Повторяй сколько влезет. Я десять штук купила. Все разные. И я надеюсь, ты потом хотя бы извинишься. За змею.

Она кинула на меня полный ярости взгляд, и из вредности сгребла все, что я купила. И снова ушла в ванную.

Девять из десяти показали положительный результат.

– Господи, как же стыдно, – Аня сидела на кровати, и смотрела куда-то в пространство.

– Да ничего стыдного, обычные эмоции. Ты и правда подустала. Да ещё это, – я поворошила пальцами кучку картонных полосок на пёстром покрывале, – имеешь полное право психануть. Но Сорену тебе придётся всё объяснить, как есть. Быть с ним нечестной – вот за что должно быть стыдно на самом деле. И на будущее – завязывай ты с этим. Ему можно доверять. Сейчас он напуган, но в основном тем, что никак не может понять причину твоего поступка. Поэтому позвонил мне, и, между прочим, правильно сделал. Я моментально поняла, что ты вполне можешь сбежать, как в своё время сбежала я, и важно было тебя вовремя поймать, пока ты не наделала глупостей.

– Да, наверное, я могла бы.

– Ну вот, а всё остальное – не моё дело, извини. Дальше давайте сами. Мне его позвать или спустимся?

– Спустимся, мне вроде бы получше. Попробую поесть. Слушай, а надолго это? Объятия с унитазом?

– У Вали примерно месяц продолжалось, но это у всех по-разному. Думаю, акушерка тебе точнее скажет. Пойдём?

– Давай.

Мы спустились вниз и, проводив Аню до кухни, я на обратном пути заглянула в кабинет Сорена. Он сидел перед открытым ноутбуком, но смотрел в сторону, подперев ладонью подбородок.

– Проводишь меня?

– Да, конечно, – он вскочил, а потом посмотрел на меня с какой-то отчаянной надеждой.

– В больницу съездить надо, но это не срочно. Запишетесь завтра.

– А?..

– Она с тобой поговорит.

– Спасибо тебе, спасибо! – Сорен повис на моей шее и впился в меня пальцами до боли в плечах.

– Ой, оставь эти нежности для жены. И, это, могу бесплатно поделиться жизненным опытом, – пытаясь оторвать от себя его руки, я внезапно вспомнила бессонные ночи несколько лет назад, проведённые вместе с Олей за поклейкой обоев и сборкой мебели в комнате для Валиного сына, который должен был тогда родиться со дня на день. – Не затягивай с покраской стен. У тебя не так много времени.

Домой я пришла такая усталая, словно разгрузила вагон угля. Но, судя по сияющему лицу Эрика, он уже был в курсе.

– В Сорене ничего не держится, да? – вместо приветствия сказала я.

– Позвонил буквально десять минут назад, – улыбнулся он. – Катерина снова спасла мир, никто никуда не разводится, наоборот, только размножается. А я снова думаю, как же мне повезло, что я женат на супергероине.

– Я не хотела, чтобы Анна повторяла мои ошибки. Пойдём ужинать, я страшно голодная. Мне там даже кофе не налили.

За ужином мы обсуждали предыдущую рукопись Эрика, которую я таки героически вычитала и успешно сдала в издательство, почти не сорвав сроки. Вот это был подвиг, так подвиг.

Мне оставалось буквально обговорить с ним пару чисто технических моментов, и выбрать вариант обложки из предложенных издательством, чтобы можно было, наконец, дать добро на отправку тиража в типографию. Но к концу ужина Эрик начал выглядеть все более и более рассеянным, отвечал невпопад, и я поняла, что мыслями он совершенно не в своей книге. В конце концов, я решила на время заткнуться, и вернуться к оставшимся вопросам позже: сил, чтобы что-то тянуть из него клещами, у меня уже не было. Но внезапно мой муж отставил кружку и подал голос.

– С ума сойти, для меня Сорен ещё совсем сопляк, а у него уже скоро будут свои дети, – Эрик помолчал, а потом внезапно посмотрел на меня. – Но для нас с тобой этот вопрос немного сложнее, да?

– Мы просто никогда это не обсуждали. Может быть, настало время. Давай обсудим, если хочешь. Теоретически.

– Да, разумеется. Теоретически. Я… я не хотел бы, чтобы кто-то из нас воспринял это как давление, хорошо? Сначала нужно понять, какие у нас есть аргументы за, и какие – против. Если по итогу окажется, что мы прямо совсем не хотим, я могу решить вопрос радикально. У нас это делается по желанию.

Я ошарашенно посмотрела на него. Вазектомия? Он в своём уме?

– Нет, нет, ни в коем случае, – выпалила я, а потом я поняла, что это говорю не я, а моё русское воспитание.

