Читать книгу: «Бей в бубен, Хис!»

Глава 1

Нагорье Расколотых гор всегда встречало утро одинаково: серым светом, от которого стыла кровь, и пронзительным ветром, несшим запах хвойного леса и гарь от кузниц. Наша деревня, разбросанная по каменистому плато, сверху казалась кучкой бревенчатых коробок, едва цепляющихся за скалы. Но для нас, Греев, она была центром мира.

Где-то на краю поселения, в глубокой тиши, Учитель сейчас, должно быть, плел ритуальные песнопения, заклиная духов, чтобы закончить новые камни для кораблей. Корабли — гордость северных кланов. Каждый драккар рождался из тайного союза шаманского камлания и древних рун — не чета громоздким посудинам Империи, что те строили, опираясь на алхимию и потоки Ци. Жалкая тень. Тайны астрала не давались имперскому пути, потому остальной мир и покупал камни на севере.

Я сжал ладонь, ощущая шершавую оплетку колотушки. Путь шамана — тишина и чувство изнанки мира, астрала и населяющих его духов. Путь воина — слава и «Пламенеющий», легендарный клинок отца, добытый в набеге и навсегда привязанный к его руке. Я был лучшим среди молодежи, пока Учитель не забрал меня в ученики, заставив сменить звонкую сталь меча на ритуальный бубен.

— Эй, да это наш бубноносец! Повелитель колотушек! — выкрикнул Эрик, отбрасывая тренировочный деревянный меч.

Круг воинов, устланный плотно утоптанной глиной и посыпанный желтым песочком, был полон. Пятеро парней, как и я, разменявших шестнадцатую зиму, побросали деревянные клинки. В одних меховых безрукавках, они тяжело дышали после сшибки. Эрик, самый рослый, вытер пот со лба; в его глазах блестел азарт. Он всегда хотел дотянуться до меня, превзойти. Но шансов у него не было и не будет. Хоть я и оставил тренировки, когда Иых, Тяжелая Поступь, молча ткнул в меня пальцем, выбирая в ученики… Но это мы еще посмотрим! Они поймут, что как воин я куда нужнее клану.

Я взглянул на довольного Эрика и на остальных парней, выжидающе поглядывавших на меня. Спускать насмешки нельзя — их нужно вбивать обратно, откуда они изверглись.

Шагнув на площадку, я почувствовал, как под подошвами онучей хрустит песок. Тот самый песок из далекой империи Ци — баснословно дорогой, но спасавший от травм. Он будто подстраивался под тело того, кто падал, и словно подпитывал, будто ты проглотил добрый кусок жареного мяса.

Ребята разошлись, освобождая круг. Эрик, ухмыляясь, встал в стойку. В следующий миг я метнулся вперед, рассчитывая на прежнюю скорость, но тело подвело: задержка длилась лишь мгновение — и этого хватило, чтобы Эрик перехватил рисунок боя. Его кулак чиркнул по моему плечу, потом прилетело по ребрам. Мы покатились по земле, обмениваясь ударами.

Вскоре Эрик оказался сверху, вжав меня в песок. По щеке скатилась теплая струйка крови — он всетаки сумел зацепить.

— Победил! Я победил! — завопил он, вскакивая и вскидывая руки к небу.

Я, ошарашенный, вытирал кровь, не понимая, как позволил этому медлительному увальню достать себя. Но радость Эрика оборвалась в один миг.

В воздухе раздался странный звенящий звук — словно ктото ударил по натянутой струне. И в следующее мгновение Эрик разлетелся на куски, забрызгав меня горячей кровью.

Я вскинул голову. Над Стальным углом, где шел круг воинских тренировок, на высоте пары метров завис человек в синих, причудливо струящихся одеждах. Он стоял на широком плоском мече, будто на доске посреди штиля. Практик Ци.

Один из наших парней, ослепленный яростью, прыгнул на него с мечом. Незнакомец лишь лениво взмахнул кистью — и парень рухнул, рассеченный надвое. Это не было божественным чудом. Это было хладнокровное убийство — будто походя пришпилили лягушку.

Остальные бросились вперед, но мастер в синем, крутанувшись в воздухе, обрушил на них невиданную мощь. Черепа разлетались, как сухие тыквы.

