Читать книгу: «Вспомнить всё»

ВСПОМНИТЬ ВСЁ
Глава 1.

— Послушай. У меня до отпуска два дня — я головой уже не здесь.

Романов вёл машину левой рукой, правой переключая режимы телефона.

— Проводите встречи по итогам продаж за месяц без меня и вытряхивайте душу из территориалов. Мне имитация деятельности зачем?

Анатолий Романов говорил с напором. Круто выкрутив руль своей спортивной BMW, он буквально вонзил машину в пасть подземной парковки фитнес-клуба. От резкого манёвра по кузову словно прошла судорога, но он даже не поморщился — только пальцы сильнее сжали кожаную оплётку.

— Хорошо, Анатолий Кириллович, — раздался из громкой связи голос Алексея Денисова, исполнительного директора. — Хотя ваше присутствие их бы воодушевило…

— Их воодушевит отсутствие бонусов, если я не увижу результатов за второй квартал. — Романов резко заглушил двигатель. В наступившей тишине его голос прозвучал жёстче — металлическим. — Апрель с отрицательной динамикой и половина мая почти прошла. Сделаешь запись встреч — вышлешь мне.

В машине стало тихо.

— Нет. Нахера мне это надо в отпуске? Трахайтесь здесь сами.

Он говорил негромко, но каждое слово падало точно.

— Что меня интересует. План — факт. Какое отставание в моменте, что собираются сделать, чтобы его закрыть. План действий по каждому менеджеру, пошагово. Отгрузки — в штуках и в деньгах. И посмотри продуктивные звонки менеджеров. — Он сделал короткий вдох. — Я не удивлюсь, если они никуда не звонят.

— Анатолий Кириллович, там всё сложно со звонками…

— Значит, будем упрощать. — Голос его звучал ровно, почти скучающе, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, закалённая годами жёстких переговоров. — Через увольнения. Всё. Я занят. До связи.

Анатолий вышел из машины, подхватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и захлопнул дверь. Глубокий малиновый корпус его «трёшки» на секунду поймал свет парковочных ламп, и Романов задержал взгляд на машине. Он коротко похлопал ладонью по прохладному металлу кузова и зашагал к лифтам, перебросив сумку через плечо.

В зеркальной кабине лифта наконец позволил себе расслабить плечи. Тридцать три года. Собственник компании по поставке медицинского оборудования в лаборатории по всей стране. Шесть лет назад он списал со счетов восемь лет учёбы на лечебном факультете Второго меда, легендарной Пироговки, и ушёл в бизнес. Но медицина из него так и не вышла. Она осталась в руках — в точности движений, в привычке сначала оценивать состояние, потом действовать. Осталась в голове — в короткой формуле, которую он усвоил, подрабатывая студентом на скорой: сначала спасаем — потом разбираемся.

С третьего курса он работал санитаром — мыл пациентов и полы в операционной, менял бельё, таскал носилки. С четвёртого — уже стоял в процедурке, ставил уколы, ловил вены под раздражённые взгляды медсестёр. С пятого — брал ночные смены на скорой или в стационарах. К выпуску его руки не дрожали — и он привык принимать решения, когда времени на раздумья нет.

Для родителей, Кирилла Сергеевича и Аллы Борисовны, людей старой закалки, это стало ударом. Они мечтали о первом враче в роду, а получили бизнесмена. Родители до сих пор до конца не понимали, как он зарабатывает деньги. Они принимали его дорогие подарки с мучительной внутренней борьбой, и Анатолий это видел. Но объяснять не пытался. Он вообще не любил объяснять.

Толя родился в день космонавтики, возможно, поэтому его тянуло туда, где воздух разрежен, где нельзя ошибиться, где решение принимается на пределе возможностей.

Дух противоречия сидел в нём с младенчества. Если он не хотел есть, тарелка с кашей немедленно переворачивалась на пол или себе на голову, не важно. Воспитательница в детском саду как-то застала его за тем, что он запустил обе руки в сахарницу, и топнула на него ногой. Он топнул в ответ. А если уж он обнимал кого, то душил в объятиях, не ведая меры.

При всей своей открытости и прямоте, с которой он выплёскивал на собеседника всё, что накипело, Анатолий обладал удивительной способностью — вырезать целые куски реальности, делая их для других несуществующими. Он не врал. Он просто молчал. И если бы кто-то спросил, по какому принципу он отбирает то, о чём можно говорить, а что навсегда остаётся в его личном периметре, Романов искренне пожал бы плечами. Этого не знал и он сам.

