Читать книгу: «Попаданка: из содержанки в графини»
Глава 1. Чёрная вода
Вкусный кусочек
— Не бойся, милая, — его голос низкий, дрожащий от желания и этой порочной игры. — Я буду нежен…
Его пальцы скользят по моей шее, заставляют кожу покрыться мурашками, затрепетать, а потом его губы находят мои.
Поцелуй сначала лёгкий, едва ощутимое прикосновение, тёплое, почти ласковое. Но недолго хищник сдерживает себя, и вот уже ласки становятся глубже: его язык проводит по моей нижней губе, требует разрешения, и я открываюсь, впускаю его. Кайдэн захватывает мой рот с медленной, сладкой властью завоевателя и явно наслаждается, ему по вкусу моя покорность, смешанная с неопытностью и горячностью. Адский коктейль, который я умею подавать как никто!
Москва, май 2025 года
Тёплая ночь, я выхожу из клуба, улыбаясь своим мыслям, и поправляю короткое шёлковое платье известного бренда — очередной подарок Юсуфа. В сумочке приятной тяжестью лежит конверт с пятью тысячами евро. «На карманные расходы», — как обычно говорит мой покровитель, довольно улыбаясь после очередного минета. Или перед ним, сути не меняет.
«Голд» сияет неоном и роскошью, а в моей голове ярко сияет имя Юсуф, я почти готова пропеть его — так счастлива, почти до одури пьяна новой жизнью, не могу всласть надышаться всем этим — недоступным прежде миром. Ведь вот уже почти полгода, как отступили кошмары голодного и унизительного прошлого, я больше не боюсь и не испытываю мерзкого чувства, что живу не своей жизнью, что вот открою глаза, а кошмар закончится.
Жизнь до Юсуфа теперь кажется далёкой, я наконец-то отвыкла от кровавых мозолей из-за тесной неудобной стрип-обуви, слишком высоких каблуков, от бесчисленных мужских рук, которые всегда норовят залезть под юбку, грубо намотать волосы на руку или ударить. А деньги теперь не пахнут потом и дешёвым одеколоном. Пусть я и получаю их за то, что исполняю любые прихоти своего спонсора, но это — другое.
Затягиваюсь сигаретой, смотрю на чёрный мерседес, дорогой, с хромированными дисками, личным водителем внутри: «Да, моя жизнь сейчас — это не та дешёвка, что была ещё год назад».
Не надо больше танцевать стриптиз в «Ягоде», где мужики оставляют мизерные чаевые, а лапать тебя начинают, едва выходишь на сцену. Не надо делить комнату в Люберцах с Наташкой, которая вечно грызёт ногти и ворует мои колготки. Не надо воротить нос от клиентов, пропахших водкой, дешёвыми сигаретами и немытым телом.
«Теперь у меня только он, только Юсуф», — тушу окурок и прицельно кидаю в урну.
Дверь открывается:
— Садись, гёзаль[1], — его низкий повелительный голос с густым азербайджанским акцентом обволакивает, неуловимо подчиняет.
Я проскальзываю на заднее сиденье, кожа кресел холодит бёдра сквозь тонкий шёлк.
— Поехали, — бросает Юсуф водителю, а затем протягивает мне чёрную бархатную коробочку. Сердце сладко замирает: «Неужели предложит?»
— Открывай! — он ждёт, улыбается.
— Ох, джан[2]! — расплываюсь в улыбке, нисколько не разочарованная — не кольцо, но тоже дорого: внутри — ключи от новенькой «Ауди».
«Интересно, на кого документы?» — старательно улыбаюсь, скрывая меркантильные мысли: в моём деле дорогие подарки могут сделать ноги, если спонсор решит, что ты ему надоела, а вот если машины и квартиры оформлены на тебя, то...
— Ты говорила, что любишь скорость, — он пристально смотрит, пока я убираю ключ в сумочку, — завтра посмотрим, как ты водишь! Машина перед твоим домом.
Я закусываю губу: «Для девчонки из детдома, дочки алкашки из Уфы — это сказка! Будь благодарной! С документами разберёшься завтра».
Поднимаю голову, встречаюсь с ним глазами, улыбаюсь, облизываю губы, а он тянется к моей груди и сжимает её.
— Спасибо, любовь моя, мне уже не терпится прокатить тебя с ветерком! — обнимаю его, нежно целую.