Я вскочил, схватил колотушку и рванулся к нему… Отдубасить что есть сил? Не знаю, на что я рассчитывал. Ярость затмила глаза — я просто хотел достать его хоть както.

Незнакомец лишь недоуменно вскинул брови. В его темных миндалевидных глазах не было ненависти — только скука. Он отмахнулся. Удар невидимой силы швырнул меня через весь Круг, усыпанный желтым песочком, который теперь побурел от крови. Я впечатался спиной в толстые бревна дома — дыхание выбило из легких.

Мастер легко взмыл вверх и устремился вглубь деревни. А через мгновение небо над Расколотыми горами вспыхнуло.

С корабля практиков, висевшего высоко в дымке, сорвался поток огня. Над Углом трех камней — той частью Нигроха, где мы жили, где был двор нашей семьи, — вспухло пламя, будто выплеснулся жар из топки кузни. Отец, мать, братья и сестры… Вся та часть селения была объята огнем. Воздух стал обжигающе горячим — кожа на лице словно запекалась. Против воли я зажмурился и отвернулся.

Оцепенение спало. Из груди вырвался нечеловеческий крик — волчий вой, полный ярости и отчаяния. Сила, прижимавшая меня к бревну, внезапно исчезла. И я рванул вперед, будто выпущенный из пращи.

С корабля над селением снова сорвался столп огня. Все завертелось. Земля рванулась навстречу. Последнее, что я увидел, — блеснувшую руну Розбара на защитном камне, одном из тех, что отмечали Круг воев. Я впечатался лбом прямо в нее — и все померкло.

***

Пахло углями, гарью и жареным мясом. Я попытался открыть глаза, но веки не слушались — словно на лицо накинули пропитанную клеем ветошь. С трудом высвободил руки и осторожно провел по коже. Под пальцами — шершавая корка: спекшаяся глина и кровь. Одним рывком содрал ее. Заходящее солнце ударило в глаза — я вскрикнул.

Круг, где еще утром мы гоняли друг друга деревянными мечами, теперь был мертв. Огромные бревна, из которых сложили дом наших воев, почернели и превратились в безжизненные головешки. С края рухнувшей крыши свисала резная голова дракона — вчера она была символом клана, а теперь стала просто обгорелым обрубком без языка и глаз.

Тишина. Только ветер швырял пепел мне в лицо.

Гдето глубоко внутри шевельнулось обиженное недоумение. Нас учили: рунные обереги, вырезанные шаманами на дверных косяках, способны остановить даже самый яростный шторм Расколотых гор. Но против практиков Ци они оказались не крепче сухой щепы.

Жареное мясо… Осознание вспышкой ударило в грудь и скрутило желудок узлом. Меня рвало долго, до сухих спазмов, до горькой желчи на губах.

Пошатываясь, я поднялся. Страх пришел следом за болью. Я всегда знал, что имперцы могущественны: старшие не раз рассказывали о походах в Империю, об опасностях и лишениях, что сносили вои, добираясь туда. Ходили и ради торговли, и ради набегов: заходили в города с товаром, а если встречали по пути караван по силам — грабили без сомнений, унося не только шелк и пряности, но и отголоски техник, крупицы практик Ци.

На севере к чуждым изысканиям относились с интересом: шаманы перенимали коечто себе, а иные пытались развивать в себе Ци, раздувать пламя в меридианах, пролегающих по телу. По крайней мере, так учили на пути Ци.

Но до этого дня я никогда не сталкивался с имперцами лицом к лицу. Смех над походными байками у семейного очага разбился о смерть, пламя и пепел.

Пики Расколотых гор окрасились в багровый — словно их облили свежей кровью. Внизу, у причалов, где к деревянным вышкам были пришвартованы два небесных корабля клана, все еще курился дым. Наши красавцы, что уверенно покачивались над землей, на которых клан уходил в набеги, торговал и бежал от бурь… Теперь это были лишь остовы. Шаманские артефакты, вплетенные в дерево, погасли. Имперцы даже не пытались подняться на северные драккары, не рассчитывая подчинить уже привязанные камни Грызха. Им хватило одного удара, чтобы превратить гордость Греев в мусор.

