Читать книгу: «"Обними меня, сирень"»

Пролог

Когда-то давно бабушка Шура посадила у дома сирень. Она не знала зачем — просто чувствовала, что однажды сюда вернётся кто-то, кому эта сирень скажет: «Ты дома». Она знала: иногда женщине нужно разбиться, чтобы собрать себя заново. Её сирень видела это много раз. Она не рассказывала Вере о счастье — она просто ждала, когда зацветёт сирень. И повторяла: «Сирень не соревнуется с другими цветами. Она просто цветёт. Каждую весну, не спрашивая, ждут её или нет, нужна она или лишняя. Она не пытается быть громче, ярче, заметнее. Она просто есть».

Она ждала не её возвращения, а того момента, когда Вера перестанет искать счастье в пятилистниках, людях, городах и поймёт, что оно уже есть. В этом саду, в этой земле, в этой кружке с щербинкой и в этом воздухе.

И однажды Вера просыпается и чувствует: она уже дома. Там, где тихо, спокойно и солнечно. Там, где она просто цветёт. И позволяет себе БЫТЬ.

Но до этого утра был долгий путь.

Глава 1

Сирень в этом году пахла так горько, что у Веры сжималось горло. Запах был вязкий, как варенье, с привкусом прошлогодней травы и чего-то ещё, неуловимого, далёкого. Как тогда, десять лет назад. Когда она в последний раз видела Сашу. Своего Сашу — тёмные глаза, вечно отросшую чёлку, тёплые ладони, которые он прятал в карманы, когда волновался.

Они выросли вместе почти с пелёнок: их дома смотрели друг на друга заспанными окнами, общая улица, общие дворы. Вера помнила себя с пяти лет и Сашу с того же возраста. Сначала мальчишка, который дёргал за косичку. Потом подросток, с которым можно было молчать на скамейке. А потом — тот самый, единственный.

Она помнила, как они сидели на старом поваленном дереве за огородом. Он показывал ей созвездия, которые знал, и называл их своими именами: «Вон та звезда — это я. А рядом — ты». Она смеялась и говорила, что он всё выдумывает. Но на самом деле она запоминала каждое слово.

Она помнила, как однажды он принёс ей букет полевых цветов — таких же простых и тёплых, как он сам. Она поставила их в бабушкину кружку, и они простояли почти месяц. Бабушка тогда сказала: «Хороший мальчик, Верушка. Редкий».

Вере тогда было шестнадцать. Худенькая, с длинной русой косой. Она читала книги запоем, пряталась от дождя на чердаке и закапывалась в сирень с головой, когда мир становился слишком громким. В глубине сада стояла маленькая скамеечка. Отец сколотил её для Веры, когда та была совсем маленькой. Там, в зарослях сирени, она пряталась от детских обид, которые казались концом света. От непонятных взрослых слов, от которых становилось страшно. От первого поцелуя, когда сердце стучало так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Тогда Вера забиралась на скамеечку с ногами, обнимала колени руками и шептала: «Обними меня, сирень». И та обнимала густой листвой, душным запахом, тишиной, в которой можно было поплакать тайком.

А ещё она верила в пятилистники. Найдёшь такой в сирени — загадывай желание, и оно непременно сбудется, думала она. Она подолгу перебирала сиреневые гроздья, высматривая цветок с пятью лепестками. И всегда находила. Всегда. И шептала в кулачок самое сокровенное: о том, чтобы всё было хорошо, чтобы бабушка Шура не болела, чтобы Саша… О нём она шептала особенно тихо. И пятилистники сбывались. Почти все.

Саше тогда было семнадцать. Он был простым деревенским парнем. Широкоплечий, крепкий, с лицом, которое сперва могло показаться суровым. Но стоило ему чуть улыбнуться и на правой щеке проступала ямочка, которая делала его лицо детским, почти беззащитным и до боли родным. Надёжный, работящий, готовый прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. В деревне его хвалили. Он уже работал в местном хозяйстве, помогал матери, по вечерам играл на гитаре (три аккорда, которые выучил сам). От него пахло свежескошенной травой и летом. Решительный — если что задумал, делал до конца. Но в том, что касалось сердца, оказался слишком ранимым. При Вере он вдруг становился неуклюжим, краснел, терял слова. Она его дразнила. Он терпел.

Они вместе мечтали уехать в город, где по вечерам зажигаются фонари и можно гулять допоздна. Саша говорил: «Уедем в город, заведём собаку, будем смотреть, как сирень цветёт уже в нашем саду». Вера смеялась и кивала. Тогда ей казалось, что всё просто. Что любовь — это когда двое смотрят в одну сторону и никуда не сворачивают.

