Читать книгу: «Маресьев»

© Карташов Н. А., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

Автор и издательство выражают благодарность за помощь в создании книги сотрудникам Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории, Центрального архива военно-медицинских документов – филиала Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, муниципального бюджетного учреждения культуры «Камышинский историко-краеведческий музей», а также персонально В. А. Маресьеву, сыну А. П. Маресьева.

Глава 1. Мечта о небе

Никогда и нигде я не видел такого неба, такой чистой и голубой лазури, как в Камышине. Как захотелось мне тогда летать…

А. П. Маресьев

В один из теплых летних дней 1929 года безмятежную тишину небольшого приволжского городка Камышина и его окрестностей нарушил непонятный назойливый гул, вязко тянувшийся из-за Волги. Однако по мере приближения к городу гул перешел в трескучий рокот. Первыми на непонятный звук отреагировали мальчишки, купавшиеся в реке.

– Аэроплан! Пацаны, смотрите, аэроплан! – радостно закричал черноволосый широколицый мальчишка лет четырнадцати, внешне похожий чем-то на китайца.

Он быстро вылез из воды и проворно вскарабкался на крутой берег, чтобы лучше рассмотреть самолет. Это был Алексей Маресьев. Его примеру тут же последовали сразу несколько ребят. Дружно, как по команде, задрав головы, они завороженно устремили взоры к небу, под голубым куполом которого совсем низко летел самолет. Сотни чаек, тревожно крича, кружили над двукрылой краснозвездной машиной. Аэроплан летел настолько невысоко, что даже без бинокля можно было разглядеть в кабине пилота в шлемофоне и больших очках.

– Ух! Как здорово!.. – раздавались восторженные голоса.

Но небесное представление продолжалось недолго. Самолет, под разноголосый и отчаянный хор птиц, протарахтев над Волгой, взял курс в сторону Сталинграда¹. Ребята же, забыв о купании, ни через час, ни через два не могли прийти в себя. Впечатлений было через край. Какое-то новое, захватывающее чувство овладело ими. Еще бы! До недавнего времени они видели аэропланы только лишь на фотографиях в газетах и журналах, а тут довелось лицезреть самолет вживую. Удалось рассмотреть даже летчика, который приветливо помахал им рукой…

На следующий день разговор об аэропланах, о людях, которые ими управляют, вновь возник в ребячьем кругу. Толковали о том, как бы посидеть в кабине самолета, а еще бы лучше – подняться на крылатой машине под облака и обозреть землю с высоты птичьего полета.

– Пойду учиться на летчика! – неожиданно для всех заявил Алексей Маресьев. – Не поверите, ребята, ночь не спал, все думал о самолетах…

– Ты это, Леха, серьезно говоришь или шутишь? – спросил его кто-то из друзей. – Тебя же по здоровью комиссия забракует. Разве не знаешь, что в авиацию крепких ребят берут?

– Знаю! Все равно своего добьюсь! Вот увидите! – упругим голосом, крепко сжав кулаки, сказал он.

Действительно, у Алексея не все было ладно со здоровьем. В раннем детстве он переболел очень тяжелой формой малярии. И с тех пор страшно маялся от последствий этой страшной инфекционной болезни: сильно болели суставы, тело хватали дикие судороги. Малярия оставила недобрый след и на лице, сделав его, как уже сказано, похожим на китайца.

Случалось, что болезнь особенно жестоко поступала с Алексеем. Несколько раз одноклассники приносили его на руках из школы домой, так как ноги не могли идти… Мать, всхлипывая, сразу накладывала сыну компрессы из лопуха или листьев березы. Народные средства помогали, недуги на некоторое время отступали, а затем опять давали о себе знать. Соседи Маресьевых, видя страдания мальчика, между собой украдкой перешептывались:

– Ленька совсем заплохел, долго не протянет…

Поэтому решение Алексея пойти учиться на летчика не получило ни у друзей, ни у родных одобрения и поддержки. Однако надо было знать норовистый характер Маресьева. Если уж он что-то задумал, то не остановится ни перед чем, обязательно достигнет поставленной цели. Как будет идти к исполнению заветной мечты будущий прославленный летчик – рассказ впереди. А пока обратимся к истокам его биографии.

Официально считается, что Алексей Петрович Маресьев родился 20 мая 1916 года в уездном городе Саратовской губернии² – Камышине. Название этого города фигурирует во всех без исключения советских и российских энциклопедиях, справочниках, документальной и художественной литературе, где идет речь о биографии Маресьева. Вот строки из Большой советской энциклопедии: «МАРЕСЬЕВ Алексей Петрович [р. 7(20).5.1916, Камышин], советский летчик, майор, Герой Сов. Союза (24.8.1943). Чл. КПСС с 1944». Аналогичный текст помещен в Кратком биографическом словаре «Герои Советского Союза»: «МАРЕСЬЕВ Алексей Петрович, род. 20.05.1916 в г. Камышин, ныне Волгогр. обл. в семье рабочего. Русский».

«Городок, в котором я родился, Камышин, был маленький, тихий и зеленый, – писал впоследствии в своих воспоминаниях Маресьев. – Главным его украшением и главной радостью камышинских мальчишек была Волга. На Волге можно было пробыть с раннего утра и до позднего вечера и не соскучиться».

Дата рождения Маресьева – 20 мая 1916 года, как мы видим, также не вызывала сомнений у составителей справочно-энциклопедических изданий. Ее Алексей Петрович указывал в большинстве автобиографий и анкет, коих ему за долгую жизнь пришлось составить и заполнить огромное количество.

Между тем ни место, ни дата рождения нашего героя не совпадают с данными документов, которые были не так давно обнаружены. Так, в метрической книге Свято-Троицкой церкви города Камышина за № 40 от 25 мая 1916 года засвидетельствовано, что Алексей Маресьев «рожден 16 мая³ у Петра Авдеевича сына Маресьева и жены его Екатерины Никитичны на хуторе Веревкин Верхне-Добринской волости Камышинского уезда Саратовской губернии». В этой церкви его, младенца, как и полагается, крестили в купели. Запись в метрической книге – единственный документ, где указано первоначальное место рождения Маресьева. В дальнейшем местом его рождения везде стал писаться Камышин.

Что касается первоначальной даты рождения, то она присутствовала в справках, анкетах Маресьева вплоть до конца 1930-х годов. Это подтверждает и «Выпись из книги записи рождений за 1916 г.». В ней сказано, что Алексей Маресьев родился «тысяча девятьсот шестнадцатого года 16 мая». Выписка датирована 1924 годом, заверена печатью и тремя подписями работников Верхне-Волжского управления Рабоче-крестьянской милиции и отдела ЗАГС.

Есть еще один документ, хранящийся в личном деле Маресьева. Это свидетельство о рождении № 40, выданное 23 октября 1933 года Камышинским отделом ЗАГС. В нем значится уже совсем другая дата и говорится о том, что «Маресьев Алексей Петрович родился в 1916 году 29 числа мая месяца, о чем в книге записей гражданского состояния за 1916 год 7 числа июня месяца произведена соответствующая запись». Эту дату продублировал 4 июля 1940 года помощник начальника отдела кадров Батайской военной авиационной школы пилотов лейтенант Климентов. В справке, выданной Маресьеву, кадровик записал, что «он действительно родился в 1918 году [так в справке. – Н. К.] 29 мая согласно свидетельства о рождении за № 40».

Как видим, сплошные противоречия в числах. А 20 мая – золотая середина между 16 мая и 29 мая. При оформлении документов, связанных с военной службой Маресьева, эта дата и стала основной. Кто допустил ошибку? Писарь, делопроизводитель, кадровик? Сегодня, спустя почти век, можно только гадать. Не исключено, что неточность допустил сам Маресьев. С тех пор он всегда указывал именно эту срединную дату и свой день рождения отмечал 20 мая.

Несмотря на то, что местом рождения Маресьева считается хутор Веревкин, столицей его сердца до последних дней оставался Камышин – уютный город на правом берегу великой русской реки Волги.

«До сих пор я храню в памяти тихие улочки, старые деревянные дома, рыбацкие сети, костры на берегу реки, – так описывал город спустя годы Маресьев. – Все это я любил и люблю до сих пор. Даже небо, в котором я впервые увидел самолет, казалось мне особым: никогда и нигде я не видел такого неба, такой чистой и голубой лазури, как в Камышине. Как захотелось мне тогда летать и подняться ввысь на этой крылатой птице, посмотреть сверху на наш город, увидеть Волгу в ее величественной красоте, полюбоваться безбрежными приволжскими далями».

За три с лишним столетия своего существования Камышин многое повидал, пережил и выстрадал в метелях времени. Начинался город, как и большинство порубежных городов, с крепости, которую основал в 1697 году государь Петр I. Крепость нарекли Петровской. Однако сам город получил название Дмитриевск в честь Святого Димитрия Солунского. Так решили присланные сюда служить стрельцы, взяв великомученика в свои небесные покровители.

С годами город получил имя Камышин по названию протекающей в здешних краях неприметной речки Камышинки. Жители стали себя величать камышанами, а главным атрибутом герба города они выбрали камыш.

Говорят, что ни город – свой норов, что ни село – свой обычай. Издревле камышане растили хлеб, занимались рыболовным промыслом, добывали строительный камень, перерабатывали лес, изготавливали тележные колеса, мельничные жернова производили хлопчатобумажную ткань, знаменитую сарпинку, плели корзины… В годину суровых испытаний Камышин посылал защищать Отечество всех, кто был способен носить оружие.

Славился город и своими арбузами. Впрочем, слывет и по сей день, являясь арбузной столицей России. А любой камышанин поведает приезжему человеку легенду об этом сладком фрукте-овоще-ягоде. А легенда такая. В 1722 году, когда флотилия Петра I на всех парусах следовала в Персидский поход, она сделала остановку в здешнем краю. Сойдя на берег, царь принял из рук местного воеводы угощение – арбуз. «Зело отменный плод!» – воскликнул государь и приказал отлить на монетном дворе медный арбуз и установить его на шпиле ратуши. Так ли это было на самом деле или всего лишь красивый миф, но между тем медный арбуз в городском краеведческом музее выставлен на всеобщее обозрение.

Когда Маресьев появился на свет, Камышин был одновременно купеческим и промышленным городом. Одних только магазинов и лавок насчитывалось свыше двухсот. Что касается промышленности, то здесь работали лесопильные, мыловаренный, чугунолитейный, кожевенный, пивной заводы, а также типографии, макаронная фабрика, паровые и ветряные мельницы. В кузницах изготовляли хозяйственный инвентарь и продавали на ярмарках. В речной порт, куда провели ветку Рязано-Уральской железной дороги, причаливали баржи и плоты с лесом, нефтью, углем, зерном… Ежегодно через порт проходило несколько миллионов тонн грузов. В быстро развивающийся город шел, ехал, плыл на заработки крестьянский люд из ближних и дальних хуторов и сел.

Из хутора Веревкин, сложив на телегу скромные пожитки, приехали в Камышин за лучшей долей и родители Алексея Маресьева. Отец, Петр Авдеевич, устроился рабочим на один из крупных лесопильных заводов города. Туда же приняли на работу и мать Екатерину Никитичну. Молодой семье выделили комнату при конторе лесовладельца купца С. П. Рогожина.

Родители жили в мире и согласии, рожали и растили детей. К моменту появления на свет Алексея в семье Маресьевых уже было два сына – Петр и Николай. Такое спокойное течение жизни продолжалось бы, наверное, дальше, но в августе 1914 года грянула Первая мировая война.

И хотя залпы ее орудий грохотали за многие сотни верст – гулкие раскаты этих залпов и рвущихся фугасов подспудно присутствовали и в Камышине, и в сердцах его жителей. В речном порту на баржи, а на железнодорожной станции в вагоны регулярно грузили провиант для действующей армии. В кузницах ковали подковы для лошадей и наконечники для казачьих пик. На кожевенном заводе денно и нощно выделывали кожи для армейских надобностей. Обыденностью стали печальные вести о погибших камышанах. А в тишине ночного города часто надрывно тянулись мехи гармоник и слышались нестройные частушки разгулявшихся новобранцев:

 
Ты не трогай, немец, русских,
Ихних братьев и сестер,
Не даст русский их в обиду,
И тесак его остер…
 

В один из дней ушел на империалистическую, как стали говорить потом, и Петр Авдеевич Маресьев. Воевал исправно. Екатерина Никитична, уже носившая под сердцем третьего сына, терпеливо ждала мужа. Вечерами, управившись с домашними делами, она тихо молилась перед образами, прося Бога о его возвращении. Супруг вернулся домой живой, но весь израненный, отравленный газом. А вскоре родился и третий сын. Но судьба отмерила Маресьеву старшему короткий век. Он умер в 1917 году от последствий полученных на фронте ранений. С его уходом семья сразу осиротела. Из воспоминаний матери, бабушки и старших братьев известно, что Петр Авдеевич был хороший человек, настоящий русский мужик, у которого в руках любая работа спорилась. «Отца своего я не помню, – написал в своей биографии Алексей Маресьев. – Он умер, когда мне исполнилось полгода».