Рядом с причалами — наше подворье.

Я побежал. Не помню как, не помню сколько. Ноги вязли в пепле, но я не чувствовал земли. Дом отца превратился в холм дымящихся головешек.

— Мама! Отец!

Кричал ли я вслух или эти слова выливались из меня беззвучно — не знаю. В ушах звенело от собственного отчаяния. Никто не выжил. Греи слишком горды, чтобы сдаться, а практикам не нужны такие рабы.

В черном крошеве чтото блеснуло. Я кинулся вперед, разгребая горячий пепел голыми руками. «Пламенеющий». Меч отца.

Не помня себя, я схватился за рукоять, забыв, что это зачарованное оружие, привязанное к крови вождя. Резкая боль — порез на ладони, глубокий, до кости. Я одернул руку, обожженный пониманием: еще миг — и я мог остаться без руки. Но меч не принял жертву по праву крови. Он лишь сменил пульсирующий цвет. Растекшаяся по лезвию кровь на глазах впитывалась в металл. Алое сияние, в котором раньше читалось злое веселье, померкло, стало темным, тягучим — словно густая кровь.

Рана на ладони затягивалась прямо на глазах. Я посмотрел на меч. Он больше не был отцовским. Он стал моим — принял мою темную решимость, а не отцовскую гордость.

Рукоять легла в ладонь как родная. Мрак, холод и тьма собрались внутри, вторя багровому свету клинка. Я старался не думать о матери, не думать о младшей сестренке, которая только сегодня утром заплетала мне в пояс венок из ромашек и смеялась, когда я ворчал, что это не подобает будущему вою. Я гнал эти воспоминания прочь, чтобы не захлебнуться в них.

Развернувшись, я побежал в сторону дома Иыха, моего учителя.

На перепутье у дерева духов я на мгновение замер и отломил кусочек мякиша — тот самый, что припас утром, чтобы подкормить духов. Еще недавно… Слезинка предательски прочертила горячую бороздку по щеке, но я стер ее прежде, чем она успела упасть. Мысли о доме и близких сейчас были острее ножа — я гнал их прочь. Если позволить себе слабость, если дать воспоминаниям нахлынуть, я сорвусь в бездну, из которой не выбраться.

На подходе к дому Учителя стало ясно: здесь все было не так, как в поселении. Нападавшие столкнулись с чемто иным.

Первым я увидел имперца с узким разрезом глаз. Он застыл с распахнутым в безмолвном крике ртом, а в его взгляде читался чистый, нечеловеческий ужас. Ни капли крови, ни единой раны — работа Учителя, его техника страха. Рядом другой практик, с лицом мертвеннобледным, словно выбеленным известью, застрял в ветвях старого дуба. Похоже, в безумном порыве он пытался взобраться на дерево, спасаясь от чегото невидимого. Голова третьего была плотно оплетена корнями живучки; в темных волосах путались белые цветочки кислицы.

Рунный круг выглядел так, будто в него ударила небесная молния. Центральный камень расколот, менгиры повалены и разбросаны, словно детские игрушки. Моста через ручей больше не было — лишь обугленные деревяшки, о которые билась вода.

Холм, где стоял дом, напоминал выжженную пустошь: пепел, запах гари, сама земля казалась мертвой. Дом уцелел — огромный, словно чертог воев в Нигрохе, — но вокруг него еще будто бушевала ярость имперских практиков.

И вдруг я увидел его. Учитель сидел у малого рунного круга, рядом со своими завитками грядок. Его сад не подчинялся прямой логике: скрученные линии, будто панцирь улитки, круги, странные узлы — словно шепот духов, запечатленный в почве.

Учитель сидел, не шевелясь, в своей неизменной меховой шапке с искусно обработанными рогами. Когдато лось, полноправный хозяин леса, сбросил эти рога. Потом, после заговоров и ритуалов, Учитель превратил их в могущественный артефакт шамана.

— Учитель! — мой крик сорвался и эхом отразился над ручьем, разбившись в журчании воды.

Я вспомнил наше путешествие в астрал. Тогда я еле сдержал ухмылку, когда он назвал эту рогатую шапку грозным оружием. «Шаман? Оружие?» — пронеслось у меня в голове. Единственное, что удержало от насмешки, — тяжелая рука Учителя. Пожалуй, в силе он мог бы поспорить с воем.