Мать Саши (Наталья Леонидовна) считала иначе. Она была женщиной жёсткой, бескомпромиссной. Так случилось, что она растила Сашу одна. Она боялась, что тот женится рано, не выучится, не сделает карьеру и застрянет в деревне навсегда. Вера для неё была соблазном, от которого Саше следовало держаться подальше. Она не раз говорила ему: «Такая девка с пути собьёт. А тебе учиться надо».

Саша не обращал внимания на материнские запреты. Он всё равно приходил к Вере, и они прятались в густых сиреневых зарослях — там, где их никто не видел и не слышал. Мать бушевала. Бабушка Шура, напротив, всегда жалела обоих. Воспитывала Веру как могла — отец ушёл из жизни рано, мать работала в городе и почти не приезжала. Для Веры бабушка Шура была единственным якорем, за который та крепко держалась. Она не учила жить — она просто была рядом. Сашу привечала как родного: угощала пирогами, поила чаем с чабрецом и улыбалась, глядя как они сидят рядом. «Хороший парень, — говорила она Вере. — Только смотри, как бы чего не вышло». Вера только хихикала, но всегда слушалась бабушку.

Она помнила, как однажды сидела с ней на крыльце. Солнце уже клонилось к закату, и бабушка перебирала сушёные травы в корзинке. Вера слышала, как шуршат сухие листья, рассыпаясь в её руках.

— Верушка, — вдруг сказала бабушка, не поднимая глаз, — ты знаешь, почему сирень так пышно цветёт?

Вера покачала головой.

— Потому что она не торопится. Она не пытается быть первой. Она просто ждёт своего времени. И когда оно приходит — она цветёт так, что не оторвать глаз.

Бабушка подняла на неё глаза и улыбнулась.

— Ты тоже не торопись, внучка. Всему своё время.

На следующий год Саше исполнилось восемнадцать. Его забрали в армию. Вера ждала. Считала дни до дембеля, перечитывала его весточки по ночам, гладила пальцами сгибы конвертов, вдыхая запах бумаги и чернил, которые казались ей почти живыми. В то время она уже училась в областном городе, но каждые выходные рвалась в деревню — к бабушке, к дому, к той самой скамейке, где они сидели с Сашей в сиреневых зарослях до зари. Письма приходили часто, почти каждую неделю. Она носила их с собой, перечитывала в перерывах между парами, в электричке по дороге домой. Потом промежутки стали длиннее: две недели, три, месяц. Она убеждала себя, что у него просто нет времени, что служба заканчивается, что он скоро вернётся. Но когда на четвёртую неделю она открыла почтовый ящик и снова увидела пустоту, внутри неё что-то дрогнуло. Она написала ему письмо. Короткое, тёплое, без упрёков. Просто чтобы сказать: «Я жду». Ответа не было. Она написала ещё через неделю — уже тревожнее, с вопросом: «Ты в порядке?» Молчание затянулось. Она перестала спать. Смотрела в потолок по ночам и перебирала в памяти каждое его письмо, каждое слово, боясь, что она могла что-то пропустить. Что-то, что могло всё объяснить. Но так ничего и не находила. Когда молчание затянулось, она не выдержала и приехала к бабушке в деревню.

На перроне её встретил холодный ветер и душный запах сирени. Она шла до дома почти не дыша. Знакомый скрип половиц встретил её в сенях. В доме пахло деревом, травами и тишиной. Бабушка сидела на кухне, перебирала крупу и, казалось, совсем не удивилась её появлению. Они, как всегда, вместе сидели на кухне. Сначала Вера щебетала про их с Сашей планы, про город, про то, как они поженятся, когда он вернётся. Бабушка молча поглядывала на Веру и качала головой. Потом Вера замолчала и тихо сказала: «Письма от него перестали приходить, ба. Совсем. Я не знаю, что и думать».

Бабушка молчала так долго, что Вера уже хотела повторить вопрос, но бабушка только тихо и тяжело вздохнула: «Ты прости меня, Верушка, — сказала она, не глядя на внучку. — Но ты должна знать. Не могу я молчать, сердце за тебя болит».

Вера замерла. Что-то в бабушкином голосе заставило её содрогнуться — пауза, которая повисла между ними, тяжёлая, как набрякшая туча за окном. Она перестала дышать и смотрела на бабушку во все глаза.

Бабушка отложила крупу в сторону, провела ладонью по столу, будто собираясь с мыслями, и продолжила: «Ко мне Сашина мать давеча заходила. Сказала, что он на другой женится — городской, и в деревню не вернётся. Совсем. Не жди, не жди ты его, милая».

Вера смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами, и слова падали в неё, как камни в воду. Она не верила. Не могла поверить. От лица отхлынула кровь, и оно стало таким бледным, что бабушка испугалась. Пальцы сильно сжали кружку, до онемения, но Вера ничего не чувствовала.