В двенадцать лет он копил на велик, почти год. Отказывал себе во всём, откладывая все карманные деньги на мечту. Когда накопил нужную сумму, пришёл в магазин — и обнаружил пустые карманы. Кто-то вытащил деньги из куртки в автобусе. Он не рыдал, не метался, не искал виноватых. Просто пришёл домой, лёг лицом к стене и пролежал до утра. На вопрос мамы "Ты ужинать будешь?" буркнул "не хочу". О том, что случилось, не рассказал никому. Ни тогда, ни потом. Через полгода накопил снова.

О том, что ушёл из клинической практики, родители узнали только через год — когда у него появился первый офис и снятая на скромные деньги квартира. Формально он бросил медицину. Фактически — просто сменил поле боя. Теперь он говорил на одном языке с заведующими лабораториями и врачами клинической диагностики, понимал их потребности с полуслова, знал, что им действительно нужно, а что — маркетинговый шум. Просто вместо скальпеля выбрал прайс-лист.

В раздевалке он переоделся быстро, механически, хотя мысли продолжали работать на высокой скорости. За скорость его мыслительных процессов окружающие часто не успевали. Он угадывал окончание фразы, как в игре «Угадай мелодию», со второго слова. Ему не нужно было разжёвывать контекст, рисовать на пальцах риски — он видел картину целиком, пока собеседник только формулировал первую мысль. Поэтому часто перебивал, обрывал, завершал темы, которые считал пустыми, и молниеносно принимал решения, которые другим казались авантюрными. Но он не боялся рисковать, не боялся ответственности. Был лидером — волевым, независимым и, если его задевали, агрессивным.

В коллективе его опасались и уважали. Романов мог одним вопросом уничтожить подчинённого. На совещании, глядя на отчёт регионального менеджера, который жаловался на сложный рынок, Романов сочувственно качал головой:

— Петров, я понимаю, конкуренты злые, цены растут. Скажи, а у тебя самого-то голова на плечах есть, или ты её на корпоративе оставил? Ты мне тут про макроэкономику рассказываешь, а у тебя звонков активных — три штуки за неделю. Ты по ним что, молитвы читаешь, чтобы у нас закупали? Иди, работай, а не рассуждай».

Удар приходился точно в солнечное сплетение, лишая воздуха и желания спорить.

С женской частью команды мог флиртовать, но никогда не позволял себе оставлять следов катастрофы. Но сегодня мысли Романова то и дело сворачивали с деловой траектории в личное. До отпуска в Индонезии оставалось два дня. Потрясающий тур на яхте по островам, с дайвингом, снорклингом и, главное, с сёрфингом, который он обожал. Четырнадцать дней рая, плюс два на дорогу. Он спланировал это ещё осенью, оплатил всё по максимуму — никакого стандарта, только комфорт. И не только за себя, но и свою женщину, Марину.

Марина Орешкина. Её образ всплыл в голове, и Анатолий почувствовал привычный коктейль из желания и раздражения. Под стать ему — огненная до мозга костей: горячая, порывистая, прямолинейная. Глаза навыкате, когда злилась, и бархатные, когда хотела любви. Два высших, острый ум, должность в пиаре, умение зажигать зал. Они познакомились полтора года назад на конференции в Сколково, где он выступал спикером. Марина задавала вопросы из зала — цепко, умно, а потом подошла сама. Подошла и осталась в его жизни. Они никогда не жили вместе — оба слишком любили свою территорию. Вспышки между ними случались часто — такие же яркие, как их примирения, заканчивавшиеся бурным сексом.

Но последняя вспышка, вчерашняя, переполнила чашу. Анатолий лёг под штангу, и вес показался ему пушинкой по сравнению с тяжестью в голове. Разговор вернулся сам — без приглашения. Романов тогда только вышел из душа, мокрый, расслабленный, взял телефон и сразу понял: сейчас начнётся. Голос Марины в динамике звенел от обиды, которую она даже не пыталась скрыть.

— Марин, давай без захода с претензии. Сначала “привет”, потом всё остальное. — Голос звучал ровно, но уже холодно. — И мы это уже обсуждали. Не начинай по кругу.

— Иди к чёрту! — выкрикнула она. — Я тебе неделю назад писала, как меня подставили на работе, как я орала на подчинённых, как мне было херово! Ты ответил «держись». И всё. Не перезвонил, не приехал, даже цветы не прислал, как нормальный мужик. Для тебя мои проблемы — это просто фоновый шум!