Он отвечает жёстко, как всегда: колючая борода царапает кожу, сильные руки уже под моим платьем, играют с сосками, оттягивают, щиплют их, задирают подол платья.
— Обещала мне сегодня кое-что особенное, — шепчет покровитель с сильным акцентом, сдабривая речь парой грязных словечек на своём языке, пока нетерпеливые пальцы скользят между моих ног.
Юсуф никогда не скрывает своих желаний, они — закон в наших отношениях, и я следую правилам: всегда доступна, всегда послушна, всегда готова исполнить всё, чего он хочет, и, видит бог, мне повезло, что он не требует от меня многого, как другие, как те, кто был до.
Его язык становится настойчивее, проводит по моему, а затем он слегка прикусывает нижнюю губу, что-то тихо бормочет. Я знаю этот момент. Когда он начинает говорить по-азербайджански, а его голос становится густым от похоти.
— Яхшы қыз[3]… — он откидывается, расстёгивает ремень. — Покажи, за что я тебя так люблю…
Я послушно опускаюсь на колени, пристально глядя Юсуфу в глаза, всё, как он любит. В конце концов за последнюю модель «Ауди» можно и не такое исполнить, к тому же его водитель уже видел всё…
Цепкие пальцы вплетаются в мои волосы, оттягивают голову, наслаждаются властью надо мной. Я знаю, как он любит – жёстко, до слёз, до кашля. Губы скользят по всей длине его члена, язык выписывает круги там, где он больше всего чувствителен.
— Ах, шириним[4]… — стонет Юсуф, откидывает голову.
Я беру его глубже, старательно сдерживая рвотные позывы. Его руки сжимают мою голову, контролируя движения даже во время подступающего оргазма.
— Вот так... Да, сучка, именно так... — его голос хриплый, он называет меня грязными словами то на русском, то на азербайджанском, который я недавно начала учить, и от этого в паху становится горячо. Я даже возбуждаюсь и начинаю его немного хотеть. Чувствую, как он наполняет мой рот, слышу его стон и знаю, что к концу поездки он снова будет хотеть меня, и, скорее всего, захочет анала, когда приедем ко мне. Вернее, в квартиру, которую он мне снимает.
«Что ж, подарок стоит того, и эту ночь он точно не забудет», — проглатываю солоноватое семя и устраиваюсь рядом с Юсуфом, кладя голову ему на грудь.
Игриво провожу рукой по щетинистой щеке и уже собираюсь спросить про машину, момент самый что ни на есть подходящий, как тишину прорезает громкий хлопок, и стекло ползёт паутиной трещин.
Юсуф вздрагивает.
«Это что, выстрел?!»
А я цепенею и вижу, как в замедленной съёмке, что трещины вокруг круглой дырки на переднем лобовом становятся всё больше.
— Анову сиким[5]! — кричит Юсуф, отталкивая меня. — Пригнись!
Ещё выстрел, и, как во второсортном боевике, голова водителя дёргается и замирает. Машину бросает в сторону, мы бьёмся о перила моста, а затем машина проламывает ограждение и летит вниз… в чёрную воду Москва-реки.
Холодная тёмная вода смыкает свою пасть, и мы оказываемся под грязной мутной толщей, стремительно идём ко дну.
Я бьюсь в панике, дёргаю ручку, но дверь не открывается, мерзко пищит навигатор: «Вы сошли с маршрута». Рядом матерится Юсуф, тоже дёргает ручку, безуспешно пытается разбить стекло.
А вода всё прибывает, уже по шею, ледяная, обжигает кожу. Теперь Юсуф кричит, срывается на визг. Я не отстаю в своей панике: кричу, матерюсь, но всё это теперь — лишь пузыри в воде.
«Нет! Нет! Нет! Только не сейчас! Не когда всё, наконец, стало хорошо!» — отчаянно бью кулаками в стекло, но оно не поддаётся.
Юсуф рядом мечется, пытается пробраться вперёд, его сильные руки дёргают ручку уже передней двери, но ничего не выходит. Его глаза — обычно такие уверенные, такие властные — теперь широкие, безумные.
«Кристина…» — его губы шевелятся, но звука нет, только пузыри вырываются изо рта.
