Читать книгу: «Handyman»

Пролог

Ночь в Боготе — это когда город притворяется, что спит, но на самом деле просто ждёт, пока кто-то сделает ошибку. Я стою в тени между двумя ржавыми грузовиками на заброшенной парковке у старого склада в Санта-Фе. Фонари мигают через один, жёлтый свет падает на лужи, как будто кто-то разлил дешёвый виски. Руки в тонких чёрных перчатках. Куртка — куплена здесь же, за наличные, без чека. Я готов уже четыре дня. Не три часа, как раньше думал, а четыре полных дня. Потому что я не люблю сюрпризы. Сюрпризы — это для тех, кто верит в удачу. Я верю в планирование.

Всё началось с новостей. Три месяца назад в местных газетах появились первые заметки: девочки 12–16 лет исчезают в бедных районах. Через неделю-две находят тела в заброшенных складах — череп проломлен, следы от ударов молотком. Один и тот же инструмент: строительный молоток с когтем, дешёвый, китайский, такие продаются в любом хозяйственном на Каррера-Седьмой. Он не насиловал их — просто бил по голове, раз за разом, пока не переставали дёргаться. Восемь жертв. Восемь имён в полицейских отчётах, которые я скачивал в интернет-кафе под чужим Wi-Fi. Он выбирал тех, кто ходил один, возвращался из школы или с работы. Оставлял тела аккуратно — как будто хотел, чтобы их нашли быстро. Полиция называла его "Martillero" (Молотобоец). Пресса — "El Matador de Niñas" (Убийца девочек). Я называю его просто: Четырнадцатый.

Я начал подготовку сразу по прилёте. День первый: снял комнату в отеле в трёх кварталах от склада — с окном на улицу, чтобы создать алиби (камеры отеля фиксируют, как я вхожу и выхожу в "обычное" время). День второй: прошёлся по барам и магазинам в районе, где он охотился. Подслушал разговоры таксистов, уборщиц, торговцев. Один таксист рассказал, что видел подозрительного типа — высокий, худой, с сумкой инструментов — несколько раз в одном и том же переулке. День третий: купил молоток в том же хозяйственном на Каррера-Седьмой. Продавец спросил: "Para reparaciones?" (Для ремонта?). Я улыбнулся: "Да, для одного очень важного ремонта. Давно пора починить то, что сломано". Он рассмеялся. Я нет. День четвёртый: разведка склада. Проверил входы-выходы, отсутствие камер, пути отхода — через задний двор в переулок, потом в метро. Всё продумано. Если что-то пойдёт не так — у меня три запасных варианта. Я всегда думаю на три шага вперёд. Потому что один шаг назад — это когда тебя ловят. А меня не ловят.

Он опаздывает на девять минут. Я знаю его расписание: каждую среду в 23:40 он приходит сюда "проверить работу". Сегодня — с пакетом: новый молоток и бутылка рома. Он всегда берёт ром перед "работой". Как ритуал. Я вижу его силуэт — высокий, худой, сгорбленный, как будто носит на плечах весь свой грех.

Он заходит внутрь. Ржавые ворота скрипят. Я даю тридцать секунд. Затем иду следом.

Внутри — темнота, запах плесени, старого масла и чего-то металлического. Он включает фонарик телефона. Луч скользит по бетону, по ящикам. Останавливается у стены — его любимое место.

Я подхожу бесшумно.

— Buenas noches (Добрый вечер), — говорю тихо.

Он разворачивается. Фонарик в лицо. Он видит меня — высокого, спокойного, в капюшоне. Рука тянется к сумке — там нож на всякий случай.

— ¿Quién eres? (Кто ты?)

Не отвечаю. Достаю фото девочек — распечатанные в том же интернет-кафе. Держу перед ним. Восемь лиц.

Он узнаёт. Страх в глазах — чистый, как первый удар.

— ¿Qué carajo…? (Что за чёрт…?)

Бью в солнечное сплетение — коротко, точно. Он падает на колени. Телефон катится. Фонарик освещает нас сбоку. Наступаю на руку. Хруст. Он кричит — эхо глушит.

Сажусь на корточки. Достаю молоток — тот самый, из магазина. Он холодный, тяжёлый.

— Ты бил их восемь раз, — говорю спокойно. — Я ударю один. Чтобы было честно. И быстро.

Он пытается отползти. Хватаю за волосы, прижимаю к стене. Он плюётся, ругается. Я поднимаю молоток. Хочу, чтобы он увидел. Чтобы понял.

