Читать книгу: «Дни голода и скорбей»

«Входите тесными вратами,

потому что широки́ врата и пространен путь,

ведущие в погибель, и многие идут ими»

(Мф.7:13)

«Господь знает дни непорочных,

и достояние их пребудет вовек:

не будут они постыжены во время лютое

и во дни голода будут сыты»

(Пс.36:18-19)

Наважденье

Падает снег и у меня грипп, а на площади перед моим домом катаются дети. Я опираясь локтями на подоконник наблюдаю через оконное стекло за этой снежной суматохой. Какие же они шустрые эти дети! Большие и совсем малыши в восторге, они резвятся вовсю: скользят, толкаются и падают собираясь кучками.

Ах! А вот и он – в обносках, грязный, с лохматой головой, в огромных деревянных башмаках, в дырявых чулках. Штаны пузырятся на коленях и вот-вот порвутся, также как они уже разорвались в промежности. Он – бледный, опухший, но проворный и сильный.

Разогнавшись издалека, он, лихо, будто летит примерно с дюжину метров. В этом неуправляемом движении он, как скользящий по льду камень, задевает других детей сбивая их с ног. И хоть никто из них не пострадал, всё равно, оправившиеся от падения, дети со злостью нападают на малыша. Их раздражает его ловкость в сочетании с тем, что он более грязен и мерзок, чем они. Они стаскивают гадёныша с накатанной дорожки на снежную обочину, избивают и бросают на тротуар лицом вниз. Ребёнок пытается встать, защищаясь вытянутыми вперёд руками, но он один против всех.

В ярости от обиды и боли, он уходит, хромая и жалобно плача. Именно так, наш братик Кеес, всегда возвращался домой, когда мы были детьми. У этого сладкого маленького Кееса были восхитительные слёзы, крупные и чистые, как капли росы.

Отходя от окна я вижу своё лицо, как через увеличительное стекло. Мои губы крепко сжаты, глаза полны слёз и я снова переживаю одну из мучительных сцен нашего детства. Эти сцены, которые сделали нас презираемыми и обиженными, были вызваны нашей нищетой, потому что, когда это делается только лишь ради развлечения, бьют всегда самых бедных.

Мои родители

До того как, непрерывно и неотвратимо ухудшающиеся обстоятельства их жизни, в конце концов сломали эти сильные натуры, мои родители были удивительно прекрасными людьми, хоть и совсем не похожими друг на друга.

Мой папа, Дирк Олдема, был родом из Фризии (сельская местность в Нидерландах, находящаяся на северном побережье страны; прим.пер.), высокий, ростом шесть футов, худощавый и стройный, как береза, и невероятно гибкий. У него были: очень свежий цвет лица, яркие светло-голубые глаза, прекрасные зубы, светло-каштановые вьющиеся волосы, певучий голос - лирический тенор с мягким, серебристым тембром, который заставлял, проходящих мимо, обращать на него внимание.

Больше всего он любил по вечерам сидеть со всеми своими детьми у очага. Петь песни хором или рассказывать смешные истории из своей солдатской жизни, когда он был трубачом. Или о том какая у него была красивая лошадь, и что, в то время как его сослуживцы пьянствовали, он штопал чулки всему своему полку, чтобы на заработанные деньги брать книги напрокат. Такие вечера были самым счастливым временем в его жизни.

Моя мама родилась и выросла в Льеже (город в Бельгии, крупный промышленный центр; прим.пер.). Она была маленькая брюнетка, пикантно красивая, очень стройная и хорошо сложенная, любила читать про авантюрные романы, но никогда не имела их в своей жизни. Мама предпочитала шиковать в ущерб удобству и, из-за плохого воспитания, это проявлялось: то в красивой шапочке с красными и белыми цветами поверх растрёпанной причёски, то в лаковых туфлях надетых на рваные чулки. Она обожала вместе с Миной, моей старшей сестрой, гулять по магазинам, рассматривать выставленные на витринах великолепные наряды якобы собираясь приобрести их для всех нас, упиваясь обсуждением наших вкусов и предпочтений, как будто это происходило взаправду. Они обе возвращались домой, витая в облаках, и продолжали беседу за чашкой сладкого кофе.