Расти Алексею и его братьям пришлось без отца. Все тяготы легли на плечи матери. Екатерина Никитична впоследствии вспоминала: «Осталась я с тремя детьми. Старший Петр – 13 лет, средний Николай – 11 лет, а Алеша и вовсе 5-ти месяцев. Попросила хозяина, взял меня на работу. День вагоны гружу, ночью у хозяина работаю по домашности – прибираюсь. Квартиру нам дали, так вот за это отрабатывала».

Ее воспоминания дополним рассказом сына: «Мать осталась одна с тремя детьми. Когда я думаю сейчас, кому обязан я теми качествами, которые помогли мне в разных трудных жизненных обстоятельствах, я вспоминаю о своей матери. Напрасно считают некоторые, что смелость можно проявить только на войне. В самой простой жизни может быть иной раз больше мужества и стойкости, чем в какой-нибудь военной биографии. Когда я вспоминаю сейчас маму, какой она была в дни моего детства, я никогда не вижу ее подавленной, унылой, я не помню, чтобы она плакала, жаловалась. А ведь как трудно ей приходилось! Это я, как следует, понял, только много лет спустя».

И далее, не менее трогательные слова: «Я не помню ее сидящей без дела. Всегда она была чем-нибудь занята. Она работала уборщицей в конторе завода. Каждый день ей надо было истопить семь печей, наколоть, натаскать для них дров, убрать шестнадцать комнат. Мать любила чистоту, в комнатах все должно было блестеть, и она целыми днями мыла, чистила, скребла. На заводе ее очень уважали, и в каждый праздник обязательно выносили благодарности. Домашних дел у нее тоже было много. Проснешься иной раз ночью, шьет или штопает. Спросишь: “Мама, ты что не спишь?” А она отвечает: “А я уже выспалась”. Маме пришлось учиться. Покуда я был маленьким первоклассником, она проверяла мои тетрадки и помогала решать задачки. А потом ей уже было трудно разбираться в моих уроках, и она только спрашивала: “Ну как уроки, Алеша, приготовил?” И хотя я знал, что она не сумеет меня проверить, я никогда не мог сказать ей неправду».

В 1924 году, когда Алексею исполнилось 8 лет, его определили в школу № 10, которую в городе называли еще Старогородской. Она располагалась на Народной улице. Напротив школы стоял деревянный дом, в нем жила семья Маресьевых. Поэтому вполне закономерно, что Алексей пошел учиться именно в Старогородскую. В просторных и светлых классах школы бурлила жизнь. Маленький Маресьев, несмотря на перенесенную болезнь, ни в чем не хотел отставать от своих сверстников. Начиная с 1-го класса, Алексей слыл старательным учеником, особенно легко у него шла арифметика. Русский язык давался труднее. И хотя в отличниках не ходил, зато в делах общественных всегда был на первых ролях. В 1928 году его даже делегировали на первый слет пионеров Саратовской области. Такой чести удостоились лишь несколько камышинских пионеров.

Впоследствии А. И. Филатова, заслуженная учительница РСФСР, рассказывала: «Мне посчастливилось учиться в одной школе с Алексеем. Мы были друзьями. Вместе участвовали в школьных играх, спортивных соревнованиях. Алексей уже тогда выделялся общительностью, остроумием, неистощимой энергией».

В послевоенные годы Маресьев, бывая в родном Камышине, в один из своих приездов посетил и родную школу. По свидетельству одной из учительниц, Алексей Петрович занял место за партой, которую сразу узнал. А потом, погладив ее рукой как старого друга, сказал: «Помнится, за этой партой соседка списывала у меня контрольные». Все присутствующие дружно заулыбались. Наверное, тоже вспомнили свои школьные годы. Кто у кого списывал или, наоборот, не давал это делать…

Как и все волжские мальчишки, Маресьев рано выучился плавать, нырять. По его признанию, три раза тонул, но воды не испугался. И даже стал хорошим пловцом. В знойные летние дни, когда была пора каникул, Алексей мог часами не вылезать из реки. Благо Волга была рядом с его жильем. Требовалось только пройти через просторный заводской двор, пересечь дорогу, спуститься под горку – и река. Но большей частью он преодолевал это расстояние легкой пробежкой, раздевался на ходу и прямо с разбега бросался в прохладные объятия Волги.

Одним из любимых занятий Маресьева и его друзей была рыбалка. Когда бреднем, когда удочками, когда донками они налавливали не меньше ведра стерлядок, окуньков, красноперок… А раков ловили руками, доставали их из нор. Тут же на берегу разводили костер, доставали заранее припасенные несколько картофелин, луковиц, пшено и варили уху. И не было ничего вкуснее этого настоящего рыбацкого блюда… К месту сказать, до конца своих дней Маресьев не признавал лучшей рыбы, чем в родной Волге. Когда его старший сын Виктор, бывало, приносил рыбу со столичного рынка, он, улыбаясь, говорил: «Разве это рыба, вот в Камышине!»

Река не только кормила, но давала силы и поправляла здоровье. Частенько наш герой выступал инициатором рискованных забав: подныривал под плоты, забирался в заросшие камышом глухие места. Из такого же рода небезопасных забав была еще игра, правила которой заключались в том, кто дольше продержится под водой. Сидит, к примеру, Маресьев на дне, а ребята ведут отсчет времени. Уже, казалось бы, пора и выныривать, ан нет, он характер свой показывает. И пока в висках не застучит – не высунет голову из воды. А еще Алексей любил устраивать вместе с друзьями регаты на бударках – так называли они свои плетеные суденышки. Соревновались настолько азартно, что на руках от весел оставались кровавые мозоли.

Не считали камышинские пацаны большим прегрешением совершать набеги на чужие сады и огороды. Лихо обнести чей-нибудь сад из тех, что находились в огромном количестве за лесозаводом, было для Алексея и его друзей делом привычным. Совершали они вылазки и на многочисленные бахчи, окружавшие с разных сторон город. Правда, взрослея, ребята это занятие бросали. Понимали: так делать нельзя. Но зато их эстафету принимали младшие по возрасту. И так из поколения в поколение.

Зимой главным развлечением камышинских мальчишек были лыжи и коньки. Весь этот спортивный инвентарь был самодельного или кустарного производства. Для Алексея коньки сделал кузнец, у которого мать брала стирать белье. Это были маленькие деревянные колодочки с металлическим полозом из толстой проволоки и дырками по бокам. С помощью веревочек и палочек наш герой прикреплял эти колодочки к валенкам. В них он скользил с попутным ветром по гладкому льду реки или мчался наперегонки со сверстниками. На лыжах, тоже самодельных, Алексей любил скатываться с самых крутых берегов Волги.

«Вольное дыхание великой реки, ощущение безмерности ее простора и всюду подстерегающих волгаря опасностей. Коварство перекатов, буйство штормовых ветров, неистовство гроз, черная темень осенних ночей и предательская шаткость трапов – все это приучает здесь к дерзкому панибратству со стихией, близкой и столь же враждебной, жестокой к промашкам и трусости. С духовной крылатостью Волга дарит умельство, ястребиную остроту глаза, твердость руки, от верности которой иногда зависит жизнь», – читаем в воспоминаниях писателя А. Красильникова, хорошо знавшего жизнь волжского края.

На этих широких и вольных волжских просторах постепенно складывался, словно дом по кирпичику, характер Маресьева – упорный, настойчивый, цельный. Вспоминая о своих детских годах, он как-то сказал, что только «две мамы» помогли ему победить болезни и стать летчиком: «Мама родная да матушка-Волга, в которой я плавал и закалялся».

В 1930 году Алексей успешно окончил шесть классов железнодорожной школы – именно в ней он продолжал учиться после начальной Старогородской. Теперь новым учебным заведением для него стала школа фабрично-заводского ученичества (ФЗУ), которая была при лесозаводе. На заводе в свое время работал отец. Теперь здесь трудились мать и два его брата. Алексей, можно сказать, пошел по семейным стопам. Каждое утро под тягучий заводской гудок он вместе с другим рабочим людом спешил на завод. В «фазанке», как называли школу, Маресьев учился на токаря по металлу и одновременно работал. По первой рабочей профессии он был масленщиком – смазывал маслом, солидолом механизмы машин и станков. Что касается токарного дела, то оно ему давалось легко, поскольку техника, всякие «железки» были его страстью.

Как-то Алексей увидел, что его старший наставник колдует над сборкой лодочного мотора. У молодого токаря тут же загорелись глаза самому смастачить подобный агрегат. Но не зря говорят: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Не один вечер юноша провел за чертежами и непосредственно за сборкой двигателя. Некоторые узлы он выточил на станке собственными руками. Наступил день, когда мотор был установлен на лодке. Конечно, движок был далек от заводского образца: громко тарахтел, глох от попадания воды… И тем не менее работал, что доставляло Маресьеву огромную радость. А его товарищи не без зависти смотрели, как Леха рассекает на своем «катере» по зеркальным гладям Волги.

Во время учебы в ФЗУ Алексея приняли в комсомол. В те годы эта политическая молодежная организация, именуемая Всесоюзным Ленинским Коммунистическим Союзом Молодежи (ВЛКСМ), играла значимую роль в выполнении поставленных Коммунистической партией задач. Огромен вклад ВЛКСМ в дело индустриализации и коллективизации страны, в проведении культурной революции. Каждый комсомолец на своем рабочем месте старался как можно больше принести пользы Родине. Маресьев очень гордился званием комсомольца и всегда делом его оправдывал. За короткий промежуток времени работы на заводе он достиг наивысшего квалификационного разряда – 6-го. И это в 17 лет! Тогда же Алексей получил удостоверение моториста-дизелиста, которое давало ему право работать на речных судах.

В первых рядах наш герой был и в общественных делах. Любое комсомольское поручение он выполнял с чувством большой ответственности. Был пионервожатым, организовывал в селах района ячейки Осоавиахима⁴, проводил различные спортивные соревнования. Даже агитировал своих земляков вступать в Международное общество помощи революционерам (МОПР) – имелась и такая организация.

Спустя годы, возвращаясь в свои юношеские годы, Маресьев вспоминал: «Мне было лет четырнадцать, когда меня назначили вожатым отряда “Деревообделочник” [в отряде было 40 мальчиков и девочек. – Н. К.]. Тогда отряды были не в школах, а при заводах: дети рабочих одного завода объединялись в отряд. Мама знала все, что делается в моем отряде, и иной раз давала мне советы. О каком-нибудь упрямом пареньке, с которым никак не удавалось сладить, мать говорила: “Ты, верно, берешь слишком круто, а люди ведь разные на свете живут: иному нужна таска, а иному ласка. Попробуй-ка поласковей с ним…” И всегда оказывалось, что она права.

Собирался наш отряд, где придется, своей комнаты не было, и когда клуб был занят, а в завком не пускали, я выстраивал своих пионеров на улице. Осенью бывало холодно, ветер с Волги дует, дождик моросит. Ребята стоят синие от холода, но домой не просятся – дисциплина.

Однажды меня вызвал председатель завкома и говорит: “Хватит вам, Алексей, под дождиком мокнуть. Завком дает вам комнату”. Мы обрадовались и всем отрядом пришли благодарить его. И только недавно я узнал, кого по-настоящему следовало благодарить: это мама пошла в завком и сказала, что пионерам обязательно нужно дать комнату».

Интересен его рассказ и о том, как он разносил книги по избам-читальням и клубам: «Было в ту пору слово такое “книгоноша” – человек, который носил по деревням книги. Поручили это дело и мне, как пионервожатому. Собрал я компанию мальчишек, и отправились мы на лыжах в деревню Сестренки. Груз был немалый – штук по сто книжек несли мы в заплечных мешках. А по дороге начался буран, да такой, что ничего не видно вокруг. Мы сбились с пути. Но все-таки не испугались, отыскали верную дорогу и вышли к деревне. Сдали книги в клуб и только поздним вечером вернулись по домам».