Я отчаянно хочу оказаться где угодно, только не здесь, снова бью в стекло. Пальцы скользят, вода окрашивается красным и неумолимо поднимается выше. Я бьюсь головой о потолок машины, пытаясь вдохнуть спасительные остатки воздуха: «Нас спасут, всё не может так закончиться, сейчас приедут спасатели! Надо просто продержаться!
И вдруг в голову врывается давнее воспоминание, когда я тоже всё думала, что кто-то меня спасёт, кто-то придёт и защитит от похотливых рук дяди Серёжи…
Перед глазами мелькает мрачная картинка, которую столько лет старалась забыть: общага, мне восемнадцать, тётя Галя, куратор, держит меня за волосы, окуная лицом в таз с ледяной водой: «Будешь знать, как отказываться, стерва!» Я задыхаюсь, бьюсь, почти так же, как сейчас, но костлявые пальцы держат крепко, не дают убрать голову, давят. Потом, когда я вся мокрая и дрожащая кашляю и вытираю мокрое от слёз и воды лицо, она шепчет: «Теперь будешь спать с дядей Серёжей, как все! Ишь, нашлась тут недотрога. Знаем мы вас после детдома, клейма ставить негде!»
А я плачу и думаю, что это всё неправда, я сейчас проснусь. Но, увы, не просыпаюсь…
Вода накрывает меня с головой. Тот же ужас. Та же беспомощность.
Я судорожно хватаю ртом последний глоток воздуха, но его нет — только ледяная влага, заполняющая рот, нос, лёгкие. Вижу, что Юсуф уже не двигается, его глаза стекленеют, тёмные волосы и борода колышутся в воде, как водоросли.
«Я не хочу умирать. Я не хочу…» — в глазах становится почти так же темно, как за стёклами мерса, грудь сводит удушьем, пальцы становятся непослушными, непроизвольно разжимаются.
Я неистово прошу бога, в которого никогда не верила: «Если ты есть... Если есть что-то после... пожалуйста... пусть хоть это будет лучше».
И меня подхватывает ледяная тьма. Я больше не чувствую боли, не чувствую тела, лишь покачивания в пустоте, как будто меня куда-то несёт течение. Наверное, так и наступает смерть…
И вдруг чёрную пустоту озаряют вспышки: бах, и мне пять лет. Папа смеётся, качает на коленях, мама печёт пирог, светит солнце…
Бах. Папа больше не приходит. Мама пьёт, в квартире — чужие непонятные мужики, а я прячусь в шкафу…
Бах, и мне тринадцать. Я в детдоме, жду, может, тётя Эля приедет? Но никто не приезжает…
Бах, уже четырнадцать никто не приходит.
Бах, пятнадцать, надежды нет.
Бах, восемнадцать, но идти некуда - оказалось, что в пьяном угаре мать переписала квартиру на тётю Элю, которая так и не пришла ко мне за все эти годы. И всё что остаётся - общага, но я рада и этому.<br> У меня стипендия, я бюджетница, подаю надежды ещё и танцую, выступаю на сцене, университетские гранты надо отрабатывать. Ловлю взгляд толстого возрастного мужика в бордовом галстуке. «Кристина, пойдём», — куратор, Галина Степановна, тащит меня в кабинет, а там — он, в дорогом костюме, с масляным взглядом и странной улыбкой, толстые пальцы в золотых кольцах. «Это наш спонсор, будь умницей», — и она выходит, закрывая дверь на замок.
Я не хочу «быть умницей», но он, грубый и сильный, трогает меня, где хочет, несмотря на то, что прошу этого не делать. Я брыкаюсь, кусаю его, больно, пахнет страхом и дорогим одеколоном. Плачу, но Галина Степановна, уже держит меня за волосы, окунает лицом в таз с водой: «Будешь знать, как отказываться! Потеряешь все..!» Я захлёбываюсь, бьюсь…
Но молчу. За меня некому заступиться, а слабым никто не верит, я усвоила это ещё в детдоме…
Это происходит и во второй раз, и я снова плачу, но молчу.
А на третий раз — сдаюсь.