Для неё одной из главных прелестей этих красивых вещей было то, что они могли бы привести в бешенство наших соседок и тётушек. За неимением же этого изящества, когда у моей мамы была новая шапочка или платье купленное на распродаже, она наряжала самого младшего из детей и долго гуляла по нашей улице пока одна из этих соседок или тётушек не закипала от злости. Мамочка крутила задом играя с ребёнком и никого не замечая, но, краем глаза, она видела всё. И возвратившись с прогулки рассказывала, как тётушка наблюдала за ними сквозь маленькую щелочку в занавесках, а потом отправила маленькую кузину Каатье детально рассмотреть наряд моей мамы. И, конечно, тётушка позеленела от зависти, видя что, она и её ребёнок, так хорошо одеты.

Но, при этом, моя мама была очень доброй и, несмотря на нашу крайнюю нужду, я видела как она одалживала этим же соседкам свои лучшие наряды, чтобы они могли заложить их. И когда кто-то проявлял к ней немного симпатии, она слишком отдавалась тому, и проводила время в чужих домах, пренебрегая домашними делами и детьми. Мама была скорее хитрой, чем умной и жила так, как будто она - роскошная кукла.

Когда мама качала нас на руках, нежно убаюкивая, она всегда пела хвалу Богородице: "Мария, Царица Небесная!" И ещё, что-то непонятное, напевала о "голубых шёлковых платьях"(Голубой цвет, в виде исключения, разрешён для епархий Испании и Латинской Америки на праздники, посвящённые Деве Марии, вместо белого, а Нидерланды долгое время находились под испанской оккупацией; прим.пер.). Я слышала её поющей только когда была маленькой; позже страдания отучили её от этого. Я помню этот голос, очень звучный, полный обаяния. Даже когда мама состарилась, её голос сохранил столько интонаций, а её смех остался таким молодым, что в её обществе было радостно и легко.

Мой отец, сочетавшись браком сразу при увольнении из армии, стал жандармом. Это решение он принял главным образом из-за любви к лошадям. Моя мать, осиротевшая в тринадцать лет и вынужденная зарабатывать на жизнь кружевничеством, ничего, абсолютно ничего не знала о домашнем хозяйстве. С рассвета до поздней ночи ей приходилось крутить коклюшки, вставая с низкого стула только для того, чтобы сесть за стол, и сразу после еды возобновляя эту тяжелую работу. От усталости она начинала часто моргать и по этому взгляду, я видела, что происходит в её душе. А первым блюдом, которое она приготовила для моего отца, был картофель с льняным маслом в качестве соуса, вместо растительного масла.

И что дальше? Никогда знавшая, что такое быть ни от кого не зависимой, теперь, выйдя замуж, она могла, бессмысленно, потратить своё свободное время на пустую болтовню с жёнами других жандармов. И, частенько, когда мой отец возвращался с обхода, он находил, что ничего не готово и возвращался в седло не пообедав. Поэтому, когда он, на привалах, охотно, не желая портить отношений, выпивал немного алкоголя, которым угощали его другие жандармы; то возвращался с дежурства, боясь упасть с лошади. Его несколько раз понижали в звании и, в конце концов, уволили.

Потом он стал егерем, но ушёл с этой должности добровольно: он не мог надеть наручники на мужчину, который из-за полного отсутствия мяса в его рационе, застрелил кролика на своём собственном поле. Когда мой папа слышал выстрел из ружья, который казался ему подозрительным, то делал крюк, специально отклоняясь от маршрута, а ночью, он шёл и предупреждал крестьянина, что утром будет вынужден конфисковать спрятанное под репой ружьё и составить протокол.

Позже, опять из-за любви к лошадям, он устроился кучером в богатый дом, но требование сбрить усы ужаснуло его и он там не остался. Его дела становились всё хуже и хуже и он нанялся на работу в компанию занимающуюся извозом. Когда он, в первый раз, взобрался на сиденье извозчика ему было стыдно от такого унижения. Но позже он рассудил иначе, и говорил: что извозчики - это рабочие, а кучера работающие у богатых господ – это слуги.

Моя мама могла обходиться по несколько дней почти без еды и легко переносила это, в то время как, мой отец очень страдал от недоедания и, когда у них появлялось немного денег, они ссорились. Один хотел потратить всё на еду, а другой заявлял на это, что часть денег надо оставить на одежду и другие необходимые вещи. Поэтому, моя мама, всегда, припрятывала немного "В чулок" и это бесило моего отца.

Эти два человека, столь разные по внешности и характеру, поженились влюбившись в красоту друг друга. Их свадьба была взаимообменом двух девственностей и они родили девятерых детей. В остальном, их интересы и склонности почти ни в чём не совпадали, и в результате, из-за постоянных жизненных трудностей, их жизнь превратилась в бардак.