Но чем бы Маресьев тогда ни занимался, мечта стать летчиком не давала ему покоя. Всего лишь год с небольшим прошел, как он впервые увидел крылатую машину, и с того дня сердце призывно звало его летать. Юношеское воображение рисовало захватывающие картины летной жизни. Даже во сне, случалось, он парил в облаках. Небо – безбрежное, высокое, неохватное – притягивало и притягивало к себе загадочной неотступной силой. Наблюдая каждодневно за голосистыми стаями белокрылых чаек над Волгой, Алексей мысленно летел вместе с ними на большой серебристой птице.

А тут еще масла в огонь подлил призыв ЦК ВЛКСМ: «Комсомолец – на самолет!» Он прозвучал 25 января 1931 года с трибуны IX съезда комсомола, где было принято решение взять шефство над Военно-воздушными силами Красной армии. В своем обращении делегаты заверили «всех бойцов, командиров, политработников Военно-воздушного флота страны в том, что Ленинский комсомол, принимая шефство над воздушным флотом, сумеет с честью выполнить свои новые задачи, новые обязательства». Делегаты определили задачи: «Дадим стране 150 тысяч летчиков!» и «Трудовой народ, строй воздушный флот!» Профессия пилота, которой грезил Маресьев, становилась одной из самых популярных, она олицетворяла лучшие качества человека.

«Тридцатые годы были временем становления и бурного роста советской авиации, которая сделалась именно тогда любимым детищем народа, – вспоминал о той эпохе заслуженный летчик-испытатель С. А. Микоян. – Летчиков любили, летчиками восхищались. То и дело сердца миллионов почитателей авиации охватывали волнение и энтузиазм, вызванные радостными, героическими, а порой и трагическими событиями – перелетами, рекордами, авиационными праздниками, спасением челюскинцев, полетами и гибелью самолета-гиганта “Максим Горький”, экспедицией на Северный полюс и, наконец, боевыми делами наших авиаторов».

Как свидетельствуют документы, отклик населения на «авиационные» призывы носил массовый характер. В течение нескольких лет в авиационные школы было принято 30 тысяч коммунистов и комсомольцев. Во всех уголках Советского Союза шел сбор средств на развитие авиации и авиационного спорта. В частности, в период с 1931 по 1936 год только самолетный парк Осоавиахима увеличился в 20 раз, было открыто 150 аэроклубов, 240 планерных станций, имелось 2 тысячи планеров, сооружено 600 парашютных вышек. Членами Общества друзей Воздушного флота было собрано за неполных три года в целом по стране 6 миллионов рублей золотом, на которые авиационная промышленность построила более 300 военных самолетов. Так росли, крепли и расправлялись крылья страны.

Маресьев решил поступать в 7-ю Сталинградскую военно-авиационную школу имени Сталинградского Краснознаменного пролетариата. Однако первая попытка оказалась неудачной.

– На что жалуетесь, юноша? – спросил врач, когда Алексей начал проходить медицинскую комиссию.

– Я здоров. Собираюсь поступать в летную школу.

Врач придирчиво провел медосмотр: послушал, постучал молоточком, заставил поприседать, померил пульс. Потом, словно следователь во время допроса, строго глядя в глаза Алексея, спросил:

– Ревматизмом, желтухой в детстве болел?

– Не помню, малость ноги болели. Судороги были, а потом прошло, – покраснев, соврал Алексей.

– Все ясно. Дорога в небо тебе, дорогой юноша, закрыта, – продолжал врач.

– Как закрыта? – с недоумением спросил Маресьев.

– Так закрыта. Представь, что будет с тобой, если в полете вдруг сведет судорогой ногу? Что ты будешь делать? А? Посему живи на земле, юноша. Здесь безопасней, – вынес окончательный вердикт врач.

К сожалению, вторая попытка стать летчиком тоже не увенчалась успехом. Причем в Камышине Алексей медкомиссию прошел, а в Сталинграде его опять забраковали по здоровью. Но цель стать летчиком не покидала парня ни на минуту, хотя в то время он поступил учиться на рабфак Саратовского сельскохозяйственного института имени М. Горького. Как-то ему попалось на глаза в газете «Правда» объявление о приеме в Московский авиационный институт. Прочитав объявление, рассудил так: если не гожусь для военной авиации, то, может, хоть в Гражданский флот возьмут… Не откладывая дела в долгий ящик, отправил письмо в Москву. Скоро пришел ответ, ему прислали правила приема и он стал готовиться к поступлению.

В редкие, свободные от работы и комсомольских дел часы Алексей шел в библиотеку, где брал учебники по математике, физике… Засиживался там вплоть до закрытия библиотеки. Нередко, после упорных сидений за учебниками, читал книги об авиации, о русских покорителях неба С. И. Уточкине, выдающемся военном летчике штабс-капитане П. Н. Нестерове. А в свежих номерах газет и журналов находил имена героев-современников.

Вся страна тогда переживала за судьбу парохода «Челюскин», раздавленного льдами в феврале 1934 года в Беринговом проливе. Спасением экипажа и членов экспедиции занимались летчики. Первым самолетом, севшим на льдину размером 150 на 400 метров, был АНТ-4 А. В. Ляпидевского. Причем до этого он произвел 28 вылетов и только 29-й стал удачным. Отважный летчик снял со льдины 10 женщин и двоих детей. Вслед последовали полеты С. А. Леваневского, В. С. Молокова, Н. П. Каманина, М. Т. Слепнева, М. В. Водопьянова, И. В. Дорогина – первых в истории страны Героев Советского Союза, которые вывезли на материк остальных членов экспедиции.

Для Маресьева эти летчики-герои являлись образцом для подражания. Чуть позже и до конца жизни главным его кумиром станет Валерий Чкалов, слава и известность которого были сравнимы в ХХ веке только со славой первого космонавта Земли Юрия Гагарина. К месту сказать, Чкалов и Маресьев были очень похожи своими твердыми, прямыми характерами. Что одного, что другого отличали невероятная одержимость в достижении поставленной цели, истовая преданность летному делу и горячая любовь к Родине. И еще их сближала родственность душ, настоящих русских – открытых и щедрых.

Пример отважных летчиков-полярников вдохновлял добиваться поставленной цели. Поэтому Алексей с еще большим желанием и настойчивостью стал готовиться к поступлению в институт. Но жизнь неожиданно внесла в его планы коррективы.

В начале 1934 года юношу пригласили в райком комсомола. Разговор был недолгий.

– Ты, Алексей, наверное, знаешь, что в Дальневосточном крае начато строительство города Комсомольска-на-Амуре, – сказал один из секретарей райкома. – Возводить его поручено комсомолу. Сегодня стройке требуются квалифицированные кадры, в том числе и токари. Поэтому райком решил направить тебя на эту стройку как активного и надежного комсомольца.

– Меня? – каким-то потухшим и удивленным голосом спросил Маресьев.

Алексей явно не ожидал такого поворота событий. Нет, он не испугался – не робкого десятка. Просто его план связать судьбу с авиацией рушился, будто прорванная водой плотина. Попытался было объяснить секретарю, что собрался поступать учиться в авиационный институт. Но тот и слушать ничего не хотел.

– Если не поедешь, – давил на него секретарь, – то тогда клади комсомольский билет на стол.

Дальше разговор пошел на более высоких тонах. Нервы у Алексея не выдержали. Он быстро достал из нагрудного кармана пиджака красную книжицу и с жестким прихлопом, как костяшкой в игре домино, положил ее на стол. После этого молча и быстро вышел из кабинета. Внутри у него все горело, словно в жаркой печи.

Мать сразу уловила в поведении сына перемены, когда он непривычно рано вернулся домой.

– Ленька, ты вроде говорил, что сегодня у вас комсомольское собрание. Отменили? – спросила Екатерина Никитична.

– У меня нет комсомольского билета, мама.

– Где же он? Потерял, что ли?

– Нет, мама, не потерял, я сам его отдал.

– Как так – отдал?

– Заставили в райкоме комсомола. Сказали, что я должен ехать на Дальний Восток на стройку города. Я им ответил, что собрался поступать в Московский авиационный институт. Но меня никто слушать не хотел. У них разговор короткий: не поедешь, говорят, тогда клади комсомольский билет на стол. Я и положил.

– Не дело это, Ленька, не дело, – расстроилась Екатерина Никитична. – Иди в райком, бери свои слова обратно и признай свою ошибку…

– Да, мама, погорячился я, – согласился он.

Пристыженный матерью Алексей пошел в райком, повинился. Спустя годы Маресьев вспоминал о своем опрометчивом поступке: «Разгорячился я тогда, крепко разозлился. А у них разговор короткий: “Не поедешь? Клади на стол комсомольский билет”. Ну, я и выложил. Мать у меня идейная была – плакала, когда узнала, причитала. Но все, к счастью, обошлось. И неизвестно, как бы сложилась моя жизнь, не отправься я все-таки на Дальний Восток… Когда перед отъездом на Дальний Восток я проходил медкомиссию, ко мне подошла участковый врач Михайлова и так по-матерински сказала: “Алеша, ты, конечно, можешь не ехать. Но знай: если ты одной ногой ступишь на ту землю, все твои болезни пройдут – и малярия, и ревматизм”. Я и подумал, что раз смогу выздороветь, то и летчиком стану…» И далее: «И вот на руках у меня путевка. Мама собирает в дорогу, плачет: она переживает, что буду работать далеко-далеко от нее, в Хабаровском крае, среди чужих людей. Она беспокоится о моем здоровье, но я еду. Вместе со своими друзьями-комсомольцами из родного Камышина – еду жить и работать в город, которого пока еще нет на карте».

Вскоре колеса поезда уже мерно отстукивали по накатанным рельсам марши долгих дорог. В такт колесам слегка вздрагивали вагоны. В числе многих сотен комсомольцев-добровольцев Маресьев ехал строить город на далеком Амуре. Путь предстоял далекий, многосуточный, практически через всю страну. Сначала до Хабаровска, а оттуда – до места назначения по реке.

Решение о возведении в тамошнем краю города военно-промышленного назначения было принято руководством страны в целях защиты дальневосточных рубежей Советского Союза от внешних врагов. Это место, в районе села Пермское, выбрали исходя из географического положения, поскольку Владивосток, Хабаровск, Николаевск-на-Амуре и Благовещенск либо располагались недалеко от государственной границы, либо были уязвимы для нападения со стороны морской акватории. Новый город должен был стать оборонным центром Дальнего Востока и поставлять Родине военные самолеты и подводные лодки.

В паровозной дымке растаяли тихий и милый его сердцу Камышин, пропахший запахами сосен и древесного спирта лесопильный завод, огромная серебристо-синяя скатерть Волги. Поезд, протяжно покрикивая на небольших полустанках, все дальше и дальше увозил Алексея от родных мест. Навстречу бежали широкие степи, стройные шеренги лесов, серые громады гор и округлые сопки…

После двадцати с лишним суток пути эшелон, в котором ехал Маресьев с новыми товарищами, благополучно прибыл в Хабаровск. В столице дальневосточного края добровольцам дали два дня отдыха, отвели в баню. И снова в дорогу, теперь уже по реке. Впереди нашего героя ждала романтика неизведанного…

Глава 2. Обретение крыльев

 
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.
 

Авиамарш. Слова П. Д. Германа. 1921 год

Пароход под названием «Клара Цеткин», щедро выплеснув своими пузатыми бортами крутые свинцовые волны на берег, пришвартовался к большому дощатому пирсу. Тут же с судна по трапу длинной змейкой начали сходить пассажиры с котомками, узлами, деревянными чемоданами. Берег, заставленный множеством больших и маленьких ящиков, поддонами с кирпичом, цементом, штабелями бревен и бочек, заполнили парни и девушки в фуфайках, куртках, шинелях… Людское половодье забурлило, взволновалось.

Маресьев, как и его попутчики, с интересом рассматривал окрестности. Неподалеку от берега, где еще недавно находилось нанайское стойбище Дзёмги, теперь виднелись корпуса строящегося авиационного завода и длинные коробки деревянных бараков. Неожиданно с высоты сложенных горой ящиков донесся громкий голос:

– Комсомольцы! Не каждому дано совершить в жизни дело, остающееся в веках. Вам дано это счастье: вы оденете в гранит обрывистые берега Амура, зальете асфальтом широкие проспекты, построите завод…

Речь с импровизированной трибуны держал сам начальник строительства авиазавода К. Д. Кузнецов. Заканчивая свое пафосное выступление, оратор, вдохнув воздуха, во всю силу выпалил в рупор:

– Уррра!