Я был наивен и глуп. В белесом тумане астрала тени скалили зубы, пытаясь разорвать меня, поглотить мою душу. Но Учитель лишь отмахнулся посохом, очертил перед нами круг — и земля под ногами стала твердой, отсекая тварей. Ни единый мускул не дрогнул на его лице: он был абсолютно спокоен. Меня же пробирал озноб, а волосы на загривке встали дыбом, будто у пса, почуявшего волков за стенами Нигроха.

Тогда я понял: мастерство шамана — не в грубой силе. Оно в связи с тем, что скрыто за гранью. И для этого нужно не меньше мужества, чем вою. После того путешествия я впервые засомневался: действительно ли стоит упорствовать, чтобы вернуться на стезю воев?

Земля будто сама вела меня вперед. Мох пружинил под ногами, зеленые кругляшки селезеночника отступали, открывая путь. Я прыгнул — вода брызнула вверх, холодная, обжигающая. Темная тень рыбины метнулась изпод ног. Преодолевая течение, я ухватился за ребристый стебель таволги и рывком выбрался на берег. Тут же рванул вверх по склону.

— Учитель! — я бросился к нему, протягивая руку.

Мои пальцы коснулись его плеча. Фигура Учителя, до этого казавшаяся незыблемой, вдруг опрокинулась назад и рассыпалась серым, безжизненным прахом. В тот же миг меня пронзило, словно тысячи раскаленных молний ударили прямо в сердце.

Мир вокруг перестал быть прежним. Я стоял на коленях, вцепившись пальцами в пористый, холодный мох валуна, где еще недавно сидел Учитель, — и вдруг сознание сорвалось в бездну, воспарив над Нигрохом.

Взгляд, не принадлежащий мне, выхватил из пустоты практика Ци. Он несся на широком мече, рассекая воздух, словно плыл на плоту по стремительной реке, взбивая пену брызг. Лицо его пылало азартом, ноздри трепетали от ярости, а черные волосы, собранные в тугой хвост, рвались за спиной черным знаменем.

В следующий миг зрение дернулось, сменив фокус. Учитель стоял, тяжело опираясь на посох. Грохот удара древка о землю отозвался в моих зубах. В пространстве перед ним «вспухло» нечто невообразимое: встречная волна из тьмы и мечущихся теней. То были духи — размытые, зыбкие очертания, похожие на клочья ядовитого тумана. Они непрерывно перетекали друг в друга, превращаясь то в вытянутые морды с острыми белыми зубами, то в безликие сгустки ужаса. Беззвучно, но оглушительно, давя на уши силой, не проявленной в нашем мире, они рванулись навстречу врагу.

Практик на мече словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо в мгновение ока посерело, глаза остекленели — и он камнем рухнул вниз.

Мир сжался, звуки исчезли, будто ктото забил уши густым, влажным мхом. Я увидел следующего имперца: он летел над землей, даже не касаясь травы, но та вмиг взбурлила под его ногами. Зеленые побеги выстрелили вверх, оплели лодыжки — и практик полетел ничком. Трава, став хищной, вцепилась в него, поглощая. Через секунду на этом месте остались лишь колышущиеся гроздья живицы, усыпанные синими цветами.

Небо раскололось. Ослепительно белая, яростная молния вонзилась в землю прямо передо мной. Я снова воспарил, наблюдая, как Учитель шагает вперед, будто проламываясь сквозь невидимую преграду. За его спиной земля горела, вспыхивая новыми разрядами. Он дошел до вершины холма и вонзил посох в грунт. Губы его двигались, безмолвно призывая силы, — но я слышал лишь грохот собственного сердца, бьющегося в унисон с этим призывом.

Воздух задрожал. Пелена реальности истончилась, открывая изнанку астрала. Оттуда, словно выпущенные из пращи вороны, хлынули чуждые твари — маски, искаженные лица, тени. Они обрушились на имперцев. Практики падали с небесных мечей, почернев до пояса, или в безумии сходили с ума, разбегаясь в пустоту.

А затем с неба упала капля чистого, болезненно яркого света.

