Цитаты из книги «Гений и богиня», страница 14

"К этому вообще-то привыкаешь", — повторил он. — В четырех словах заключены пятьдесят процентов всех Утешений Философии. А остальные пятьдесят процентов можно выразить шестью: "Брат, всяк помрет, как смерть придет".

Дабы достичь приличной степени опьянения, Генри вполне хватало чая и обыкновенной беседы

В действительности фарс существует лишь для зрителей, для участников же - никогда. То, что происходит с ними - это либо трагедия, либо сложная и более или менее мучительная психологическая драма.

До чего все-таки

груб наш язык! Если умалчиваешь о физиологической стороне эмоций, грешишь

против фактов. А если говоришь о ней, это выглядит как желанье прикинуться

пошляком или циником. Страсть или тяга мотылька к звезде, нежность, или

восхищение, или романтическое обожание - любовь всегда сопровождается

какими-то процессами в нервных окончаниях, коже, слизистой оболочке, железах

и пещеристой ткани. Те, кто умалчивает об этом, - лжецы. К тем, кто не

молчит, приклеивают ярлык развратника. Тут, конечно, сказывается

несовершенство нашей жизненной философии; а наша жизненная философия есть

неизбежный результат свойств языка, абстрактно разделяющего то, что в

реальности всегда нераздельно. Он разделяет и вместе с тем оценивает. Одна

из абстракций "хороша", а другая "плоха". Не судите, да не судимы будете. Но

природа языка такова, что не судить мы не можем. Иной набор слов - вот что

нам нужно. Слов, которые смогут отразить естественную цельность явлений.

Духовно-слизистый, к примеру, или дерматолюбовь.

- Внутри золото, - подтвердил Риверс. - Поэзия по сути своей. Но,

разумеется, если как следует погрязнуть в трухе и мусоре, который вываливают

на нас глашатаи общественного мнения, станешь с самого начала исподволь

загаживать свои впечатления; станешь пересоздавать мир в свете собственных

понятий - а твои понятия, конечно же, суть чьи-нибудь еще; так что мир, в

котором ты живешь, сведется к Наименьшим Общим Знаменателям твоей культурной

среды. Но первичная поэзия никогда не исчезает. Никогда, - уверенно заключил

он.

- Даже в старости?

- Даже и в старости. Конечно, если не потеряешь уменья возвращать

утраченную чистоту.

- Что ж, удается тебе это, позволь узнать?

- Хочешь верь, хочешь нет, - ответил Риверс, - но порой удается. Или,

быть может, вернее сказать, что порой это на меня находит. Например, вчера,

когда я играл со своим внуком. Всякую минуту - превращенье свинца в золото,

напыщенной менторской трухи в поэзию, такую же поэзию, какой была вся моя

жизнь у Маартенсов. Каждое ее мгновенье.

Какая пропасть

между впечатлением и запечатлением! Такова наша жалкая доля - чувствовать

подобно Шекспиру, а писать о своих чувствах (конечно, если тебе не выпадет

один шанс на миллион - быть Шекспиром), словно агенты по продаже

автомобилей, или желторотые юнцы, или школьные учителя. Мы вроде алхимиков

наоборот - одним прикосновеньем превращаем золото в свинец; касаемся чистой

лирики своих переживаний, и она превращается в словесный мусор, в труху.

"Джон! - радостно окликнула она, увидев меня,

потом подбежала и опустилась рядом на колени. - Как хорошо, что вы здесь, -

сказала она. - И Грампушка... Я уж думала... - Она замолкла и коснулась

указательным пальцем кончика носа, губ, подбородка. - У меня все на месте?"

- спросила она, "На месте, - подтвердил я: - Может, даже слишком". Она

засмеялась, и то был скорее смех облегчения, нежели радости. "Меня чуть не

унесло", - призналась она. "Куда?" - спросил я. "Не знаю, - она покачала

головой. - Этот ветрюга. Дует и дует. Все у меня из головы выдул - и вас, и

Грампуса, и всех остальных, всех домашних, все школьные дела и все-все, что

я знала, о чем думала когда-нибудь. Все выдул, ничегошеньки не осталось -

только ветер и ощущение, что живу.

Поднимаешься туда - и перед тобой

распахивается небо от края до края. Целых сто восемьдесят градусов добротной

неизъяснимой тайны. Там бы просто сидеть молча. Но в те дни я еще мнил своим

долгом развивать собеседника. Поэтому вместо того, чтобы дать ей спокойно

полюбоваться Юпитером и Млечным путем, я принялся сыпать давно надоевшими

фактами и цифрами: тут тебе и расстояние в километрах до ближайшей

неподвижной звезды, и диаметр галактики, и последнее сообщение о

спиралевидных туманностях из Маунт-Вилсона. Рут слушала, но это едва ли

способствовало ее развитию; наоборот, она как бы впала в метафизическую

панику. Такие пространства, такие сроки, такая уйма недосягаемых миров,

скрытых за другими далекими мирами! А мы-то, перед лицом вечности и

бесконечности, забиваем себе головы разговорами и домашними хлопотами,

стараемся куда-то поспеть вовремя, выбираем нужного цвета ленты для волос и

зубрим алгебру с латинской грамматикой!

В

детстве ты полон насыщенным раствором чувства, ты носишь в себе смесь всех

переживаний - но в непроявленном виде, в состоянии неопределенности. Иногда

причиной кристаллизации служат внешние факторы, иногда - твоя собственная

фантазия. Тебе хочется добиться какого-нибудь особенно волнующего ощущения,

и ты упорно трудишься сам над собой, пока не добудешь его - ярко-розовый

кристалл удовольствия или, к примеру, зеленый с кровавыми потеками ком

страха; ведь страх - такое же волнующее переживанье, как и прочие, страх -

это смешанное с опаской наслаждение.

- Есть такое словечко - омораливанье? - вдруг спросил Риверс.

Я покачал головой.

- Ну так должно быть, - настаивал он. - Потому что именно к этому

средству я прибегал в своих письмах домой. Я излагал события; но я постоянно

омораливал их. Откровение превращалось у меня в нечто тусклое, обыкновенное,

высоконравственное. Почему я остался у Маартенсов? Из чувства долга. Оттого

что доктор М. не умеет водить машину, к тому же я могу пособить по мелочам.

Оттого что детишкам не повезло с учителями - двое их наставников никуда не

годятся, - а я могу кое-чему подучить их. Оттого что миссис М. была так

добра, что я почел себя просто обязанным остаться и хоть чуть-чуть облегчить

ее тяжкую долю. Разумеется, я хотел бы жить отдельно; но разве годится

ставить свои личные прихоти выше их нужд? А поскольку вопрос этот был

обращен к моей матери, ответ, конечно, подразумевался однозначный. Какое

лицемерие, какое нагромождение лжи! Но услышать истину было для нее так же

невыносимо, как для меня - облечь ее в слова.