– Урр-ааа! – дружно подхватили его клич сотни голосов.

И тут же эти голоса запели песню, которая перекатным эхом покатилась по реке и сквозь вековые сосны и кедры:

– Это есть наш последний и решительный бой…

Настрой у всех был боевой, парни и девушки рвались в дело. Большая партия комсомольцев, в составе которой приехал Маресьев на берег Амура, была не первой по счету после начала строительства города. Первая же группа численностью около тысячи человек здесь высадилась 10 мая 1932 года. Непосредственно на «Авиастрой», впоследствии завод № 126, 26 мая того же года прибыло 1839 человек. За два года первостроители сделали немало. Но работы было еще непочатый край. С избытком хватало и трудностей.

Несмотря на то, что новый город заложили примерно на одной широте с Белгородом и Воронежем, климат здесь был отнюдь не как в средней полосе. Его климатические характеристики – прямой аналог Крайнему Северу. Зимой – свирепейшие ветры, колючие метели и трескучие морозы ниже –40°, а летом – палящая жара в сочетании с высокой влажностью и нашествием полчищ гнуса.

Суровая природа вкупе с тяжелыми бытовыми условиями, скудным и однообразным питанием, нехваткой техники, транспорта и инструментов тормозили темпы строительства оборонного предприятия. Как свидетельствуют документы, из-за недостатка витаминов многие работавшие на стройке заболевали цингой, умирали. «Каждый день от болезни умирало 10–15 человек, – вспоминал впоследствии один из первостроителей И. Я. Вилинов. – Сначала делали гробы, а потом не стали делать. Стали хоронить как в братских могилах – по несколько человек».

Были также допущены и серьезные просчеты в строительстве. Когда первый отряд приступил к рытью котлована для закладки фундамента главного корпуса завода, местные жители предупреждали строителей о том, что данный участок часто затапливается. Что вскоре и произошло. Во время осеннего паводка разгулявшийся Амур залил котлован, взлетно-посадочную полосу строящегося аэродрома, а также частично уничтожил складированные строительные материалы. После случившегося руководство стройки вынуждено было изменить проект. Новую заводскую площадку и взлетно-посадочную полосу перенесли на более возвышенное место и на расстояние пяти километров.

Все вышеперечисленные факторы привели к оттоку рабочей силы с объектов. По состоянию на 1 апреля 1934 года из 2500 комсомольцев, приехавших на строительство, в наличии было 460 человек, остальные умерли или разными способами покинули стройку. Так что прибытие Маресьева и сотен его сверстников на берег Амура было как нельзя кстати. И песня, которую они пели про решительный бой, тоже была к месту.

В штабе стройки авиационного завода кадровик задал Алексею стандартный вопрос:

– Профессию имеешь?

– Токарь я. ФЗУ окончил. Моторы также знаю, был мотористом-дизелистом, – ответил он.

– Токари и мотористы нам пригодятся, но сейчас позарез нужны лесорубы и разнорабочие. Вот как нужны! – особо подчеркнул кадровик и быстро, словно шашкой, резанул ладонью вдоль своей шеи.

Продолжил:

– Топор держать умеешь? Комсомольску требуется лес. Потом устроим тебя по специальности. А сейчас организуется бригада для заготовки леса в тайге. Жилья там нет. Так что решай…

– Я согласен, записывайте, – последовал его ответ. – Когда выезжать?

В тот же день бригада, получив по буханке хлеба и по банке тушенки на четверых, на лодках переправилась через Амур и к ночи прибыла на Пиванский лесоучасток, расположенный рядом с бывшим нанайским селением Пиван.

Новоиспеченные лесорубы сразу развели костер, соорудили из бревен времянку… Переночевав, с утра, как только солнце вскарабкалось на пустынное небо, принялись за работу. Стройка ждала лесоматериал. И ничего что пила поперечная выдавалась на четыре человека, а топор – на два… Громко, словно близкие раскаты грома, застучали топоры, зажужжали шмелиным роем пилы.

Работа у Маресьева была не из легких. В тайгу войдешь, как говорят, неба не увидишь. Пилить вековые стволы деревьев, рубить сучья – под силу только физически крепким, выносливым людям. Алексея нельзя было причислить к таковым по причине перенесенной в детстве тяжелой болезни. Однако он старался трудиться наравне с остальными членами бригады. Самоотверженно, до кровавых мозолей на ладонях. Тем не менее бригадир Николай Шаров, вчерашний демобилизованный красноармеец, во время смены заметил вялость в работе Маресьева, спросил:

– Ты что, Алексей, не здоров?

– Нет, все в порядке, – с нажимом на бодрость в голосе ответил Маресьев.

И как ни в чем не бывало, не показав виду на приступ ревматизма, продолжил пилить с напарником очередную сосну. Вообще побороть недуг Маресьеву помогали занятия спортом. Это подтверждают и товарищи, работавшие с ним в бригаде. Каждое утро Алексей поднимался затемно, когда еще все спали, совершал пробежку по лесу, потом выполнял различные физические упражнения. Делал он это в любую погоду. «Что-то поразило меня тогда, через некоторое время выяснилось, что я совершенно здоров», – скажет впоследствии в одном из интервью Маресьев.

Спустя десятилетия, вспоминая годы своей горячей комсомольской молодости, он напишет и эти строки: «В 1934 году по призыву ЦК ВЛКСМ вместе с сотнями юношей и девушек поехал на строительство Комсомольска-на-Амуре. Думали мы тогда, строители этого, ставшего теперь уже всем известным, города, что мы совершаем героический поступок? Конечно, нет. Мы знали, что надо работать, и работали. Мы знали, что на месте дремучей тайги должен быть построен город, и мы его строили. Мы знали, в этой борьбе с природой и трудностями нельзя давать ни себе, ни товарищу, ни малейшей поблажки и мы были требовательны к себе и к другим. Это было настоящее мужество тысяч и тысяч юношей и девушек, комсомольцев. Это сделало строительство Комсомольска-на-Амуре славной страницей в истории Ленинского комсомола».

Действительно, Алексей и его товарищи не думали о том, что совершают подвиг. А это и был настоящий подвиг, только трудовой:

 
Была тайга, в ветвях играли белки,
Молчал седой задумчивый Пиван…
Построим, построим мы скоро,
На месте тайги и болот
Советской республики город
И с городом новый завод.
 

За сравнительно небольшой срок лесозаготовители Пиванского участка, на котором трудился Маресьев, поставили городу несколько сотен тысяч кубометров древесины. По подсчетам историков, каждое третье деревянное здание Комсомольска-на-Амуре перед войной построено именно из пиванского леса. Поэтому без всякого преувеличения можно сказать, что Маресьев внес свою весомую лепту в строительство города.

Еще один штрих к работе Маресьева на Пиванском лесоучастке. На одном из тамошних складов кто-то из рабочих обнаружил трофейный генератор японского производства. Однако он был в неисправном состоянии. Алексей его отремонтировал. Причем дал ему жизнь практически без инструментов: одними руками разобрал генератор, изучил его устройство, вновь собрал и отладил. Бригадир привез из города бочку горючего. С этого дня вечерние посиделки в бараке стали проходить при электрическом свете.

Шумно, с комментариями лесорубы читали газеты и журналы, которые привозил на лодке старый нанаец-почтальон. В этих изданиях писалось о том, что на Западе не верят в возможность создания в глухой тайге нового города. Не по зубам, мол, это Советам. Провалятся они со своей затеей, только мир насмешат. «Как там мир – мы не знали, но смеялись от души, – вспоминал Маресьев. – А утром снова работали с остервенением, крушили и крушили вековую тайгу. Волокли мерзлые стволы и, придавленные их тяжестью, продутые зимним амурским ветром, в своих худых телогрейках, были счастливы. И казалось, видели то, что существует сегодня, – белокаменный город на берегу великой реки, прямые проспекты, нарядную толпу у театра, корпуса заводов, возвышающиеся над тайгой».

Весной 1935 года штаб строительства авиазавода получил два катера-буксира. Тут же вспомнили о волгаре, как иногда называли Маресьева, его специальности моториста. Вскоре Алексей был оформлен в качестве механика-дизелиста на катер «Партизан». Он также получил место в общежитии у Силинского затона. Катер таскал баржи с различными грузами. В Киселевку⁵ ходили за известью, в Болонь⁶ – за овощами, в Малмыж⁷ – за бутом. Часто маршрут катера пролегал на рыбацкие тони, где запасались рыбой. Были и дальние плавания – в Хабаровск, Благовещенск. Там загружались станками, оборудованием, мебелью… Алексей успешно справлялся со своими обязанностями. Андрей Гапонов, наставник Маресьева, был доволен: его подопечный не допустил ни одного случая выхода из строя какого-либо узла или механизма.

В том же году рядом со строящимся авиазаводом был создан аэроклуб. В заявлении, которое тут же подал Алексей в приемную комиссию аэроклуба, он написал: «Прошу зачислить меня в число слушателей летной школы при аэроклубе, так как у меня большое желание изучить самолет и его вождение в воздухе. Прошу в просьбе не отказать. 7 августа 1935 года». И хотя желающих было много и отбор в аэроклуб был строгим, Маресьева приняли в числе первых. Всего в клуб записались, как свидетельствуют документы, 75 человек. Что главное: у медкомиссии не возникло к юноше вопросов по здоровью. Мечта летать начала обретать реальность.

Но правда и то, что на первых порах аэроклуб значился только на бумаге. У новой организации не было ни аэродрома, ни классов для занятий, ни помещений для хранения имущества, как, впрочем, и самого имущества. Только тогда, когда аэроклуб поставили на баланс Осоавиахима, жизнь в нем закипела, как вода в котелке. Организацию усилили кадрами – инструкторами, техниками.

В свободное от работы время Алексей вместе с другими учлетами (учащимися летной школы) раскорчевали место для летного поля, выровняли его, сделали разбивки взлетно-посадочной полосы. Завершением их работы стала установка длинного шеста, на котором был закреплен матерчатый белый мешок с черными полосами – указатель ветра или так называемая «колбаса». Одновременно со строительством летного поля учлеты возвели барак, оборудовали классы.

Не стало дело за материальной частью – аэроклуб получил два учебных биплана У-2. Чуть позже к ним прибавились еще два. Самолеты были не новые – с обшарпанными, потрепанными фюзеляжами, латаными-перелатаными крыльями. Но для подготовки будущих летчиков вполне годились. Правда, была напряженка с горючим. Учлеты ходили по базам и буквально по капле выцеживали его из пустых бензиновых бочек. Маресьеву однажды посчастливилось добыть ведро масла. Иными словами, ребята делали все для того, чтобы полетать, пусть и на видавших виды У-2.

Для современного читателя поясним: У-2 (впоследствии По-2) – это тот самый знаменитый «кукурузник». Он же – «колхозник», «воздушный сеятель», «лесник»… В годы Великой Отечественной войны его переделали в легкий ночной бомбардировщик. Солдаты вермахта называли самолет «Ночной фельдфебель», поскольку он не давал им спать по ночам, а также «Рус фанер» и «швейной машинкой». Вот на этой будущей легенде отечественной авиации и начинался путь Маресьева в небо.

Занятия в аэроклубе проходили без отрыва от производства. Как правило, по вечерам. Электричества не было, теоретический курс летного дела курсанты постигали при свете керосиновой лампы. Требования к учлетам были достаточно жесткие: учишься не в ущерб работе, плохо относишься к учебе – «от винта», то есть отчисляешься из аэроклуба. Законы неба суровы: дисциплина во всем – в большом и малом. Неудивительно, что многие учлеты испугались трудностей, покинули аэроклуб. Из тех первых 75 курсантов, зачисленных в клуб, к концу обучения остались самые стойкие – всего 12 человек.

Учился Алексей старательно. Первым учебником летного дела для него стал «Курс летной подготовки школ ВВС РККА». Этот учебник, который еще называли букварем, был написан мудро и толково. В частности, строгие требования к учебе летчика гармонично сочетались с нормами морали. Опыт бывалых пилотов показывал, что небо не прощает ошибок летчику на земле, – они, как правило, проявляются и в полете.