Потом наступает пустота, во мне срабатывает невидимая кнопка «выключить чувства». Я ей так рада, то, что я научилась отключаться, настоящее облегчение, спасение…
Бах! Мне всё ещё восемнадцать, скоро Новый год, и я больше не плачу, а считаю деньги, которые он иногда оставляет, ем доставку из фастфуда и прошу красивое платье у дяди Серёжи. Он благосклонно улыбается, расстёгивает брюки и ставит меня на колени, поглаживая по длинным волосам…
Бах, всё ещё восемнадцать, я мило улыбаюсь, говорю «спасибо». В груди холодно, ничего не хочется, и только на сцене, когда я танцую, во мне загорается искорка жизни. На сцене я — не я…
Бах! Закрытая вечеринка у него на даче, пьяные мужики, из несколько, темно, больно, холодно. Я не выдерживаю…
Чемодан. Москва. Тут меня никто не знает, он не найдет.
Снова пытаюсь поступить, но не хватает одного балла до бюджета. Работа официанткой, полуголодная жизнь в подсобке, жирный хозяин, его руки на горле и «Молчи, сука», пока он сношает меня, как животное. Слёзы с мыслями, что это происходит снова, смирение, звонок в стрип-клуб «Ягода»…
Бах! Первый клиент, липкие руки, тихое: «Ты же понимаешь, за что платят?»
Я понимаю и снова выключаю волшебную кнопку чувств. Впервые получаю пять тысяч рублей и кажусь себе очень богатой…
Бах! Проходит полгода, я узнаю новые трюки в постели, учусь выбирать…
Бах! Клуб «Эдем», я вижу его, Юсуфа: дорогой костюм, борода, тёмные глаза. Я играю в недотрогу, якобы случайно столкнувшись с ним в толпе. Он сразу говорит, чего хочет: «Ты будешь только моей. Я умею быть благодарным». Я набиваю себе цену, зашиваюсь, пока он красиво ухаживает, и через пару недель сдаюсь.
Он не грубит, не пахнет потом, дарит платья, снимает красивую квартиру в центре, везёт на первый отдых в Дубай.
Я впервые не боюсь и даже что-то к нему чувствую, позволяю себе мечтать: «А вдруг возьмёт второй женой?»
Начинаю учить азербайджанский, соглашаюсь на всё, чего он хочет, покорная, красивая, услужливая — стараюсь стать идеалом…
А теперь… на меня наползает тяжёлая, свинцовая тьма, приятные покачивания в пустоте прекращаются, горло сжимается судорогой, понимаю, что больше не дышу и чувствую тело, саднящее горло, хрип, кровь стучит в висках, дико болит между ног…
Я открываю глаза и слышу свой вскрик, полный животной боли.
Резкий свет бьёт в глаза, чужие голоса доносятся сквозь пелену белого шума в ушах, и я дезориентирована, не понимаю, где я и что происходит.
Раздаётся чей-то крик. «Неужели мой?» — понимаю с изумлением, а потом сбрасываю что-то тёмное, что лежало на мне.
Оглядываюсь. Судя по одежде склонившейся надо мной женщины, это или розыгрыш, или наступила загробная жизнь в каком-то неизвестном мне мире.
Но ясно одно: я не в воде.
И это не Москва.
[1] Гёзаль – красавица (азербайджанский).
[2] Джан – родной (от азербайджанский).
[3] Яхшы қыз – хорошая девочка (азербайджанский).
[4] Шириним – сладкая (азербайджанский).
[5] Анову сиким – твою мать (азербайджанский).
Глава 2. Чужая боль
Я пытаюсь сесть, но тело не слушается: едва могу пошевелить пальцами на онемевших от холода ногах, а по всему телу гуляет неприятный холод. Складывается впечатление, что я долго пробыла в каком-то холодном помещении. По-прежнему саднит между ног, ощущение похожее, на первый анал, только гораздо больнее, как будто… нет, не буду делать поспешных выводов.
Шарю глазами по комнате и окончательно понимаю, что проснулась я не в Москве, возможно, и не в своём времени. «Неужели все рассказы про другие миры, параллельные реальности и всратые эксперты с РенТВ с историями про похищения инопланетянами — правда?» — вглядываюсь в недовольное лицо темноволосой женщины, которая так и стоит, склонившись надо мной и что-то мне говорит, но звук пока не доходит, не пробивается сквозь пелену шума в ушах.
А потом на меня наваливаются воспоминания.
Не мои, её.