Нигде, кроме нашей семьи, я не слышала столько разговоров о красоте. Когда мы представляли себя сказочно богатыми, то обсуждали: чему бы мы научились, какими прекрасными вещами мы себя окружили; и, странно, что для таких голодных людей как мы, еда не была на первом месте.

Я помню в одно воскресенье, в обеденное время, мой отец хотел почитать для моей мамы, когда она кормила грудью новорожденного ребёнка, но ему мешали это сделать соседи, которые жили этажом выше. У них были гости, которые пели, топали ногами в такт музыке и стучали ножами по стаканам. Он уже, несколько раз, ругаясь, закрывал книгу, когда кто-то постучал в дверь. Это была соседка, которая пришла пригласить моих родителей разделить с ними веселье:

— Я сказала себе: моим соседям вечно нечем развлечься и они читают от скуки. Может вы хотите подняться наверх и порадоваться с нами?

Мой папа её поблагодарил, но в его, слегка высокомерном, тоне, сквозили презрение и обида, от того, что его сочли склонным к таким вульгарным развлечениям.

Женщина тогда сконфузилась и ушла.

Мой папа так любил природу, что когда нам удавалось вырваться за город, то у он чуть не плакал от радости. Даже кваканье лягушек в пруду вызывало у него умиление и когда мы хотели распугать их бросая в них камни, он говорил нам:

— Не прерывайте их разговоры, ведь они так хорошо болтают на своём языке! Они тоже трудятся для семьи, как и мы. И у них тоже есть дети. Но им не надо так страдать, как страдаем мы, потому что тогда они не будут такими жизнерадостными.

У меня почти нет приятных воспоминаний о нашей семье, после того как мне исполнилось девять или десять лет. Беда словно вцепилась в нас и, с рождением каждого нового ребёнка, ситуация только ухудшалась. А, от истощения и уныния моих родителей, голодные и скорбные дни были всё чаще и чаще.

Дело было вечером, когда я проснулась

Однажды, после полудня я, болея корью, сбежала из дома, чтобы посмотреть как мальчишки играют бросая шарики в курительные трубки, которые были воткнуты в землю. Я была поражена, увидев, что их тени, то увеличиваются, то уменьшаются при их движении. Мне было непонятно откуда взялись эти тени, и почему они так: то растут, то исчезают. И тут я внезапно почувствовала как меня схватили сзади, начали трясти и шлёпать куда ни попадя, крича во весь голос:

— Дрянная девчонка, ты же можешь умереть от того, что вышла на улицу!

Это была наша служанка, и это она - воспитывала меня таким образом. (У нас была прислуга - смех да и только! Моя мама, и так не успевая в то время с домашними хлопотами, из-за пятерых детей родившихся у неё, занималась ещё и своим рукоделием. У неё в то время было много заказов на кружева и ей пришлось нанять совсем молоденькую девушку для помощи по хозяйству.) Эта «гувернантка» отшлепала меня, как это принято делать у простолюдинов, наказывая непослушного ребёнка, и отнесла в деревянную детскую колыбель, похожую на корыто и стоящую прямо на полу у стены. Я заснула, а когда проснулась был поздний вечер.

Ах! Это восхитительное ощущение благополучия и уединения! Комната была залита светом, в камине пылал яркий огонь, моя мама плела свои кружева, а отец читал вслух "Тысячу и одну ночь". Иногда он останавливался чтобы обменяться мыслями с моей мамой.

— Като, если бы нам, нужно было только сказать: "Сезам, откройся!", я бы никогда, не позволил тебе, портить вечерами глаза, глядя на это кружево.

— Давайте радоваться тому, что я нашла эти заказы в таком маленьком городе. И потом, мне нравится моё ремесло. А эта гирлянда получается такая красивая, потому что, наши дети, играя с листьями, подсказали мне идею рисунка. Этот узор так легко получается, что его плетение для меня одно удовольствие.

И её пальцы перебирали коклюшки с такой ловкостью, что мы не могли за ними уследить.

Комната была наполнена вкуснейшим запахом говяжьей печени с уксусом, которая томилась в углу очага. Попозже мы будем есть и меня обязательно покормят. Папа вставал время от времени, подходил и, снимая крышку, помешивал еду. Потом, облизывая ложку, он говорил:

— Като, всё будет хорошо.

Я слушала чтение папы, вдыхала аромат еды и снова засыпала. Кто сладко спит, тот плотно сыт.

