Читать книгу: «Бей в бубен, Хис!»

Глава 1

Утреннее солнце поднималось над Нигрохом — слепящее, будто начищенная медная бляха на щите вождя. Его лучи били сквозь прищуренные ресницы колючими сверкающими копьями — точно сам грозный Розбар разил невидимых врагов, стоя на облачной колеснице, запряженной крылатым змеем. В прозрачной синеве белели далекие пики Расколотых гор. Словно задумчивые, седые старцы в снежных шапках, которые молчаливо взирали на каменистое нагорье, где наш клан держался за скудную землю среди хвойных лесов.

Воздух пах остывшим камнем, терпким вереском и горьковатой сосновой смолой. От бревенчатого дома воев тянуло густым духом смоченного ночной росой дерева. Могучие стволы, потемнели от вечных горных ветров и хлестающих струй дождя. Широкие пазы между ними заботливо законопатили мхом и серой глиной, а кровля из посеребренного теса отливала на рассвете сталью. Слева под навесами, срубленными в лапу, поблескивали кольчуги, топоры и круглые щиты с мордами снежных барсов – тотемов Греев.

Мой путь лежал мимо ристалища к уединенному жилищу наставника Иыха. В холщовой торбе за плечом глухо постукивал ритуальный бубен, обтянутый кожей горного тура, да деревянная колотушка с резной волчьей головой болталась на поясе. Шестнадцать зим за плечами — а вместо отцовского похода на юг за богатой добычей мне выпало учить заунывные напевы духов, да месить болотную грязь и искать корешки.

В груди от этого жгло упрямой досадой. Я ведь с малолетства повторял за взрослыми воями каждый выпад, до кровавых мозолей сжимал тренировочный ясеневый меч и грезил отцовским зачарованным клинком — «Пламенеющим». Оружие предков наливалось яростным алым светом только в руках вождя, требуя ступени трех касаний, и горе тому чужаку, кто посмел бы тронуть его рукоять без спроса.

А мне старейшины вручили бубен. «Бей в бубен!» — только и наставлял Иых. В ритуалах бей колотушкой, а ежели кто лезет не в свое дело — бей кулаком в зубы.

На ристалище, усыпанном мягким желтым песком, который наши летающие драккары привозили из набегов на границы загадочной Империи Ци, кипела утренняя схватка. Этот чудной песок не намокал от дождей, не мерз на ледяном ветру и мягко пружинил под ногами, спасая ребра от переломов при падении. Пятеро моих сверстников кружили по кругу, размахивая учебными клинками. Звон дерева о дерево, глухие выкрики, тяжелое прерывистое дыхание.

— Эй, да это наш бубноносец, повелитель колотушек! – выкрикнул белобрысый Эрик, радостно улыбаясь.

Он тяжело отдувался, уперев локти в колени. Круглая веснушчатая рожа пылала жаром, светлые пряди прилипли ко лбу, а изо рта вырывались клубы пара, на стылом северном лете. Эрик с каждым месяцем все больше походил на своего отца, эрла Кросна — такой же плечистый увалень, словно лесной медведь, только прыти и дури через край.

Парни замерли, опустив деревянные мечи, и расплылись в ухмылках. По внешнему краю ристалища тут же пробежал оживленный шепоток — кому из молодых Греев не по нраву добрая потасовка?

Я свернул с тропы. Внутри вскипела горячая, уязвленная гордость. Спустить такое сыну эрла значило навсегда остаться для них посмешищем.

— Ого, ты сейчас вытащишь колотушку или сразу поразишь меня своим бубном? – Эрик откинул деревянный меч в сторону и, уперев руки в бедра, расхохотался.

Сухой заморский песок скрипнул под подошвами моих онучей, мягко подался, принимая вес тела и уходя вниз на два пальца. Я не стал тратить слова. Пружинистый толчок ног — и я метнулся вперед, метя плечом прямо под дых заносчивому здоровяку.

Удар пришелся точно. Эрик крякнул, потерял равновесие, и мы кубарем покатились по золотистой россыпи, взметнув желтое песчаное облако.