Особенно четко эта взаимосвязь подчеркивалась в п. 5 наставления, в котором было записано: «Постоянно воспитывать в себе: воинскую дисциплинированность как на земле, так и в полете; организованность, культурность в работе и быту; постоянную внимательность даже к мелочам, аккуратность, точность, быстроту в действиях и, особенно, разумную инициативность при выполнении поставленной задачи…»

Важные рекомендации также содержались в п. 14, где говорилось о том, что летчик не должен «падать духом при временных неудачах: наоборот, при неудачах проявлять еще больше находчивости, упорства и воли, еще больше работать над преодолением трудностей, при успехе же не зазнаваться, не допускать ослабления внимания, расхлябанности, насмешек над товарищами. Помнить, что в летной работе серьезное, осмотрительное, внимательное отношение к каждому полету и занятию, к каждой мелочи необходимо каждому летчику, независимо от его качеств, летного умения и стажа. Нарушение этого правила обязательно кончается поломкой или аварией, соблюдение его обеспечивает постоянную безаварийную высококачественную работу…».

Все эти наставления Маресьев аккуратно записывал в тетрадь, потом заучивал наизусть. И не зря. Впоследствии они пригодятся ему в реальных ситуациях. Много внимания на занятиях уделялось изучению материальной части крылатой машины. Устройство двигателя, приборов передних и задних кабин, системы запуска и контроля, других «органов» самолета Алексею давалось легко. Без особого труда он постигал основы пилотирования и аэронавигации.

Наконец наступил долгожданный день, когда Маресьев вместе с инструктором Александром Ереминым впервые поднялся в воздух. Это было воскресное утро. Ярко светило солнце, на голубой холстине неба – ни облачка. Одним словом, погода как по заказу. Не без волнения Алексей занял кабину самолета. Перед стартом летчик-инструктор лаконичными фразами поставил ему задачу:

– Выруливай точно по флажкам. Полет по кругу, высота четыреста метров, расчет под девяносто градусов… Ясно?

– Так точно, ясно! – по-военному, как солдат, хорошо заучивший устав, доложил Маресьев, старательно затем вырулив на линию старта.

И вот уже крылатая машина, слегка подпрыгивая, побежала по полю, оставляя позади людей, постройки, цистерну с горючим…Через несколько минут самолет поднялся в воздух.

Находясь в небе, Алексей ощущал себя на вершине счастья. Внизу блестел серебристой чешуей широкий Амур-батюшка, медленно проплывало огромное зеленовато-бурое море тайги… Ему хотелось петь от радости. И он пел, этот парень, настоящий волгарь, с упрямым и сильным характером. «Я лечу! А небо, оказывается бездонное, ему нет предела! А внизу ребята-друзья… И наш прекрасный город Комсомольск! Еще недостроенный, но все равно прекрасный. Будто крылья выросли у меня», – вспоминал о воздушном крещении Маресьев.

Через некоторое время его допустили и к самостоятельному полету. В технике пилотирования У-2 – машина простая. На ней можно отрабатывать мелкие и глубокие виражи, развороты, пикирование, горки, петли, спирали и другие фигуры пилотажа. И все равно Алексей волновался. Одно дело подниматься в небо с инструктором, другое – самому, без всякой подсказки управлять крылатой машиной.

С трепетом в сердце подошел он к учебному самолету, сел в кабину, обхватил пальцами ручку управления, ноги поставил на педали… В заднюю кабину учлеты положили мешок с песком – груз для компенсации веса отсутствующего инструктора, чтобы не нарушить центровку. С «Иваном Ивановичем» – так еще в шутку называли этот мешок с балластом – Маресьев и приступил к самостоятельному полету. Минуты, и У-2 плавно оторвался от земли, постепенно набрал высоту. Полет по кругу и в зону начинающий авиатор выполнил блестяще. Труднее было сделать посадку – она считается сложным упражнением. Но и с этой задачей он справился.

После посадки Маресьев быстро вылез из кабины. Не снимая шлема, хотя вся голова была мокрая от пота, встал по стойке смирно у самолета, чтобы получить замечания. Но летчик-инструктор Еремин, ничего не говоря, молча похлопал Алексея по плечу и крепко пожал ему руку. Потом сказал:

– Молодец! Чувствуешь машину, летчик из тебя получится.

Газета «Комсомольская правда» в те дни писала: «Над городом и могучим Амуром, над цепью сияющих сопок высоко в небе летают стальные птицы… В этом году аэроклуб расширил работу по подготовке летчиков, парашютистов и планеристов. Половина учлетов уже летают самостоятельно». А местная городская газета «Сталинский Комсомольск» в номере от 12 июня 1937 года, посвященном празднованию пятилетия Комсомольска, даже назвала конкретные фамилии: «В праздничный день в небе над городом выполнили свои первые полеты учлеты аэроклуба Алексей Маресьев и Петр Шемендюк».

В период учебы в аэроклубе Маресьев осуществил и свой первый прыжок с парашютом. Это тоже был упоительный момент. Обручился с небом, как говорят в таких случаях бывалые парашютисты. Минуты, проведенные Алексеем в небе под белоснежным куполом, стали для него очередной проверкой на смелость, решительность и самообладание.

Быстрокрылой птицей летело время. Маресьев с головой был погружен в работу и учебу. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Как на добрых дрожжах рос и город. На месте недавних землянок и шалашей, которые строители называли «Копай-город» и «Шалаши Ильича», уже стояли трехэтажные кирпичные дома, здание школы, большая баня, помещения хлебозавода…

Особенно радовали глаз корпуса авиазавода, из цехов которого 1 мая 1936 года рабочие выкатили первую крылатую машину – самолет-разведчик Р-6. И хотя Маресьев непосредственно не участвовал в его сборке, тем не менее он тоже внес свой вклад в общее дело. Именно Алексей и десятки таких, как он, комсомольцев метр за метром отвоевывали у тайги плацдармы для строящегося завода и взлетно-посадочной полосы, участвовали в доставке различных грузов и оборудования для нового производства. Поэтому, когда «первенец» завода № 126 взмыл в небо, Маресьев ликовал наравне со всеми авиастроителями.

В августе 1937 года Маресьев с отличием закончил обучение в аэроклубе по курсу пилота на самолете У-2. За время учебы он в общей сложности совершил 85 полетов. В удостоверении, которое ему торжественно вручили, было записано: «Имеет право на совершение учебно-тренировочных полетов по специальным программам».

По случаю первого выпуска учлетов Маресьев опубликовал в уже знакомом читателю «Сталинском Комсомольске» статью, в ней он, в частности, написал: «Учиться в аэроклуб я пошел в первый набор 1935 года. Вначале учеба шла с перебоями. Слабо была поставлена теоретическая подготовка. И только с 1937 года, когда начальником клуба стал Кирюхин, а начальником летной части Петр Кныш, занятия пошли нормально и организованно. В марте перешли на летную практику. Я начал летать с инструктором Александром Ереминым, и когда счет полетов дошел до 81-го, я совершил контрольный полет с начальником аэроклуба, а в 85-й раз мне доверили управлять самолетом самостоятельно».

В октябре 1937 года Маресьев получил повестку в армию. Учась в аэроклубе, Алексей мечтал о том, чтобы его направили служить в авиацию. Об этом он сказал и в военкомате. Просьбу призывника учли. Правда, до большой авиации дело не дошло – его направили для прохождения службы в 12-й авиационный отряд, входивший в состав Сахалинского ордена Ленина погранотряда Управления пограничных войск Дальневосточного округа НКВД СССР⁸. Командование отряда располагалось в небольшом городке Александровск-Сахалинский, а подразделения в ближайших населенных пунктах.

Авиаотряд базировался в селе Кировском. Это село, расположенное в верховьях реки Тымь, прежде называлось Рыковское в честь его основателя, отставного унтер-офицера Якова Рыкова. В свое время в Рыковском побывал даже писатель А. П. Чехов и назвал его «настоящей серой русской деревней без каких-либо претензий на культурность». Но зато писателю пришлась по душе местная тюрьма, которая, по его словам, ему показалась «лучшею тюрьмой во всем Северном Сахалине».

– Чехова читал? – ошарашил Маресьева вопросом один из офицеров, когда он прибыл в часть.

– В школе проходили, – ответил Алексей. – «Ваньку Жукова», «Хамелеона» читал…

– А «Остров Сахалин»?

– Нет.

– Можно и не читать, сам теперь узнаешь про здешние края…

Однако служить в краю живописных гор и долин, вулканов и озер было тревожно. «На границе тучи ходят хмуро…» – эти строки из популярной тогда песни в полной мере относились и к пограничникам Сахалина. Пограничные войска в тот период являлись войсками переднего края: на сухопутной и морской границах регулярно происходили боестолкновения, инциденты, перестрелки, задержания нарушителей.

Императорская Япония, оккупировавшая к тому времени Северо-Восточный Китай, неоднократно пыталась проверить крепость советских границ. Свои планы японские самураи не скрывали: «В первой войне нам нужно дойти до Байкала, во второй войне с Россией мы водрузим знамена победы на высотах Урала, но будет еще и третья война, когда наша кавалерия напоит лошадей водою из Волги!» Достаточно сказать, что только в районе озера Хасан с 1936 года по середину 1938 года японские и маньчжурские части совершили 231 нарушение границы СССР, в 35 случаях они вылились в крупные боестолкновения.

Неспокойно было и на участках Сахалинского погранотряда, поскольку южная часть острова в то время (до августа 1945 года) находилась в руках Японии. А это, безусловно, вносило в службу советских пограничников определенные трудности и создавало психологическое напряжение. Потенциальный противник, воспринимавшийся в тот период как реальный, был совсем рядом – вот он, японский солдат, с ненавистной ухмылкой смотрит в бинокль или сквозь прорезь прицела винтовки! Серьезное боестолкновение с японцами, которые попытались занять советскую часть Сахалина, произошло в 1938 году. Пограничники 52-го отряда решительно встали на защиту рубежей. Вместе с бойцами Красной армии они отразили нападение и заставили врага отступить.

Авиаотряд, в котором проходил службу красноармеец Маресьев, играл важную роль в охране государственной границы. Авиаторы-пограничники вели разведку местности, осматривали контрольно-следовые полосы, во взаимодействии с поисковыми группами обнаруживали и задерживали нарушителей границы, перебрасывали на отдаленные участки оперативные и поисковые группы, доставляли продовольствие, почту на заставы.

Первые азы службы Маресьев получил в учебном центре. Курс обучения в нем был рассчитан на два месяца и включал в себя следующие дисциплины: политическую, стрелковую, строевую, тактическую и физическую подготовку, а также уставы и технические средства борьбы. Кроме того, в процессе учебы нашему герою приходилось заступать в наряд по подразделению и нести караульную службу по охране аэродрома.

Маресьев оказался способным солдатом. Трудолюбие, дисциплинированность, ответственность позволили ему быстро освоить программу обучения, что нашло отражение в характеристике, подписанной на красноармейца Маресьева комендантом аэродрома техником 2-го ранга Сергеевым. Вот строки из этого документа: «Морально устойчив. Пройденные дисциплины усваивает хорошо. Полученные приказания выполняет быстро и аккуратно. Инициативен. На материальной части работает хорошо и внимательно».

За короткий срок Маресьев овладел и специальностью авиамоториста. Сдав необходимые экзамены, он вскоре уже обслуживал самолет многоцелевого назначения Р-5. По тем временам это была эффективная авиационная техника с мотором жидкостного охлаждения. Полутораплан имел хорошее вооружение, был незаменим для наблюдений с воздуха. Машина могла садиться на сравнительно небольшую площадку, а при наличии поплавков и на морскую гладь. Ее возможности позволяли летать на малой высоте, откуда хорошо просматривалась контрольно-следовая полоса. С самолета можно было поддерживать связь с пограничными нарядами.

Однажды прозвучал сигнал тревоги, поступило сообщение о том, что в советские территориальные воды вторгся корабль-нарушитель. А накануне пурга воздвигла на летном поле сугробы до двух метров. Все – от командиров до бойцов с лопатами бросились разгребать снежную толщу у ворот ангаров, рулежные и взлетную дорожки. Одновременно с помощью водогреек и бензиновых печек отогревали мотор, готовили к взлету Р-5. Сделано все было быстро, самолет поднялся в воздух и отогнал нарушителя границы.

Вообще, служить на Северном Сахалине, вспоминал Маресьев, было тяжело. Свирепейшие штормы, лютые морозы – характерная погода для тех мест. Случалось, даже птицы замерзали на лету. А каково в леденящую стынь обслуживать самолет! Руки промерзали даже в варежках. Но в варежках в мотор не заберешься, тем более не укрепишь какой-нибудь дюрит или шплинт. Алексею приходилось снимать варежки, работать голыми руками, с трудом отдирая от заледеневшего металла примерзающие к нему пальцы.

