Читать книгу: «Пьеса Ы. И стихи»

Анатолий Анимица Редактор

Марина Симкина Редактор

Марина Симкина Обложка

© Ольга Любарская, 2022

ISBN 978-5-0055-4495-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ольга Любарская

Окончила Харьковский автодорожный институт и филологический факультет Курского педагогического института. Работала инженером, затем преподавателем русского языка и литературы. С 1997 года в Израиле. Публикуется в периодических изданиях России, США, Израиля. Ольга Любарская.

Каждый отрывок этой пьесы (Пьеса Ы – ред.) прекрасен языком и голографически самодостаточен. Такой эффект я до этого ощутила лишь единожды – от неправильно сшитой, но прочитанной на одном дыхании повести Конецкого.

Я хочу, чтобы вы дочитали пьесу до конца. Надеюсь, что последние эпизоды станут для вас, как и для меня, неожиданным подарком.

О стихах… Их много в самой пьесе. Те же, которые там только упомянуты или прилежат к основному содержанию пьесы по смыслу, приводятся во второй части книги.

С таким пиршеством созвучий, аллитераций столкнуться приходится нечасто. При восприятии на слух можно захлебнуться, не успеть вникнуть, выхватить лишь отдельные фрагменты.

Но вам – при кабинетном чтении – удастся сложить смыслы Ольгиных стихов. И поразиться тому, как рифмуются и искрят не только слова, но и слоги… И захотеть услышать их в авторском прочтении.

Очень своеобразный автор.

И берега – от ярости до нежности…

Марина Симкина, редактор.

Рисунок обложки – Марина Симкина.

Фото и иллюстрации – из архива Ольги Любарской.

Пьеса Ы (в 12-ти главах)

«It’s all about me»

– надпись на машине.

– Вы видите это не в том свете. Не в том, в котором написано, не в том, в котором задумано, и не в том, в котором всё будет.

1) – Разве я могу доверить хоть одному человеку сказать хоть что-то за себя: хоть при жизни, хоть после смерти?

Никто не скажет.

Никому до меня нет дела. Могут сгладить, обойти, извратить, перекрутить что-то… Даже если я скажу плохо, очень плохо, даже если для других это тягомотина, я всё равно буду стараться, мне это очень важно. Иначе я умру – и умру. А так будет хотя бы попытка, пусть неудачная, что-то оставить. Пространству? времени? помойке?

2) – Придерживая что-то, невыгодное для меня, или делая благообразнее, я, может быть, спасаю свою жизнь, но делаю бессмысленным и никчёмным всё, что я делаю.

Ы

Ы

Ы

Глава 1. Завязка

Вдали, то ли на пригорке, то ли в вышине, в дымке, летают перебрасываемые ящики с яблоками. В воздухе – сильный яблочный дух. <

Одновременно в некоем безвидном, но хорошо видном зрителям пространстве, беседует с – так зовут главную героиню. Б-г  Ы

– это сгустки и разжижения пространства. Издали похож на хламиду, которая корчится под ветром. И на монаду, так как он един.  – его ангелы. Это дюжие мужики с крылышками. Могли бы при случае поработать и грузчиками Б-г Габриэль, Михаэль, Рафаэль .>

Выключить всё это. Так, хорошо. Яблочный дух можете оставить. Ты не против, ? Б-г: Габриэль, Михаэль! Рафаэль! Ы

: Нет, не против. Я почти забыла уже этот запах, только один раз в жизни это было. Ы

<1970 год, сентябрь, яблочный совхоз «Красноградский» под Харьковом.>

Да, ты ещё забыла постоянный запах туалета. Помнишь, деревянный домик стоял на пригорке, дверь так плохо закрывалась? Этот запах мешался с запахом яблок. Запах туалета убери. Б-г: Михаэль!

Нет, зачем же, не надо. Ы:

? Б-г:

Без этого картина будет неполной. И половина воспоминаний подохнет. Ы:

Верни ей этот запах. Б-г: Рафаэль!

Вверху, где яблоки.

– Кальвиль! Макинтош! Голоса:

– Первый крупный! Первый средний!

– Второй!

– Виноделка!

Юрка! Это последний ящик! Хватит! Перекур! Девочки: Шишкин!

, и правда уже завязывай! Б-г: Шишкин

, почему ты не отключил ? Так… Габриэль Шишкина

Убери их всех <кивает в сторону ангелов, а потом в сторону зрителей>. Ы:

<ангелам> Свободны. Б-г :

<к >: Но теперь всё, можно поговорить и без свидетелей. <Клубится сначала чуть выше, потом рядом с> Ы  Ы.

Ты не молода, . Мягко говоря. Б-г: Ы

Ты тоже, если говорить совсем уж мягко. Эвфемизмами. Это они клубятся вокруг тебя? Ы:

Нет, это то, что ты называешь временем. Это творится и разрушается мир. Ежесекундно. И мне его не жалко. И никому не жалко. Это моя одежда. Б-г:

Ну что ж. Титхадеш! Ы: ¹

Какое у тебя простое имя, ! Б-г: Ы

Да, даже немой произнесет: Ы- ы! Ы:

Скажи мне только, а почему это я должна предстать пред твои очи?

Ты же сама жаловалась, что тебе не с кем говорить. Я проверил: правда. Так что считай, что с моей стороны это любезность. Б-г:

Я к тебе не напрашивалась. Ы:

А где же благодарность? Б-г:

<Не дождавшись>: Ну ладно. Жалуйся уже.

<не заставляя себя упрашивать> Что-то тяжко мне, совсем тяжко последнее время. Ы :

До тех пор, пока ты у меня не под боком, другого не жди. Б-г:

Да, я знаю, что все мы ходим под боком, а кто и ходит боком. Ы:

Перестань! Скажи мне лучше, чего или кого ты хочешь? Б-г:

Я не хочу никого! Ни поэтов, ни непоэтов. Может быть, они сами с собой или друг с другом хороши или плохи. Но мне с любым из них будет худо. С любым: от одного – до весёлой или печальной, или нейтральной компании. Любить может только животное. Не любое, конечно. Ы:

Да, животное. Ты права. Или . Б-г: Б-г

Ну а ты чем лучше? Можно подумать! Посмотри на себя! Ы:

Но я вообще-то невидим. Б-г:

Ну да, невидим… Да я насквозь тебя вижу. Вспомни Эсава и Яакова – «, как говаривала одна моя знакомая. Ы: твоё протеже»

Ведь у тебя подобострастная спешка прислуживать Силе трактуется как понимание замысла и высокая миссия, а наивность и независимость от тебя – как дикость, глупость и злодейство. Чем ты отличаешься от любого начальства? Единственный во всей семье непохожий и независимый человек – и у тебя уже опережающее отвращение: и злодей, и дурак, и дикарь, и…, и…

Ой, какая же ты дура, мама ро́дная! Б-г:

Любопытно, кто же всё-таки твоя мама ро́дная? Или ты просто хотел сказать: «Твою мать»? Кто же ты по материнской линии? Ы:

Я сам для себя неожиданность. Сам себе и отец, и мать, и сын, и дочь, и сестра, и брат. Б-г:

Не заговаривай мне зубы, сам себе троюродная бабушка! Значит, Эсав – дикарь, почти не человек, и с ним позволено сделать всё. Дурака – обмануть: сам виноват! Не ожидал от брата подвоха и даже не успел понять, что продаёт первородство. Думал, пошутил младший братец. Вот она, твоя справедливость, вот оно, твоё милосердие, вот она, твоя чечевичная похлебка для проголодавшегося брата. Мышеловка. Ы:

Посмотри – если уж не о людях, – как ты обращаешься с зелёным жуком, который валяется возле входа кверху лапами, сучит ими, хочет перевернуться и жить. Ты же не против, чтобы его раздавили. Так проще! Давящую ногу ты заранее прощаешь, направляешь и благословляешь. Ты зачёркиваешь и уничтожаешь миры, которые тебе «не показались». И память о них. Они – ниже совести. Совесть у тебя что-то парадное, что можно показать другим и чем можно похвастаться.