— Не дёргайся, сестрёнка… — грубые пальцы впиваются в бёдра, тяжёлое мужское тело придавливает к кровати. Запах пота, перегара и чего-то кислого — он всегда так пахнет, когда приходит.
Я — нет, она — пытается вырваться, но безуспешно, пальцы лишь скользят по простыне. Он гораздо сильнее, он всегда побеждает в этих молчаливых схватках. А потом грубые руки переворачивают меня на живот и тот же тошнотворный голос шепчет:
— Матушка сказала, всё равно ты уже порченая, хочу попробовать все твои дырки…
Омерзение сменяется горечью, в этот раз всё куда хуже и больнее. И это далеко не первый раз, когда хозяйку тела берут силой.
— Расслабься, тебе же приятно... — он зажимает мне рот и стонет от удовольствия, пока меня разрывает от боли и унижения.
Слёзы текут, впитываются в подушку. Где-то за дверью слышны тихие шаги Беллатрис. И я знаю, что это она ходит там за дверью, упивается моими мучениями, сдавленными стонами боли. О, она прекрасно всё знает, более того, разрешает, одобряет, наслаждается.
Воспоминание исчезает дымкой, а я резко с глухим хрипом вдыхаю и наконец-то могу пошевелиться.
Глаза фокусируются на лице мачехи: «Беллатрис», — вспыхивает в мозгу ненавистью это красивое имя, хозяйка которого пытается привести меня в чувство и трясёт.
«Не смеет ударить, как делает это обычно, — подсказывает подсознание. — Но почему?»
Я силюсь вспомнить, призвать чужие видения прежней жизни, но пока не получается, чужая память подкидывает обрывочные цветистые воспоминания, которых с лихвой хватает, чтобы понять, что хозяйке тела жилось ой как несладко. Почти так же, как мне.
Почему-то кажется, что это помещение давит, тусклые стены создают особенно мрачную атмосферу, а ложе подо мной кажется очень жёстким, как пол, на который просто положили ковёр. А вот воздух — тёплым, глаз падает на огонь в камине, и что-то подсказывает, что здесь это явление нечастое. Шевелю рукой, прикасаюсь к горящему горлу, и приходит новое воспоминание: перекладина, верёвка, прыжок…
Кем бы ни была хозяйка этого тела, ясно одно — она не выдержала того, что с ней делали. Немудрено, что всё тело будто переломано, такое не проходит даром.
Мир вокруг проясняется, и я наконец-то различаю:
— Кристенна, ты слышишь меня? — голос врывается в уши ледяной струёй, вызывая воспоминания о жгучей ненависти, о бесчисленных тычках, о потоках брани которую этот самый голос неоднократно вываливал на меня: «Кристенна, дрянь ты эдакая! Кристенна, ну и уродина же ты! Кристенна, ты ни капли не похожа на своего отца, как будто тебя нагуляли. Кристенна, у тебя совсем нет вкуса… Кристенна-Кристенна-Кристенна…»
— Д-да, — едва запинаясь, отвечаю черноволосой, поражённая своим именем, ведь Кристенна и Кристина очень похожи.
— Хорошо, что пришла в себя, — она делает шаг назад, шурша складками тёмно-синего платья. — Ведь послезавтра твоя свадьба, Кристенна.
Я неуклюже поднимаюсь на локтях и опираюсь на подушку, разглядываю убогое убранство комнаты и моложавую мачеху. Довольно красивую, холёную, нисколько не соответствующую нарядом скудной обстановке и ни капли не скрывающую ненависти.
Что-то в моём взгляде не нравится гадюке, и она снова склоняется надо мной, а её пальцы с острыми, как когти, длинными ухоженными ногтями впиваются в мой подбородок:
— Правда, недолго тебе пребывать в добром здравии, ведь граф Кайдэн любит девушек... целых, — и вишнёвые губы сучки растягиваются в злорадной улыбке.
«Промолчу, пригляжусь, — решаю я, — и так чем-то выдала себя», — стараюсь принять обеспокоенный и униженный вид, чутьё подсказывает, что именно так обычно выглядит хозяйка тела, именно так привычно для стервы, испепеляющей меня взглядом.
— Как думаешь, что он сделает, когда узнает, что ты — грязная, испорченная шлюха? — продолжает ликовать гадина, явно удовлетворённая моими поведенческими метаморфозами.
Я молчу, опускаю глаза.