Учитель говорил: бей в бубен! Я и попытался вбить свой кулак в его распахнутый рот. Но сказались долгие месяцы корпения над шаманскими ритуалами, тренировки воев я запустил, и тело сработало с запозданием. Мои костяшки только скользнули по жесткой щетине его подбородка. Эрик, взревев по-звериному, навалился всей тушей, прижал меня к песку и вывернул левое плечо.

Я дернулся, захлебываясь пылью, но тяжелый кулак сына эрла уже врезался мне прямо в скулу. В глазах брызнули искры, в ушах тонко загудело. Второй удар пришелся в переносицу, хрящ хрустнул, во рту разлился горячий медный привкус соленой крови. Тонкая струйка потекла по подбородку, капая на ворот рубахи.

— Все, все! До первой крови! — закричали парни.

Хватка разжалась. Эрик застыл с занесенной рукой, моргнул, уставившись на красную дорожку на моей коже, и его широкие брови удивленно взлетели вверх. Ведь раньше в наших схватках побеждал я.

В следующее мгновение он вскочил на ноги, победно раскинул ручищи и заорал во все горло:

— Победил! Я победил!

Я приподнялся на локтях, сплевывая в песок густую розовую слюну.

— Дышло Розбара тебе в бок! – выругался я.

В груди клокотала глухая злость на собственную неловкость.

— Я лучше! — Эрик подпрыгнул, задрав подбородок к утреннему небу.

И в тот же миг воздух над нашими головами лопнул.

Это не был удар грома или свист ветра. Раздался тонкий, вибрирующий звук, похожий на звон лопнувшей железной струны гигантских гуслей.

В следующее мгновение стоящий передо мной Эрик просто исчез.

Вместо него плеснуло багровой волной. Раздался влажный, чавкающий хлопок — и тело здоровяка разлетелось кровавыми ошметками во все стороны. Горячие липкие сгустки, куски разорванной плоти и алые брызги облепили мое лицо, грудь.

В моем застывшем взоре мир перевернулся.

В трех саженях над ристалищем, прямо в морозном воздухе, неподвижно завис человек.

Чужак. На нем струились широкие шелковые одежды пронзительно-синего цвета. Полы длинных, как женское платье, одежд колыхались на горном ветру, а сам незнакомец стоял обеими ногами на широком плоском клинке без ножен. Меч едва заметно покачивался в пустоте, словно деревянный струг на сонной речной зыби.

Лицо чужака казалось выточенным из желтоватой кости: узкие миндалевидные глаза глядели сквозь нас, тонкие губы были сжаты в брезгливой складке, а длинные смоляные волосы водопадом падали за спину, перехваченные у затылка серебряным гребнем.

Чуждый крой одежд, чуждые черты лица.

— А-а-а! — истошно взвыл один из парней на внешнем круге.

Ослепленный ужасом и яростью, родич Эрика схватил тренировочный ясеневый меч и рыбкой метнулся к чужаку, целясь острием снизу вверх.

Практик Ци даже не повернул головы. Он лишь лениво повел кистью левой руки.

Блеснул полупрозрачный воздушный серп — и бросившегося вперед парня без звука рассекло наискось от плеча до бедра. Две половины тела рухнули в желтый песок.

— Убью! — вторым ринулся Торвар. Он схватил боевой топор с навеса и занес его над головой.

Чужак шагнул с меча в воздух, словно на невидимую ступень. Короткий, сухой щелчок его кулака — воздух взвихрился, будто взорвался мешок с мукой. Череп Торвара лопнул, разлетаясь белыми осколками костей.

Я вскочил. Дрожь в разбитых коленях пропала, боль от расквашенного носа растворилась в ледяном огне, захлестнувшем рассудок. Пальцы сами нащупали на поясе тяжелую шаманскую колотушку из мореного дуба. Дикий звериный рык вырвался из горла, я рванулся вперед, вкладывая в бросок весь вес тела, всю свою ненависть.

Не знаю, на что я рассчитывал. Отдубасить его, что есть сил колотушкой? Ярость затмила глаза — я просто хотел достать этого страшного человека хоть както.

Практик лишь скользнул по мне взглядом. В нем не чувствовалось ни гнева, ни азарта, ни ярости. Лишь стылая скука.

Небрежный взмах рукава.