Но какими бы ни были трудности, критерий и требование оставались одни: самолет должен быть готов к полету. Полеты могут отменить или перенести время их начала, но технического состава это не касается. Самолет должен быть готов, невзирая ни на какие причины. «У меня до сих пор капает масло с ладоней», – шутил спустя годы Маресьев.

Каждый раз, провожая крылатую машину в небо, Алексей думал о собственном полете. Он верил, что рано или поздно все равно добьется своей цели. И путь к ней становился короче. У Маресьева был закадычный друг, моторист с другого Р-5 Михаил Васильев. Сослуживец знал, что Алексей умеет летать, и очень хотел, чтобы он поднялся в небо.

– Иди к командиру отряда! Просись, чтобы тебя направили в авиашколу, – горячо убеждал он Маресьева. – Ты что, не знаешь пограничного закона? Кто служит на совесть – командование всегда пойдет на встречу. Иди!..

И точно: все получилось, как советовал Васильев. Вот строки из воспоминаний Маресьева: «Я служил в пограничной авиации в пограничном отряде, работал мотористом, летать мне не давали, так как одному такому “летчику” дали полетать, а он поломал самолет. Но я дошел до командующего войсками, и он сказал: “Попробуйте дать, если он хорошо летает, то пусть летает”. Пока меня стали проверять, командующий присылает специальное направление, что, если командир отделения соответствует требованиям, имеет образование семилетки, закончил аэроклуб и комсомолец, то послать его в военную школу. Меня вызвали и спросили, куда хочешь? Я сказал, что хочу в военную летную школу…»

В Приказе наркома обороны СССР «О мерах по предотвращению аварийности в частях военно-воздушных сил РККА» № 070 требования, о которых упоминает Маресьев, были прописаны до мелочей: «Военному совету ВВС запретить всякие отступления от установленных требований к физическому состоянию поступающих в школы и училища… В летные школы и училища принимать только тех, кто имеет отличную характеристику (средней школы, фабзавуча, завода, партийной и комсомольской организаций), и тех из окончивших школы аэроклубов, кто имеет отличные отзывы с производства (до поступления в аэроклуб) и отличные отзывы за время пребывания в школе».

Маресьев в полной мере соответствовал указанным требованиям. Кроме того, он получил положительные отзывы от командования и комсомольской организации части. Обратимся к служебной характеристике будущего пилота: «Тов. Маресьев А. П. на протяжении всего времени нахождения в части показал себя с хорошей стороны. С работой авиамоториста справляется отлично, материальную часть мотора и самолета знает отлично, любит свое дело, за хорошую работу имеет поощрения. Дисциплинирован. Политически развит, политику партии и советской власти понимает правильно и проводит в жизнь на практической работе. Морально устойчив. Вывод: тов. Маресьев достоин посылки в летную школу. Зам. инженера в/ч 9503 ст. техник звена воентехник 2-го ранга Литвинов». С характеристикой согласились командир части старший лейтенант Протопопов и военный комиссар политрук Плотников.

В середине 1938 года Алексей, попрощавшись с сослуживцами, на попутном самолете ТБ-1 убыл на материк. Мест в фюзеляже перегруженного ТБ-1 не оказалось, и он летел, пристроившись в его огромном пустотелом крыле. Но вскоре пришлось возвращаться назад, так как уже в Хабаровске выяснилось, что шел набор не в летное, а в техническое авиаучилище. Спустя некоторое время командование погранотряда снова, во второй раз, направило Маресьева учиться, теперь уже на летчика. Маршрут был тот же – до Хабаровска, оттуда, согласно выданному предписанию, в Читу – в 30-ю военную школу пилотов.

Это учебное заведение, сформированное приказом НКО СССР от 19 августа 1938 года на окраине Читы, относилось к числу самых молодых в ВВС Красной армии. Когда Алексей прибыл туда, учебный процесс только налаживался. После сдачи документов, прохождения медицинской и мандатной комиссий Маресьев стал полноправным членом курсантской семьи. Настроение было приподнятое, глаза светились радостью. Еще бы! Алексей, можно сказать, реализовал свою мечту. На воротнике гимнастерки – заветные голубые петлицы, а в них – золотистые эмблемы крыльев с пропеллером. Такие же чувства, вне всякого сомнения, испытывали и другие будущие летчики-истребители – вчерашние выпускники аэроклубов Осоавиахима, солдаты и младшие командиры срочной службы.

Правда, на первых порах внешний вид Маресьева несколько удивил его будущих однокашников – вчерашних аэроклубовцев. Все они были с голубыми петлицами на гимнастерках, один Алексей – с зелеными. Стали даже свысока выспрашивать: а ты, мол, кто да откуда? Маресьев за словом в карман не лез, с гордостью отвечал чересчур любознательным:

– Из авиаотряда я, с границы на Сахалине.

После этих слов отношение к нему сразу изменилось.

Память о службе на границе Маресьев сохранил в своем сердце на всю жизнь. Он очень гордился принадлежностью к «зеленым фуражкам». Так он отзывался об этом этапе своей биографии: «До сих пор горжусь тем, что мне довелось носить зеленую фуражку и шинель с зелеными петлицами. В те годы на дальневосточной границе была особенно тревожная обстановка. Мы не жалели усилий и времени, чтобы в совершенстве овладеть своим делом, надежно охранять границу. Служба в пограничных войсках требует от воина быть постоянно собранным, смелым, хладнокровным. Она вырабатывает выдержку, самообладание, стойкость».

А в одном из писем своим однополчанам из 52-го погранотряда Маресьев написал: «Дорогие друзья, дзержинцы – часовые советской границы! В авиацию я пришел из погранвойск. Службу на рубеже всегда помню с гордостью. Лучшей закалки характера не придумаешь. От всей души желаю вам неприступно хранить священную кромку нашей Родины».

Однако вернемся в Читу. Школа состояла из четырех учебных эскадрилий, по 240 курсантов в каждой. Курсантов распределили по отрядам, звеньям и летным группам. Маресьева, как имеющего за плечами опыт военной службы и звание младшего командира, назначили старшиной первого звена. Круг обязанностей расширился. По должности Маресьеву нужно было поддерживать дисциплину в звене, следить за внешним видом курсантов. К примеру, подшит ли у подчиненного свежий подворотничок, подтянут ли ремень, начищены ли сапоги… Армия, как известно, любит порядок и держится на нем испокон веку.

Назначения получили и другие курсанты, прошедшие армейскую школу. В частности, старшиной одного из звеньев стал будущий Герой Советского Союза Борис Еремин, который в качестве бортмеханика тяжелого бомбардировщика участвовал в боях с японцами в районе озера Хасан. Доверили личный состав и другим недавним «срочникам» – П. Ф. Чупикову, П. И. Шавурину, К. А. Баршту, П. Т. Харитонову. Все они в годы Великой Отечественной войны будут удостоены звания Героя Советского Союза.

Потекли курсантские будни. Их отличие от солдатских состояло лишь в том, что в школе все было подчинено учебе. В то же время никто не отменял ранних подъемов, зарядок, строевых занятий, нарядов, караулов… Но к таким тяготам и невзгодам службы Маресьеву было не привыкать.

В соответствии с приказом наркома обороны СССР Алексею и его новым товарищам предстояло в течение девяти месяцев научиться «пилотированию и применению боевого самолета днем в простых метеорологических условиях; групповым полетам в составе звена». Кроме того, нужно было приобрести «практику в маршрутных полетах, с посадкой на незнакомых аэродромах», а также получить начальные уроки воздушных стрельб и освоить основы воздушного боя.

В учебе Маресьев не испытывал никаких затруднений, особенно при изучении авиационной техники. В этом ему помогали знания, полученные в аэроклубе, а затем во время службы в авиационном отряде. Высокие оценки он также получал по политической, строевой и физической подготовке, другим дисциплинам.

Безусловно, на первом плане стояли профильные предметы. Но закалялись курсанты и физически. В один из дней курсантам была поставлена задача совершить 35-километровый марш. В путь отправились, как и положено, с полной выкладкой. Во время этого перехода кто-то из курсантов усомнился в целесообразности таких походов. Мол, летчик не пехотинец, зачем ему нужно топать и проливать пот. Маресьев нашел, что ответить товарищу. Он сказал, что не только на самолете летчик должен быть готов к боевым действиям. В воздушном бою каждый может быть сбитым над территорией врага. Вот тогда на земле помогут закалка и навыки, приобретенные в учебных походах. Никто и не мог предположить, что через три года именно Маресьеву выпадут на долю страшные испытания, к каким он готовил себя и своих товарищей.

Примечательно, что за успешное совершение марша Маресьеву и его товарищам была объявлена благодарность начальника школы. «За выносливость в походе 35 км» – так было сказано в приказе. Всего же за время учебы в Читинской военной авиационной школе пилотов Маресьев пять раз поощрялся командованием. Кроме того, за отличные показатели в учебно-боевой и политической подготовке его портрет дважды помещался на Доску почета.

С наступлением погожих теплых весенних дней в школе начались вывозные полеты – полеты, осуществляемые курсантами вместе с инструкторами с целью привития навыков в технике пилотирования самолета. Каждое утро аэродром наполнялся шумом авиационных моторов. Одна за другой, распарывая дремлющий воздух, уходили в небо крылатые машины. Над аэродромом висел несмолкающий гул, словно это был вовсе не аэродром, а пасека с огромным множеством жужжащих пчел.

Общий налет на одного курсанта определялся в 24 часа. Не густо, прямо скажем. Поэтому будущие летчики иногда иронично шутили:

– Хватит для того, чтобы летчик разбился…

Доля истины в этом выражении, конечно, была. Но добирали будущие летчики свои часы уже в училищах, там общий налет устанавливался до 150 часов. И все равно они недотягивали до немецких и американских норм. К примеру, немецкие курсанты в своих учебных заведениях получали в среднем 200 часов учебного налета плюс еще 150–200 часов в частях люфтваффе. У американцев выходило в разы больше – 450 часов.

Порядок проведения вывозных полетов был следующим. После прибытия на аэродром каждый отряд разбивал свой старт: посадочное «Т» и линию флажков. Левее «Т» разбивалась взлетная полоса, правее – посадочная. Недалеко от «Т» разбивался квадрат – место, где находились курсанты. Каждый отряд имел свои обозначения на килях крылатых машин. У одного красные цифры, у другого – синие. Полеты тоже проходили по своим кругам. Первый отряд летал с левым кругом, второй – с правым.

За летный день каждый курсант выполнял 3–4 полета по кругу или один в зону, а два по кругу. Инструкторы, обучая своих питомцев, выполняли по 60–70 посадок в день. Маресьев летал с огромным желанием и азартом, помня наставления опытных летчиков: «Взлетая, думай только о взлете, а совершая посадку, думай только о посадке. Будешь отвлекаться – аварии не миновать».

Конечно, не все и ему, уже далеко не аэроклубовскому птенцу, удавалось сразу. Были ошибки, что вполне нормально для любого, пусть даже самого талантливого начинающего летчика. В авиации, давно проверено, одна дорога к высотам пилотажа – от простого к сложному. Это хорошо понимал Алексей и никогда не пасовал перед трудностями. От занятия к занятию росло и оттачивалось его мастерство.

После завершения полетов крылатые машины занимали место на стоянке. Курсанты вместе с техниками осматривали и устраняли обнаруженные дефекты, очищали самолеты от грязи, смазывали необходимые детали, заправляли горючим, чтобы на следующий день вновь подняться в огромное забайкальское небо. В казарму всегда возвращались с песней, которая снимала усталость, накопившуюся за день:

 
Там, где пехота не пройдет,
Где бронепоезд не промчится,
Тяжелый танк не проползет,
Там пролетит стальная птица…
 

Однако дело до самостоятельных полетов не дошло. В расписание занятий вмешались события на реке Халхин-Гол. В конце мая 1939 года японские войска вторглись на территорию Монгольской Народной Республики (МНР). 57-й особый корпус РККА, находившийся на территории МНР согласно Протоколу о взаимной помощи, совместно с монгольскими частями дал отпор агрессору. Но в дальнейшем военный конфликт, подобно костру, разгорелся еще жарче. По сути, это была война, продолжавшаяся с весны и до начала осени.

