Цитаты из книги «Вид с дешевых мест (сборник)», страница 4

И я знал тогда, как знаю и сейчас, что событиям не обязательно случаться в реальности, чтобы быть истинными и настоящими.

Я стоял и до сих пор стою на стороне книг, которые вы просто любите.

Детство – это было что-то такое, что нужно вынести, перетерпеть, а не получать от этого удовольствие. Пятнадцатилетняя каторга в мире, куда менее интересном, чем тот, который населяла другая, взрослая раса.

Чтение - это очень важно.

Книги - это очень важно.

Библиотекари - это очень важно. (И, кроме того, библиотеки - это, конечно, не бесплатный детский сад, но иногда там, среди полок, сами по себе растут и воспитываются какие-нибудь дети.)

Любая история повествует одновременно о многом: о своем авторе; о мире, который этот автор наблюдает, в котором живет и с которым имеет дело; о словах, которые он выбирает, и о том, как именно он употребляет эти слова; о самой истории и о том, что в ней происходит; о людях, действующих в этой истории. Любая история полемична; любая выражает какое-то мнение.

с тех пор ничего особенно не изменилось, за исключением разве что всего.

...история - это что угодно, что я выдумал и что заставляет читателя переворачивать страницы, а зрителя - продолжать смотреть на экран, и в конце не оставляет ни того, ни другого с ощущением, что его обжулили.

И еще - что великолепие и волшебство веры и мечты могут войти в плоть и кровь нашей жизни и творчества.

А если ты писатель, если рассказываешь истории - старайся рассказывать те, которые можешь рассказать только ты. Те, которые ты не можешь не рассказывать, которые стал бы рассказывать себе самому, если бы у тебя не было другой аудитории. Те, которые, пожалуй, чересчур много открывают о тебе миру.

Дуглас был уникальным. Конечно, то же самое можно сказать и о каждом из нас, но все-таки люди как-то группируются по сортам и типам, а Дуглас Адамс был такой один. Я в жизни не встречал никого, кто сумел бы так великолепно превратить Писательское Безделье в род высокого искусства. Никого, кто мог бы так жизнерадостно предаваться глубокому унынию. И никого такого же улыбчивого, кривоносого и постоянно окутанного едва уловимой аурой неловкости, которая, казалось, служила Дугласу своего рода защитным полем.Когда он умер, у меня брали много интервью – расспрашивали о Дугласе. Я отвечал, что, по-моему, он на самом деле не был романистом, хотя и написал несколько романов, ставших сначала международными бестселлерами, а четверть века спустя – признанной классикой. Он просто случайно споткнулся об эту профессию – вот и все. Ну, или врезался в нее спиной, или нечаянно сел на нее и сломал.