Невидимый таран ударил меня в грудь с силой рухнувшей скалы. Ребра затрещали. Меня сорвало с песка, закрутило в воздухе и швырнуло через все широкое ристалище, приложив спиной о стену дома воев.

Удар о вековые бревна вышиб из легких весь воздух до последней капли. Тело обмякло, в затылке вспыхнула тьма. Я сполз по бревенчатой стене, хрипя и тщетно пытаясь сделать хотя бы крошечный вдох, но невидимая тяжесть прижала меня к земле, словно валун в берковец весом.

Чужак в синем ханьфу снова оказался на своем мече. Тонкие губы тронула легкая, презрительная усмешка. Он даже не посмотрел на тела погибших мальчишек. Острие клинка сверкнуло, полоснув воздух, и практик взмыл крутой дугой в поднебесье, устремляясь вглубь селения.

И тут свет рассветного солнца померк.

Огромная, чудовищная тень накрыла Нигрох, заслонив белоснежные вершины Расколотых гор.

Я с трудом запрокинул гудящую голову. В вышине медленно плыла громада. Совсем не похоже на легкий драккар северян. Колоссальный небесный корабль Империи, обшитый лакированными пластинами и сияющий защитными начертаниями. Его киль разрезал облака, словно пашню лемех плуга.

От корабля начал разноситься низкий, утробный гул.

В следующее мгновение небо раскололось. Сверху хлынул ослепительный, ревущий поток багрового пламени. Столп огня толщиной в три вековых дуба обрушился прямо на дом воев.

Грохот разорвал барабанные перепонки. Вековые бревна даже не загорелись, а взорвались, превратившись в пылающий костер. Волна нестерпимого жара хлестнула по лицу, волосы на голове затрещали, вспыхивая едким сизым дымом. Запахло кипящей древесной смолой.

Невидимая хватка, державшая меня у стены, внезапно исчезла.

Я повалился на четвереньки, закашливаясь удушливой черной гарью. Взгляд метнулся к дальнему краю Нигроха — и сердце оборвалось в ледяную бездну.

Второй огненный столб падал с небес. Прямо туда, на Угол трех камней, где находилось и наше родовое подворье. Мой дом. Мать, отец, сестренка…

Нечеловеческий, волчий вой вырвался из моей разодранной груди. Я вскочил, слепо рванулся вперед, не видя дороги сквозь слезы и дым. Нога зацепилась за раскиданные на ристалище бревна, я споткнулся и на полном бегу со всего маху впечатался лбом в гранитный защитный камень, на котором был выбит знак Розбара.

Мир вспыхнул багровым пламенем, и я провалился в глухую, ледяную тьму.

***

Возвращение было тяжелым, словно меня вытаскивали со дна полыньи. В голове набатом стучала тупая, раскалывающая боль, от которой темнело в глазах при малейшей попытке пошевелиться. Лицо стянуло сухой, неподатливой коркой — казалось, на кожу наложили маску из застывшей гончарной глины.

Я с трудом оторвал ладонь от земли и провел дрожащими пальцами по щеке. Под ногтями захрустела запекшаяся корка — смесь пепла и дорожной пыли. Я содрал эту шершавую скорлупу с век, судорожно распахнул глаза — и тут же зажмурился, вскрикнув от резанувшей по глазам боли.

Предзакатное солнце, огромное и кроваво-красное, падало зазубренным краем за Расколотые горы. Его багровые, умирающие лучи будто облили снежные пики кровью.

Я перевернулся на четвереньки, закашлялся от сизого удушливого дыма, стелющегося по каменистой земле, и с трудом поднялся на ноги. Колени подогнулись, меня качнуло в сторону, но я удержался, уперевшись ладонью в шершавый бок гранитного камня с руной Розбара.

Круг воев был мертв.

Огромный бревенчатый дом, помнивший три поколения вождей, превратился в бесформенную груду тлеющих, обугленных костей. Тяжелая стропильная крыша рухнула внутрь. Трещало пламя, выбрасывая тучи рыжих искр в воздух.

Резная голова кланового дракона, венчавшая конек, что хищно скалилась на южные ветра – рухнула. Валялась в серой золе обрубком. Символ Греев сдох, не хватало только вываленного языка.

Древние защитные руны, вырезанные шаманами на угловых столбах, почернели и осыпались песком. Заговоры предков оказалась ничем перед пламенем практиков Ци.