— Возможно, повесит тебя, как тебе того хочется, — усмехается Беллатрис, — или отправит в бордель, сдохнешь там от сифилиса, или чего похуже. Впрочем, он может сделать с тобой вообще всё, хоть плетьми забить. Если ты думала, что, состроив глазки его сиятельству, обеспечишь себе светлое будущее, то глубоко ошибаешься. Не знала, дура, кто он такой и какая у него репутация, увидела кошель с деньгами и рада стараться. Такой по зубам только моей Алиссии, жаль, что она ещё не совершеннолетняя, — она вздыхает. — Ну ничего, на вашей свадьбе он её увидит, запомнит. А уж потом, — тёмные глаза хищно прищуриваются, — ты не будешь помехой, порченая тварь. И не смей ничего больше вытворить: ни покончить с собой, ни сбежать больше не получится, теперь буду смотреть за тобой в оба глаза, урок я усвоила крепко.
Она глядит на меня, чувствую изучающий взгляд останавливается на шее, холодные руки дотрагиваются до пульсирующих болью вен:
— Теперь ещё на лекарку тратиться! — кажется, что она вот-вот не сдержится и ударит, я даже зажмуриваюсь, хотя внутренне готова дать ей оплеуху в ответ, лишь стойкое чувство, что не время показывать характер останавливает меня.
Ничего… я умею ждать: ведь два месяца назад даже дядя Серёжа получил пулю в лоб, выходя из дома на утреннюю пробежку. Я умею выждать момент и напасть, Беллатрис, ты просто ещё не знаешь.
Слышу, как она усмехается и уходит, громко хлопнув дверью, а затем демонстративно, с громкими щелчками проворачивает ключ в замке. Что же, побуду в заключении, подумаю, осмотрюсь.
Чувствую, как восстанавливается кровообращение, и с удовольствием потягиваюсь, прогоняя мурашки, а затем наконец-то нормально сажусь и разглядываю эту мрачную комнату, где даже воздух кажется пропитан страданием.
Господи, какая гнетущая обстановка, у нас в детдоме и то было лучше. Это просто какая-то келья затворницы, почти монашки, а между тем она выходит замуж за графа, то есть не простолюдинка.
«Баронесса, — услужливо подсказывает мне чужая память. — Старшая дочь барона Де Пуат».
И живёт в такой клетушке: маленькая, тесная, с низким потолком, от которого веет сыростью. Одно окно, и то узкое, с толстым мутным стеклом, едва пропускающим свет, а снаружи решётка. Не комната, а темница.
Встаю с кровати, зачем-то ощупываю тонкий матрас, старый и жёсткий, как доска с застиранными до серости простынями, на которых кое-где ещё проглядывает некогда весёлый цветочный узорчик. Рядом с кроватью стоит крошечный туалетный столик без зеркала, но оно явно было, судя по следам на крышке стола, усмехаюсь: «Ну да, я же не должна покончить с собой до свадьбы с графом, вдруг сломаю и осколком порешу себя!»
Ноги ступают по холодным плитам пола, на котором даже нет ковра, с каждым шагом чувствую себя всё увереннее, останавливаюсь и рассматриваю длинные тонкие белые пальцы с короткими ногтями. Принюхиваюсь, уловив какой-то цветочный запах, слишком внезапный для этой комнаты, больше похожей на могилу: так и есть, слабый, едва уловимый аромат лаванды, как будто когда-то здесь пытались создать уют. Откуда же пахнет? Оглядываюсь и замечаю несуразный старый шкаф, иду к нему и останавливаюсь, как вкопанная, потому что на меня наваливаются воспоминания… о жизни, которой я не жила.
Семь лет назад начался кошмар, если раньше жизнь хозяйки тела была вполне сносной, то, когда отец начал терять рассудок, мачеха, обычно тихая и улыбчивая, временами даже заботливая, показала своё истинное лицо.
Отец, некогда сильный и добрый человек, стал медленно терять рассудок: сначала просто забывал слова, потом начал видеть то, чего не видели другие. А потом... его крики по ночам стали привычными, как звон колоколов в церкви.
Беллатрис изменила нашу жизнь, отыграв так, будто всегда здесь была главной, незаметно и быстро сняла с отца все полномочия, позволив ему купаться в мире грёз. Её загребущие руки сразу взялись за хозяйство, а холодный безжалостный ум — за переделку нашей семьи.