Бабушка заохала и подвинулась ближе к внучке: «Верушка...»

Но Вера не откликнулась. Даже не вздрогнула. Тогда бабушка погладила её по голове, встала и пошла к печке поправить угли. Уже у печки обернулась и тихо сказала: «Прости ты душу мою грешную, милая. Тяжело мне на тебя смотреть — ждёшь, веришь, а он…ополосник…».

Вера молчала. Она смотрела на бабушку и не видела её — только тени на стене, только свет лампы, который дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Мысли путались, и она пыталась собрать их в одну, ясную, но они рассыпались как зёрна, которые бабушка перебирала на столе. Она просто сидела, не двигаясь, чувствуя, как внутри неё что-то медленно и тяжело опускается на дно. Вера перевела дыхание. Пальцы разжались, и кружка, которую она держала, глухо стукнула о стол. Она повернулась к бабушке и тихо спросила: «Ты сама-то веришь, ба?»

Бабушка пожала плечами. Вера съёжилась и отвернулась в окно. Руки её, ещё минуту назад сжимавшие кружку, бессильно упали на колени. На кухне было душно, но в открытое окно тянуло прохладой. За окном бушевала сирень, а тяжёлые свинцовые тучи накрыли всю деревню. Воздух стал плотным и липким, и на мгновение всё затихло. Вдруг острая молния разрезала небо пополам, и оно глухо ударилось о землю. Вера резко выпрямилась и выдохнула: «Так вот почему он перестал писать… Вот почему…».

Бабушка перекрестилась: «Господи милостивый, спаси и сохрани!»

Дождь безжалостно забарабанил по стёклам. Раскаты грома то тут — то там обрушивались на кипящую водой землю. Вера поднялась и, не оглядываясь, ушла в свою комнату. Бабушка лишь окрестила её вслед. Вера села на кровать в кромешной темноте, обняла колени и прижалась подбородком к рукам. Она всё ещё не могла поверить в услышанное. За окном сирень швыряло ветром, она хлестала ветками по стёклам, и каждый удар отдавался где-то в груди. Вера сжималась всё сильнее, будто пыталась стать маленькой-маленькой, совсем крошечной, чтобы спрятаться от этой внезапной боли. Горло давило, но она не плакала. Вопросы без ответа начали один за другим биться о рёбра, не находя ответа, и теребили её душу всю ночь. «Почему он перестал писать? Он же говорил, что любит. Говорил, что мы поженимся. Значит это всё было неправдой? Или Наталья Леонидовна всё придумала?» Она сжимала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Что я сделала не так? Почему он не сказал мне сам? Почему тогда не попрощался?» Вере казалось, что её сердце больше не бьётся. Она попыталась вспомнить его лицо, его голос, последнее письмо, которое он написал. Оно было тёплым, как всегда. В нём не было ни слова о другой. Ни слова о конце. «Если он собрался жениться на другой — почему не написал? Почему заставил узнать это от матери?» Ответов не было. Она так и не сомкнула глаз до утра. Когда за окном начало светать, она пошевелилась, встала с кровати и подошла к окну. Стекло было холодным, за ним всё ещё моросил мелкий дождь, и сирень стояла мокрая, тяжёлая, пригнутая к самой земле. Вера ничего не чувствовала. Одно только было ясно: она не может здесь больше оставаться. Она не могла смотреть на этот дом напротив, на эту дорогу, на эту сирень. Она собрала вещи и уехала в город. Навсегда. Бабушка не удерживала. Только сунула в дорогу пирожков, свою тёплую шаль, обняла и перекрестила вслед. Вера сидела в поезде и смотрела, как за окном проплывают поля, леса, деревни. Ей казалось, что она оставляет здесь не только бабушкин дом, но и часть себя.

«Я не вернусь, — сказала она себе. — Я не смогу вернуться». Но в глубине души она знала: она вернётся. Просто не знала, когда.

Вера не возвращалась десять лет. Слишком больно ей было ступать на эту землю. Видеть эту сирень, эту скамейку, где они сидели с Сашей. А ещё больнее было увидеть самого Сашу. Десять лет она жила с этой болью внутри — как с занозой, которую нельзя вытащить, потому что она уже срослась с кожей. Бабушка её понимала. Приезжала к Вере сама, подолгу сидела с ней на кухне в городской квартире, и не спрашивала ни о чём. Она просто была. Привозила с собой покой, запах трав и чувство, что мир не рухнул, а просто затих. И Вера, сама того не замечая, начала дышать. Сначала — только выдыхать. Потом — вдыхать. А потом однажды она поймала себя на том, что ждёт бабушку, как ждут солнца после дождя. Она медленно возвращалась к жизни через бабушкин чай, через тишину, через то, что кто-то сидит напротив и не требует ничего. В городе Вера чувствовала себя чужой. Она ходила на работу, встречалась с подругами, стояла в очередях, но всё это было похоже на кино, которое она смотрела со стороны. Она не знала, как жить в этом мире, где всё так быстро, так громко, так пусто. Она иногда выходила на балкон и смотрела на огни города, на бесконечные окна, в которых горел свет. И думала о том, что за каждым окном — своя жизнь, свои радости и боли. А у неё — только эта пустота. Жизнь шла своим чередом. Вера с головой ушла в работу, и дни стали похожими друг на друга.