Он коротко выдохнул, провёл рукой по мокрым волосам.

— Потому что это твоя работа, Марин. И ты с ней справляешься. Я не обязан прилетать каждый раз, когда у тебя сложный день.

— Это маркер! Маркер того, что тебе на меня плевать!

— Нет. Это маркер того, что ты хочешь, чтобы вокруг тебя всё крутилось. — Он уже не сдерживался. — А у меня есть жизнь помимо тебя. Прими это. Ты требуешь, чтобы я подстроился под тебя. Я не подстроюсь. И я устал от тебя. Честно.

— Мудак! — заорала она. — Ты устал? Это я устала! Ты меня обесценил, как женщину! Мне нужно внимание и любовь.

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Тебе нужно внимание — бери. Но не из меня насильно.

Внутри щёлкнуло.

— Про мудака я запомнил, — ответил он сухо. — А ничего, что я купил тебе поездку по островам? Это не про внимание?

— Вот и катись в свою поездку! — выпалила она и бросила трубку.

Он усмехнулся, глядя на погасший экран. «Ну, ладно…»

Романов привык решать, а не оправдываться. И в моменты, когда его зажимали в угол, бил наотмашь, не выбирая выражений. Однажды, во время очередной ссоры, не сдержался: «Слушай, Марин, может, тебе попить успокоительное в эти дни? А то ты как необъезженная лошадь». Тогда она разревелась, а он неделю вымаливал прощение, заваливая цветами. Но сейчас вымаливать не хотелось. Хотелось тишины.

Он решил мгновенно. Едет один. Марина не знает ни вылета, ни аэропорта. Всё организовал он. Сам занимался визами и бронями, её загранпаспорт после оформления так и остался в его сейфе.

«Хватит. Достала. Разрыв».

Он резко сел на скамью, восстанавливая дыхание после подхода. Его не остановила потраченная сумма. Анатолий умел прощать себе такие потери, если они ложились в логику его свободы. Свобода дороже.

В его взгляде часто читался не холодный расчёт и не хищная цепкость, а опасная мягкость, которая появляется у человека, привыкшего, что мир чаще всего соглашается с ним ещё до того, как он закончит фразу. Романов был не из тех мужчин, которых не замечают. Высокий, широкоплечий, с лёгкой, почти кошачьей грацией. Лицо открытое, с упрямым волевым подбородком, оттенённое русой трёхдневной щетиной, которую он поддерживал почти нарочно. Волосы тёплого блондинистого оттенка, с меловым холодком, лежали мягкими волнами. Глаза — уже не мальчишески голубые, а словно затянутые стальной дымкой, серо-голубые.

В нём сочетались мальчишеская открытость и взрослая ирония человека, который слишком много раз слышал «да» там, где другие получают отказ. Его уверенности позавидуешь, упёртости — тоже.

Для женщин он — мужчина, после встречи с которым несколько дней ноет сердце, а потом они долго не могут объяснить подругам, почему же, чёрт возьми, ничего серьёзного так и не произошло. Ответ прост. Он относился к тому типу мужчин, про которых говорят — летний полдень. Прекрасен. Ярок. И совершенно не предназначен для того, чтобы оставаться навсегда. Его улыбка сражала многих.

Он не женат и не планировал. Его устраивали свободные отношения с женщинами, по поводу чего с родителями велась постоянная, затяжная война. Кирилл Сергеевич и Алла Борисовна хотели внуков, но никакие намёки, по меткому выражению отца, не могли «вывести их барана на нужный тренд».

Накачав мышцы, но не успокоив нервы, Анатолий вышел из фитнес-клуба. Вечерняя Москва встречала его гулом машин и моросящим дождём. Он сел в машину, завёл двигатель и подумал:

«Завтра нужно съездить к родителям, попрощаться и ключи оставить от квартиры».

Он вырулил с парковки. Впереди дорога домой, где его ждал раскрытый чемодан и тишина, которую он так хотел.

Глава 2

— Так, Аля. Вот всё, что ты просила, — Кирилл Сергеевич Романов выгружал на кухонный стол туго набитые пакеты, и в его голосе звучала гордость человека, успешно выполнившего миссию. — Не нашёл только базилик. Переживём?

— Переживём, — отозвалась Алла Борисовна, уже раскладывая на столе контейнеры, готовясь к ритуалу раскладки продуктов. Её руки двигались размеренно, каждая вещь знала своё место: сыр в холодильник, крупы в шкафчик, овощи в нижний ящик.