Потянул ледяной вечерний ветер, вздымая вихри колючего пепла. И вместе с ветром на меня пахнуло тяжелым, сладковатым духом жареного мяса.

Рассудок опоздал всего на мгновение. Когда до меня дошло, ЧТО именно горело в Нигрохе под рухнувшими бревнами. Желудок скрутило безжалостным спазмом.

Меня согнуло пополам. Я упал на колени, впиваясь пальцами в песок, чудесному желтому песочку империи все было нипочем, и меня вывернуло наизнанку.

В пустом желудке не осталось еды — я захлебывался горькой, обжигающей горло желчью, сотрясаясь в судорогах до тех пор, пока перед глазами не поплыли черные круги. Слюна пополам с желчью свисала с подбородка тягучей каплей, колени мелко дрожали, а в душе поднимался первобытный, леденящий ужас.

Они сожгли все за считанные мгновения. Без криков вызова на бой, без честной сечи на топорах и копьях. Просто смели нас, словно сор со стола.

Сплюнув острую горечь, я вытер рот рукавом и заставил себя выпрямиться.

В воздухе висела мертвая, неживая тишина. Ни лая охотничьих псов, ни стука топоров, ни переклички дозорных. Только глухое потрескивание углей, да жалобный свист ветра над пепелищем. И пепел, пепел в воздухе серой завесой.

Взгляд скользнул к восточному краю Нигроха, где на каменных уступах располагались причальные вышки. Над обрывом вздымались два столба густого, черного дыма.

Гордость клана Греев — два летающих драккара, сбитые из корабельной сосны, корабли, на которых наши воины бороздили небесные океаны и ходили в дерзкие набеги на караваны империи Ци, — сгорели.

Имперцы даже не сунулись к ним, не попытались увести как трофеи. В сердце каждого корабля камень Грызха, привязанный к духам нашей земли. Без напева шаманов и крови Греев эти камни мертвы для чужаков. Имперцы просто превратили небесных птиц клана в два гигантских костра.

И в этот миг мысль, острая как наконечник стрелы, ударила в висок.

Причалы.

Рядом с причальной площадью находился Угол трех камней. Наше подворье. Дом, где еще утром звенел смех братьев, мать хлопотала у очага, а отец собирал воев.

— Нет… — выдохнул я пересохшими губами.

Я сорвался с места. Усталость, звон в разбитой голове, ноющая боль в ребрах — все сгинуло. Ноги в онучах вязли в горячем пепле, вздымая серые облака, жар от обугленных домов хлестал по лицу, но я бежал вперед, не разбирая дороги.

Перед глазами стоял наш двор, лучи рассветного солнца, радость нового дня. Младшая сестренка, восьмилетняя Сигрид, подбежала ко мне, смеясь и пряча за спиной руки. А затем ловко накинула на шею венок из белых полевых ромашек, пахнувших медом и свежим ветром: «Ты же к деду Иыху идешь, Хис! Это оберег, чтобы духи тебя берегли!».

Я вылетел из-за каменной гряды к подворью и замер, хватая ртом раскаленный воздух.

Дома больше не было.

На месте подворья, строений, сложенных из вековых лиственниц, были невысокие холмы черных, еще дымящихся углей. Ворота рассыпался пеплом, от коптильни и конюшни остались лишь обугленные столбы. На месте бани хмурился почерневший очаг.

Никто не выбежал навстречу. Ни единого стона, ни единого живого вздоха. Хотя бы плача. Никто не выжил.

Греи не падали на колени и не молили о пощаде — они погибали там, где стояли, не склоняясь под ветром судьбы. Имперским практикам не нужны были рабы с гордой северной кровью.

— Мама! Отец! – я не слышал своего крика.

Я даже не понял, сорвался ли этот вопль с моих потрескавшихся губ или беззвучно разорвал мне душу изнутри.

Слезы брызнули горячими ручьями, прочерчивая светлые полосы на покрытых черной сажей щеках. Мужчины Греев не плачут. Но сейчас во мне умер мальчишка. Оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая меня с миром, где было тепло очага, материнская ласка и поддержка отца.