«Эдвику — новое снаряжение для охоты, Алиссии — вон то красивое платье, а ты... неужели голодна? Так много ешь, как бы не растолстела… Кристенна, толстушек не берут замуж», — и на лице играет фальшивая заботливая улыбка.
«Её улыбка. Боже, эта сладкая, ядовитая улыбка», — я вздрагиваю от омерзения. А следом вспоминаю ещё более гадкие вещи. Например, как меня попытались сделать сумасшедшей.
Лет пять назад стерва впервые попыталась объявить меня безумной.
— Она разговаривает с тенями, как и её отец! — голос Беллатрис дрожит от фальшивого беспокойства, глаза полны слёз, она изображает убитую горем мать, когда разговаривает с местными кумушками, ходит в церковь, организовывает благотворительные приёмы в замке, чтобы присмотреть хорошую невесту сыну и заодно оклеветать меня.
Священник осматривал меня, лекарь щупал пульс, а я молчала, соглашалась, твердила молитвы, чтобы доказать, что Нечистый не вселился в меня, знала, что любое слово будет использовано против. И у них не вышло: слишком ясно смотрели мои глаза, слишком твёрдо звучал голос, когда я отвечала на вопросы или читала молитвы. Даже в церкви я всегда старалась оказаться на видном месте, чтобы все видели — вот она, Кристенна Де Пуат, молится, крестится, никакая она не сумасшедшая, дьявол в неё не вселился, она набожная хорошая девочка, завидная невеста, старшая дочь барона. Уже тогда Кристенна осознавала, что единственный выход для неё — удачно выйти замуж, получив в приданое своё наследство, иначе мачеха её уничтожит.
Но попытки, замаскированные под заботу и «материнскую любовь», продолжались. Ненавязчиво, мягко, изредка. Но с завидным постоянством, особенно, ближе к возрасту моего совершеннолетия.
Снова и снова.
А в последние месяцы отца, примерно полгода назад, когда он уже почти не узнавал никого, кроме старшей дочери, начался настоящий ад. Кристенна настояла на том, что будет сама за ним ухаживать, и её переселили в самый низ, почти к прислуге, в эту самую комнатёнку. Но ей было всё равно.
А потом он перестал узнавать и её:
— Кто ты? Ты похожа на мою дочь, — шепчет старый, похожий на развалину мужчина, худой как щепка, беззубый, с провалившимися глазницами, его руки дрожат, глаза смотрят куда-то в пространство, мимо сидящей напротив дочери.
А Беллатрис тем временем примеряет его перстень барона на свой палец — именно за этим занятием я застаю её, когда вхожу в уютную комнату, некогда покои моей родной матери, чтобы попросить о чём-то. Она быстро снимает перстень и кладёт его себе в корсаж.
А потом умирает отец, хоронят его быстро и без лишних церемоний. Как будто стесняются, хотят поскорее забыть.
На следующий день Эдвик уже сидит в отцовском кресле, как это сделал бы родной сын барона Де Пуат. Только вот загвоздка: он сын Беллатрис от первого брака, его отец умер в военном походе на Бурн, а Беллатрис в браке с моим отцом смогла родить только однажды и не мальчика.
Но Кристенна так сломлена горем, что глотает и это, погрузившись в печаль, скорбь по обоим родителям: матери, которая умерла, когда Кристенна была совсем малышкой, и отцу, который умер вчера, но по ощущениям — гораздо раньше. Одиночество и тоска съедали девушку.
А спустя три месяца, как раз перед тем, как Кристенна должна войти в возраст брачного согласия, Эдвик впервые вошёл к ней ночью.
— Теперь я глава семьи, и ты должна слушаться, — его дыхание пахло вином, руки были липкими от пота.
Я, нет, Кристенна, пыталась сопротивляться, но...
— Кричи, — подонок ухмыляется, — зови на помощь, мне так даже больше нравится, а то наши служанки даже пикнуть не смеют, когда я раздвигаю им ноги. Думаешь, кто-то придёт? Или кто-то потом послушает тебя?
— Я расскажу всё Беллатрис, — цепляюсь за тонкую соломинку надежды.