А потом случилось то, чего Вера боялась больше всего…

Глава 2

Звонок от бабы Клавы застал Веру на работе. Она помнила только голос — глухой, надтреснутый, как старая половица: «Верочка, бабушки Шуры больше нет. Приезжай, милая». И тогда она бросилась в деревню. Она не помнила, как бросила трубку. Не помнила, как выбежала из офиса, как села в такси, как взяла билет на поезд. Всё было, как в тумане.

Баба Клава жила через два дома от бабушки. Столько же, сколько Вера себя помнила. Она была не просто соседкой, а приятельницей бабушки. Они вместе выращивали рассаду, сушили травы, шептались по вечерам на крыльце. Когда-то давно, в конце 80-х, они вместе поехали в далёкую командировку, откуда бабушка привезла много почётных грамот и болезнь. Тихую, но смертельную.

Теперь этот телефонный звонок изменил всё. В поезде Вера сидела у окна, но совсем не различала пейзажей. Она смотрела на своё отражение в стекле и не узнавала себя. Лицо было бледным, чужим, с глазами, которые не видели ничего вокруг. Она вспоминала, как бабушка провожала её в город десять лет назад, как сунула пирожки в дорогу, как сказала: «Всё будет хорошо, Верушка. Ты только не забывай наш дом». А она уже почти забыла. Теперь этот голос звучал в её голове, как эхо. Она попыталась вспомнить бабушкино лицо в тот вечер, но картинки расплывались как акварель. «Я так долго не приезжала, — с горечью подумала она. — Я думала, что у меня ещё есть время. А его не было». Колёса стучали по рельсам, и каждый удар отдавался где-то в груди. Она закрыла глаза и думала только об одном: «Успеть». От станции до деревни было пять километров. Автобус, как назло, в тот день не ходил. Вера выскочила на перрон и побежала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она бежала по просёлочной дороге, мимо полей, мимо колодцев, мимо старого клёна, словно неведомая сила несла её к родному дому. Она не знала, сколько прошло времени. Может пол часа. Может целая вечность. Когда вдалеке наконец показались крыши домов, она не сбавила шага — она побежала ещё быстрее, пока не увидела знакомую калитку.

Когда она добралась до дома, на кладбище уже собрались люди. Переступив ворота кладбища, она увидела толпу людей в чёрном. Внутри всё оборвалось. Вера сделала ещё несколько шагов, и вдруг ноги перестали слушаться. Она замерла, глядя перед собой, туда, где за людьми в чёрном виднелась свежая земля, доски и гроб. Она не хотела верить, что это правда случилось. Соседка баба Клава шагнула к ней навстречу, но Вера ничего не слышала и не видела. Прошла мимо, как сквозь воду.

Воздух изменился — она чувствовала запах влажной земли, свежих стружек и чего-то ещё, сладковато-горького, чего она боялась. Вокруг неё шептались люди, но она не слышала их. Она подняла глаза и увидела гроб, стоявший на краю могилы на двух свежеструганных досках. Ещё не опустили. Вера рванула с места и упала на колени прямо в сырую траву, обжигаясь о комья земли. Припав к краю гроба, она посмотрела на бабушкино лицо — маленькое, сморщенное, в ситцевом платочке, завязанном узлом под подбородком. На лице бабушки Шуры застыло тихое, блаженное выражение. Краешек губ был чуть приподнят, будто она улыбалась. Или только собиралась.

«Я здесь, ба. Я успела. Ты слышишь меня, ба? Прости. Пожалуйста. Прости меня», — прошептала Вера. Голос не слушался, слёзы душили, но она держалась. Она поправила седые бабушкины волосы, выбившиеся из-под платка и глаза начало жечь невыносимо сухо, будто внутрь насыпали песка. Горло сжалось так, что дышать стало нечем. Вера прижала ладонь к груди. Там, где должно было биться сердце, зияла пустота. В один миг сердце осиротело. Слёзы жгли веки, она дрожала, но не издала ни звука. Плечи ходили ходуном, пальцы впились в край гроба, и она чувствовала, как дерево впивается в кожу, но не могла разжать рук. Воздух перестал доходить до лёгких.