Та́к ты и со мной не уживёшься. Но есть ещё. Надо мною. Б-г:

А, твой начальничек? Предлагаешь мне жаловаться по инстанциям? Так и он не лучше. Ы:

Всё та же иерархическая лестница.

Так мир вообще строго иерархичен. Это основной закон, конституция мира. Равенства вообще нет. Б-г:

Это для тебя нет! А для меня равенство бога и мошки очевидно. Ы:

Божественность в своём мире, такое гулкое поле Божественности, которая окружает каждое существо. А у тебя, вместо поля окружающей человека его собственной Божественности, заменяя его, не замечая, не обращая внимания, перечёркивая, – твоё божественное, казённое поле Статуса. Потому что ты хочешь задирать всё время нос, в те минуты, когда не держишь его по ветру. Да даже если ты один, как одноглазый Óдин, то всё равно держишь нос по ветру. Значит, ты чувствуешь, что всё равно окружён – и к этому, даже миражному окружению, принюхиваешься. Ты, может быть, один – одинок, но ты не тот Единственный.

А для меня равенство есть. Пусть я даже раздавила, пользуясь твоим попустительством, червяка. Он всё равно брат мне. А Яаков спешит тихонько столкнуть своего родного брата – в мир пониже. Чтобы самому стать первым.

Да, червяк? А вспомни, ведь это ты погубила свою соседку. Ты. Пусть никто не знает, но нам-то с тобой всё известно. А ты сама лучше меня? А? А того, на кого ты пришла жаловаться? Себя ты готова обелить – так же, как я, как он. Так получай своё – и не рыпайся! Б-г:

Да я ещё и слова не сказала… Ы:

Не сказала. Ещё бы! Тебе нечего сказать… Б-г:

Соседка. Она попросила тебя зайти, ты ответила: «Сейчас не могу, завтра зайду и всё принесу». И ты пришла завтра. И всё принесла. Но ей нужно было вчера! Ведь ты числилась у неё единственным человеком, кому она доверяла. И на кого полагалась.

И ты ей стала страшна: тот, кому жалуешься, – оборачивается твоим убийцей. И не придерёшься, и не возразишь, и не пожалуешься – ведь жаловаться стало некому.

Ей расхотелось жить. Может быть, именно твой последний приход в больницу, когда она спала в коме и никого вроде бы не узнавала, добил её. Стал тем последним ужасом (хотя она лежала без сознания), от которого надо было немедленно удирать. В смерть – как в убежище. Может быть, заслышав твой ломкий голос, от которого ей стало тошно, она захотела сбежать хоть в преисподнюю и поспешила туда, чтобы ещё раз не нарваться на холодное предательство, не наткнуться на этот голос.

Ведь она умерла через час после твоего посещения. То, что казалось лучом, – оказалась страшнейшим сгустком тьмы.

Что ты скажешь на это? Ну? Молчишь?

Молчу. Ты абсолютно прав. Мне нечего возразить. Ы:

Но я хочу рассказать тебе о вчерашнем впечатлении. Можно?

Можно. Как легко ты забываешь чужую смерть… Б-г:

Я вчера шла по улице Йосеф, а навстречу – датишный папа с тремя сыновьями. Папа шёл впереди с одним из сыновей, и они беседовали. Папаша степенно, а сын очень бойко, сверкая глазами и очками, окружённый всей улицей, где он волею судьбы оказался. Улицей, принадлежащей – само собой! – ему. Всем миром, принадлежащим ему. Всегда. Везде. По праву. По праву своей природной живости. По радости расположения в этом мире. По уверенности в своём праве располагаться. Ы: ²

А другой шёл чуть позади, молчаливо и тупо, приковав взор к кончикам своих ботинок, загнанный в свой безучастный круг, в свою гудящую, отделяющую его от всех оболочку, тусклый, не умеющий вырваться за пределы этого замыкающего его гула. Третьего я не запомнила, не успела даже разглядеть.

И ты что, думаешь, что первый умнее, лучше, достойнее?

Ты же сама сказала, что второй был туп. Б-г:

Нет, не сказала, он только выглядел тупым. Главное, он был отделён, исключён, как будто наказан, и замкнут – не разомкнуть. Ему не к кому было обратиться… И я вспомнила свой детский сад, который ненавидела. Я смотрела изнутри этого сада через решётчатый забор очень взрослыми глазами. Я понимала, что я в аду. Ы:

Почему же тогда ты не пыталась сбежать из детского сада? Ведь есть же дети, которые бегут. И их не так уж мало. Б-г:

Потому что не видела спасения. Мне весь мир казался приделанным к подвалу в детском саду – с загнанными жабьими мячами, плесенью, зелёным мхом, с навязанным распорядком, заведующей Ольгой Абрамовной – приземистой, с мелко вьющимися каштановыми волосами, низким лбом и воспитательно-исподлобным низким голосом. Ы:

Зелень, плесень подвала, забор, путь из дома – всё равно к этому забору, к этому двору, с детскими горками, с мистическими близнецами – братьями Кононенко, Игорем и Сергеем, которые сначала встретили меня восторженно, но скоро сделались злейшими врагами. По причине раскрывшейся и наконец-то угаданной, а вернее, унюханной ими моей чуждости. С петуниями на клумбах, с двором, с волшебной, как дар, спущенной сверху казённостью; спущенной сверху, как бы этот казённый Б-г ни назывался.

Ой, смотри, совсем другой сад… Смотри, что-то рыжее мелькнуло, вон, возле окна. Яблоками запахло. Что это? Б-г:

Это же , да. Вот он подходит к окну… Ы: Рыжий Лавруха

Глава 2. Совхоз «Красноградский»
Яблоки. Сентябрь 1970 г.

1. Рыжий Лавруха

Ближе к вечеру. Комната в одноэтажном домике. Дверь запертá. На кровати сидит и читает книгу. Больше в комнате никого нет. Жарко. В раскрытое окно заглядывает . Ы Рыжий Лавруха

Привет. Лавруха:

Привет. Ы:

Почему ты не на танцах? Лавруха:

Неохота. <Продолжает читать.> Ы:

Что, комплексы? Лавруха:

<отрываясь от книги>: Ого, какие слова мы знаем. Ы

Что ты читаешь? Лавруха:

Моэма. дала. <По странному стечению обстоятельств рассказ, который читает , называется «Рыжий» – один из самых пронзительных рассказов сборника.> Ы: Женька Ы

Пойдем на танцы! Что ты сидишь? Лавруха:

Не хочу. Ы:

Почему? Лавруха:

Книжка интересная. И вообще я не люблю танцы. Ы:

<Лавруха влезает через окно в комнату.>

<насмешливо> Какая неожиданность! Ы :

<с застенчивой наглостью> Я сам для себя неожиданность. Лавруха :

 <погружаясь снова в книгу, автоматически> Ы :

Детская неожиданность.