Держу фото перед его лицом.

— Посмотри на них. Они смотрели на тебя так же. Ты думал — это сила. Это не сила. Это конец.

Он хрипит. Пытается закрыться руками. Я бью — один точный удар в висок. Кровь. Тишина. Тело сползает. Глаза открыты, пустые.

Проверяю пульс — нет. Затем достаю маркер. Пишу на стене:

AHORA NADIE MÁS SUFRIRÁ POR SUS MANOS (Теперь никто больше не будет страдать от его рук)

Sus víctimas: (Его жертвы:) María López, 13 años (13 лет) Ana Rivera, 14 años (14 лет) ... Elena Díaz, 15 años (15 лет)

Пусть увидят. Пусть поймут: это не случайность. Это приговор тому, кого они ловили месяцами и не поймали. Пресса назовёт это делом Handyman. Звучит почти мило — как будто я пришёл починить кран. На самом деле я просто починил то, что мир сломал. И мне не смешно. Хотя иногда думаю: если бы он знал, что его последний "ремонт" будет с таким инструментом, он бы, наверное, взял выходной. Черный юмор помогает. Держит меня в равновесии. Потому что внутри — та же трещина, что и в 16 лет, когда я смотрел, как умирает отец. Кровь на ковре. Тело. И я, который не смог ничего сделать. С тех пор я делаю. Потому что если не я — то кто?

Вытираю молоток о его куртку. Оставляю рядом с телом — как он оставлял. Выхожу через чёрный ход. Дождь смывает следы.

Самолёт в 4:17. Майами. Сиэтл. Такси. Дом.

«Far Horizon». Захожу через чёрный ход. Снимаю куртку. В зеркале — обычный мужчина 35 лет. Брюнет, голубые глаза, лёгкий загар. 185 см. Ничего особенного. Если не считать, что я только что починил ещё одну проблему мира.

Кофеварка. Альбом в ящике — тринадцать фото. Каждое — место, где я был "до". Добавляю селфи с площади Боливар — улыбаюсь в камеру, как турист. Закрываю.

Кофе в кружке. Сажусь. Смотрю на дождь.

Я дома.

Но тот, кто внутри, шепчет: "Ещё не всё починил".

Допиваю. Переворачиваю табличку: «Открыто».

Обычный день.

Глава 1.

Часть 1. Приглашение

Утро в «Far Horizon» — это всегда один и тот же ритуал: в 8:45 открываю дверь, переворачиваю табличку «Открыто», включаю кофеварку, раскладываю свежие дождевики от Patagonia по полкам. Запах резины и свежесмолотого кофе — мой способ убедить мир (и себя), что всё под контролем. Клиентов ещё нет, только бегуны под дождём мелькают за витриной. Я стою у окна, смотрю на серую улицу и думаю: ещё один день, когда никто не знает, кто я. Итан Кроу. Просто Итан Кроу, который продаёт рюкзаки людям, мечтающим о приключениях, которых у них никогда не будет.

Телефон звонит в 10:17. Код +81. Дядя Рэй. Рэймонд Кроу, младший брат отца. Шестьдесят два года, 175 см, телосложение как у человека, который до сих пор может поднять ящик с инструментами одной рукой и не вспотеть. Бывший военный, уволен в девяностых за то, что «слишком хорошо» выполнял приказы. С тех пор в Токио: импорт ножей, экипировки, рыболовных снастей. Но его настоящие связи — портовые склады, тихие сделки, люди, которые решают проблемы за наличные и молчание. Он никогда не звал меня в это. Я никогда не спрашивал.

— Итан, мой мальчик, — голос низкий, с привычной хрипотцой. — Ты всё ещё продаёшь палатки тем, кто боится комаров больше, чем жизни?

Я усмехаюсь в трубку.

— А ты всё ещё продаёшь туристам «аутентичные» катаны из Тайваня?

Он смеётся — коротко, как выстрел.

— Только самые острые подделки. Слушай. Приезжай. Давно не виделись. Не бизнес, не волнуйся. Просто... семейное. Сакура цветёт. У тебя там вечный дождь, а здесь — розовый снег.

Я молчу секунду. Пятнадцатая страна. Мысль приходит сама. Отгоняю её.

— Когда?

— Завтра. Билет купил. Первый класс. Послезавтра утром в Нариту. Я встречу.

Он не спрашивает согласия. Знает, что прилечу.

— Хорошо, дядя Рэй. Увидимся.