Вдруг она ощутила на голове чью-то ладонь. Тёплую, живую, нездешнюю. Пальцы легко прошлись по волосам, задержались на макушке. Вера замерла. Сердце пропустило удар. Она боялась оглянуться и увидеть пустоту, и потому не отводила взгляда от бабушкиного лица. Боялась, что та исчезнет, если она отвернётся.

Она стояла на коленях, вцепившись в край гроба, и чувствовала, как время теряет свой ход. Где-то рядом вздыхали люди, где-то всхлипывала баба Клава, ветер качал макушки берёз, но Вера провалилась в вакуум и очнулась только тогда, когда кто-то легонько коснулся её плеча. Она подняла голову, с трудом возвращаясь в реальность, и увидела рядом бабу Клаву.

— Верочка, — сказала баба Клава тихо. — Пора.

Вера медленно поднялась с колен, которые намокли, платье и плащ испачкались в земле и траве, но она ничего не замечала. Всё её внимание было приковано к гробу, который начали закрывать. Она видела, как деревянная крышка медленно опускается, как исчезает бабушкино лицо, как последний луч света касается её лба. И в тот миг, когда крышка почти сомкнулась, Вера рванулась вперёд.

— Нет! — вырвалось у неё. — Подождите! Я не успела…

Кто-то схватил её за плечи, люди притихли. Вера смотрела на гроб, который почти закрылся и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Она вырывалась, задыхаясь от слёз, которые наконец хлынули.

— Я не успела, ба! Я не успела сказать тебе! Я люблю тебя! Ты слышишь? Я люблю тебя!

Голос сорвался, и она замолчала. Руки, которые держали её, не отпускали, но она больше не вырывалась. Она лишь перекрестилась и прошептала: «Прощай, ба». В носу защипало от запаха сырой земли. Она стояла и смотрела на гроб, который вот-вот опустят в землю, и не могла поверить, что бабушка лежит там, внутри. В глазах стояла влажная пелена, плечи всё ещё подрагивали.

Баба Клава обняла её и прижала к себе.

— Тише, милая, — шептала баба Клава. — Тише. Она уже там, где ей хорошо.

Вера молчала. Она не знала, как жить. Она не знала, как дышать. Она не знала, как встать и пойти дальше, когда бабушка осталась там, в сырой земле, а она — здесь, с пустотой в груди.

Баба Клава взяла Веру под руку и тихо сказала: «Пойдём ко мне, милая. Помянуть надо». Вера покорно шла за бабой Клавой, совсем не различая дороги. За столом у бабы Клавы она села на лавке с краю и все поминки сидела как в тумане: не слышала, о чём говорят люди, не видела их лиц, не чувствовала запаха стряпни. Голоса доносились до неё, как через толщу воды — глухо и неразборчиво. Она думала о том, как бабушка Шура говорила: «Не бойся, когда меня не станет, Верушка. Я всегда буду с тобой. Ты это почувствуешь». Вера смотрела на свои руки, сжатые на коленях, и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит. «Ты здесь, ба? — прошептала она мысленно. — Ты правда здесь?» Ответа не было. Только пустота, которая росла внутри, заполняя собой каждую клетку. И вдруг — в углу, где горела лампадка, пламя на мгновение мигнуло. Всего на секунду. Вера подняла глаза и посмотрела в ту сторону. Ей показалось, что кто-то стоит в тени за иконами. Не силуэт, не тень, а просто ощущение, что там кто-то есть. Она моргнула и видение исчезло, по телу разливалось странное тепло. «Ты здесь», — подумала она. Вера не знала, сколько просидела так, глядя в пустоту. Деревенские начали расходиться, и комната почти опустела. Кто-то коснулся её плеча, и она вздрогнула. Баба Клава стояла рядом, накинув платок:

— Оставайся, Верочка, переночуешь у меня. Негоже тебе одной сейчас.

Вера покачала головой:

— Спасибо, баб Клав. Я в бабушкин дом пойду.

Баба Клава вздохнула:

— Ну, ступай с Богом! Но если что — я рядом.

Потом она достала из кармана фартука старый ключ на синей изоленте и протянула Вере:

— Бабушки Шуры не стало, а ключ у меня остался. Твой он теперь.

Вера взяла ключ и сжала в ладони. Металл был холодным, а изолента — чуть липкой и тёплой, как живая. Вера кивнула, стянула платок с головы и медленно поплелась по тропинке к бабушкиному дому.