<Лавруха опешивает, на минуту замирает, потом произносит>

Одна тоже так говорила, а потом на коленях приползла. Лавруха:

< молча продолжает читать.> Ы

<Лавруха уходит через окно, как и пришёл.>

<Б-гу>Милый . Приползу разве в иной какой-нибудь жизни. Потому что ты, как и многие наши мальчики, давно умер. Ы : Лавруха

2. Ножик

Ой девчонки, серёжки пропали! Лежали вот здесь, на тумбочке. Женька:

Да, я их видела, когда мы уходили. Людка Малышка:

Сюда кто-нибудь заходил без нас? Женька:

По-моему, здесь оставался . Вот он как раз идёт. Ы: Алик Ростиванов

! < входит.> Женька: Алик Алик

, ты только не подумай чего. Но здесь лежали мои серёжки… Я не могу их найти. видела, что ты выходил последним. Женька: Алик Ы

< – он чеченец – неожиданно для , наступая на неё> Ростиванов Ы

Да чтоб у меня рука отсохла, если я когда-нибудь что-то чужое взял! Да чтоб мой отец, моя мать… Алик:

<Входит в раж. Вытаскивает из кармана перочинный ножик, раскрывает его и нервно им поигрывает. Полуслучайно ранит палец на правой руке . Капает кровь, всё сильнее и сильнее.> Ы

Ты что, ! я сейчас перевяжу. <Хватает зелёнку, замазывает ранку и перебинтовывает палец. Сквозь бинт проступает кровь.> Нелька: Алик Ы,

Извини, я случайно, я не хотел <поспешно уходит>. Ростиванов:

<Входит , здоровенный бугаина, подавальщик и забиральщик на сортировке ящиков с яблоками.> Юрка Шишкин

Что за шум? Шишкин:

Да вот порезал палец за то, что она сказала, будто он оставался в комнате последним. Людка: Алик Ы

А у  пропали серёжки с тумбочки. Нелька: Женьки

<подходя к , глядя на палец: сквозь бинт просачивается и капает кровь> Что, набить ему морду? Шишкин Ы :

Не надо. Он не нарочно. Он извинился. И я не знала, что он кавказец. Ы:

Ну, как хочешь. А то могу и набить… Говорят, у тебя вчера был день рождения? Шишкин:

<кивает> Угу. Ы :

А сколько же тебе лет исполнилось? Шишкин:

<смотрит на палец, кровь продолжает капать>Восемнадцать. Ы: :

Совсем большая девочка. А что же меня не позвали? Шишкин:

Да мы ничего особенного и не устраивали. Так, бутылка «Бычьей крови» на всех и печенье со сгущёнкой. Женька:

Вот дурные!  же с  на виноделке работают. Шишкин: Алик Лаврухой

Спасибо, . Проехали. Женька: Юрка

<Обращаясь к > Да забудь ты про этот палец. , давай свежий бинт! < меняет бинт, кровь уже остановилась.> Ы : Нелька Нелька

, давай ресницы тебе подкрашу, как вчера. <Берёт коробочку с «Ленинградской» тушью, плюёт туда и красит ресницы > Женька: Ы Ы.

Смотри, как классно! Почему ты не красишься? Женька:

<> Дальше не помню. Память моя тускнеет. Не помню, почему мы с  подрались. Не было ни одной причины. Так, ни с того ни с сего, слово зá слово. Ы Б-гу : Шишкиным

Я подозреваю, что накрашенные ресницы сыграли не последнюю роль. Б-г:

Наверное. Всем понравилась, в том числе и . Я, видно, загордилась и не помню, что там молола. Ы: Шишкину

Вот так ты всегда. Б-г:

Помню только один эпизод. Нет, два. Было так смешно. Это, конечно, была не настоящая драка. такой бугаина. от смеха свалилась со спинки кровати, на которой сидела. Я разрыдалась. Потекли чёрные слёзы. дала мне ватку. Ватка стала чёрной. дала ещё. Я собрала большой черный комок и вручила , чтобы посильней обидеть: «На, выброси!» Ы: Шишкин Людка Малышка Женька Женька Шишкину

рассвирепел, схватил ручное зеркальце и ребром этого зеркальца треснул меня по щеке. Шишкин

3. Автобус

<Автобус – по дороге из совхоза «Красноградский» в Харьков, через день после драки.>

, ну пожалуйста, мы все тебя очень-очень просим. Ну пожалуйста, не надо убивать её. Женька: Юрка

Нет, живой она до Харькова не доедет. Шишкин:

Ну посмотри, : ты такой здоровый, а она такая маленькая. Ну прости ты её. Женька: Юрка

<обращаясь к , сидящей на заднем сиденье автобуса> Да попроси ты у него прощения. Людка Ы :

Что? С какой стати? Ы:

Он же тебя убьёт. Он уже пять лет отсидел за убийство. Людка:

Меня – и убьёт? Как это? Ы:

Нет, я её убью! Так оскорблять! Шишкин:

<подхватывает> Так оскорблять! Лавруха :

Ну Юрка, пожалуйста. Мы все очень-очень тебя просим. Женька:

Ну не убивай её!

<смягчившись> Или покалечу. Шишкин :

Глава 3.Продолжение разговора

Зато какая тебе попалась первая учительница – Любовь Иосифовна. Б-г:

Да, мир мгновенно расширился. Это был выход в открытый космос. Я только теперь понимаю, насколько мне повезло – иначе бы я навсегда застряла в том гадючьем подвале. Ы:

А мне спасибо не хочешь сказать? Б-г:

Это был не Божий промысел, а твоя небрежность. Ты смотрел на происходящее сквозь пальцы. Ы:

Откуда тебе известно, что это было? Б-г:

Потому что тебе ох как далеко до Любови Иосифовны. Какой бы это был мир, если бы им управляла она. Расширенный простор с незаметно разлитым вниманием и участием, готовность отойти на расстояние, не мешая, не прикасаясь и ничего не требуя. Да что говорить! Из немногих , которых я встретила. Если что меня ещё и удерживает в моей никчёмной жизни и сейчас, то только слабая, исчезающая память, что такое чудо возможно. Ы: людей

А что ты ей сделала хорошего? Б-г:

Ничего. Я только её помню как чудо. Одно из чудес моей жизни, которых было меньше семи. И запомни! Заруби на своём невидимом носу! Ы:

Если я сейчас не могу рассказать, если боюсь, замолкаю, потому что не вижу ни одного сочувственного или заинтересованного взгляда, то это только потому, что смотрит не она, открывающая просторы, и не такие, как она, а ты, загоняющий в подвалы гнить вместе с закатившимися туда мячами, разговаривать с мхом, плесенью, ржавчиной ограды – на равных, потому что другого мира у тебя нет. Подвал – это твой простор. всего

: А что же тебе, если ты поэт, мешает прозревать в подвале небо? Да всё искусство – ложь! А тебе подавай правду! Что есть истина? Что-то прямолинейное, равномерное. И ты к этой односторонней равномерности, к этой узости стремишься? Так получай! Но не обижайся, если твои вирши ругают или недоумённо молчат. Этих поворотов «лжи», то есть именно искусства, этой красоты, этого богатства, этих оттенков – в них как раз и нет. Ну ты ж этого хотела. Да, а́нгела ты бы вывела из себя, допускаю. Но я перевидал дур и дураков знаешь сколько! Б-г

Что такое ничто?

Ничто – это когда много, слишком много. Ы:

Вот видишь, и до тебя дошло. Поэтому-то я и один. Б-г:

Ты не тот один. Ты один много, холодец! Ы:

Ты – холодец. А другой, твой начальник, – тот кисель с молочными берегами. Кисель скис, а молоко прогоркло.

Теперь я понимаю, почему ты подралась с Шишкиным. Б-г:

Другие говорят любимому: я найду тебя, потому что должна помочь и т. д., а я говорю по-другому: только потому, что хочу тебя видеть! Я и помочь хочу потому, что хочу видеть, а не наоборот. Ы:

Ты всё ещё думаешь что любишь правду. А ты любишь одномерность и однозначность. Ты напрочь лишена гибкости. Может быть, это не я тебя создал? Нет, ты – брак. Тебя надо отбросить. Б-г:

В корзину с мусором. Что все инстинктивно и делают.

Ты запредельно несовершенна! И несовместима с жизнью. А так, по виду, и не скажешь Поэтому ты сначала всегда нравишься.