Первый Исход

Несмотря на своё трудолюбие, мой папа, просто мастерски вызывал неприязнь окружающих, открыто показывая своё отвращение к глупости и вульгарности. Поэтому ему пришлось, в поисках работы, уехать из нашего маленького городка. Он отправился в Амстердам, откуда вскоре написал мой маме приглашая её приехать к нему.

"Перед поездкой, — писал он, — продай все наши старые вещи, а всё необходимое, купим здесь".

Моя мама знала что это значит: там в магазинах то, конечно всё есть, но тогда, первое время, нам придётся спать в пустых стенах. Мой папа всегда вёл себя совершенно неразумно, он воображал, что всё необходимое "упадёт с Неба". Поэтому она не послушала этот "детский лепет" и обратилась за помощью с переездом в Амстердам в благотворительную организацию.

Для нас и наших скудных пожиток нашли место на грузовой барже. Однажды вечером двое сотрудников бюро благотворительности пришли проводить нас в дорогу. Мама несла на руках мою сестру Наатье, а добрые дяденьки из бюро держали за руки остальных четверых детей.

Это было время отлива и нам пришлось спускаться на баржу по большой лестнице. Я очень хорошо помню тот ужас, который мы пережили перед этой чёрной бездной. Один из моих братьев кричал, что он не хочет идти на дно, туда, где, под водой, живёт папа. А я, как обычно, дрожала от страха и притворялась храброй. Нас спустили по одному и провели внутрь общей каюты, в которой были только лежаки для экипажа и не на что было даже присесть. И матросы были явно раздражены кучей маленьких паршивцев, которые плакали, писались и... всё остальное.

Баржа отчалила. Обессилевшие, мы расположились прямо на полу, около мамы, повалившись на расстеленные ею юбки и положив головы ей на колени. Наатье всё время просила грудь. Я никак не могла уснуть. Мне тогда было менее пяти лет, но я очень хорошо помню, как пришёл какой-то мужчина, посмотрел на нас с отвращением и, без стеснения раздевшись догола, лёг спать. Он ругался, каждый раз, когда кто-нибудь из малышей кашлял или плакал. Под утро, перед прибытием в Амстердам, мамочка начала нас мыть, вытирать и одевать.

Благотворительное бюро погрузило нас на этот транспорт, так как будто мы бочки с маслом или продовольственные товары. Нас оставили спать на земле, как собаку со щенками, а моя милая мамочка со своим грудным младенцем на руках, не получила даже чашечки кофе... ничего... ничего...

Вот так, дрожа от холода и голода, мы, по реке Амстел, приплыли в Амстердам, где у шлюзов ждал нас отец. Баржа причалила и мы по трапам сошли на берег. Мы шли по шатким доскам, у которых перила были только с одной стороны, за нашим безрассудным папой, от шлюза к шлюзу, пока не добрались до набережной. Потом, по улицам, через мосты и каналы, добрались до какого-то тупика, где он снял комнату на первом этаже лачуги.

Там нам дали кофе и бутерброды, а затем уложили спать на солому в тёмном закрытом чулане.

Объедки и мишура

Я часто читала и слышала о том, что аромат цветка или вкус фрукта вызывают у некоторых людей возвышенные, поэтические воспоминания об их детстве и юности. Ну что же! Если не считать мельчайших исключений, в моих воспоминаниях об этом времени нет ничего ни возвышенного, ни поэтичного. Все мои ранние и чистые чувства были омрачены нищетой, невежеством и стыдом. Нет, не аромат изысканного цветка и не вкус экзотического фрукта, а запах и вкус нашего обычного голландского сыра, вызывают у меня, немного, приятных воспоминаний о моём раннем детстве.

По причине постоянного увеличения детей, наше жалкое существование становилось мучительнее с каждым годом. Одна из моих тётушек работала служанкой в большом доме для проституток, она была очень добра к нам. Вечерами, когда разгульное веселье в этом заведении было в полном разгаре и контроль за столами ослабевал, она собирала с них то, что не доели эти дамы и приносила нам. Среди этих объедков были корочки сыра, вкус которого, снова и снова, воскрешает в моей памяти эти дни, так явно, будто я смотрю кино.

Эта тётушка, украдкой, пряча в своих платьях, также приносила нам бархатные и шёлковые банты, ленты, которыми моя мама украшала наши шляпки. Ещё она переделывала для нас, приносимые тётушкой, шёлковые корсажи с глубоким декольте. И, потом, наряжала нас, в эти "детские" платья, к великому изумлению наших соседей. Я помню очаровательное маленькое платье, в мелкую чёрно-жёлтую клеточку, которое она сшила для меня из клочков ткани, спрятав каждый шов в маленькую складочку.