И хотя расстояние от Читы до района боевых действий было порядка 500 километров, тем не менее школа пилотов перешла на режим фронтовой работы. Аэродром школы стал местом базирования боевой авиации. Ежедневно тяжелые четырехмоторные бомбардировщики ТБ-3, словно драконы, с натужным ревом поднимались в воздух, неторопливо набирали высоту, а затем ровным строем уходили на восток. Отбомбившись по японским позициям, самолеты на обратном пути совершали посадки на прифронтовые аэродромы, где забирали раненых и возвращались в Читу.

Вся тяжесть погрузки и разгрузки этих огромных крылатых машин легла на плечи Маресьева и его товарищей. Они таскали ящики с медикаментами, доставляли на тележках бомбы, подвешивали их, укладывали боекомплекты пулеметов, переносили раненых, помогали техникам и мотористам обслуживать самолеты. Работать приходилось и днем и ночью. Одновременно их наставники – летчики-инструкторы круглосуточно несли дежурство на истребителях, готовые по первому сигналу подняться в небо в случае появления японских самолетов. «Уставали так сильно, что некогда было и в небо глянуть», – с улыбкой вспоминал Маресьев.

В один из дней на аэродроме для дозаправки приземлились три транспортных самолета, на которых в район Халхин-Гола следовала группа летчиков-истребителей. Маресьев как раз находился на летном поле. По серьезным лицам высадившихся летчиков, их жестам, разговорам он сразу понял, что это опытные пилоты. Но побеседовать с ними не удалось. Через несколько часов гости улетели. А позднее Алексей узнал, что именно они устроили японцам настоящую русскую «баню». 22 июня 1939 года в районе Халхин-Гола состоялось крупнейшее воздушное сражение того времени. В воздухе встретились 120 японских самолетов и 95 советских. Схватка длилась 2,5 часа. Дикие орлы – так называли себя японские летчики – потеряли 31 самолет, сталинские соколы – 11 машин.

Будущим летчикам-истребителям очень хотелось встретиться с кем-либо из этих отважных асов. И такая возможность вскоре представилась. Месяца через два комиссар привел в отряд гостя. Это был человек среднего роста в гимнастерке с двумя шпалами в петлицах и добродушным лицом.

– Дважды Герой Советского Союза, летчик-истребитель майор Грицевец, – представил гостя комиссар.

Маресьев, как и все курсанты, с восхищением смотрел на летчика, который в недавних воздушных боях «завалил» 12 японских самолетов. А до этого он воевал в Испании, где также одержал немало побед, за что и удостоился первой Звезды Героя. Вторую получил за Халхин-Гол. Было Сергею Ивановичу Грицевцу на тот момент 30 лет. Кроме того, что Грицевец сбил много японских самолетов, он совершил и уникальный в своем роде подвиг. В одном из воздушных боев был подбит самолет командира 70-го истребительного авиаполка майора В. М. Забалуева. Летчик выбросился с парашютом, но оказался на занятой японцами территории. На помощь командиру бросился Грицевец. Ему удалось совершить посадку в расположении противника, забрать командира, посадив его в одноместную кабину, а затем на глазах у растерявшихся японцев взлететь. Подобного случая еще не знала история советской авиации.

Грицевцу было чем поделиться с будущими летчиками. В частности, он подробно рассказал о тактических приемах воздушного боя, применяемых японцами, о сильных и слабых сторонах советских и японских истребителей. Маресьев ловил каждое слово прославленного аса. Сейчас он для него был что-то вроде бога. Между тем майор говорил просто, без всякого назидания:

– Летчик-истребитель не только должен, а обязан пилотировать легко, с блеском и отвагой, в противном случае он будет не истребителем, а всего лишь мокрым воробьем…

Встреча с прославленным воздушным бойцом прибавила Маресьеву новых сил. Многое из того, о чем он говорил, Алексей впоследствии применит в боях Великой Отечественной войны. Сейчас же он старался учиться лучше, поскольку было на кого равняться. Был еще один достойный пример для подражания – летчик-истребитель, мастер высшего пилотажа, участник гражданской войны в Испании, Герой Советского Союза Анатолий Константинович Серов. Приказом НКО СССР от 22 июня 1939 года № 120 школе было присвоено имя этого бесстрашного летчика.

В сентябре 1939 года боевые действия на Халхин-Голе закончились, территория МНР была полностью очищена от японских захватчиков. А через месяц 30-я Читинская школа пилотов была перебазирована на юг – в город Батайск Ростовской области. Обусловлено это было тем, что эпицентр военной угрозы смещался на запад, где уже полыхала Вторая мировая война. Поэтому наличие ряда авиационных школ на востоке страны утратило свое значение. Передислоцированная школа приказом наркома обороны СССР была переименована в Батайскую авиационную школу пилотов им. А. К. Серова.

Небольшой опрятный городок Батайск, расположенный в 10 километрах от Ростова-на-Дону, встретил прибывших преподавателей, летчиков-инструкторов и курсантов теплом. Если в Чите, откуда они на поезде отправились в путь, по утрам уже давали о себе знать бодрящие морозцы, то здесь холодами и не пахло. Дни стояли погожие, яркие. В высоком, с глубокой синевой небе властвовало еще неостывшее солнце, а деревья на улицах и во дворах жителей только начинали менять свои зеленые одежды на золотистые платья и сарафаны.

По сути, это уже были родные края Маресьева. От Батайска до Камышина, по забайкальским меркам, рукой подать. И все равно на поездку на родину можно было рассчитывать только во время отпуска. Сейчас же на первом плане стояла дальнейшая учеба.

Школу разместили на базе расформированной Батайской Краснознаменной школы гражданского воздушного флота им. В. Н. Баранова. Для полноценной учебы здесь уже имелись учебные и жилые корпуса, ангары, мастерские, складские помещения, спортгородки, клубы, поликлиника. Был даже ночной санаторий для отдыха авиаторов. Учебно-материальная база продолжала и дальше улучшаться. Также расширялось строительство объектов социального назначения. Одновременно шла перестройка учебного процесса, совершенствовались формы и методы обучения курсантов.

Из числа прибывших курсантов была сформирована сначала одна, а затем 2-я и 3-я эскадрильи. В дальнейшем будут сформированы еще три эскадрильи. Местом их дислокации были города Батайск, Азов, Таганрог, поселок Зерновой⁹ и село Кулешовка¹⁰. Там же находились учебные аэродромы. Для обучения будущих летчиков школа получила самолеты У-2, УТ-2, И-15, И-16. За короткое время общее число крылатых машин достигло 300 единиц.

Как и другие подобные учебные заведения ВВС страны, Батайская авиационная школа стала кузницей подготовки летчиков-истребителей. Забегая вперед скажем, что в годы Великой Отечественной войны более 150 летчиков-серовцев будут удостоены звания Героя Советского Союза. Здесь становился на крыло В. И. Попков, впоследствии дважды Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации, он же знаменитый «маэстро», прототип главного героя фильма «В бой идут одни старики». В батайское небо поднимал учебную крылатую машину будущий Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации Г. У. Дольников, ставший прообразом шолоховского рассказа «Судьба человека». Выпускницами авиашколы были прославленные «ночные ведьмы», наводившие ужас на фашистов в годы Великой Отечественной войны, Герои Советского Союза О. А. Санфирова, Е. А. Никулина, Е. Д. Бершанская…

Учебная программа была насыщенной. За оставшееся до выпуска время Маресьев и его товарищи должны были овладеть техникой пилотирования днем и ночью, научиться водить звено и эскадрилью на всех высотах и в сложных метеоусловиях, на предельном радиусе действия самолета с боевым применением, вести воздушный бой одиночно и в группе. Общий налет на одного курсанта устанавливался до 150 часов.

Начались напряженные дни учебы. Теоретические занятия чередовались с практическими. Их проводили опытные летчики-наставники. Впоследствии Маресьев с большой теплотой вспоминал командира 3-й эскадрильи майора Казанского, командиров отрядов капитанов Хвостикова и Калачева, командира звена старшего лейтенанта Герасимова, которые ставили его на крыло.

В батайском небе Маресьев впервые поднялся в небо на И-16. «Ишак», «ишачок», «курносенький» – так называли тогда этот самолет-истребитель. И-16 был первым в мире истребителем-монопланом с убирающимся шасси. Испытал и дал ему путевку в жизнь легендарный Валерий Чкалов. Самолет был очень маневрен и легкоуправляем, он воспитывал в летчике «чувство самолета». Были у этой машины и слабые места, особенно в управлении. Если, к примеру, бросить ручку, то самолет сразу срывается в штопор. Не случайно поэтому сами летчики говорили: кто хорошо летает на И-16, тот сможет летать хоть на черте с рогами. На нем Алексей и вступит в свой первый бой с асами Геринга, но все это будет впереди. Пока же стремительно, словно скоростные истребители, летели курсантские будни. Полеты, занятия, разборы заполняли все время.

Вот что писал впоследствии в своей книге «Летит стальная эскадрилья» о буднях курсантов Батайской авиационной школы ее питомец, Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Г. У. Дольников: «Самолеты И-16 все еще считались у нас лучшими истребителями, и мечтой каждого летчика было овладеть этой сложной в технике пилотирования машиной. Особенно неподатливым был И-16 на взлете и посадке, думается, сложнее самолетов всех последующих поколений.

Эти особенности самолета мы хорошо знали, поэтому очень тщательно готовились. Но прежде чем начать полеты, курсанты должны были отработать рулежку. Для этой цели были подготовлены устаревшие, отслужившие сроки, еще со старыми моторами, самолеты И-16, да и у тех обшивку на крыльях сняли, чтобы на разбеге они не смогли взлететь.

И вот мы с увлечением рулим и “взлетаем” без взлета. Поначалу почти каждый, начав разбег в одну сторону, заканчивал его в обратную. Бывали и случаи капотирования – когда самолет переворачивался через крыло и оказывался вверх колесами. Это происходило при соответствующей ошибке и у бывалых летчиков на боевых самолетах. Тогда шутники говорили: “Перевернули вверх колесами для просушки”, а несведущие новички верили… А курсантская служба тех лет была нелегкой.

Ну вот, помнится, сопровождали мы самолеты на земле: отлетав, каждый был обязан сопровождать за крыло машину своего товарища при выруливании на взлетную и встретить после посадки. Хорошо, когда летали сами – рулили тихо, без рывков. А иной инструктор, желая проучить курсанта, рулил с такой скоростью, что, уцепившись за плоскость, бежишь подчас, переставляя ноги в воздухе, словно в горизонтальном полете. Да еще пыль аэродромная в глаза набивается, на зубах скрипит. Хорошо сопровождать, когда отлетался, и ох как трудно летать, насопровождавшись.

После полетов мы допоздна готовили самолеты к завтрашнему дню. Под руководством механика все делали сами: не только драили машины от носа до хвоста, но и умели выполнять все тонкие работы – заплетали тросы, регулировали зазоры, меняли кольца, перебирали шасси. Уставали необычайно… Все было подчинено скорой подготовке летчиков для строевых частей».

Минуты отдыха, пусть и не часто, тоже случались. Как говорится, в бою успех, а после боя – шутки и смех. В школе работали кружки художественной самодеятельности, в одном из которых занимался Маресьев. Он хорошо играл на мандолине и был участником концертов для своих сослуживцев и членов семей офицеров.

В выходные дни наиболее успевающим курсантам, в их числе был и Алексей, выдавали увольнительные в Ростов-на-Дону. К каждому такому выходу курсанты готовились как к строевому смотру или параду. Тщательно отглаживали обмундирование, надраивали пуговицы, пряжки ремней и сапоги. Выезжали увольняемые обычно сразу после завтрака. В городе они ходили в кино, на экскурсии. Популярностью пользовался центральный городской парк. Там играл духовой оркестр, была танцплощадка. В летние жаркие дни курсанты старались попасть на левый берег Дона, чтобы искупаться и позагорать. В школу возвращались к отбою бодрыми и отдохнувшими. А утром их снова ждали классы или летное поле аэродрома.

Незаметно подоспела пора выпускных экзаменов. Это было в начале осени 1940 года. В ходе испытаний Маресьев блестяще продемонстрировал свои теоретические и практические знания, полученные в школе. Для подтверждения этих слов приведем оценки из Акта выпускных испытаний комиссии НКО курсанта Батайской военной авиационной школы им. Серова Маресьева Алексея Петровича:

История ВКП(б) – хорошо

Строевая – хорошо

Физическая – хорошо

Тактика ВВС – хорошо

Топография – хорошо

Моторы – отлично

Самолеты – хорошо

Воздушная стрельба – отлично

Теория и техника полета – отлично

Полетная практика – отлично

Парашютное дело – хорошо.