Ну вот, опять. Как только мне начинало казаться, что мне удалось, скажем так, нивелировать разницу культур, внезапно всплывало что-то эдакое, абсолютно неприемлемое в России, но нормальное здесь. Буквально несколько часов назад я втолковывала Ане, что в Швеции вполне нормально воспримут, если пара по какой-то причине останется бездетной, и не будут ставить на женщине из-за этого клеймо, нашёптывая её мужчине, что неплохо бы поменять её на ту, которая захочет и сможет родить ему детей. А теперь сама автоматически пользовалась той же ущербной логикой. Кажется, это называется “двойные стандарты”. Мои щёки запылали.

– Извини, Эрик, я не подумав.

– Это ты извини, я снова ставлю телегу впереди лошади. Так что насчёт аргументов?.

– Сначала против?

– Давай так. Порассуждаем, как бездушные дельцы.

– Ну, во-первых, мы с тобой гораздо менее финансово подготовлены к такому… проекту, нежели Сорен. У нас почти нет накоплений. К тому же нам придётся потесниться, а переезжать я не хочу, очень уж этот дом люблю.

– Здесь согласен. Один-ноль.

– В ту же кучу – работать тебе под визг младенца будет очень сложно. Ты ведь уже пробовал, когда ещё у Улофа жил, так? И это твои племянники были уже не грудные. А мне какое-то время вообще придётся не работать, меня ж ноги кормят. Это подкосит наши финансовые дела ещё сильнее.

– Первое решаемо, со вторым не согласен. Если у ребёнка есть отец, он тоже может, даже обязан за ним ухаживать. Да, работать нам станет сложнее, но не невозможно совсем. Тут мы выгодно отличаемся от Сорена – с тайм-менеджментом у нас обоих всё в порядке. Один-один?

– Что ж, тогда контрольный. Мы с тобой так влипли друг в друга, что мне сложно пока представить, что между нами может появиться ещё кто-то. Я не уверена, что хочу делить тебя с ним.

– Тут, пожалуй, тоже соглашусь. Это аргумент. Я и сам привык, что ты моя целиком, но, с другой стороны, я вполне нормально воспринимаю посягательства Сорена на твоё время, и по делу, и не по делу. Иногда мне даже казалось, что ты заигрываешься в его мамочку, но потом я вспоминал, что сам такой же. Два-один. Есть ещё аргументы?

– Против больше нет. А если за, то… Знаешь, Эрик, ты такой красивый. Мне хотелось бы сохранить эту красоту в твоих потомках, чтобы однажды она не исчезла из мира окончательно. Жизнь может повернуться по-разному, и если у меня будет ребёнок от тебя, я смогу смотреть на него и вспоминать время, которое мы провели вместе, и то, как мы его провели. Хоть что-то на память, кроме фанатской татуировки. Знаешь, там, в России, когда мы первый раз занимались любовью, у нас же ничего не нашлось, чтобы… это было безопасно. И, когда я летела домой, мне, с одной стороны, было страшно думать, что я могу забеременеть. Мысль о материнстве тогда вообще никак не укладывалась в моей голове. Но при этом я очень чётко понимала, что если это случится, то ребёнка я рожу. Только потому, что он твой. Даже зная, что у него не будет отца. Лишь бы, думала, внешностью пошёл не в меня. Но тогда всё обошлось. И я… я даже расстроилась немного, представляешь?

– Я тоже хотел бы, чтобы у нас был ребёнок, как доказательство, что мы были вместе, что мы любили и хотели друг друга. Разве что мне наплевать, на кого он будет похож. Мы передали бы ему только гены, а вырастает из этого отдельный уникальный человек, а не мини-мы. Вот видишь, Катерина, какая у нас с тобой отличная команда? Всегда договоримся, какой бы ни был вопрос. Финальный счёт… Два-два. Ничья.

Эрик Нильсен всегда умел сводить вничью даже безнадёжный матч.

Он уже стоял за моей спиной, обхватив мои плечи руками, и легко коснулся губами моего виска – скорее обещание, чем настоящая ласка. В ухо мне лился его шёпот:

– Сам процесс изготовления детей с тобой мне очень нравится. Но ты права, к его результату мы не готовы, покуда у нас остаются сомнения. Значит, сохраним статус кво и подумаем ещё. Не будем ставить точку.

– Как-то грустно стало, да?

– Зато честно, Катерина. Мы всегда старались быть честны друг с другом и никогда не смотрели на мир через розовые очки. Это одна из причин, по которой я с тобой. Но если возвращаться к тому, что однажды нас может стать больше, чем двое… Я предлагаю потренироваться. Как говорят у вас в России – на кошках.

От неожиданной догадки я резко выпрямилась, и кольцо рук моего мужа тут же разомкнулось.

– Так, только не говори, что ты притащил в дом кота.