— Матушке? — на лице ублюдка мерзкая улыбка, почти как у Беллатрис. — Да она сама сказала мне приходить! Думаешь, кто-то хочет отдавать твоё приданное? Да и потом, разве тебе не хочется остаться дома, греть мне постель? Я ведь давно в тебя влюблён, сначала думал, что это грех, а потом понял: ведь мы не родные, так что же мешает мне заделать тебе ребёночка и жить вместе? Матушка, конечно, ищет мне невесту, но я хочу только тебя…
После он всегда смеялся, вытирая руки о моё платье. А утром молоденькие служанки смотрели на меня с таким пониманием, знали, что он со мной делал, и боялись, что завтра наступит их очередь.
Я вдыхаю резко, глубоко и возвращаюсь в эту комнату, в здесь и сейчас, в котором это тело — моё. Мои руки дрожат, щёки мокрые от слёз, которые текут сами собой. Я не помню, как начала плакать, так растворилась в воспоминаниях. Да, эту девочку, Кристенну, долго и упорно ломали. Методично изводили, мучали, сделали так, что она, хоть и из аристократии, но вот-вот окажется на самом дне, на виселице, на потеху толпе, или в борделе, и будет обслуживать всякий сброд. Внутри меня стойкое знание, что в этом мире честь девицы ценится ой как высоко, и если в первую брачную ночь окажется, что невеста не девственница, то ей в лучшем случае просто не поздоровится. Оправдания бесчестью нет, и никакие оправдания не помогут, ведь слово женщины не ценится ни капли, это мир мужчин, жестокости, силы, и никто не будет вникать, изнасиловали тебя или нет. К тому же стервозная мачеха костьми ляжет, но защитит свою «корзиночку» Эдвика.
«Этот мир называется Морвенн, — вспоминаю я, — и в нём слабости непозволительны. А законы все на стороне мужчин, даже наследство отца я могу получить, только выйдя замуж и консумировав брак. Конечно же, при этом я должна быть девственницей, иначе меня ждёт настоящий конец. Или ты, или тебя».
Пока получается, что меня, точнее, её. Но я не Кристенна, которая не смогла, нет, я — Кристина. Я не сломалась тогда, в той жизни, выжила, как могла, и отомстила почти всем обидчикам, стала жить хорошо, нашла себе покровителя. Не утону и сейчас, выплыву.
Тем более что старт у меня неплохой: я хоть и сирота, но не в детдоме, с титулом и кое-что унаследую, если сыграю в игру достойно.
Чувствую, как губы расплываются в усмешке: «На носу свадьба и первая брачная ночь, если ты, сука-Беллатрис думаешь, что через неделю я буду болтаться на эшафоте или обслуживать своим телом кого-то, кроме мужа-графа, то глубоко ошибаешься! Ведь я уже продавала несуществующую девственность». Вспоминаю, как строила недотрогу перед Юсуфом, как зашилась у проверенного гинеколога, как стонала, изображала боль, а следом за ней неземное удовольствие.
Делаю пару шагов, чувствую, как дрожат колени, и хватаюсь за холодную каменную стенку: «Ничего-ничего, я сейчас приду в себя!»
Раздумываю над словами гадюки: «Послезавтра твоя свадьба». Значит, у меня есть два дня, чтобы превратить этот брак в свою победу и найти кого-то, кто решит мой вопрос с несуществующей девственностью.
Чувствую, как дрожь в коленях проходит, медленно иду к шкафу, ноги слегка подрагивают, но держат. Открываю створку шкафа и на внутренней стороне двери нахожу зеркало во весь рост, старое, массивное, мутное, как оконное стекло, наглухо приделанное к тяжёлому дубу.
В нём — незнакомая девушка.
Стройная, светловолосая. Я быстро расплетаю подобие косы, и вижу, как волосы ниспадают волнами до самой талии, большие голубые глаза на худом лице, невыразительные, потухшие, красные от слёз. Аккуратный нос, слегка розоватые губы, самый обыкновенный подбородок, в целом симпатичная девочка, только забитая, голодная, поломанная и полная боли.
Я выпрямляю плечи и всматриваюсь теперь уже в свои глаза в зеркале:
— Ты могла бы быть прекрасной, — провожу рукой по холодной глади своего отражения, — и будешь. А ещё будешь богатой и в безопасности. Никто больше тебя не возьмёт силой, никогда!