От всех этих объедков и тряпок исходил какой-то сладкий аромат, который мы с наслаждением вдыхали.

Угриные шкуры и головы

Субботними вечерами, когда папа получал зарплату, мои мама и старшая сестра шли встречать его и покупали что-нибудь вкусное, чтобы сделать бутерброды. А меня оставляли присматривать за домом и укладывать спать младших братьев и сестёр.

Мы жили тогда в подвале на улице Хаарлеммердик. Мама и старшая сестра уходили, а я садилась на маленькую ступеньку у входа и наблюдала за прохожими на улице. Я смотрела на них снизу, мои голова и руки лежали на доске водостока, устроенном вокруг дома, как это делается в голландских городах. Время от времени я заходила внутрь, чтобы заткнуть соской рот кого-то из кричащих малышей и потом снова возвращалась на то же место.

Прохожих становилось всё меньше. Я пряталась в нашем подвале каждый раз когда мимо проходил ночной сторож выкрикивая время и размахивая своей колотушкой, потому что меня это ужасно пугало. Когда он исчезал, я возвращалась обратно.

Сон одолевал, но крики продавщицы копчёных угрей, которые доносились издалека, будили меня. И давали надежду, что скоро мои родители вернутся домой и принесут копчёных угрей или копчёной сельди, или, может быть, хорошо бы, немного варёной колбасы.

Однако, измучанная усталостью, я засыпала прямо на пороге, и, проходящий мимо, ночной сторож, относил меня внутрь и укладывал на кровать рядом с остальными детьми.

Мои родители, всерьёз верили в примету: "кто спит, тот обедает"(европейская пословица, несущая в себе смысл о том, что, якобы, сон может насыщать человека, также как и пища; прим.пер). Поэтому, проснувшись воскресным утром, я с моими младшими братьями и сёстрами, находила на столе лишь остатки ночного пиршества, куски хлеба, головы и шкурки угрей, которые мы жадно поедали.

Второй Исход

Мы уехали из Амстердама и поселились на узком перешейке между рекой Эй и Северным морем, в то время когда там строился канал Эймёйден. Там у отца была работа на конюшнях, но когда строительство закончилось и работы не стало, то нам пришлось снова уезжать. Папа отправился пешком в Амстердам, где сразу же нашёл работу благодаря своему здоровому виду. И вот, в одно из воскресений, он приехал за нами. За шесть гульденов мы наняли крестьянскую телегу, которая должна была ночью отвезти нас в Амстердам. Хотя мы заплатили за всю повозку, крестьянин большую её часть заполнил своими вещами: бочками, корзинами и огромной торговой кофемолкой, которую он хотел отремонтировать в городе.

Вот так мы, сбившись в жалкую тесную кучку, отправились в полной темноте в путь по извилистым, мощёным жёлтым кирпичом дорогам Голландии. За пределами Хаарлема мы долгие часы ехали вдоль дамбы. Во мгле мы видели только пальцы перед своими глазами и слышали рёв разбивающихся о берег волн и пронзительные крики ночных птиц. Отец постоянно останавливал повозку, чтобы проверить, не съехали ли мы с дамбы и успокоить напуганную лошадь. На этой узкой полоске земли, освещённой лишь тусклым светом прикреплённого к телеге фонаря, было очень опасно. Дети плакали. Моя мамочка, как всегда в опасной ситуации, твердила вслух слова из Евангелия от Иоанна:

— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Отец бранился, а крестьянин помалкивал.

От толчка повозки, эта огромная кофемолка упала прямо на мое лицо. Я завопила, но мамочка не видя что такое со мной случилось, влепила мне подзатыльник, чтобы я замолчала. Моё лицо так страшно распухло, что я не могла открыть глаза. И когда настало утро, я тихонько застонала и сказала:

— Мама, посмотри на меня, я почти ничего не вижу.

Моя мама, испугавшись, начала причитать и проклинать крестьянина за то, что так перегрузил телегу, что чуть не убил её детей. И это несмотря на то, что мы заплатили сполна за всю повозку.

Рано утром мы приехали в Амстердам на улицу Хаарлеммердик, где папа снял то же самое жилище. Он, по одному, брал детей под мышки и спускал их на землю. А меня, из-за опухшего лица, он понёс прямо в подвал, успокаивая:

— Моя бедная маленькая "кошечка", не плачь, мы все сегодня чуть было не утонули.