— Ещё мороженое купил и молока, тебе на коктейль, — добавил он, будто между прочим, но в интонации сквозило довольство: он помнил, она любит.

— Спасибо тебе, мой родной, — Алла Борисовна подошла и приобняла мужа за талию, прижавшись щекой к его плечу. Жест был привычным, отточенным за десятилетия, но в нём не чувствовалось механической повторяемости — только тепло.

Кирилл Сергеевич на секунду замер, принимая эту благодарность с внутренним удовольствием. Алла всегда чувствовала, ему дороги такие моменты.

— Во сколько он приедет?

— К часу обещал. На обед.

Алла Борисовна замерла на мгновение, глядя на мужа, и в этом взгляде мелькнула тень — быстрая, взмах крыла. Она ничего не сказала, только продолжила раскладывать продукты.

Кирилл Сергеевич распахнул холодильник и с размаху сунул колбасу на полку. Туда же, не глядя, полетели две пачки масла и творог — приземлились с глухим стуком.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — Алла Борисовна слегка улыбнулась. Но Кирилл Сергеевич только крякнул.

— Ну, ты же хотела что-то сказать? Говори уж.

Он захлопнул холодильник и повернулся к жене, скрестив руки на груди. Поза закрытая, но глаза смотрели мягко — он всегда так смотрел на неё, даже когда спорил.

— Не пили его сегодня, — тихо сказала Алла Борисовна, выпрямляясь и глядя мужу в глаза. — Он едет так далеко и не приходил почти месяц. Он вообще перестанет к нам приходить, если будет чувствовать себя неуютно.

— Неуютно... — Кирилл Сергеевич покачал головой, будто пробуя слово на вкус. — Слово-то какое подобрала. А кто ему скажет правду, если не мы? Тридцать три года — возраст Христа. Детей нет, семьи нет. Он как будто всё время куда-то бежит. Только не к жизни, — добавил он уже тише.

— Вот, — Алла Борисовна подняла палец.

— Что "вот"? — Кирилл Сергеевич снова открыл холодильник, словно проверяя, всё ли закинул.

— Вспомни себя молодым. Тебя бы точно выбесило, если бы тебе это сказали. Это сравнение, "возраст Христа", ему сейчас со всех сторон твердят. А гонка эта безумная, да…

Разговоры про образ жизни сына время от времени поднимались Кириллом Сергеевичем в виде прямых вопросов Толе. И эти разговоры никогда не заканчивались хорошо. Алла Борисовна прижала руки к груди.

— Ты помнишь, как он в двадцать пять сказал, что не женится никогда? И что наша архаика его достала. Что люди устают друг от друга и на каждом отрезке жизни будет свой человек и это нормально, — тихо спросила Алла, глядя в чашку.

— Помню, — хмыкнул Кирилл Сергеевич. — Я тогда чуть стол не перевернул.

— Ты не стол перевернул. Ты его чуть из дома не выгнал.

— Потому что есть понятие семейных ценностей! Можно скакать, как мотылёк, опыляя вокруг себя ромашки, чёрт с тобой. Но тогда уж не заводи детей, чтобы они не страдали. А жизнь без продолжения рода я считаю пустой. И мужика, который не может взять на себя ответственность в этом вопросе, а думает только о том, как бы повеселее прожить его никчёмную жизнь, я не понимаю. Это моё мнение. Я его никому не навязываю, — резко закончил Кирилл Сергеевич.

Алла Борисовна посмотрела на него с некоторым недоумением, но промолчала.

— Что?

— Я с тобой полностью согласна, — сказала она, вздохнув. — Только здесь не про ответственность. С ответственностью там всё в порядке, судя по его работе.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.

— Наверное, это всё же про выбор, Кира. Он всегда выбирает или всё, или ничего. Может быть и отношения строит так же, мы просто не знаем. Или семья — или свобода. Или любовь — или независимость. Или идеальная женщина — или никакой. А жизнь устроена так, что приходится брать и то и другое, по чуть-чуть, и мириться с неидеальностью. Он этого не умеет.

Алла Борисовна помолчала, глядя в окно. Иногда ей казалось, что сын живёт так, будто падать ему нельзя. Ни разу. И от этого становилось страшно.

Она вздохнула и опустилась на стул, обводя взглядом кухню — уютную, родную, с вазочками на полках и старой люстрой, которую они купили ещё в девяностые. Взгляд задержался на раскрытом холодильнике, где всё лежало кое-как — Кирилл Сергеевич никогда не умел раскладывать продукты, это была её территория.