Я шагнул в горячую золу. Подошвы обожгло сквозь толстую кожу обувки, но я не почувствовал боли.

И тут среди черного однообразия пепелища что-то шевельнулось.

Яркий, пульсирующий всполох. Под слоем гари будто проявилось очертание руки.

Жив! Кто-то живой!

Я бросился вперед, падая на колени прямо в горячий пепел, поднимая его в воздух, и принялся яростно разгребать золу голыми руками. Пальцы шипели, кожа волдырилась от жара, но я не обращал внимания. Зола взметнулась в воздух — и моим глазам открылся клинок.

«Пламенеющий».

Отцовский зачарованный меч. Он лежал среди праха родичей, совершенно не тронутый огнем имперцев. Широкое лезвие из зачарованной северной стали слабо мерцало изнутри, словно в толще металла билось раскаленное алое сердце.

В слепом исступлении, напрочь забыв о предостережениях, я вцепился в витую рукоять.

«Пламенеющий» не прощал чужаков. Это оружие признавало лишь вождя, достигшего ступени трех касаний. Любого другого клинок сжигал дотла или пронзал насквозь и выпивал до суха.

Вспышка.

Острая, дикая боль пронзила правую ладонь. Клинок дернулся, будто живой, и впился в мякоть ладони, рассекая кожу, сухожилия и мышцы до самой белой кости.

Я вскрикнул, отшатнулся, но разжать пальцы уже не мог. Рукоять намертво прилипла к руке.

Кровь хлынула густым, темным потоком, заливая серебряную гравировку рун. Но вместо того, чтобы оросить серый пепел, она беззвучно впитывалась прямо в сталь. Кровь скатывалась красными шариками и выцветала, не оставляя на поверхности клинка и следа. Металл жадно глотал эту влагу, напиваясь живым теплом последнего выжившего из рода Греев.

Алое, веселое и гордое сияние, которым клинок всегда отзывался в ладони отца, вдруг задрожало. Меч вздрогнул в моих руках, как подцепленный острогой таймень. Свет начал меркнуть, тускнеть, наливаясь тяжелой, вязкой тьмой. Через мгновение сталь вспыхнула снова — но это было уже не благородное пламя защитника клана.

Меч горел густым, зловещим, багрово-черным огнем. Он впитал не отцовскую мудрость, а мою слепую, черную ярость, замешанную на пепле сожженного дома.

Острая боль в ладони внезапно сменилась покалывающим ледяным холодом.

Я опустил ошалелый взгляд на руку. Края чудовищной раны, где секунду назад белела кость, сами собой потянулись друг к другу. Ткани срастались с невероятной, пугающей скоростью, впитывая багровые искры меча. Кожа натянулась, разгладилась, и через три удара сердца на ладони не осталось даже крошечного белого рубца. Только хлопья сажи, да темная полоска засохшей крови.

Клинок признал меня.

Эфес в кулаке стал теплым, почти живым, отдаваясь в запястье ровной, тяжелой пульсацией. Казалось, меч больше не был куском железа — он стал продолжением моей руки. Он жил.

Я медленно поднялся с колен. Слез больше не было. Они выкипели, оставив внутри лишь выжженную, звонкую пустоту, в центре которой зародилось тонкое, холодное острие. Месть.

Если я сейчас позволю себе упасть на этот пепел и завыть от горя, я сдохну здесь же, как пес. У меня не осталось дома, не осталось семьи, не осталось клана. Но у меня остался клинок и желание мести в груди.

Сжав рукоять «Пламенеющего», я развернулся и во весь дух помчался прочь, вверх по каменистой тропе, к уединенному дому шамана Иыха в лесу. Если кто-то и мог выжить в этой бойне, то только старый наставник.

Кровь стучала в ушах, а пепел Нигроха медленно опадал за спиной.

***

Сумерки скрадывали очертания скал с пугающей быстротой. Багровая полоса заката на западе стремительно угасала, затягиваясь мутной пепельной синевой. В горах ночь всегда наступала внезапно, словно кто-то набрасывал на пики тяжелое медвежье одеяло.