Нет, наверное, ничего на свете, что я так же ненавижу, как это вынюхивание, подсчитывание. Если веришь – верь! Но это сама природа человека. Вернее, то, что вы называете природой. Самое глубокое и неискоренимое… Но, к счастью, это не вся природа. Иначе не стоило бы и жить! Я знаю: человек для тебя – тьфу! Хуже оборванных крыльев мошки, если он один, без Статуса. Ы:

Всё твоё, даже природная любовь к молодости и красоте, основа основ… Где молодость, красота – там добро? Да? А текущие на подбородок слюни после инсульта у облысевшего капитана, его тоска – только предмет сожаления и отвращения? Отвернуться.

Вот послушай…

<читает> Ы :

Баллада о капитане

Ей неохота ехать,

Он ей надоел,

Надоел ей и здесь, и там —

И того не ведает.

Недоел, надоел…

Поэтому капитан

(Блин, как болит нога!)

За отдельным столом —

Ну чистый ага! —

Зонд через нос —

обедает.

Запивает обедом

обиду,

Потом храпит,

Глаз откроет один —

И слеза прольется.

Но она не сдаётся:

Правый глаз – гол,

Левый – зол,

Нога болит до тоски.

– Ну никакого участия!

Но она смеётся.

И пока он там,

заслоняя спиной горизонт,

Притороченный к креслу по хер,

Через зонд с аппетитом типа обедает,

Она лучше разорвётся на части

Или – хуже – развалится на куски

От любви к себе и к любимой ноге —

Но ни за что его не проведает!

_______

Но сейчас пробежали

По второму этажу её головы —

те,

Заблудившиеся и застрявшие

Мысли и картины,

Пока первый остался в темноте

Сонным и затянутым паутиной.

Мысли злее и злее:

Она не придёт.

Ты, пожалуйста, и не рассчитывай.

Я покорно делала всё,

Что только в башку твою

взбредёт,

А теперь ты не спорь

И правильно мысли считывай.

Я не спорила,

Когда мы жили там,

Ты ведь продал деверю дом,

А я не спорила.

Яхту купил.

Теперь у меня ни кола ни двора,

Да и яхта – где?

Вот такая история.

_______

Но его так просто

Не проведёшь.

Он хоть в кресле (взвесь!),

А мысли его на свободе.

И он знает,

Что его навсегда забыли здесь —

В этом просторном,

Возвышенном (четвертый этаж!)

бейт-авоте . ³

Но сидит он в кресле

Заморожен и прям.

– Ты уверен был,

Что блоху подковать сумеешь.

Так кому ж, как не тебе, Водолею

(Вот окно, вот кровать), —

знать:

Ведь ты сдал – в свое время —

Твою мать, то есть

мать – свою

В бейт-авот другой —

подальше и победнее.

Так сиди и молчи

С трубочкой в носу,

А не с трубкой в зубах,

капитан

(Перекрутились носки),

В тряпочку молчи,

Куда раньше слюна стекала,

Мысли ворочаются в глазах,

Убегая от их тоски.

Неужели тебе,

Почти как Тарковский сказал,

И этого мало?

_______

Хорошо же тебе, капитан,

капитан,

Позабыв про экстаз,

Через трубочку наворачивать

ужин,

А нога моя левая,

Что люблю так нежно

и не напоказ,

Той сейчас каждый час

Всё хуже и хуже.

И с открытым ртом

Удивляешься всё еще чудесам

И загадкам распроклятого мира,

А слеза твоя —

Сейчас и потом —

Течёт по усам,

И тебе не доехать

В твоём кресле и до сортира.

Хорошо тебе, капитан,

Ты мне хныкать брось,

Хорошо приютиться в углу

Привязанным в кресле.

А вот я – и нá ногу

наступить не могу.

Оказаться не хочешь, небось,

на моём месте?

Ты всегда своё гнул,

Что хотел – творил.

Я молчала,

Когда у тебя появилась Ира.

А теперь я могу

только раз в году,

И то рак бэхуль  — ⁴

Сына увидеть нашего,

дезертира.

_______

Да, поставьте!.. посадите его под душ…

(Ты был вспыльчив и строг),

Да не ёрзай ты в кресле,

Никого, ничего не жалко! —

А теперь бейт-авот —

Место встречи тех наших душ,

Что однажды свёл Бог,

Почему-то

Так шатко и валко.

Кто-то врёт?

Вот пускай он и разберёт,

Что то было:

Оазис

Или, может быть, свалка?

_______

– Как он чувствует себя?

Мацав?

– Мэцуян , ⁵

Посмотрите, лицо

Так даже порозовело.

– Ну кивни!

(Всё ещё нет ответа) —

Напоминает молочные реки

И кисельные берега

(Не вернулася речь).

– Да, беречь

Полагается нашу планету.

– Да, и кисельные берега…

Мне пора.

Что ты дёрнулся?

А, вспомнил о море.

А у меня теперь, бляха, блин,

Ни кола ни двора.

И нога…

Вот такое горе!

– Ты тут пристроен, ухожен…

Ну всё уже, бай!

Разлютовалась нога,

Никак с ней не сладить.

Чао!

Сладкая? Лара?

И чайка ещё? Ну да.

Я хоть и Лара,

Но больше тебе не пара.

Что ты там шепчешь?

Утри-ка салфеткой рот…

Яхту «Ларисой» назвал?

Всё! Мне на поезд в Акко.

Ты тут сидишь —

и никаких забот,

А мне хоть лазить теперь

по мусорным бакам.

_______

Да, капитан,

Обиды он копит там.

– Ты, как рубильник,

Меня выключал.

Про нежность

Всё говорил:

«Яхта, чайка, причал», —

«Нежность!» – кричал,

А думал одно: промежность!

– Яхту назвал «Ларисой»

В твою честь,

Съездить мечтал в Ларуссу,

Лариса, чайка!

– Вечно руками с тарелки

Мясо хватал, давясь,

Втягивал чай в себя

И так отвратительно чавкал.

– Где же, ну где же ты, Лара,

Сжалься, ответь!

Помнишь тот путь —

Ну, вместе мы ездили в Пярну?

Лара, любовь моя, чайка,

Ответь, ответь!

Да ты хоть слово

мне скажешь когда-нибудь,

Лярва?!

_______

– Снова, придурок, дёрнулся! —

Вступил санитар. —

Этот дом – твоя крепость,

Дар тебе и твоя обитель.

Поздно уже.

– Ай, молодец! Молодцом,

капитан!

(Это мимо прошёл

Неопознанный посетитель.)

_______

А она сидит дома,

В серой скуке, в тоске,

в за́-вис ти́.

Что ей сказать: да? нет? —

Сидит и гадает.

Безответная любовь

К любимой левой ноге

(Может, третью пора завести?)

Все утро её снедает.

Боги – Ноги.

Молится: «Дай!»

Бога два —

Правая и Левая.

Не забыть:

Пол их выясняется пока в «Шабаке».

Левая – клёвая.

Хочется завыть.

Или удрать

Из этой клоаки – Акки.

В этой Акке

Такая уж благодать,

Что живётся мне хуже,

Чем бездомной собаке.

_______

Мы в коляске вывезли

Тебя из ворот.

И ты всё осматриваешься

у порога:

Не пришла ли она?

– Вон она идёт! —

Но, наверное, легче

Дождаться прихода Бога.

– Где же она?

Вот мелькнула, нет сил:

Что-то в сердце давит, чешется —

Не пойму – или жжётся.

Вот она!

– Это же мессия идёт, идиот!

А её хоть проси – не проси,

Всё равно не дождёшься.

_______

Какая-то чепуха,

И во-первых, и во-вторых,

Снится ещё:

всех растолкав,

Мимо дома играет

Третий концерт

Мацуев,

А нога, что любима

Так трепетно и горячо,

Спускается с потолка

И так нежно —

прямо под дых —

целует.

_______

– Где же она?