Я моргнул, защищаясь от нестерпимого блеска. Когда открыл глаза, увидел неподвижного Учителя: он сидел на валуне, будто устав после долгого пути. Ни ран, ни крови — только застывший, устремленный в одну точку взгляд.

В этот момент тишина взорвалась яростью. Я увидел его — имперца, выжегшего круг наших воинов. В памяти вспыхнул Эрик, с которым мы еще утром выясняли, кто из нас главнее. Как же это сейчас казалось далеким… Я бы отдал все, чтобы он снова был жив и снова задирал меня. Родные, их улыбки, смех, тепло рук…

Ненависть, горячая и острая, полыхнула в груди, прорываясь сквозь морок видения. Я прожигал взглядом спину врага, стоявшего возле дома Иыха, моего учителя.

Практик вдруг замер. Медленно обернулся. Его взгляд обшаривал разрушенные окрестности, а затем, не колеблясь, уперся в меня. Легкая, почти невидимая усмешка тронула его губы. Я вздрогнул, забыв, как дышать: это была мощь, от которой хотелось преклонить колени, которая пригибала к земле даже сквозь видение.

Он вошел в дом Учителя, пригнувшись под низким проемом — словно оказывая почесть, которой на деле не испытывал. Вернулся с ларцом. Внутри, в сиянии камня, пульсировала душа нашего клана: весь опыт, все знания ушедших предков, добровольно связавших себя с артефактом во имя блага клана.

Практик захлопнул крышку, и две ленты сами собой оплели ларец, запирая его. Камень Душ был утрачен.

Практик Ци ступил вперед. Под его ногой вспыхнул меч — и он исчез. Мир мигнул — и перед глазами развернулась иная местность. Я снова парил сверху, наблюдая, как цепочка имперцев с телегами, запряженными приземистыми мохнатыми конями, змеей тянется к перевалу — в дне пути от Нигроха.

Видение схлынуло. Я по-прежнему стоял на вершине холма, в той же позе, что и прежде. Вернулись звуки: далекое пение птиц, стрекот насекомых, тихое журчание ручья. Солнце догорало, окрашивая край неба в кровавый цвет.

Я не знал, как одолеть врага, способного сломить Учителя. Но одно я знал твердо: я пойду по их следу. Пока во мне теплится жизнь, я не отступлю. Месть стала единственным компасом, что вел меня вперед.

Рука крепче сжала рукоять меча. Я провел ладонью по боку, где был приторочен бубен шамана — тяжелый, с потускневшими металлическими подвесками. В этом сплетении путей воина и шамана теперь заключалась вся моя сила.

Тряхнув головой, я прогнал остатки оцепенения. В груди разгорался холодный огонь решимости. Не оглядываясь на прошлое, я бросился в погоню за тьмой.

Глава 2

Земля стелилась под ногами, и все слилось в сплошную пелену. Уже второй день я мчался сквозь чащу без сна и отдыха. Греи издавна жили в этих местах, и земля будто сама помогала мне: корни услужливо уходили вглубь черной, пряно пахнущей листвой почвы, а ветви мягко отводились в стороны, не задевая глаз. Лес словно разделял мое желание свершить месть, подталкивая вперед.

В кустарнике всполошенно захлопала крыльями птица. Ручей, на миг блеснувший рыбьей чешуей, остался позади, когда я вскарабкался на крутой берег и на секунду замер, хватая ртом холодный воздух.

Здесь начиналась открытая местность. С опушки леса я увидел чуть в стороне дорогу, что выходила изпод сени деревьев и связывала Нигрох с остальными кланами. Дальше она изгибалась, уходя в подъем к горам. Имперцев нигде не было видно. В видении мне показали лишь узкий участок тропы, ведущий к перевалу, — он лежал значительно дальше.

Я наконец отдышался и снова бросился в погоню, терзаемый мыслями, что рвали грудь изнутри.

Как так вышло, что Греев просто размазали, словно надоедливую мошку? Неужели Ци и впрямь настолько сильнее наших шаманов? Ведь наши корабли столетиями ходили в набеги на Империю… Как получилось, что нас вырезали с такой легкостью? Неужели мы и правда так слабы?