— Я столько всего передумала о нём... — голос её дрогнул. — Не понимаю, что не так. Говорят, корни нужно искать в воспитании. Но у него такой пример перед глазами, в твоём лице... Я не знаю. Может, мы где-то передавили… или наоборот — не додали… — она сжала пальцы.

— И я не знаю, — буркнул Кирилл Сергеевич, но из тона пропала прежняя воинственность. — Внуков мы не дождёмся, как я понимаю.

— Да вот не факт.

Он уставился на жену. Алла Борисовна поняла, что фраза прозвучала двусмысленно.

— Я в том смысле, — поспешно добавила она, — что ребёнок может появиться и без семьи. Просто мы с тобой к этому ребёнку никакого отношения иметь не будем и знать про него, скорее всего, тоже.

Лицо её стало печальным и потерянным. Кирилл Сергеевич захлопнул холодильник — на этот раз аккуратнее — и подошёл к жене. Тяжёлая ладонь легла ей на плечо, пальцы чуть сжались, передавая тепло.

— Слушай, — сказал он мягко, почти шёпотом. — Да чёрт с ним. Пусть живёт, как хочет. — Всё равно всё сделает по-своему. Я не буду ему ничего говорить. В конце концов, мне главное, чтобы... — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы ты не переживала. Давай собаку себе заведём? Хочешь?

— О, Господи! — Алла Борисовна всплеснула руками, но в глазах уже затеплилась улыбка. — Кира, какую собаку? Кто с ней будет гулять? У тебя давление, у меня ноги.

— Ну, тогда кота, — не сдавался он. — Коты сами гуляют.

***

История Кирилла Сергеевича и Аллы Борисовны началась задолго до этой кухни, задолго до Толика, задолго даже до их свадьбы. Она началась в душный летний день, когда он, двадцатилетний студент третьего курса, согласился подменить знакомую в приёмной комиссии.

Кирилл вообще легко соглашался на такие вещи. Друзья знали: если нужно кого-то встретить, куда-то съездить, что-то организовать — звони Романову. Это свойство — лёгкость на подъём — осталось с ним навсегда.

В тот день они сидели с приятелем за столом, заваленном папками, и от нечего делать развлекали себя чтением имён абитуриентов.

— Ядвига! — хмыкнул приятель. — Ты слышал такое имя?

— А это! — Кирилл ткнул пальцем в другую строчку. — Борислав. Склеили Борю со Славой, что ли?

— Ты фамилию глянь — Шерамышкин. Такое бывает?

— А это вообще, — Кирилл нашёл глазами нужную строку, — палиндром какой-то. Имя дурацкое. Алла.

Он засмеялся, поднял глаза. И замер.

Перед столом стояла девушка. Невысокая, стройная, отчего казалась почти миниатюрной. Две русые косы, аккуратный вздёрнутый носик и серо-зелёные глаза. На щеках играл румянец, то ли от жары, то ли от смущения.

— Здравствуйте, — тихо произнесла она. — Я, наверное... меня зовут Алла.

Приятель рядом тоже замер. Потом они оба, синхронно, как по команде, встали. И оба заулыбались — глупо, растерянно, по-мальчишески.

— Прости, — выдохнул Кирилл. — Мы просто играли тут, от нечего делать. Не со зла.

— А я пакет оставила, — девушка указала на край стола. — Копии документов приносила и вот... забыла.

Она говорила спокойно, не демонстрируя обиды, но Кирилл вдруг остро почувствовал: она хочет уйти. Девушка развернулась, и в этом движении Кирилл увидел столько достоинства, что решил: сейчас или никогда.

— Стой! — выпалил он, удивив самого себя. — Я должен загладить вину! Молочный коктейль хочешь?

Алла остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него — и в этом взгляде уже не было желания убежать, только лёгкое удивление и что-то ещё, что Кирилл тогда не сумел распознать, а потом вспоминал всю жизнь.

— Ты не виноват, что моё имя тебе не нравится, — сказала она просто. — Мне оно самой не очень нравится. Так что заглаживать нечего.

Она сделала паузу. Кирилл затаил дыхание.

— А молочный коктейль я люблю, — улыбнулась Алла. — Очень.