– Тихо, тихо ты, капитан,

Выпадет зонд – и обеда

не съешь,

Ты и без этого таешь.

Что ты всё киваешь,

Как китайский болван? Поешь!

Понимаешь, парень,

Тут и ангел ахнет:

Новенький памперс,

Как поцелуй ребенка,

свеж.

Можешь принюхаться:

Да он почти и не пахнет.

_______

Надо терпеть и молиться,

Ты мне, капитан, поверь,

Надо терпеть и молиться,

И будет тебе удача.

(Что же с ним делать?)

– Да открыта, открыта дверь!

(Только скажешь: «Лариса» —

И он уже плачет.)

_______

Лучше сделаем ему

В тихий час

Наш тихий укол, укол,

Пусть растёт у нас, как трава,

Из кресла пусть прорастает.

Правый глаз гол,

Но левый ещё —

как сокол.

Ничего. Голова свисает,

Слюна стекает.

_______

Спи, усни, наконец, капитан,

капитан,

Отплати им той же монетой

В один талер.

Ну их на хрен!

Усни, ждут тебя кони там,

Пусть несут тебя с этого света.

Уже светает.

<рассеянно> Уже светает… Да, печально, горько. Но неизбежно! Б-г :

Новое – это добро?! Идёт великая отбраковка. Новые комсомольцы будут ездить на великие отбраковки, как раньше ездили на великие стройки. Ы:

Так это твой любимый поэт сказал: Б-г:

«Стар – убивать.

На пепельницы

черепа ». ⁶

Всё отвращение, омерзение, которое ты создал как закон развития, обновления Вселенной… Творческое омерзение… Тебя бы самого – на свалку! Сам посиди в кресле среди облаков, и чтоб слюни капали на живот. Ы:

Ну, со мной ты не поссоришься. Не выйдет. Потому что я из бесконечности, примерно равной семи. Помнишь Станислава Павловича Красулю, твоего учителя химии? Б-г:

Он ошибался. Бесконечность примерно равна 8-ми а не 7-ми. Ы:

Но семь примерно равно восьми. И т. д. Б-г:

Да, мы записывали за ним Евангелие. А потом вручили ему, лет так примерно через семь-восемь, то есть через бесконечность, когда он совсем уже спился и попросил: «Дайте почитать!» Ы:

Спился. Так и избежал креста. Его выгнали из школы за антисемитские выкрики, уже на самых подступах к белой горячке.

А что касается Яакова, то он, действительно, выполнял мою миссию. Б-г:

Я не люблю Яакова. Ы:

Но почему? Ведь он так трогательно ждал Рахель, семь лет да еще семь лет, служа Лавану. Б-г:

Трогательно? Чечевичная похлёбка? Трогательно? Но для меня Эсав в тысячу раз важнее Рахели. Ну да, тебе нравится Яаков. Такой послушный. Такой осторожный. Семь лет да ещё семь лет. Ты любишь рабов. Они тешат твое Божественное самолюбие. А другой похитил бы Рахель не спросясь. Так поступил бы любой греческий бог или герой. Ы:

А если бы Рахель не согласилась? Б-г:

Да кто бы её спрашивал? Потом оценила бы дерзость и отвагу. И вообще, грош ей цена, если бы не согласилась. Единственный независимый человек из всей семьи – Эсав – вызывает у тебя ненависть и отторжение. Да даже Лия лучше. Если б она это сделала сама, а не по наущению папашки. Ы:

А как же красота Рахели? Ты забываешь… Б-г:

Красива-некрасива? Да завтра горб будет считаться эталоном красоты – и вы помчитесь за горбатыми. Ведь основной инстинкт у подавляющего большинства твоих творений – инстинкт послушания, подчинения и оглядки на других. Даже не инстинкт, а уже целый Институт послушания и подчинения. Ы:

В этом послушании твоей твари – сама природа, к которой и хвалёный половой инстинкт пристраивается в хвост, в очередь. А послезавтра помчитесь в , если вам разъяснят, что нежная дряхлость и красивое слово «Альцгеймер» – последний писк моды. бейт-авоты ⁷

Институт стандартных реакций и беззаветная любовь к этому стандарту – они перекроют у вас любой другой инстинкт. На что твои создания осмелятся осмелиться?:

Ну а ты разве не хочешь выглядеть покрасивее и помоложе? Б-г:

Хочу, конечно, хочу! Чтобы самой отказаться от того, что вы предлагаете! Ы:

Так было и в молодости, только еще острее. Я входила в трамвай, и меня передёргивало от ненависти, когда какой-нибудь хмырь начинал вокруг меня вертеться и устраивать мне место. А рядом стояла бабка. Я усаживала её и отходила в дальний угол.

Вот видишь, а теперь и тебе не уступают места. Б-г:

Но я ещё вполне держусь на ногах. Ы:

Ну, может, это тем старушкам было наказание за грехи молодости? Б-г:

Я не люблю слово «грех». Ы:

В нём запугивание и заведомое неравенство. Кто говорит другому: «Грех!» – как бы заведомо выше, умнее, чище, причастнее к тебе и т. д. И мне этот говорящий, выговаривающий себе права, – противен. Другое дело «вина». Это человек может сказать самому себе. И потом… Разве ты вообще наказываешь за грехи? Если ты сознательно и наказываешь (хотя на девяносто процентов происходящего смотришь сквозь пальцы), то только за одно – за независимость.

Это единственное, чего ты не переносишь.

Ты думаешь… Б-г:

«перебивая» Я вообще мало думаю. Как и ты. Я ничего не вижу, не слышу, не замечаю. Я только впитываю. Но одно я знаю: ты всё простишь: ложь убийство, нарушение клятвы, воровство, обман, низость – всё. Кроме независимости. Тебе же слова поперёк не скажешь. Ы :

А ты что всё время делаешь? Подумай сама. Ведь я же с тобой разговариваю. Б-г:

Что значит для тебя разговор? Когда я уйду, ты будешь всё равно действовать так, как будто никакого разговора не было. Так и с искусством случается, с его воздействием на сердца и души. Ы:

Ну ладно, я не удивляюсь, когда с  разговаривает такой утончённый, образованный человек, как Джон Фаулз. Но ты, дура! Сама-то ты понимаешь, что это: наглость или глупость? Я так ещё и не разобрался. Б-г: Б-гом

С  может разговаривать любой человек, вообще любое существо, любая тварь. Ты какой-то недемократичный . А, догадалась: ты республиканец? Голосовал за Трампа? Ы: Б-гом Б-г

Ты же знаешь, что я любитель умеренности и гармонии. И убийств за эту умеренность и гармонию. Я пытался помочь Хиллари (Я, кстати, ещё и джентльмен), но Путин меня переиграл. Б-г:

<Восхищённо> Такие колоссальные запасы неверия и равное ему наивное лицемерие! Куда мне? Эта штука, пожалуй, будет посильнее «Фауста» Гёте. :

Язычество было веселее. Там, по крайней мере, можно было выбрать Б-га или Богиню, которые тебе нравятся. Или Б-г мог выбрать того, кто ему по душе. Или по чреслам. А, я забыла, ты же голосовал за Трампа! Может быть, ты один из рядовых граждан своего феодального космоса, чей-нибудь вассал. А мы для тебя – что-то вроде домашних животных, только хуже. Мы – как собака, услада одинокого хозяина. Да, ты, конечно, не из главных, там, у себя. Иначе откуда эти комплексы, желание быть , стремление всех «построить», требование беспрекословного подчинения? Может быть, ты там даже «опущенный». Ы: единым Б-гом

<неожиданно, как , взрываясь> «Опущенный!» Нет, ну ты меня допекла, скотина! <Принимает облик .> Б-г Алик Ростиванов : Шишкина

Сам ты скотина. И не затыкай мне рот, слышишь! Счас как врежу по уху! Ы:

