Цитаты из книги «Гений и богиня», страница 15
Я был очень счастлив, и
меня даже начало мучить неприятное ощущение, будто здесь что-то неладно. И
весьма скоро я сообразил, что Счастливая жизнь у Маартенсов означала измену
родному очагу. Это значило, что в течение всей жизни с матерью я не
испытывал ничего, кроме скованности и хронического чувства вины. А теперь,
став членом языческого семейства, я нашел не только счастье, но и добро;
совершенно неожиданно я даже обрел религиозное чувство, я впервые понял, что
означают все эти слова в Посланиях. Скажем, что такое благодать - я был
полон ею под завязку. Обновление духа - я испытывал его постоянно, тогда как
единственное, что я чувствовал в пору своей жизни с матушкой, - это
мертвящая древность Писания.
А впрочем, сегодня ведь канун Рождества, так что история о
привидениях как раз кстати. И потом, ты мой старый приятель, и даже если ты
состряпаешь из этого повестушку, что тут особенного?
Его крупное морщинистое лицо осветилось ласковой иронией.
- Если тебе это неприятно - не буду, - заверил я. На сей раз он
рассмеялся открыто.
- И великие обеты в огне страстей сгорают, как солома, - процитировал
он. - Скорей я доверю своих дочек Казанове, чем свои тайны романисту. Пламя
литературных соблазнов еще жарче, чем сексуальных. И клятвы литераторов
сгорают еще легче, чем супружеские или монашеские.
А когда Кэти вернулась с рынка, я называл ее "миссис Маартенс и прикладывал все старанья к тому, чтобы выглядеть таким же лучезарно-безмятежным, как и она. Для меня это, разумеется, было лицемерием. Тогда как для нее — всего лишь проявлением ее олимпийской природы.
"Ты так на меня смотрел, — пожаловалась она два дня спустя, — словно нашел бифштекс на необитаемом острове. Не надо этого делать. Заметят. К тому же я не бифштекс, я нормальный человек, нежареный."
В тишине действие есть действие. Будучи описано и обсуждено, оно превращается в этическую проблему, в casus belli, в источник неврозов. Заговори Кэти — и где бы мы очутились, скажи на милость? В безнадежно запутанном лабиринте угрызений совести и самобичеваний. Конечно, и до этого находятся охотники. А есть и те, кто ненавидит подобные пещи, но в силу раскаянья чувствует себя обязанным страдать. Кэти (благослови ее Боже!) не была ни методисткой, ни мазохисткой.
А если поглядеть отсюда, — и он изобразил ось нынешнего Джона Риверса, — я скажу, что оба мы были наполовину правы и оттого целиком заблуждались: она — стоя по ту сторону добра и зла на своей олимпийской позиции (а ведь олимпийцы были всего-навсего кучкой сверхъестественных животных, наделенных чудотворными способностями), а я — вообще не выходя за рамки добра и зла, по уши увязнув в слишком человеческих понятиях греха и социальных условностей.
Она рыдала. Я любил ее, она жестоко страдала. И тем не менее все, что пришло мне на ум, — это сказать: «Не плачьте». — Риверс пожал плечами. — Если не веришь в Бога и загробную жизнь — а я, сын священника, конечно, не верил, разве только в переносном смысле, — что еще ты можешь сказать, столкнувшись со смертью?
— Подумать только, — сказал Риверс, — подумать только, что когда-то все мы были такими. Сначала ты — кусок протоплазмы, годный лишь на то, чтобы поглощать и перерабатывать пищу. Потом из тебя получается вот такое существо. Почти сверхъестественно чистое и прекрасное. — Он снова прижался щекой к детской головке. — Дальше наступает противная пора прыщей и обретения половой зрелости. Потом, после двадцатилетнего рубежа, на пару лет становишься Праксителем. Но у Праксителя вскоре появляется брюшко, начинают редеть волосы, и последующие сорок лет деградации постепенно превращают венец творенья в ту или иную разновидность человека-гориллы. Ты, например, — горилла субтильная. Я — красномордая. А бывает еще разновидность гориллы под названьем «преуспевающий бизнесмен» — ее представители похожи на детскую задницу со вставными зубами. А уж гориллы-самки, жалкие старухи с нарумяненными щеками и орхидеей на груди… Нет, давай не будем о них говорить, даже думать не будем.
Невыносим, но стоит того.
Я и забыл, какой ты тогда был красавчик. Римская копия Праксителя. — Разве я не дотягиваю до оригинала? — огорчился он. Я покачал головой. — Взгляни на нос, — сказал я. — Взгляни на лепку челюсти. Это не Афины; это Геркуланум. Но, к счастью, девушек не интересует история искусств. Для любых практических амурных целей ты был парень что надо, настоящий греческий бог.