Учитель… Я снова вспомнил его сражение в видении. Нет, дело не в слабости. Если бы он и вои были вместе, если бы мы встретили врага готовыми к бою… Все складывалось слишком внезапно, слишком точно — будто нападавшие знали, когда и куда ударить. Слишком подготовленно.

Деревья сменились редкими зарослями кустов — я огибал их, не сбавляя хода. Зеленый ковер трав постепенно уступал место каменистым осыпям. С шорохом мелких камушков, скачущих изпод ног, я сбежал с пригорка на дорогу.

Тропа уходила вверх, петляя между валунами и расщелинами. В сумерках те казались глазами Нирзов из нижних миров — будто следили, оценивали, шептали: «Не выдержишь».

Над горами заалела полоска неба, ветер посвежел, пробирая до костей. В животе глухо заныло: хотелось есть. Я с сожалением подумал об отсутствии припасов, но возвращаться — значит упустить нападавших, предать память мертвых, что взывали об отмщении. Если имперцы поднимутся на свои небесные корабли и отчалят, месть станет лишь несбыточной мечтой. Я стиснул зубы и снова перешел на бег.

Среди камней белели цветки камнеломки, упрямо пробивавшиеся сквозь трещины. Ниже, на откосах, колыхались травы, но я старался не смотреть туда — там начинался головокружительный обрыв. Держать темп становилось все тяжелее. Пот стекал по виску; я смахнул его и выдохнул. Усталость накатывала волнами, порой застилая глаза серой пеленой. Ручьев вокруг не было — воды взять неоткуда.

— Вдохвыдох, — прошептал я, повторяя урок Учителя.

Я начал входить в транс. Это была крайняя мера — растрата последних жизненных сил. Учитель не раз предупреждал: на моем уровне развития это опасно, применять лишь в критических обстоятельствах. Но куда уж критичнее? Родные мертвы, Учителя больше нет…

Я «отсек» отчаяние, запер его гдето глубоко внутри, чтобы оно не мешало думать. Мысли стали холодными, отстраненными, будто принадлежали комуто другому. Ноги послушно замелькали, неся меня вперед.

Учитель Иых седьмицу назад рассказывал, что трудится над артефактами для кораблей — тремя… нет, пятью: заказ от кланов Жеры и Скроды. Пять артефактов… Целое состояние.

Имперцы забрали только их и Камень Душ. Мы не были большим кланом, но слыли богатыми. Если разобраться, нападавшим и впрямь несказанно повезло: добраться из самой Империи, совладать с воями и шаманом — и сорвать такой куш. Обычно именно это и останавливает практиков: слишком много усилий ради почти пустой добычи. Жизнь на севере сурова и бедна на ресурсы. Главная наша ценность — корабли с камнями Грызха. Но камни, уже привязанные к кораблям через ритуал, других владельцев не признают. Потому наши корабли сожгли в первую очередь. А тут — сразу пять чистых, готовых камней. Будто знали, куда идти, когда и где ударить.

Я запнулся о выступ на дороге и вылетел из транса. Пропахал ладонями каменное крошево тропы и уткнулся носом в крошечный цветок, пробившийся сквозь камень. Он мягко прилип к кончику носа — только это и подсказало мне, куда я ткнулся. Вокруг стояла такая тьма, что хоть выколи глаз. Пока я был в трансе, время будто перестало существовать: я просто бежал, пожирая ногами сажень за саженью.

Теперь была глубокая ночь.

Холод продирал до костей. Ветер налетал так резко, что казалось — еще немного, и я покроюсь инеем, хоть и стоял разгар лета. Таково лето в Расколотых горах: поднимешься чуть выше — и снежные шапки уже не тают с серых камней. Похоже, я уже близко к перевалу.

Очередной порыв ветра хлестнул так, что я поспешил подняться, боясь буквально примерзнуть к камням. Пошатнулся, едва не упав, и, дрожа, обхватил себя руками, тщетно пытаясь удержать хоть кроху тепла.

Ветер на мгновение стих, но холод никуда не делся. Глаза понемногу привыкали к темноте; звездный свет выхватывал смутные очертания. От моего дыхания шел пар. Снег. Здесь лежал снег.