<в образе > Ты не достанешь, если я не сяду. А я не сяду! Б-г Шишкина :

< влезает на небесную лестницу-стремянку, неизвестно откуда взявшуюся, пытаясь дать по уху и в придачу разорвать на нём воротник рубашки. Ы Б-гу-Шишкину

покатываются со смеху, один от смеха даже падает.> Ангелы

<давясь от смеха> , ты чё, мамочка? Так можно и крылышки сломать. Один из ангелов : Лю-лю-цифер

Сломать бы твою проклятую лестницу! Ы:

Тогда ты сама свалишься. Один из ангелов:

<поёт> Б-г :

Броня крепка,

… И танки наши быстры

<В это мгновение у  прорастают усы.> Шишкина

< плачет.> Ы

<остывает> Да ладно!.. На́ вот тебе… где же взять?.. – на вот тебе немного небесной ватки, вытри слёзы. Б-г :

<вытирает; как бы вспоминая что-то> На, выброси! Ы :

Ты забыла, что уже четверть века не красишь ресницы… Давай, выброшу! Б-г:

Да… Когда-то мне казалось, что от того, как я сегодня накрашу ресницы, зависят судьбы мира… Женька это понимала. Ы:

Нет, она красилась чисто функционально, чтобы было красиво. И быстро, в отличие от тебя. Не стояла перед зеркалом, раздумывая о судьбах мира на сегодняшний день. Б-г:

Ты некоторых людей идеализируешь, а другим – каждое лыко в строку. Ужасно несправедливая. Ведь Женька с вами сейчас не хочет общаться.

Ничего. Ы:

У тебя всё «ничего», когда ты хочешь. Ты всё можешь простить, когда хочешь: от недостатков внешности до ненависти и отвращения к тебе самой. Но это только тем, кого ты любишь. Б-г:

Нет, я вообще готова прощать… Ы:

Но я помню ту, другую Женьку. Не в Атланте – в Харькове. Готовую заступиться, помочь, поделиться… Когда говорили после Чернобыля, что теперь, мол, будут рождаться дети с двумя головами, Женька согласилась: «Пусть с двумя. Лишь бы рождались».

Когда я рассказала об этом в Курске  он воскликнул: «Вот настоящая женщина!» Ю. И. ,

Как она непохожа на тебя! Б-г:

Совсем непохожа! Ы:

Но она стала совсем другой. Б-г:

Вот та, в Харькове, и есть настоящая! Ы:

Готовая сама принести и предложить интересную книжку, которую мне тогда невозможно было достать. Да я бы о ней и не услышала. Юджина О'Нила. Пьесы. – «Любовь под вязами».

Ладно. Давай поговорим о тебе. Ты же за этим пришла. Б-г:

А тебе разве интересно обо мне? Ы:

Я хочу прояснить для тебя же кое-какие вещи. Б-г:

Ясни́! Я вижу, у тебя ко мне не осталось злости. И на том спасибо. Ы:

Ты сама индуцируешь свою вдруг вспыхнувшую любовь к  Ты прекрасно знаешь, что любишь совсем другого человека. Он и дал толчок твоему воспоминанию. Он и есть толчок.  – лишь видимость, несчастная жертва. Ты говоришь каждому: «Не ври!» – а сама врёшь как сивый мерин. Б-г: А. М. А. М.

Сравнение изящное, но как раз волосы я крашу уже давно. Ы:

Так это же я беличьим хвостом, мягко. Я всё-таки тебя жалею. Самой, небось, страшно, что кто-нибудь любопытный заглянет к тебе в душу. А там не Тютчев с аршином на берегу Средиземного моря, уже с нашей стороны, нет… Б-г:

Откуда ты знаешь о Тютчеве? Я ведь только собиралась тебе рассказать… Ы:

Нет, не Тютчев. Там вещи похуже. Б-г:

Да, страшно, да боюсь. Заглядывать в чужую душу, не открыв своей, – это вообще подлость, один из её самых глухих закоулков. Ы:

А ты сама к себе в душу часто заглядываешь? В настоящую, невыдуманную? Б-г:

А настоящей нет!.. Ы:

То есть как раз выдуманная – она и есть настоящая.

На самом деле для тебя давно мёртв. Ты пользуешься его стихами, как стихами любого другого поэта. Без ревности. Без желания заглянуть внутрь – и в него, и в себя. Потому что давно не актуально. Ты искренне рада, что у него случилась последняя любовь в Калифорнии – Ирника. Ты ей симпатизируешь. «». Ты подставляешь себя в это стихотворение без тени стыда – а ведь оно не тебе! – И без тени ревности. Б-г: А. М. Но узна́ю всегда по порыву и быстрой походке ⁸

Ты его давно не любишь. Он – именно для тебя – давно – именно мёртв.

Перестань лицемерить!

Нет, меня не обманешь. Да и себя ты только делаешь вид, что обманываешь. Ты всё знаешь. Совсем другой человек…

Так и совсем не так! Ты не понимаешь. Но одно не мешает другому. Это – одно и то же. Одно только усиливает другое. Ы:

Да и потом…После него были и другие. Был и другой, , тринадцать лет. Это не мало. Что же о нём ты совсем не вспоминаешь? Б-г: Ю. И.

Вспоминаю, как дочь меня ненавидела, устраивала отцу скандалы. Ы: Ю. И.

Да, но старалась подражать тебе. Б-г:

А жена была спокойна. Ы:

Даже сочувствовала. Понимала, что в этой дистиллированной воде рыбки не выловишь. В этой дистиллированной душе, устремлённой только к карьере. Б-г:

Но не сообщила мне, что умер. Хотя мой адрес был ей хорошо известен. Ведь  сказал: «Не волнуйтесь, Вам сообщат первой». Ы: Ю. И. Ю. И.

Тебя тронули его речи про любимого задушевного героя Иванушку-дурачка и сквозная тема исследования – «Дурак и шут в бытовой сказке». Б-г:

Да, я их приняла за чистую монету. Как и он сам, впрочем. Но главным в нём оказалось потрясающее лицемерие. При большом и изощрённом уме. Ы:

Смотри, об  ты – только хорошо, а о … Б-г: А. М. Ю. И.

Даже сравнивать не собираюсь! Насколько же был лучше. Не говорю уже – талантливей. Да, скажи кому угодно: солидный, умный, уважаемый человек, профессор – и Никто, способное на что угодно. В быту – чудовище. Но насколько же лучше! Да и чище! Несмотря на видимость. Ы: А. М.

Да, видимость была та ещё. Как говорят в погодном бюро, ограниченная видимость. Б-г:

Неприкаянный  – и человек с мощным инстинктом самосохранения. Ы: А. М.

Но как тяжело умирал. Тебе не жалко? Б-г:

<безжалостно> Я забыла его. Ы :

Да, вот так и полагайся! Б-г: «Для бедной, легковерной тени …» ⁹

Так что ты тоже не очень-то доверяй молитвам и обещаниям. Да, я забыла его. Он меня всё время одёргивал, сковывал. Ы:

А про себя восхищался и видел в героинях книг и фильмов – тебя. Б-г:

<Вставная сценка:

Вы бысходили в «Юность», там до сих пор ещё идёт этот фильм, американский, отличный… про Вас. Ю. И.:

Про меня? Американский? Ы:

Ну да, про Вас. «Женщина французского лейтенанта», по Джону Фаулзу… У вас он ещё, в Харькове, не шёл? Там Мэрил Стрип играет… Стрип… это по-английски, кажется, раздеваться?> Ю. И.:

<Б-гу>Да, видел меня в героинях… Я разозлилась, я другая: я бы не могла сбежать от человека, жизнь которого только что разрушила. Хотя и хорошо, может быть, что разрушила. Для него хорошо. Ы :

Да, видел в героинях… Ну и что? Я не могла писать стихи. Да он бы и не хотел. Он хотел, чтобы был только он.