— И... привези что-нибудь из старого. Фото или... ну, сам поймёшь.

Он кладёт трубку. Я стою с телефоном в руке. «Из старого». Он имеет в виду отца. Что-то после той ночи в Форт-Лодердейле. Воспоминание вспыхивает: кровь на ковре, тело отца на полу, обычный молоток в углу комнаты — инструмент, который убийца взял с собой с кухни или из гаража. Один удар — и всё кончилось. Я стоял в дверях, шестнадцатилетний, и смотрел, как жизнь уходит из глаз отца. Не кричал. Не плакал. Просто смотрел. С тех пор что-то внутри меня сломалось навсегда. Желание справедливости и желание убивать сплелись в один узел. Но есть ещё одна причина, почему я использую только рабочие инструменты: молоток, отвёртку, пилу — то, что лежит под рукой у любого. Я надеюсь, что тот, кто убил отца, однажды заметит паттерн. Увидит новости о человеке, который «чинит» мир теми же средствами, и выйдет из тени. Потому что если он не придёт ко мне — я никогда его не найду. Это не просто психотравма. Это приманка. И я сам на неё насаживаюсь каждый раз.

Звоню Майку — менеджеру. Улетаю на две недели. Он привык. Закрываю магазин раньше. Пакую сумку: минимум вещей. Ничего подозрительного. Всё нужное найду на месте. Я всегда так делаю.

Перелёт в полусне. Первый класс — шампанское, плед, а я думаю: зачем именно сейчас? Что он хочет сказать?

Нарита. Утро. Дядя Рэй у выхода — чёрное пальто, седые волосы, глаза стальные, но с трещиной усталости. Обнимает крепко.

— Выглядишь как твой отец в тридцать пять, — говорит он. — Только глаза... они видели больше.

Едем в Сэтагая. Дом старый, японский с американскими акцентами: деревянные полы, низкие столы, но в кабинете — сейф и коллекция ножей на стене. Всё легальное. Почти.

Сидим на веранде. Сакура цветёт — лепестки падают медленно. Рэй наливает виски.

— Твой отец... — начинает он тихо. — Он верил, что ты пойдёшь другой дорогой. Не нашей. А потом та ночь. Я был в Корее. Прилетел через двое суток. Ты сидел в больнице, смотрел в стену. Не плакал. Просто... смотрел.

Я киваю. Не хочу углубляться. Он продолжает.

— Мы не нашли того ублюдка. Полиция сказала: случайный. Я знал — нет. Кто-то знал нас. Знал, как ударить больнее всего. Убил обычным инструментом — как будто это не человек, а поломка в системе. Я искал десять лет. Потом сдался. Уехал сюда.

Он делает глоток. Молчит секунду.

— Слышал про этого... Handyman? — спрашивает он тихо. — Новости по всему миру. Убивает серийных убийц, всегда рабочим инструментом. Молотком, отвёрткой, пилой — тем, что под рукой. Почерк... почти как у того, кто убил твоего отца. Один удар. Чисто. Без лишнего. Я иногда думаю... вдруг это он? Тот самый ублюдок, который вернулся и теперь «исправляет» мир? Но тогда почему только серийников? Твой отец не был таким. Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этого мира.

Я смотрю на лепестки, падающие на стол. Улыбаюсь — легко, почти шутливо.

— Дядя Рэй, если этот Handyman — охотник на серийников, то он вроде как хороший парень. По крайней мере, делает то, что полиция не может. А насчёт отца... нет. Тот, кто убил его, не стал бы ждать столько лет и менять стиль. Он бы просто исчез. Или пришёл за мной. А я всё ещё здесь. Живой. Продаю рюкзаки. — Я делаю паузу, смотрю ему в глаза. — И если этот Handyman действительно тот самый... то он бы уже закончил. Но он продолжает. Значит, не он. Или... значит, мир сломан сильнее, чем мы думали.

Рэй смотрит на меня долго. В его глазах — смесь боли и чего-то, похожего на страх. Он поднимает стакан.

— За твоего отца. И за то, чтобы мы никогда не узнали правду.

Мы чокаемся. Стаканы звенят тихо, как колокольчики под сакурой. Лепестки падают на стол между нами — розовые, хрупкие, как воспоминания. Разговор заканчивается. Но тишина между нами теперь другая. Глубже. Как будто мы оба знаем: правда ближе, чем кажется.