Каменистая тропа вела, петляя между замшелыми валунами и высившимся сосновым лесом. Ветер, налетевший с ледников, отдавал промозглым холодом, но жар внутри меня не остывал. «Пламенеющий», зажатый в правой ладони, приятно грел пальцы сквозь рукоять, его темное багровое свечение слабо озаряло покрытые мхом камни под ногами. За плечом мерно покачивалась торба с бубном и колотушкой.

На развилке троп, где старый замшелый дуб раскинул узловатые ветви, я на мгновение остановился.

Это было священное дерево духов перепутья. Ветер шелестел в его жесткой, пожухлой листве, тихо постукивали костяные амулеты и выцветшие шерстяные ленты, повязанные руками охотников клана перед дальними походами.

Пальцы сами полезли в поясной кошель. Нащупав уже зачерствевший кусочек хлебного мякиша — его еще утром, в другой, навсегда сгинувшей жизни, я приготовил для духов дороги, — бережно опустил подношение на плоский жертвенный камень у корней.

В этот миг одинокая горячая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке, смывая слой сажи.

Я с яростью провел тыльной стороной ладони по лицу, стирая слабость до жгучего жара на коже.

Нельзя. Если я сейчас отпущу себя — если вспомню смех родных, ласковые руки матери, сестренку с ее ромашками, — ледяная плотина внутри меня рухнет. Горе накроет с головой, утянет на самое дно черного омута, и я уже не поднимусь.

Месть. Я жаждал мести.

Утерев слезы, я сорвался на бег.

Вскоре тропа вывела к подножию холма, на вершине которого стояло жилище Иыха.

И здесь стало ясно: нападавшим уже не было столь же просто, как на улицах Нигроха. Земля вокруг хранила следы чудовищной битвы, с отпечатком шаманских техник.

Слева у обочины прямо в воздухе застыло тело имперца в изорванном синем ханьфу, он будто сам разодрал свои одежды. Практик полусидел, опершись спиной о гранитный валун, его пальцы скрючились птичьими когтями, а рот распахнулся в беззвучном, застывшем крике. На лице застыла маска чистого, первобытного ужаса. Ни единой царапины, ни единой капли крови — наставник применил шаманскую технику кошмара, вывернув душу врага, заставив прикоснуться к изнанке мира.

Чуть дальше, в пяти саженях выше по склону, в кроне старого дуба неестественно застрял второй культиватор. Его голова запрокинулась, остекленевшие глаза невидяще пялились в наступающую тьму, а белая как мел кожа казалась вымороженной на зимнем ветру. Он отчаянно пытался спастись от чего-то невидимого. И не смог убежать.

Но страшнее всего оказалась участь третьего.

Он лежал ничком у самой тропинки. Корни трав буквально впились в его плоть, взрезав ткань шелковых одежд. Тонкие, жесткие побеги стелющейся живучки оплели широкие плечи и намертво переплелись с длинными смоляными волосами чужака, впечатав его лицо в сырой перегной. А прямо из раскрытой глазницы мертвого практика распустились крошечные, невинно-белые цветочки лесной кислицы. Земля приняла врага, напоив его плотью своих детей.

Сердце внутри меня тревожно сжалось. Пока я видел только мертвых и следы страшного боя. Вокруг было тихо. Но жив ли сам старый шаман, мой учитель?

Я перешагнул через мертвое тело и подошел к горному ручью, огибавшему холм.

Каменный рунный круг у переправы был разворочен, будто в него с небес ударила сотня огненных копий Розбара. Центральный менгир — гранитный столб высотой в пять локтей, с древними защитными знаками — раскололся надвое, обнажив белую кристальную сердцевину. Камни внешнего пояса повалило, разметав по склону. Деревянный мост через поток сгорел дотла: над бурлящей водой торчали лишь черные, обугленные сваи, от которых все еще поднимался сизый дымок.

Я замер на обрыве, жадно вглядываясь в вершину холма.

Бревенчатый дом Иыха уцелел. Могучие лиственничные венцы, почерневшие от времени, были целы. Трава и кустарник за ручьем на склоне холма были выжжены до черной золы. Но сам дом выглядел нетронутым

А прямо перед домом, у малого круга камней, виднелся странный огород шамана. Старик никогда не сажал травы ровными рядами, как принято у землепашцев. Его грядки причудливо вились концентрическими спиралями, кругами и ломаными линиями, повторяя узоры созвездий и пути духов земли.