Хотел – не хотел… Что ты там вякала о независимости? А сама каждый раз зависела от того, кого любишь. Б-г:

Печально, но это так. Чересчур зависела. И зависала… Ы:

Я впитывала запах хлеба в Курске, в улочках: Золотая, Сторожевая… Пререкалась с  Но стихов не писала. Ю. И.

Я двадцать лет стараюсь построить среди котов то ли социализм, то ли коммунизм с человеческим лицом.

И как успехи? Б-г:

Стараюсь. Но кроме человеческого лица, очень неприглядного даже у кошек, ничего не получается. Ы:

Да, гуляет, наверное, по Елисейским полям, вспоминает тебя, готовится сказать тебе очередную колкость. А ты? Твоя память никого не удерживает и не удержит. Она дырявая. Б-г: Ю. И.

Приятно услышать такую суровую правду. И от кого же? Скажи, а как у тебя самого с памятью? Ы:

<пренебрегая вопросом> А помнишь, как под конец сказал тебе, что ему нужна другая женщина – полевой цветок, продолжение её окна в его окно? Б-г : А. М.

Как не помнить? Меня это вырубило из жизни лет так на тридцать, не меньше. Потому что  – не тот градус широты, долготы и Цельсия. Ы: Ю. И.

На сорок! Б-г:

Я была в панике, в ужасе. Я не представляла во всём космосе, во все времена, во всех уголках и закоулках Вселенной другой равноценный вариант. Всё другое, казалось мне, будет страшным понижением. Я не знаю, почему я не умерла. Хотела ведь. Ы:

Но была страшно обессилена. И не только… Это ничего не изменило бы. Ну не стало бы меня – только и всего. Но полевой цветок остался бы. Хотя это был тот ещё цветочек. Некрасивая, угрюмая, властная, зато какая хозяйка! Вот кто умел организовать быт и покатить его по рельсам. Да и  она любила, конечно. А ему нужен был Дом. А. М.

Он же предлагал тебе. Предлагал! И письменно, и устно. Но ты не поняла, как это для него важно – и ничего не ответила. Нет, ответила! Он этих псов насмотрелся… Их было по горло. А ты не поняла! Б-г: «Сверкают Псы, летит метель… » ¹⁰

И не могла понять, и иначе не могла! Я его слишком сильно любила для Дома. Дело происходило в Космосе. Я же не Оксана. Пардон, не полевой цветок. Нет, иначе быть не могло. Мне это предложение казалось такой мелочью, незначительной, даже оскорбительной. Никакими житейскими крючками и зацепками я его никогда не цепляла, хотя возможности такие у меня были, и не раз. Ы: А. М.

Ну вот и потеряла своего Б-г: А. М.

<с новой силой>Зато всё, что я писала! Всё! Стихотворение, письмо, рассказ, пьесу, коротенькую записку – всё его трогало, он никогда не оставался равнодушным. Он всё улавливал с полуслова и всё принимал. Всё. Всегда! До и после «полевого цветка». Ы: :

И больше так никогда ни с кем не было и не будет. Никогда! Он давал мне возможность БЫТЬ, давал мне полную свободу слова, любого, какого захочешь, – за и против него, в какой угодно форме. И никогда, никогда! Ничего! – я не только руку, но и голову даю на отсечение, – не читал равнодушно, холодными глазами, как посторонний.

И я сорок лет, вот как Моисей водил евреев по пустыне, каждое утро и каждый вечер разговариваю с его автопортретом, который он набросал на восковой дощечке, за секунду, в январе 1980-го. Почти как Державин, который своё последнее слово – «Река времён» – написал на аспидной доске. Иногда эти глаза, пустые и жестокие в моё отсутствие, когда я прихожу, – наполняются… И я с ним откровенна. Он больше знает обо мне, чем ты когда-либо будешь знать, изобличая меня. Это единственный – человек, портрет, иконка – не знаю, – кто меня слушает, сочувствует, понимает. И даже отвечает.

Но ведь тебе хорошо известно, что ему никогда, ни при какой погоде не пришло бы в голову, ну, не только в голову, но, конечно, прежде всего, в голову, хоть на несколько дней лишить себя удовольствия… Тут он себе ни в чём не отказывал и не считался с женщинами. Б-г:

Ты ошибаешься, Господи, считался! Он тратил себя, он не брал просто так. Естественно, иногда больше, иногда меньше, но всегда тратил. Он был открытым и спонтанным человеком, несмотря на мрачность и хмурость долгими временами. Многословным, не экономным ни в чём. Вот именно таким: Ы: «Пускай он выболтает сдуру…» ¹¹

Прекрасно! Что же ты не тратила себя в этом плане? Б-г:

Я устроена по-другому Я не могла! Ы:

А сейчас? Б-г:

Да помолчи хоть об этом! Ну не хочу я говорить! Ы:

Хорошо, из уважения к твоим преклонным летам. Б-г:

Брось! Для меня время течёт по-другому. Меня не запугаешь. Ы:

Для тебя, может, и по-другому. А для других-по-прежнему. Но смотрят на тебя другие. Б-г:

Ну и пусть. Я знаю. Ты тоже в числе других. Иже с ними. Потому что ты зауряден. Ы:

Ты просто дура, которая отказывается видеть очевидное. Но это тебе не поможет. То, что ты не желаешь видеть, всё равно существует. Ты хочешь выломиться из иерархии? Да ты просто окажешься в самом низу. И ты, дура, скажешь, что равна мне? Б-г:

И мне, дуре, дана жизнь. Ы:

Мною, между прочим. Жизнь – это не твоя заслуга. Б-г:

А тебе – кем? Молчишь? Не знаешь? И вообще, если дал жизнь, сделал доброе – или злое? – дело – забудь! – И предоставь эту жизнь себе самой. Ы:

Слабо?

Ты погляди, дура. Тебя же никто не любит. Начиная с меня. Б-г:

Ну и хрен с вами и с вашей любовью! Не люби́те. Лучше вы будете не любить , чем любить во мне – Ы: . меня не меня

Но любовь ведь такая штука, так всегда: любят не  или а . Б-г: ту , того то

Со мной этот номер не пройдёт. Ы:

Не понимаю. Сиди себе тихо, спокойно и не мешай себя любить. Что может быть проще? Б-г:

Для меня самое главное в жизни – возможность свободно говорить. Признак любви – это прежде всего абсолютная (насколько для меня достижим абсолют) свобода моей речи, без всяких скидок на снисхождение, на светскость, приличие, уместность, благообразие, желание понравиться, безопасность и т. д. Это для меня главное. Иначе всё теряет смысл, мгновенно понижается. Ы: моей

Ты уже однажды заработала за «свободную речь» – «полевой цветок». Это тебя ничему не научило. Так ведь «полевой цветок» – это ещё из лучшего. Б-г:

Мне уже поздно учиться. Ы:

Да. Древнее выталкивание. Шкафчик не твой! Ты в чужом мире, и на этот раз – как никогда – в чужом! Тот, кого ты любишь, хочет тебе Зла, потому что ты для него – воплощение Зла, уродства и всяких неприятностей, всего того, что ему поперёк и отвратительно. Хуже относиться к человеку и женщине невозможно, это уже за дном. Какая-то «задонщина» или даже за станцией «Дно». Он готов окрыситься на тебя каждую минуту, и ненавидит он тебя не открыто, а исподтишка. Б-г:

Наши достижения! Я тебя поздравляю. Это ж надо было так постараться и преуспеть! И малыми усилиями. Ты, ты! – Запомнила? Поняла? – воплощение чуждости, твой шкафчик не здесь. И вообще, у тебя нет и не может быть здесь своего шкафчика. Ты можешь смотреть, открыв рот? Ты можешь поддакивать? Ты умеешь быть заодно? Что ты вообще умеешь? Ничего: ни того, ни этого, ни пятого, ни десятого. Ты умеешь быть вдоль? Нет, только поперёк! Так чего же тебе ждать?