Вечером ухожу гулять. Днём Токио — хаос света: Синдзюку, толпы, запах рамена. Делаю селфи у храма Сэнсо-дзи, у реки Сумида, под лепестками. Обычные фото. Чтобы потом посмотреть и вспомнить: здесь я был просто человеком.

Ночь. Асакуса. Узкие улочки, красные фонари, почти пусто. Запах дождя и сигарет. Поворачиваю в переулок — и вижу.

Тело. Мужчина в чёрной сутане католического священника, лет пятидесяти. Лежит на спине в тени стены. Горло перерезано одним точным движением — от уха до уха, но не просто разрезано: рана глубокая, ровная, как будто сделана лезвием, которое использовали для ритуала. Кровь растеклась аккуратным полукругом вокруг головы — почти как нимб. Руки сложены на груди в молитвенной позе, пальцы переплетены, будто он умер в момент последней молитвы. Глаза открыты, устремлены вверх — на небо, которого в переулке не видно. На сутане — маленький серебряный крест, сорванный с цепочки и положенный рядом с раной, как будто маньяк хотел, чтобы священник «взял» его с собой. Паттерн я знаю из новостей: третий такой случай за полгода. Только священники. Горло перерезано одним движением, тело в позе молитвы или медитации. Мотив скрыт — возможно, месть за что-то личное, возможно, сломанная вера. Но однообразно. Холодно. Изобретательно в своей простоте.

Тот, кто внутри меня, шепчет: «Вот оно. Почини».

Я достаю телефон. Делаю фото — не тела, а переулка, фонаря, лепестков на асфальте. Селфи не нужно. Это не для альбома. Это для памяти.

Затем ухожу. Медленно. Никто не видит.

Токио спит. А я уже проснулся.

Часть 2. Тени под сакурой

Первые дни в Токио прошли в обманчивом спокойствии. Я гулял по улицам, делал селфи под сакурой, как обычный турист, но внутри уже работал механизм. Я не люблю ждать — жду, пока мир сам не подкинет мне инструмент. А здесь он подкинул целую серию.

Я начал с публичных источников. Утром, пока дядя Рэй был на встречах в порту, я сидел в маленьком кафе недалеко от дома с ноутбуком. VPN через несколько серверов — Гонконг, Сингапур, Амстердам. Ничто не должно вести к Сиэтлу. Я прошёлся по японским новостным сайтам: NHK, Asahi Shimbun, Yomiuri. Ключевые слова: «神父 殺人» (убийство священника), «喉切り» (перерезанное горло), «祈りのポーズ» (поза молитвы). Три случая за полгода. Все жертвы — католические священники (один буддистский монах в Киото, но полиция считает его отдельным). Тела находили в тихих переулках, всегда ночью, всегда в позе молитвы, крест сорван и положен рядом с раной. Ни записок, ни следов борьбы. Ни ДНК, ни отпечатков. Только аккуратность. Как будто убийца хочет, чтобы жертва выглядела мирно ушедшей.

Я углубился глубже. Через анонимный доступ к базам данных (я не хакер-киберпанковский гений, но годы практики сделали меня хорошим — простые уязвимости в старых полицейских порталах, открытые API новостных агентств, утечки в даркнете). Отчёты полиции Токийского управления общественной безопасности: предварительный портрет. Мужчина, 40–55 лет, японец, рост 170–175 см, среднее телосложение, спокойный, незаметный. Свидетели описывали его как «обычного человека в тёмной одежде, с капюшоном». Одна камера уловила силуэт — ничего чёткого, но видно: он шёл медленно, не спеша, как будто просто гуляет. Нет машины — пешком. Умный. Как я.

Я искал связи между жертвами. Посетил три церкви: католический собор в Асакусе (где нашли первую жертву), небольшую часовню в Янака (вторая) и католический центр в Роппонги (третья). Всё делал днём, как турист: заходил, ставил свечку, сидел в заднем ряду, наблюдал. Разговаривал с прихожанами — тихо, вежливо, на ломаном японском с акцентом. «Я из Америки, интересуюсь историей христианства в Японии». Люди открывались: священники были известны как «строгие, но справедливые». Но в разговорах проскальзывало: все трое были в одной комиссии по этике церкви в 2018–2020 годах. Там же всплыл скандал: обвинения в сокрытии случаев домогательств к несовершеннолетним прихожанам. Ничего не доказали официально — свидетели отказывались, документы «потерялись», дело закрыли. Но несколько семей ушли молча. Некоторые шептались: «Они знали и ничего не сделали». Священники отрицали. Комиссия сказала: «Нет доказательств». Я понял: убийца мстит за то, что церковь не услышала. За детей, которых сломали. За молчание. И я... понимаю его. Сам бы сделал то же самое. Если бы знал, что они виновны. Если бы видел доказательства. Это не убийство. Это баланс. Как и у меня.