Она шла и чувствовала, как ключ в её ладони становится всё тяжелее, будто он весил больше, чем просто кусок металла. Она смотрела под ноги, на знакомую тропинку, на старые деревья, которые помнили её детство. Когда до калитки осталось несколько шагов, она подняла голову и увидела, что у самого входа разросся колючий шиповник. Она остановилась. Забор прохудился, столбы давно просили замены — время шло быстрее, чем она успела заметить. Вера положила руку на калитку и почувствовала, как под пальцами отслаивается старая краска, оставляя на коже мелкую труху. Она провела пальцами по выщербленной доске, чувствуя, как заноза чуть кольнула пальцы и одёрнула руку. Вера замерла, не решаясь войти, и медленно обернулась. За спиной стоял тот самый дом. Его окна смотрели на неё тёмными проёмами. Воспоминания нахлынули так резко, что в горле стало невыносимо горько. Собравшись с силами, она открыла калитку и ступила на крыльцо бабушкиного дома. Она почувствовала, как подошва ботинка проваливается на одной из досок. Время не щадило ничего вокруг. Перила были холодными и влажными. Она провела по ним пальцами, чувствуя, как вечерняя сырость оседает на коже. На входной двери висел тяжёлый навесной замок. Руки не слушались. Вера с трудом вставила ключ, сняла замок и открыла дверь. Из дома на неё пахнуло валерианой, старой шубой, детскими воспоминаниями и пирогами, которых уже никогда не будет. В сенях было темно и прохладно. Она провела рукой по косяку, дерево было шершавое. Вера шагнула из сеней в комнату. Половица под ногой жалобно скрипнула. Бабушка всегда говорила, что это дом вздыхает, когда радуется гостям. Но сейчас единственной гостьей была Вера. Где-то за печью тихо цокнул сверчок и замолк. В комнате было полутемно. Вера решила не зажигать свет. Всё было на своих местах: старый шифоньер, комод с потёртой столешницей, кресло у самого окна, круглый стол у стены. На столе белела любимая бабушкина кружка. Вера не решилась подойти к ней. В углу тускло мерцали иконы, их медные оклады поблёскивали в сгущающихся сумерках. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним росла та самая сирень. Лиловая, мокрая, тяжёлая. Сирень всё ещё помнила её. Вера не знала, помнит ли она саму себя. Горе накрыло её с головой, оставив внутри звенящую пустоту. Она опустилась в старое бабушкино кресло у окна прямо в дорожном плаще, поджала ноги и привалилась щекой к мягкому подлокотнику. Веки тяжелели, сознание уплывало. Ей почудилось, что бабушка снова рядом, гладит по голове и шепчет: «Спи, родная. Завтра будет новый день».

«Ты здесь, ба?» — прошептала Вера, уже проваливаясь в сон. И не услышав ответа, уснула.

Глава 3

Вера проснулась от крика соседского петуха. Настойчивого, горластого, будто тот требовал, чтобы она немедленно вставала. Этот «будильник» она помнила ещё с детства. Каждое утро петухи будили её, а она, ещё не открывая глаз, звала: «Ба!» И всегда слышала в ответ шаркающие шаги, скрип половиц и бабушкин голос: «Вставай, соня, завтрак на столе». Тогда маленькая Вера улыбалась и знала — бабушка уже напекла гору пирожков и стомила её любимую кашу в печи. Это было так привычно, что казалось, так будет всегда.

Солнце уже лезло сквозь сирень прямо в лицо. Тёплое, жёлтое, ласковое. Вера всё ещё ютилась в старом бабушкином кресле, поджав ноги. Ноги затекли, шея болела, пальцы онемели, а плащ больно скатался подмышками.

— Ба! Ты не представляешь, что мне сегодня приснилось… — начала Вера спросонья.

Тишина в ответ была такой плотной, что её можно было потрогать. Вера замерла, а потом испуганно вцепилась пальцами в подлокотники, будто боялась упасть в эту тишину. Воздух застрял в груди, и она почувствовала, как пульс отдаётся в висках.

Она позвала бабушку по детской привычке. Но привычка больно ударила в пустоту. Вчерашний день вернулся одним ударом: кладбище, гроб, баба Клава, ключ. И пустота. Такая пустота, что казалось, внутри вырвали все внутренности. Вера зажмурилась, потом снова открыла глаза. Ничего не изменилось. Бабушка не воскресла. Она вдруг осознала с острой ясностью: бабушки Шуры больше нет.

Вера закрыла глаза, сжала челюсти, сдерживая подступившую слабость. В горле начал расти ком, который давил и мешал дышать. «Её нет, — пронеслось в голове. — Никогда больше не будет». Она задышала часто поверх этого кома, но он не проходил. Тогда она медленно вдохнула и выдохнула, с трудом разжав онемевшие пальцы, опустила ноги на пол и села прямо.

Вдруг ей почудилось, что она слышит привычное постукивание спиц где-то у печки. Она обернулась туда, где бабушка любила сидеть с вязанием. Но нет — там было так же пусто. Вера покачала головой, прогоняя наваждение. Тело было ватным, но она заставила себя подняться, опираясь на подлокотник, и шагнула к окну.