Через месяц он понял, что не представляет жизни без этой улыбки. Через пять, в ноябре, — сделал предложение. А в декабре они уже играли студенческую свадьбу — скромную, весёлую, на которую собралась вся общага. И с этого момента стало ясно: рядом с ней он будет учиться не только действовать, но и слушать.

На втором курсе Алла позвонила Кириллу расстроенная:

— Представляешь, завалила историю. Преподаватель сказал, что я отвечаю не по билету, а из головы. А я учила, честно!

— Так, — Кирилл мгновенно включил режим решения проблем. — Завтра я схожу к нему, поговорю. Мужик, наверное, принципиальный, надо объяснить, что ты отличница. Я умею с такими разговаривать.

Алла помолчала.

— Кир, не надо. Он пожилой, заслуженный. Если ты придёшь и начнёшь... ну, напористо, ему это вряд ли понравится.

— А что предлагаешь? Сидеть и ждать?

— Думаю, лучше я сама подойду на консультацию. Спрошу, что не так, как ему нравится отвечать. Он же не зверь, просто у него своя манера.

Кирилл хотел возразить — он привык действовать, пробивать, решать. Но вдруг понял: она права.

— Ладно, — сказал он нехотя. — Твой преподаватель — тебе виднее.

Через неделю Алла пересдала на пятёрку.

— Ну что, — улыбнулась она, — не пришлось моему рыцарю спасать принцессу?

— Принцесса сама спаслась, — проворчал Кирилл, но в голосе звучала гордость. — Умная у меня принцесса.

Они не спешили с детьми. Кирилл считал: сначала образование, твёрдая почва под ногами. "Всему своё время, Аля. Ребёнок не должен знать нужды". И она согласилась — потому что привыкла ему доверять. После университета Кирилл ушёл в науку. Биофизика, лабораторные исследования, сложные приборы — его мир был миром точных измерений и строгих формул. Он защитил диссертацию, потом докторскую, его статьи публиковали в ведущих журналах, а доклады на конференциях собирали полные залы.

Алла Борисовна закончила биологический факультет, в дипломе значилось: «биолог, преподаватель биологии». Первые годы после института она работала в лаборатории при НИИ эпидемиологии — сидела с пробирками, писала отчёты, мечтала о большой науке. Но в девяностые институт лихорадило, зарплату задерживали, а потом и вовсе сократили половину ставок. Алла Борисовна тогда не стала искать новое место в науке — слишком ненадёжно.

Репетиторство началось случайно. Кому-то из знакомых понадобилось подтянуть ребёнка по биологии перед экзаменами. Алла Борисовна согласилась помочь — просто так, по-соседски. А когда ученик неожиданно поступил в медицинский, потянулись другие. Сарафанное радио работало безотказно: «Та самая Романова, которая готовит с нуля до поступления».

К тому времени, когда Толик пошёл в старшие классы, Алла Борисовна уже зарекомендовала себя, как репетитор с именем. К ней записывались, родители передавали её номер из рук в руки как семейную реликвию. Она знала все подводные камни вступительных экзаменов, все слабые места абитуриентов, все темы, на которых сыпались даже отличники. И когда встал вопрос о подготовке собственного сына, сомнений не возникло: только сама.

Они занимались два года. Не как мать с сыном — как требовательный педагог и способный, но расслабленный ученик. Она гоняла его по тестам, заставляла пересдавать, если результат ниже ожидаемого, и не делала скидок на усталость.

Толик поступил в Пироговку с первого раза. Экзамены сдал на отлично, хотя на собеседовании чуть не провалился — слишком прямолинейно отвечал, не так, как ждут. Но высокие баллы позволили с запасом перекрыть проходной. Родители тогда обрадовались. Их мальчик станет врачом.

Они прожили вместе почти сорок лет. И до сих пор по утрам Кирилл Сергеевич варил жене кофе, а она завязывала ему шарф, когда он уходил на лекции. И до сих пор, ссорясь, они мирились до заката — потому что засыпать в обиде друг на друга считали глупостью.

И до сих пор, когда он говорил "давай заведём собаку", а она отвечала "у тебя давление", оба знали: это просто способ сказать друг другу "я здесь, я с тобой, мы справимся".

В прихожей зазвенел звонок.

— Приехал! — Алла Борисовна вспорхнула со стула, и лицо её мгновенно преобразилось: печаль ушла, осталась только радость.

Кирилл Сергеевич одёрнул рубашку и направился к двери открывать.

— Ну, встретим блудного сына, — буркнул он, но глаза его смотрели на дверь с тем же нетерпением, что у жены.