И в самом центре этих зеленых завитков, на замшелом плоском валуне, сидел человек.

Высокая, худая фигура. На голове красовалась неизменная шапка из волчьего меха с ветвистыми лосиными рогами — ритуальный головной убор, превращенный десятилетиями камланий в грозный оберег.

Наставник! Жив!

Дикая, безумная радость обожгла грудь. Я ринулся вниз к ручью, не разбирая спуска.

Земля под ногами словно ожила. Мокрый зеленый мох на круче мягко спружинил под моими онучами, не дав сорваться в скользкую расщелину. Мясистые кругляшки селезеночника расступились в стороны, обнажая сухой, устойчивый камень посреди бурлящего потока.

Я перемахнул ледяную воду в два широких прыжка. Брызги обожгли разгоряченное лицо, быстрая форель метнулась темной тенью из-под ступни, а рука сама нашла на противоположном берегу крепкий, ребристый стебель таволги с шапкой душистых белых соцветий. Стебель натянулся, выдержав мой вес, и будто товарищ, протянувший мне руку, помог взлететь на склон.

Я бросился вверх к дому Иыха.

В памяти вспыхнул тот давний, памятный день, две зимы назад, когда учитель впервые взял меня за черту материального мира — в белесый туман астрала.

Тогда я, видевший себя воем, бредивший звонкими мечами и сверкающим кольчугами, втайне посмеивался над стариком. Ну что за оружие этот обтянутый шкурой бубен и рогатая шапка? Разве можно защитить клан заунывным пением и колотушкой? Вои рубят сталью, вои приносят победу!

Но когда вязкий молочный туман изнанки зашевелился, наполнившись свистящим шепотом и щелкающими челюстями голодных тварей мрака, спесь слетела с меня в один миг. Я оцепенел, чувствуя, как невидимые когти рвут саму ткань моей души. И тогда Иых шагнул вперед. Он не обнажал меча. Он лишь со всей силы грохнул оземь тяжелым посохом из мореного ясеня.

И мир прогнулся. Вокруг нас вспух нерушимый остров плотной, сияющей тверди. Древние духи северной земли встали несокрушимой стеной, а порождения астральной бездны с визгом отпрянули во мрак. Именно тогда я понял, какую непостижимую силу таит в себе путь шамана. И почему искусство создания камней Грызха, позволяющих тяжелым деревянным кораблям парить в небесах, ведомо лишь нашим заклинателям духов, оставаясь недосягаемым для надменных культиваторов Империи Ци.

Теперь этот остров тверди был здесь. Передо мной. Наставник выжил, он поможет мне. Мы поднимем духов на кровную месть!

Я взлетел на вершину холма, перемахивая через спирали целебных грядок.

— Учитель! – мой крик разнесся над ручьем.

Эхо ударилось о бревенчатые стены дома и покатилось вниз по обрываясь темном мрачном лесу, который чернел живым существом до самых Расколотых Гор.

Иых не шелохнулся. Он сидел неподвижно, сложив сухие ладони на коленях, глядя невидящим взглядом в сторону угасшего заката, туда, где над пиками гор начали зажигаться звезды. На его одеждах не было видно следов огня, лосиные рога на шапке гордо вздымались к первым холодным звездам.

— Учитель, Нигрох… они всех сожгли… — задыхаясь, пробормотал я, подбегая к валуну.

Сердце колотилось в горле. Я протянул руку и коснулся его плеча.

Фигура старика слабо качнулась.

И прямо под моими пальцами плоть, одежда, меховая шапка и тяжелые костяные рога с тихим, сухим шелестом обратились в ничто.

Тело наставника просто осыпалось. Серое, невесомое облако сухого пепла взметнулось в воздух и тут же осело на замшелый гранит валуна, растаяв в вечерней прохладе.

Я застыл с протянутой рукой, онемев от ужаса.

И в следующий миг, не дав мне осознать утрату последней надежды, пространство вокруг меня сжалось в ледяную иглу. Невероятный, ослепительный удар пронзил виски, словно раскаленная небесная молния вонзилась мне прямо в сердце.

Земля ушла из-под ног, звуки ручья оборвались, и мое сознание кубарем полетело в бездну чужой памяти.