Вечером я вернулся домой. Дядя Рэй ждал на веранде с виски. Сакура всё ещё цвела, лепестки падали, как розовый дождь.

— Ты много гуляешь, — сказал он, наливая мне стакан. — И не только по туристическим местам.

Я улыбнулся.

— Просто знакомлюсь с городом. А ты? Слышал что-то новое о тех убийствах священников?

Он кивнул медленно.

— В кругах... шепчутся. Полиция в тупике. Три жертвы — и все из одной старой комиссии. Говорят, кто-то мстит за то, что церковь скрыла. Давно. Может, ребёнок, которого не защитили. Или брат, сестра. Убийца не оставляет следов, но делает это... ритуально. Как будто хочет, чтобы они умерли в молитве. Будто говорит: «Ты молился — теперь молись вечно».

Я сделал глоток. Виски обжёг горло.

— А портрет? Есть что-то конкретное?

— Мужчина средних лет. Спокойный. Никто не запомнил лица — только силуэт. Как призрак. В криминальных кругах шутят: «Это не якудза. Это кто-то, кого церковь сломала». Но никто не знает. А ты... ты интересуешься почему?

Я пожал плечами.

— Просто страшно. Когда священников убивают в их же городе. Напоминает... старые времена.

Он посмотрел на меня долго.

— Да. Напоминает. Но будь осторожен, Итан. Токио — большой город. В нём легко потеряться. Или найти то, что не ищешь.

Мы замолчали. Лепестки падали между нами. Я знал: он подозревает. Не меня — просто чувствует, что я не просто турист. Но он молчит. Как всегда.

Прошла почти неделя. Я копал глубже: взломал закрытые форумы для бывших прихожан, перерыл архивы епархии через открытые утечки. Связи укреплялись — все трое подписали отчёт о «закрытии» скандала в 2019-м. Одна из жертв скандала — мальчик, который покончил с собой. Возможно, он и есть связывающее звено с убийцей. Или кто-то из его семьи. Я почти сочувствовал. Почти.

А потом — новое убийство.

Ночь с воскресенья на понедельник. Я гулял по Асакусе — не случайно, а по маршруту, где чаще всего находили тела. Услышал сирены. Пошёл на звук. Переулок за храмом — полицейские ленты, вспышки фотоаппаратов. Тело священника — отец Кендзи, 52 года. Горло перерезано, поза молитвы, крест рядом. Но на этот раз — ошибка.

Маленькая. Почти незаметная.

На земле, в луже крови, лежал смятый билет на метро. Не простой — с датой и временем, и чётким отпечатком пальца (кровь смешалась с чернилами принтера). Камера с ближайшего фонаря уловила силуэт — тот же, но теперь видно номер машины такси, которое стояло в конце переулка за минуту до убийства. Такси уехало, но номер — жёлтый, местный. Я сфотографировал всё незаметно. Вернулся в кафе неподалёку, взломал базу такси через старый API (уязвимость всё ещё жива). Машина принадлежит компании в районе Сибуя. Водитель — мужчина 48 лет, японец, живёт один. Имя: Хаяси Кендзиро.

Я знал: это он. Бывший прихожанин той самой комиссии. Брат одной из жертв скандала. Сломанный. Но отец Кендзи... я проверил его досье глубже. Он не был в той комиссии. Не подписывал отчёт. Не знал о скандале. Он пришёл в Токио только в 2022-м, из Осаки. Чистый. Добрый. Помогал детям в приюте. Никакой связи.

Я сидел в номере отеля, смотрел на фото билета и номер машины. Сердце билось ровно, но внутри что-то сдвинулось. Он начал с мести. Справедливости. За детей, за молчание церкви. Я бы сделал то же самое. Но теперь он убивает просто потому, что может. Потому что вкус крови стал сильнее, чем боль. Справедливость вышла за рамки. Превратилась в жажду. В то же самое, что и у тех, кого он когда-то ненавидел.

Тот, кто внутри меня, шепнул: «Он больше не жертва. Он монстр. Почини».

Я закрыл ноутбук. Пятнадцатая страна. Пятнадцатый ремонт. Но на этот раз — не за справедливость. За то, чтобы остановить то, что я сам когда-то начал.