На окнах висели всё те же занавески с красными маками. На подоконнике стояли горшки с геранью — розовой и красной. Они цвели здесь всегда, сколько Вера себя помнила. Казалось, они даже не замечали, что дом опустел, и не собирались увядать. Внутри оконной рамы, между стёклами, лежал старый сухой мох с отрезами цветных тряпок — знакомых с самого детства. А за окном шумела та самая сирень. «Как тогда, десять лет назад», — подумала Вера, и сердце сжалось. На столе всё так же стояла бабушкина кружка с отколотым краем. В углу — иконы. А бабушки Шуры больше нет.

Вера посмотрела на своё отражение в оконном стекле — отрешённое, в помятой дорожной одежде. От неё всё ещё пахло вокзалом, пылью и чужими людьми. Вера поморщилась, подошла к столу, взяла бабушкину кружку и пошла на кухню. На старой плитке стоял синий эмалированный чайник. Вера вскипятила воду и заварила чай прямо в бабушкину кружку. Кружка была маленькая, круглая, в мелкий цветочек — розовый, голубой, чуть выцветший от времени и горячих чаёв. На краю была маленькая щербинка, которую бабушка не замечала или не хотела замечать. Вера провела по ней пальцем, и ей показалось, что она слышит бабушкин голос: «Целое — не значит живое, Верушка. Мы не выбираем, где нам треснуть. Но мы выбираем, чем наполниться». Вера держала кружку в ладонях и грела о неё замёрзшие пальцы. «Наполниться…», - повторила она вслух. Бабушка всегда добавляла в чай мяту, чабрец или зверобой. Вера сделала глоток и впервые за последние сутки почувствовала вкус. Она удивилась этому ощущению, будто кто-то тронул её за плечо и напомнил: ты здесь, ты жива, ты ещё чувствуешь. Она сделала ещё глоток, уже осознанно, чувствуя, как чай с травами разливается внутри теплом.

Вера поставила кружку перед собой и задумалась. Что же дальше? В городе её ждала пустая квартира, бессмысленная работа и тишина по вечерам. Мать звонила раз в год — на день рождения. Коротко, сухо, как по инструкции: «Ну, с днём рождения. Как дела?». Вера отвечала: «Нормально». И они обе знали, что это неправда. Мать никогда не спрашивала, чем она живёт, не звала в гости, не говорила «скучаю». Будто Вера была не дочерью, а далёкой знакомой, с которой надо раз в год отметиться, чтобы не потерять связь окончательно. После каждого такого звонка Вера чувствовала себя выпотрошенной — как будто вместо тепла ей подали пустую тарелку. Бабушка никогда не звонила. Она просто приезжала. Привозила пироги, молча садилась на кухне, смотрела на Веру своими добрыми глазами и всё понимала без слов. Теперь бабушки нет. И никто не приедет. Конечно, были приятельницы, коллеги, знакомые. Но никого, кто пришёл бы к ней в больницу, если бы она заболела. Никого, кто позвонил бы просто так, без повода. «Аня? Нет, она занята своей семьей. Лена? У неё свои проблемы. А если я исчезну — никто и не заметит».

Вера отхлебнула остывший чай и поставила кружку на стол. Она оглядела себя и поняла, что больше не может сидеть в этой грязной липкой одежде. Казалось, горе въелось в ткань так же глубоко, как дорожная пыль. «Баня — она как исповедь, Верушка. Жар тело парит, пар душу правит», — вспомнила она бабушкины слова. Она решительно встала, вышла в сени, обула старые бабушкины галоши и направилась к бане. Она шла по тропинке, пробитой в высокой мокрой траве, и вдруг подняла голову. Над ней, в чистом лазурном небе, резали воздух и весело насвистывали ласточки. «Свободные…», — прошептала она почти беззвучно. В груди что-то дрогнуло. Она перевела дыхание и пошла дальше.

За дровеником стояла старенькая баня — низкая, почерневшая от времени, с покосившейся дверью. Вера толкнула её, и та со скрипом отворилась. Внутри пахло сухим деревом, дымом, берёзовыми вениками и чем-то далёким, детским. Она провела рукой по шершавым брёвнам — те хранили тепло долгих лет. В углу стояли алюминиевые фляги с холодной водой, на полке — кусок старого серого мыла в треснувшем блюдце. Котёл был полон воды. Вера скинула плащ в предбаннике, живо закинула дрова в печь и чиркнула спичкой. Огонь лизнул бересту, потом схватился за дрова и в бане стало светлеть. Она присела на корточки, глядя, как пламя облизывает кирпичи, и вдруг подумала: бабушка тоже так сидела и поправляла угли. Она хотела было улыбнуться, но тут же сжала губы.