***

Я парил в пустоте.

Земная твердь исчезла, растворившись в призрачном мареве. Я не чувствовал веса своего тела, не ощущал ни ног, ни рук, став лишь бестелесным оком, зависшим над вершиной холма. В ушах стояла глухая, плотная тишина — так звенит в голове, когда ныряешь на самое дно горного омута и смотришь сквозь толщу ледяной воды на далекие солнечные блики.

Я смотрел своими глазами и в то же время понимал, что смотрю не я, а кто-то другой, кто показывает мне свои воспоминания.

Яркое полуденное солнце заливало склон, воздух дрожал от чудовищного напряжения. Снизу, рассекая траву широким летающим клинком, мчался культиватор в синем одеянии. Его лицо пылало свирепым торжеством, смоляные волосы хлестали по плечам, полы широких одежд вздувались парусом. Меч нес его вперед со скоростью пущенной стрелы.

Иых стоял на склоне, опираясь обеими руками на узловатый посох. Меховая шапка с лосиными рогами казалась продолжением его седой головы.

Внезапно старик с силой вонзил комль посоха в землю. Беззвучный удар сотряс ткань мира. Прямо из каменистой почвы навстречу нападающему взметнулась темная, вспененная волна астрала. В ней, оскалив зубастые пасти, кружились духи северных дебрей — хищные тени волков, костяные птицы, оскаленные морды медведей. Культиватор врезался в эту невидимую преграду на полном скаку, словно птица в гранитный утес.

Его лицо мгновенно почернело, тело обмякло, и практик камнем рухнул в траву, а его клинок, потеряв волю хозяина, с визгом вонзился в землю.

С другой стороны к дому несся второй имперец. Он не летел — его шаг в мягких шелковых туфлях едва касался верхушек клевера. Культиватор скользил над землей, словно призрак, и на шее его бешено плясали золотые амулеты.

Земля под его ногами взбурлила.

Толстые, узловатые корни диких трав выстрелили из дерна, будто брошенные гарпуны. Они захлестнули лодыжки беглеца, сбили с ног и повалили ничком. Практик даже не успел вскинуть руки: хищные стебли стелющейся живучки за долю секунды спеленали его плоть в плотный зеленый кокон, вбивая лицо в мох. Через мгновение все стихло. Лишь лениво покачивались синие гроздья цветов живицы.

Небо над холмом затянуло багровыми тучами. Сверкнули ослепительные молнии, выжигая траву вокруг учителя.

Иых медленно, тяжело, словно преодолевая сопротивление нахлынувшей ледяной реки, поднимался к вершине холма. На каждом его шагу позади вспыхивали огненные столпы. Достигнув малого круга камней, старик развернулся лицом к нападавшим. Его рот широко раскрылся в безмолвном призыве.

Он поднял посох над головой и обеими руками вогнал его в землю.

Пространство лопнуло. Пелена материального мира истончилась, превратившись в драное решето. Из разверзшейся изнанки астрала хлынули десятки чудовищных масок и призрачных тварей. Словно туча потревоженных шершней, они веером пронеслись по склону. Оставшиеся культиваторы падали со своих мечей, сходили с ума от леденящего ужаса, метались по камням и обращались в прах. Мощь высшего шаманского камлания сокрушала мастеров Ци, не оставляя им надежды.

И тут небеса раскололись окончательно.

Сверху, из самой гущи грозовых туч, сорвалась стремительная, слепящая капля чистого, белого света. Она скатилась, пронзила пространство.

Боль от этой вспышки была невыносимой. Даже в своем бестелесном видении я зажмурился, чувствуя, как невидимый огонь выжигает зрение.

А когда я смог снова взглянуть на холм, бой уже стих.

Буря духов рассеялась без следа. На поляне, изрытой молниями, вновь светило безразличное горное солнце. Ветерок мирно колыхал стебли травы над могилами врагов.

А в центре круга, на плоском замшелом валуне, сидел Иых.

На его теле не было ран. Одежда осталась целой. Но в неподвижных глазах старика застыла вечная пустота. Та ослепительная капля с небес не разорвала его плоть — она начисто выжгла саму искру жизни, испепелив душу и обратив тело в сухой прах, державшийся лишь внешней оболочкой заклятия.