Каждый шаг давался тяжелее прежнего. Горы, еще днем радовавшие взгляд суровой красотой, теперь скалили зубы острыми пиками и ледяными провалами. Ветер выл в расщелинах, словно голодный зверь, выдувая остатки тепла из промокшей одежды. Я брел почти вслепую. Звезды — яркие, холодные иголки, скрылись за плотной пеленой туч.

Мне показалось, что тропа пошла под уклон. Но разве я не должен подниматься к перевалу? Мысль не успела оформиться в голове, как земля внезапно ушла изпод ног. Я рванулся, пытаясь схватиться за край, зацепиться хоть за выступ, но пальцы лишь беспомощно скользнули по обледеневшему камню.

Вскрик сорвался с губ и тут же утонул в завывании бури. Мир завертелся в бешеном водовороте.

«Вот и все, — холодная, запоздалая мысль обожгла изнутри. — Глупая смерть для того, кто клялся отомстить».

Горечь накрыла меня раньше, чем тьма, ударившая в затылок.

Очнулся я оттого, что холод вернулся — проникал под кожу, добирался до самой сути костей. Тело сковывала немота, зубы стучали, выбивая дробную, изматывающую дробь. Ветер завывал будто издалека, а здесь, в укрытии, стояла странная тишина — в ней я даже слышал шум собственного дыхания.

С трудом пошевелившись, я почувствовал, как твердый, неровный камень впивается в бок. Пещера. Воздух тут казался почти неподвижным, хоть и оставался ледяным, будто сам камень хранил вековую стужу.

Я собрал остатки воли в кулак. Если я жив — значит, путь не окончен. Уже скоро, не завтра, а именно скоро, я доберусь до перевала, а там, ниже, — жизнь, другие кланы. А с утра, когда буря стихнет, соберу снежную крупу, которую наметет сейчас на камни, и растоплю ее своим дыханием, чтобы утолить жажду. Не сдаваться. Пока сердце бьется — не сдаваться.

Озноб усиливался, превращаясь в мучительную пытку. Мысли начали путаться, расплываться, как дым над костром. И тут в тишине пещеры раздался едва слышный шорох. Пальцы, повинуясь древнему инстинкту, сами дернулись к рукояти меча. Я напрягся, еще толком не осознавая угрозы, готовый драться за свою жизнь до последнего вздоха.

В следующий миг чтото теплое и тяжелое прижалось к моему боку. Огромное, мохнатое — словно живое одеяло накрыло меня целиком. Я замер, по-прежнему сжимая рукоять, но резкий контраст между ледяной тьмой и этим внезапным источником жара выбил из груди весь страх и ярость. Это тепло было настоящим, густым, плотным — будто я привалился к раскаленной печи после долгого блуждания по метели.

Медленно, с усилием, я разжал пальцы. И впервые за долгое время кровь будто потекла по жилам чуть быстрее, разгоняя оцепенение. Погружаясь в спасительный, тяжелый сон, я чувствовал лишь этот странный, уютный жар, исходящий от существа, что так и осталось для меня невидимым в густой, как смола, ночной тьме.

***

Белесый свет давил на глаза со всех сторон — просачивался отовсюду и ниоткуда, будто сам воздух здесь был соткан из света. Пространство казалось размытым, лишенным привычной глубины, и я с липким страхом осознал: это сон, но я в нем не сплю. Осознанное сновидение — та самая ступень мастерства, что пока оставалась для меня недосягаемой. Наверное, я провалился сюда из за перенапряжения, когда гнал себя в трансе. Одна из опасностей, о которых предупреждал Иых.

Тут же, цепляясь одно за другое, всплыло его наставление: «В мире духов важно одно — спокойствие. Твой страх здесь — маяк, на который слетаются голодные тени».

Я зажмурился, чувствуя, как внутри разгорается паника. На тренировках, когда мы выходили в астрал, я всегда держался за спиной Учителя: он отгонял тьму, он был моей защитой. Сейчас я был один, и тени уже скалились во мраке, сгустившемся на окраинах этого слепящего света.

— Спокойно, — прошептал я, сжимая кулаки до боли в суставах. — Дыши, Хис. Просто дыши.