Пока баня набирала жар, Вера вернулась в дом. Она не знала, чем себя занять, и стала делать то, что подсказывали руки: вытерла пыль с подоконников, протёрла иконы, поправила занавески, переставила на столе бабушкины баночки, перебрала мелочи. Движения были привычными, почти бессознательными, будто руки помнили то, что голова уже забыла. Время от времени она останавливалась и прислушивалась к тишине, к дыханию дома, к тому, как потрескивают половицы. Ей казалось, что бабушка стоит за спиной и улыбается — или вот-вот окликнет её из кухни. Дом был пуст. Но он был полон голосов прошлого. Она слышала их в каждом скрипе, в каждом шорохе, в каждом луче солнца, который падал на пол. Старые часы на стене мерно отстукивали пустоту. И с каждым ударом маятника внутри неё что-то нарастало — как море, которое вот-вот выйдет из берегов.

Прошло несколько часов. Когда из бани уже валил густой пар, Вера нашла чистое полотенце и отправилась в баню. Там было жарко, как в летний полдень. Она плеснула ковшом воды на раскалённые камни и шипящий пар ударил в лицо, обжигая лёгкие. Этот пар вырвал из неё всё, что она держала внутри. У Веры перехватило горло. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как заколотилось сердце и как дрожат пальцы. Она смотрела на свои руки, которые казались какими-то чужими. А потом медленно взяла из кадки берёзовый веник, поднесла к лицу, вдохнула его зелёный горьковатый запах — и внутри неё что-то сломалось. Она резко хлестнула себя по плечам и веник рассёк воздух. Она продолжала хлестать себя по плечам, по спине, по ногам и веник врезался в разгорячённую кожу. С каждым ударом она шептала, задыхаясь:

— Прости, ба. Прости, что не приезжала. Прости, что не была рядом. Прости, что не успела. Прости...

С каждым ударом кожа краснела, становилась горячей, живой, и в этом жжении было освобождение. Все накопленные слёзы наконец хлынули — горячие, солёные, смешиваясь с потом и водой. Она плакала, не сдерживаясь, заливая лицо водой и задыхаясь от собственных рыданий. А когда внутри уже ничего не осталось, она опустилась на лавку, обессиленная и опустошённая. Дрожащей рукой зачерпнула ковш ледяной воды из фляги и облилась с головы до ног. Мир на мгновение исчез, а когда вернулся, она закуталась в полотенце и пошла в дом — еле живая.

Вернувшись в дом, она остановилась в сенях. Она чувствовала, как пар ещё поднимается от кожи, как волосы влажными прядями падают на плечи. Ей казалось, что баня вымыла из неё часть той тяжести, которую она носила в себе.

«Бабушка была права, — подумала она. — Жар парит, пар правит». С её волос ещё капала вода, по коже бегали мурашки от прохлады, а внутри всё ещё гудело тепло после бани. Она закуталась плотнее в полотенце и прошла в комнату, к старому бабушкиному шифоньеру. Ручка двери была холодной, гладкой от времени. Вера потянула её на себя, и изнутри пахнуло нафталином и чем-то неуловимым — может быть, старыми духами, а может, просто годами, которые осели в тканях. На вешалках висели бабушкины платья и халаты: ситцевые, шерстяные, с цветами и без. Вера провела рукой по одному из платьев — чёрному, в белый горошек. Она помнила, как бабушка надевала его на праздники, как поправляла воротничок перед зеркалом.

«Ну, скажешь, не пионерка?» — улыбалась бабушка и, придерживая юбку, начинала кружиться по комнате, отбивая чечётку в старых войлочных тапочках. Она смеялась, напевала частушки и платье разлеталось колоколом. Вере казалось, что в эти мгновения бабушка становилась моложе. А потом, запыхавшись, бабушка плюхалась на кровать, раскидывала руки в стороны, тяжело дышала и смеялась: «Ну всё, оттанцевала своё, Верушка. Теперь — твой черёд».

Вера улыбнулась сквозь подступившие слёзы и её взгляд упал на старый бабушкин халат — синий, в цветочек, пахнущий лавандой. Тот самый, который бабушка всегда надевала после бани. Вера, не раздумывая, стянула его с вешалки и надела прямо на голое тело, кутаясь, словно в кокон. Ткань была мягкой, тёплой, и этот запах лаванды вдруг стал невыносимо родным. «Как же я теперь без тебя, ба…» — прошептала Вера в пустоту и машинально засунула руки в карманы. В одном из них лежала старая бабушкина гребёнка. Деревянная, с редкими зубьями. После бани бабушка всегда расчёсывала ей свои волосы, приговаривая: «Господи, дай здоровья, волосу каждому — по силе, по веку». Вера крепко сжала гребенку, чувствуя, как зубцы гребёнки врезаются в ладонь, и зажмурилась, чувствуя, как слёзы снова подступают.