– Притащил. Я же проспорил тебе хороший поступок, так? Ты раньше бегала от Биргитты по каким-то кошачьим приютам, вот я заглянул в твой ежедневник и взял адрес первого попавшегося. И пока ты спасала мир, съездил туда. Между прочим, это тоже было непросто. Пришлось рассказать содержателям приюта всю свою биографию, показать паспорт, свидетельство о браке и поклясться на Библии, что я обожаю животных. Несмотря на то, что я подробно описал это всё в анкете на их сайте. По-другому котика мне не отдавали. Они даже наскоро погуглили, нет ли в моих книгах сцен жестокого обращения с животными, как только я ляпнул, что пишу триллеры. Только что рентген не предложили сделать.

– А зачем ты вообще про свои книги там рассказывал?

– Потому что приютские сотрудники очень хотели знать, достаточен ли мой доход для содержания этого подзаборного животного! Угрожали даже, что могут прийти проверить условия, в которых будет жить котик. И теперь у меня есть официальная бумага, что я его усыновил. Толще, чем договор на издание моей последней книги. До последнего ждал, что попросят кровью подписать. Обрати внимание, когда люди заводят детей, их никто ни о чём подобном не спрашивает. Ей-богу, тебя в консульстве после нашей свадьбы меньше пытали, чем меня в кошачьем приюте. Наверное, если мы будем кормить его чем-то не одобренным, они нас засудят.

– И где ты прячешь это сокровище? – вздохнула я.

Эрик, поманив меня за собой, вышел в гостиную и театральным жестом распахнул дверь в свой кабинет. Ну да, туда бы я без спроса не сунулась, поэтому Эрику и удалось так затянуть интригу.

Из кабинета вальяжно выплыл довольно тощий кот, на длинных лапах, расцветка которого заставляла задуматься, что где-то в роду у него были сиамцы. Но давно и не точно.

Морда у него была такая недовольная, что мне казалось, что нашему дому он предпочёл бы возвращение в свою кошачью богадельню.

– Рыжего в приюте не нашлось. А с этим парнем мы нашли общий язык.

– Как ты это понял? – сказала я, забираясь с ногами на диван.

– Он не высказывал желания меня сожрать. Остальные делали попытки.

– Сколько ему?

– Года два-три. Они там точно не знают.

– Где он потерял хвост? – ну не то, чтобы совсем потерял, но хвоста у этого создания осталось примерно с ладонь длиной.

– В схватках с сородичами за место под солнцем, – Эрик улыбнулся и я поняла, что он шутит. Он взял кота на руки и сел рядом со мной, запустив пальцы в его золотистую шерсть на загривке. Судя по всему, эти двое уже в самом деле спелись. – Под машину попал. Его вылечили, но у него есть… особые потребности. Зато он уже полностью привит и стерилизован. Пока тебя не было, я его даже отмыл, для большей презентабельности. Поэтому кот немного дуется. Это была достойная схватка, в которой я победил, но тех садовых перчаток у нас больше нет, Катерина.

– Будет сложновато. И да, готовься к тому, что, если не стричь ему регулярно когти, он и от твоего любимого дивана быстро оставит один остов.

– Чем сложнее на тренировке, тем проще потом на поле. Поверь, я знаю, о чем говорю.

– У него есть имя?

– Я даже спрашивать не стал. Очень нам надо знать, как его звали полгода в приюте. Предлагаю придумать самим.

– У меня пока идей нет.

Тем временем кот змеёй выскользнул из рук Эрика, прыгнул мне на колени и начал обнюхивать, глядя на меня круглыми голубыми глазами на словно обгорелой мордочке. Сомнения в его сиамском происхождении снимались.

– Ты ему тоже нравишься.

– Скажи честно: ты выбирал себе двойника. Чтобы наши соседи не имели возможности распускать сплетни, что наш кот не от тебя. И вообще приёмный. Вы же просто на одно лицо, жаль, у тебя деревенский загар сошёл – тогда никаких сомнений бы точно не было.

– Не только, – Эрик уже хохотал вовсю. – Я хотел, чтобы котик понравился и тебе, и подумал, что будет проще, если он попадёт в твой любимый типаж.

– А у вас принято называть животных именами людей?

– Иногда называют.

– Тогда пусть будет Стивен. В честь Кинга. В конце концов, если бы не “Мизери”, я бы так и сидела на трибуне, ловя твой взгляд, брошенный в толпу. А я каждую ночь ложусь с тобой в одну постель. И рассчитываю делать это ещё много лет. Если кот позволит, конечно.

– Пусть будет Стивен. Всегда мечтал писать, как он.

Ну что же, подумала я, глядя, как мистер Кинг вцепился когтями в обивку нашего дивана. Пожалуй, стоит сказать Сорену, что насчёт прибавки к гонорару я не пошутила.

Я… Мы с Эриком не можем – и не будем – экономить на коте.

_____________________________________________________________

ОТ АВТОРА.

Спасибо, что дочитали книжку! Если она вам понравилась – не жалейте лайка, если не понравилась – не стесняйтесь написать, почему. Я писатель начинающий и мне ещё есть куда расти.

Тем более, я уже пишу четвёртую часть…