Я замер, а потом заставил себя медленно выдохнуть. И вдруг осознал всю нелепость своих попыток задавить ужас силой воли — это было все равно что пытаться затушить огонь маслом. Нелепость эта невольно заставила меня усмехнуться. И следом, к моему удивлению, пришло спокойствие: судорога напряжения в груди отпустила, будто кто то разом разжал невидимые пальцы, сжимавшие сердце.

Мир вокруг дрогнул. Белесая пустота отступила, впитываясь в колышущуюся тьму, и передо мной развернулась лесная поляна. В центре горел костер, а у огня сидел Иых — мой Учитель.

Его рогатая ритуальная шапка, накидка из звериных шкур — все было в точности таким, каким я запомнил в наш последний разговор. Он задумчиво смотрел на танцующие языки пламени, а посох, увенчанный переливающимся камнем, мягко пульсировал, наполняя поляну спокойствием, густым, как горный туман.

— Учитель! — вскрикнул я, делая шаг вперед.

Иых медленно поднял голову — и я тут же замер. Выдубленная ветрами кожа, глубокие морщины и эти глаза: темные, лучистые, глядящие так, будто он уже видел финал всего, что ждет меня впереди. Он, и все же не он.

— Хис, — он чуть улыбнулся, и в уголках его глаз залегли привычные хитринки. — Ты все же дошел до меня.

— Учитель, как… как это возможно?

— Ты сам знаешь, — он отвел взгляд к костру. Голос его в тот миг изменился: в нем слышался шорох перекатывающихся камней и скрип мерзлой земли. — Я больше не принадлежу миру живых. Сейчас мы разговариваем в колыбели духов.

Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает вязкий комок. Учитель мертв, как и все остальные. Перед глазами на мгновение вспыхнуло зарево пожара в Нигрохе: крики родных, пепел, оседающий на холодные камни…

— Что ты думаешь делать? — вопрос Иыха выдернул меня из этих страшных картин.

— Я отомщу, — голос мой дрогнул, но я выпрямился, сжимая кулаки. — Месть — вот все, что мне осталось.

Учитель покачал головой. В этом жесте читалась тяжелая горечь… и, кажется, усталость.

— Хис, ты — последний из клана. Нить Греев прервется на тебе, если ты ступишь на этот путь.

— Учитель… — я потерянно выдохнул, ощущая, будто вся тяжесть Расколотых Гор давит на плечи. — Но я не могу поступить иначе!

— Ты можешь уйти вглубь Северных земель, — он пошевелил посохом угли, и в небо взметнулся сноп искр. — Там тебя примут. Со временем соберешь новых людей, возродишь клан. Будут шансы, будут возможности.

На мгновение перед глазами всплыла картина: я в кругу семьи. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что это мои. Тепло очага, слова поддержки. Я в новом поселении, где нет гари и крови, где клан Греев снова живет под бесконечным небом. Это было так заманчиво… Плечи мои опустились — я отчаянно хотел этого, все во мне рвалось уцепиться за эти картины, хоть они и резали сердце. Но я выдохнул, сжал зубы до боли, выжигая видение из памяти.

— Нет! — я помотал головой, чувствуя, как против воли на глаза наворачиваются слезы. — Я не смогу жить, зная, что убийцы ходят по земле, пока мой дом остывает. Нет!

Иых долго смотрел на меня, потом вздохнул и потер подбородок.

— Греи… Как будто были сомнения… Что же, да будет так.

Мир вокруг начал выцветать: краски стекали, словно вода по прозрачной льдинке. Жалящий холод, просочившийся сквозь обманку астрала, сковал пальцы.

— Учитель! — отчаянно крикнул я, видя, как поляна растворяется в белесой пелене.

— Помни, ты — шаман, — голос Иыха доносился уже будто изпод толщи воды. — Я передал тебе достаточно, просто вспоминай. Прислушивайся к духам, Хис, практикуйся в камлании. И…

Мне почудилось, что он усмехнулся.

— В любой непонятной ситуации — бей в бубен, Хис!

Видение взорвалось, рассыпавшись на мириады холодных искр, и я рывком открыл глаза, тяжело дыша в пустоту.

Утренний свет падал на неровный пол пещеры, искрился на крупинках снега, принесенных ночным ветром, и превращал их в чистые капельки воды.