Цитаты из книги «Американские боги», страница 88
Сейчас площадь была бесцветной – зимний набросок реального места – и совершенно пустой.
There was a hollowness in the pit of his stomach which he told himself was simply a fear of going back to the world on the outside.
- Не влезай в неприятности, - напутствовал Среда. - Не высовывайся. Не баламуть воду.
- Все одновременно не делать?
Мужчина со щеками, испещеренными шрамами, шедший в веренице позади Вутуту, сказал:
— Они продадут нас белым дьяволам, которые увезут нас в свой дом за большой водой.
— И что с нами там сделают? — потребовала ответа Вутуту.
Мужчина молчал.
— Ну? — подстегнула его Вутуту.
Агасу попытался мельком глянуть через плечо. Им не позволяли говорить или петь на ходу.
— Возможно, нас съедят, — сказал наконец мужчина. — Мне так говорили. Вот зачем им нужно столько рабов. Это потому, что они вечно голодны.
История неоригинальная, как любая другая, уникальная, как любая жизнь. Жизни – что снежинки: складываются в орнамент, какой мы уже видели прежде. Они столь же похожи друг на друга, как горошины в стручке (вы когда-нибудь видели горошины в стручке? Я хочу сказать, когда-нибудь внимательно на них смотрели? Если присмотритесь, вам потом ни за что не спутать одну с другой), и все равно уникальны.
Ты пойми, что такое бог. Магии в этом нет никакой. Ты - это просто ты, но такой, в какого люди верят. Это как быть концентрированной, увеличенной сущностью самого себя. Это как стать громом, или мощью бегущего коня, или мудростью. Ты вбираешь в себя всю веру и становишься выше, круче, становишься чем-то большим, чем человек. Ты кристаллизуешься. А потом приходит день, и о тебе забывают, в тебя больше не верят, не приносят тебе жертв, им теперь плевать, и вот ты уже играешь в напёрстки на углу Бродвея и Сорок Третьей.
Даже Ничто не может длиться вечно.
Возможно, он провел в Нигде десять минут, а возможно, десять тысяч лет. Разницы не было никакой, время превратилось в концепцию, в которой давно уже отпала необходимость.
Он теперь не пон\мнил своего настоящего имени. Он чувствовал себя пусты очищенным в этом месте, которое и местом-то не было.
Он не имел формы в этой пустоте.
Он был ничем.
Это был сон, а во сне не бывает выбора: здесь либо вообще нельзя принимать решений, либо кто-то уже принял их за тебя задолго до того, как начался сон.
Все мы по большей части такие, какими нас воспринимают.
И, подумалось ему, в любой день он, пожалуй, предпочтет супермаркету придорожный аттракцион, каким бы дешевым и бесчестным или печальным он ни был.