Я сама не заметила, как это стряслось. Я проглядела. Ы:

Надо было смотреть в оба, а не гав ловить! Это только твоя вина. И только твоя глупость. Не вздумай никому жаловаться и рассказывать эту неинтересную историю. Любовь, если тебя в ответ не любят, – всегда вина и преступление. Б-г: ¹²

<плачет> Я думала, он меня любит… Ы: :

Ну, насмешила… Она думала! Да с какой стати? Ты просто не знала… Б-г:

<Разжалобившись> :

Ну, можешь сдохнуть, если тебе так уж тошно. Кто тебя удерживает? Пожалуйста: зелёный свет – все пути открыты.

Что им всем надо от меня? Что ни сделаю, ни скажу, ни подумаю – всё им не так, всё им не нравится. всё не нравится. Но я не могу быть не собой. Что же мне делать? Ы: Заранее

Ведь вы не любите меня за лучшее во мне! <Плачет>.

Ну, это уже с твоей стороны просто черная неблагодарность. Я же сказал: пожалуйста, можешь сдохнуть, все пути открыты. Тем более, чужая ненависть – тяжёлая ноша. Б-г:

Я понимаю.

Только – смысл?

Никто не заметит, а что не расстроится – это уж как пить дать. Некоторых ждёт даже тихая радость, безотчётная, не вполне ими осознанная. Единственно, чем это может стать – однодневной темой разговора. Как погода. Хотя в погоду вкладывается больше души и порывов. Чужая смерть – это вообще тема для разговора… незатратная. Но есть, есть ещё перспективы.

Старик-капитан в кресле в бейт-авоте. Слюна стекает на живот и ниже, и посетители думают, что он обмочился. Добрая медсестра (повезло!), участливый на людях санитар (счастливое стечение обстоятельств в отведённые и оплаченные часы). Часть твоей участи разделят. Вот возможное счастье. Как там, «Из Пиндемонти»? «Вот счастье, вот права! » ¹³

Ох, сколько возможностей! Не упускай их, слышишь? Это наконец действительные возможности. Это реальность стучится к тебе. Не пренебрегай волшебной действительностью. Она идёт к тебе. Есть, есть ещё, чего достичь! Смелее!

<заикаясь, неуверенно> А то, что я напишу? Ы :

А? То, что ты напишешь? Это тени, которые проходят мимо других теней, ничуть их не задевая. А чаще и не замечая. Это такая равнодушная регистрация, один «предмет» сменяется другим проплывающим «чем-то». Ты хочешь увидеть Лицо? Ты его не увидишь! Даже я – безвидный. И мир – безвиден (в нём видны фантомы), и бесслышен, и бессмыслен, и безотзывчив, и бесславен, и бесследен. Б-г:

Ты думаешь увидеть Лицо, которое смотрит в твоё лицо, глаза, которые глядят прямо в твои глаза, никуда не сворачивая. Ты его не увидишь. Личину, личины – пожалуйста, сколько угодно!

Лицо – нет. И никогда. Никому не нужна ни ты, ни то, что ты сделаешь. Пожалеть о твоём отсутствии могут только животные: кто-то вымрет, кто-то найдёт другого «кормильщика», «кормчего» – и будет доволен, кто-то будет скитаться по улицам и помойкам.

<cебе> Ы : «Как неожиданно и ярко… » ¹⁴

<>Помнишь Тютчева? Б-гу :

А, этого… Действительно, был умён. Б-г: «Мысль изреченная есть ложь .» ¹⁵

Я его недавно встретила возле моря. Ы:

Да ну? Б-г:

Вставная челюсть, мелкие зубы, вдохновенный седой ореол, вздыбленный ветром», в руках палка – аршин, которым не измерить; впереди – метапель, почти отдельно. Перепутал страну, которую аршином общим не измерить. Но в глазах, в волосах, в шагах – безумие и вдохновение, свечение – как в море, как в рваных тучах. Лет так сто пятьдесят с тех пор, как умер. Ну, так и выглядит. Только вдохновение его и молодит. Я встречала его возле моря несколько раз. Мы никогда не шли с ним в одну сторону. Всегда навстречу. Ы: ¹⁶

Тютчев… Да… Но ты любишь не , а совсем другого человека. К сожалению. Б-г: А. М.

Да, я знаю. А может быть, никого. Да, да скорее, – . Ы: Что

А это  – вот оно всегда одно и то же. Потому что никогда не отвечает тебе полностью. Отвечает только . Только что ответило – и улетучилась. Что Кто Что

Но ведь всё-таки был для тебя . А? Б-г: А. М. Кто

Был. Какое-то короткое, но сверхнасыщенное время. Она была до краёв, эта минута, – и не оставляла места для будущего. Был. Пока из  не превратился в то самое вечное , а там не слился со всеми другими или то есть опять-таки – со смертью. Ы: Кто Что чтами чмами,

<С новой силой>Но я хочу жить! Жить! :

<Подумав>Слово «» мне очень нравится. Такое ёмкое. : Чмо

Почему бы тебе не взять его в качестве псевдонима? Ведь и Одиссей, и Иннокентий Анненский выбрали псевдоним . Б-г: Никто ¹⁷

Слишком ёмкое слово «чмо». Я провалюсь в него. Ы:

А помнишь, в начале вашего знакомства решил объявить Всесоюзную дискуссию: какой акт существеннее – половой или творческий? Б-г: А. М.

<сначала развеселясь, потом погрустнев> Да, и ответ был найден незамедлительно: половой, незаметно переходящий в творческий, и творческий, незаметно переходящий в половой. Но ещё раньше, с чего и началось наше, тогда ещё – заочное, знакомство, – это его пароль-приглашение: «Если будете любить меня, то пишите ненормально, но как только ни пожелаете, – и не пожалеете». И никогда больше никто мне не делал такого предложения. А лучшего найти для меня невозможно. Ы :

Ты говоришь, он мгновенно всё улавливал. Б-г:

Да, в нём не было отталкивания. Способность всё принять. Но иногда он входил в стихотворение нелегко. Однажды он прочитал моё стихотворение про лошадь-боль, пасущуюся в ярко-красных овсах; стихотворение, написанное не ему, еще до знакомства с ним. И я помню его напряжение, он покрылся потом, как во время того самого акта, – и я была поражена точностью, угадыванием, откуда пришло каждое слово, каждое движение: стихотворение как бы рождалось заново, становилось как будто написанным им самим. Эмпатия, в противовес аутизму. Правда, это было только один раз. Но какая же это было точность и невероятная щедрость. Его и в жизни охватывали такие порывы щедрости, когда он мог потратить последнее и купить мне понравившиеся ему черные бархатные брюки, мне совершенно ненужные. И здесь: прочитал самым что ни на есть затратным способом. Вот этой отдачей, а не лёгким, ничего не стоящим пробросом. Стихотворение, я тебе уже говорила, написанное ещё до знакомства с ним, с  Человеку, которого я, рассказывая отцу, назвала «полным ничтожеством». И теперь так считаю. А тогда, начитавшись Теннесси Уильямса, я увидела хрупкость там, где она была только внешней. Отец поправил меня: «Не говори так, нельзя. Ведь остались стихи». Так вот, стихотворение это, написанное до встречи с , было прожито им с такой интенсивностью и отдачей, что стало как бы написанным им самим. Больше так никогда ни с кем не было. Изнутри, не холодно. Не с безопасного расстояния. Так, как надо и читать, и писать. Для того всё и пишется. Без внутренней защиты, не думая о безопасности. Ы: А. М. А. М. ¹⁸