Особо члены комиссии отметили умение молодого летчика мастерски выполнять фигуры пилотажа, качественно осуществлять взлет и скрупулезно совершать посадку. Впрочем, обратимся к еще одному документу, хранящемуся в его личном деле. Оформлен он в виде таблицы и называется «Результат испытаний по летной подготовке курсанта 1-го выпуска Батайской военной авиационной школы им. Серова тов. Маресьева А. П.».

Всего в ходе сдачи экзаменов Маресьев совершил три полета по кругу, выполняя новые задания. Самым сложным было третье задание, где ему пришлось демонстрировать фигуры пилотажа: петлю, иммельман, штопор, виражи, бочку, развороты, перевороты через крыло… За каждый из полетов он получил общую оценку «отлично».

Успехи молодого летчика в боевой и политической подготовке, общественной жизни, его моральные и служебные качества нашли отражение в Выпускной аттестации: «Партии Ленина-Сталина и социалистической Родине предан. Политически развит. Морально устойчив. Бдителен. Военную тайну хранить умеет. В общественной и комсомольской работе активен. Среди массы авторитетом пользуется, волевые качества хорошие, к себе требователен, дисциплинирован. Является примером для других. Летает уверенно, на замечания реагирует быстро. В воздухе дисциплинирован. Здоров, физически развит хорошо, строевая подготовка хорошая… Целесообразно использовать летчиком в частях ВВС РККА. Достоин присвоения военного звания “младший лейтенант”».

Сразу после экзаменов состоялся первый выпуск питомцев Батайской авиационной школы. Весь личный состав выстроился на плацу. Тут же многочисленные почетные гости из города, родственники, члены семей офицеров. В строгих шеренгах замерли вчерашние курсанты. Сверкали на солнце звездочки на пилотках, поскрипывали новенькие портупеи, поблескивали сапоги, слегка колыхалось на теплом ветру Боевое знамя школы, гремела бравурная медь оркестра… В этой торжественной обстановке выпускникам зачитали приказ наркома обороны маршала Советского Союза С. К. Тимошенко от 10 октября 1940 года о присвоении офицерских званий. Военно-воздушные силы страны получили 542 новых летчика.

Алексей был счастлив, как никогда. Чувство пьянящей радости переполняло душу. Он – офицер, летчик-истребитель! В голове крутилась одна мысль: теперь бы скорее попасть в строевую часть. Однако молодого офицера ждало разочарование. Пятерки, заработанные им во время учебы, сыграли свою роль в том, что командование решило оставить его, «курсанта с отличной техникой пилотирования», в школе летчиком-инструктором. Иными словами, он должен учить будущих летчиков. Начальство исходило из того, что Маресьев умел не только отлично летать, но имел опыт работы с личным составом, обладал педагогическими способностями. Это и стало решающим фактором в определении его дальнейшей службы.

После выпуска, получив короткий отпуск, наш герой убыл в родные края. В новенькой, с иголочки, синей офицерской форме, в голубых петлицах которой красовался долгожданный вишневый «кубарь» младшего лейтенанта, Маресьев приехал в близкий сердцу Камышин. Всплеснув руками от радости, заплакала мать.

– Ну не плачь, не плачь! – успокаивал он, припадая к ее теплому в слезах лицу.

Прежде Екатерина Никитична была против того, чтобы ее Ленька стал летчиком. А он, можно сказать, пошел против материнской воли. Впоследствии Алексей Петрович вспоминал: «Всегда понимала меня моя мама. Только один раз в жизни разошлись мы с ней. Она никак не соглашалась с тем, чтобы я стал летчиком. Она боялась за меня. Но я не мог отказаться от своей мечты. Я стал летать. Говорят, большое мужество и стойкость нужны летчику, который один в небе сражается с врагом. Но я думаю: не меньшее мужество нужно матери летчика, которая ничем не может помочь своему сыну, а может только смотреть в небо и ждать».

В этот приезд Алексея домой материнское сердце оттаяло. Она искренне радовалась за сына, гордилась им. Как радовались этому старшие братья! Да и соседи по улице приходили полюбоваться на красавца-летчика и заодно расспросить о том, нападет ли Гитлер на Советский Союз. Земляков тогда особенно волновал этот вопрос, поскольку по всей Европе уже громыхали грозы войны.

Как один день пролетел и без того короткий двухнедельный отпуск, после которого Маресьев приступил к исполнению своих новых обязанностей. Еще вчера летчик-инструктор учил его технике пилотирования, а теперь он сам инструктор, главный преподаватель и воспитатель летной группы курсантов, отвечающий за их обучение, воспитание и воинскую дисциплину.

Безусловно, любая новая должность – это тоже своего рода экзамен. Справлюсь ли? Хватит ли знаний, опыта? Эти вопросы задает себе любой человек, получив повышение по службе. Не давали покоя они и Маресьеву. Ведь отлично летать и учить летать других – это далеко не одно и то же. Однако рядом были старшие товарищи, их помощь, советы, наставления помогли ему быстрее освоиться в новом качестве.

Под началом Маресьева было 12 курсантов – примерно одного возраста, но разных по уровню знаний и совершенно непохожих по характеру. Его задача как летчика-инструктора в первую очередь состояла в том, чтобы научить каждого из них летному делу. И не только. Для этого он должен был оценить способности каждого своего подопечного, к каждому найти подход, то есть изучить черты его характера, настроения и нужды. В «Памятке инструктору-летчику по воспитанию и обучению курсантов» говорилось, что «инструктор является основным непосредственным воспитателем курсантов, располагающим наибольшими возможностями воздействия на них. Он обязан воспитывать у них беззаветную преданность Родине, инициативу, смелость, дисциплинированность». Иными словами, Маресьев стал для своих питомцев и учителем, и воспитателем.

– Обучение и воспитание курсантов – это неразрывный процесс, – постоянно напоминал летчикам-инструкторам начальник школы полковник А. И. Кутасин, имевший за плечами опыт воздушных боев во время Советско-финской войны.

Маресьев был требовательным, взыскательным летчиком-инструктором. Не терпел расхлябанности, недисциплинированности, безответственности. Он постоянно находился с курсантами, обучая их тонкостям пилотирования. Отдельно занимался с отстающими. Иногда курсантам казалось, что их командир вообще не уходил домой. Во время выездных полетов так и было. Маресьев не покидал кабину практически весь день, используя для отдыха немногие минуты, отведенные на заправку крылатой машины. Но и пока шла заправка, ему приходилось пошагово разбирать полеты курсантов. В ходе таких разборов не миндальничал, мог строго отчитать иного «летуна» за допущенные ошибки:

– Курица лучше летает, чем вы, товарищ курсант…

Но никто не обижался. В следующем полете такой курсант уже не допускал промахов, старался четко выполнить ту или иную фигуру пилотажа.

Особенно переживал Маресьев за своих «птенцов», когда они самостоятельно поднимались в небо. Не раз екало сердце, если вдруг кто-то выполнял упражнение не так. Это могло обернуться трагедией. Ведь небо не прощает ошибок. Придя домой и ложась спать, Алексей многократно прокручивал в голове прошедший летный день, анализировал действия своих подопечных. А на следующий день, как всегда, ранний подъем в 3–4 часа утра, аэродром, предполетная подготовка и нескончаемый гул взлетающих и заходящих на посадку самолетов.

В июне 1941 года в школе состоялся очередной плановый выпуск летчиков-истребителей, в числе которых были и питомцы Маресьева. Но этот первый летний месяц был и последним мирным месяцем. До начала войны оставались считаные дни…

Глава 3. Жаркое небо 41-го

Кто не воевал в 1941—1942-м годах, тот не видел настоящей войны.

А. И. Покрышкин, трижды Герой Советского Союза, маршал авиации

В воскресенье 22 июня Маресьев вместе с товарищем Николаем Шаховым, таким же летчиком-инструктором, прямо с утра отправился в Ростов-на-Дону. В распоряжении был целый день, но, главное, зачем они туда поехали, – это заказать себе в пошивочном ателье гражданские костюмы. Купили в универмаге материал. Причем не какой попало, а шевиот стального цвета. Зашли в ателье. Приветливый лысоватый закройщик-армянин снял с них мерки, затем, повесив сантиметр на шею, стал выписывать квитанции на оплату. И в этот момент в ателье забежала женщина.

– Война! – чуть ли не истеричным голосом закричала она. – Началась война! В 12 часов будет выступать Молотов…

– Что вы панику сеете! – резко бросил женщине Маресьев. – Какая война? С кем?..

– С Германией! – так же резко ответила она.

У Маресьева в эту минуту невольно вырвалось:

– Ну, Колян, придется нам повоевать…

Возвращаясь в Батайск, друзья все равно не могли взять себе в толк эту страшную новость. Как же так? – недоумевали они. Ведь у Советского Союза с Германией пакт о ненападении. Тем более что неделю назад – 14 июня – в «Известиях» было опубликовано Сообщение ТАСС, в котором ясно сказано: ходят слухи, что Германия якобы хочет напасть на Советский Союз. Это лживые и провокационные слухи, лишенные всякой почвы. Германия пунктуально выполняет договор о ненападении, как и Советский Союз. И вот после этого…

Однако все сомнения Маресьева и его товарища через два часа развеяло официальное сообщение, переданное по радио. Из хриплого репродуктора, установленного на столбе у плаца школы, все услышали голос наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова. В своей речи он сказал о том, что фашистская Германия «без предъявления каких-либо претензий… без объявления войны» напала на Советский Союз, поэтому вся ответственность за это разбойничье нападение на СССР целиком и полностью падает на германских фашистских правителей. Заключительные фразы «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами», сказанные Молотовым, немного подняли собравшимся на плацу курсантам и офицерам настроение, но все равно оно оставалось тяжелым.

Вскоре состоялся митинг, на котором батальонный комиссар школы Малолетков сказал, что война будет трудной. Агрессор, напавший на Страну Советов, сильный и коварный, но очень скоро непобедимая Красная армия отразит его натиск и начнет громить фашистов на их же территории. Другие выступавшие заверили, что в борьбе с фашизмом они отдадут все силы, а если потребуется – и жизнь.

Находясь на многие сотни километров от вероломно нарушенных границ, Алексей и его товарищи нисколько не сомневались в скорой победе над агрессором. Поэтому первым естественным порывом каждого из них было желание отправиться на фронт. Но в те минуты они еще не знали, что вторгшийся враг, словно удав, уже заглатывает огромные пространства советской земли. Его танки утюжат дороги, ведущие к Минску, Риге, Киеву. На военных аэродромах Украины, Прибалтики, Белоруссии черными факелами пылают сотни и сотни краснозвездных крылатых машин, так и не поднявшихся в воздух. А тех, кто успел поднять самолеты в воздух, немецкие асы¹¹ сбивали, словно охотники куропаток. На восток, в глубинную часть страны потекли нескончаемой рекой колонны беженцев, машин, повозок…

На следующий день громом среди ясного неба стало появление над Батайском немецкого бомбардировщика Ju.88. В условиях низкой облачности чужака черно-зеленого цвета определили сразу. На фюзеляже и крыльях «Юнкерса» отчетливо выделялись крупные строгие кресты. В этот момент Маресьев как раз был на аэродроме, а в воздухе находилось несколько учебных самолетов, но они были бессильны перехватить немецкую машину, вскоре скрывшуюся в облаках.

Начиная с 22 июня жизнь школы пошла по глубокой колее войны. Вся работа учебного заведения была подчинена интересам фронта. Маресьев практически дневал и ночевал в школе. Занятия стали проходить с большей интенсивностью, программу обучения курсантов сократили до шести месяцев. Полеты начинались с рассвета и продолжались до наступления темноты. Бывали дни, когда Маресьев и другие летчики-инструкторы совершали вместе с курсантами по 70–80 взлетов и посадок. Задача состояла в том, чтобы ускорить выпуск курсантов, дать фронту подготовленных летчиков-истребителей. Однако через некоторое время возникли проблемы с нехваткой авиатехники, так как часть боевых машин вместе с летчиками была отправлена на фронт. Поэтому курсантам приходилось дожидаться очереди, пока освободится самолет, чтобы подняться в воздух. Но никто не роптал, не жаловался. Все понимали: идет война.

В конце июля на Ростов упали первые немецкие бомбы. Прилетевший со стороны Азовского моря немецкий бомбардировщик сбросил смертоносный груз на двухэтажный жилой дом. Почти все находившиеся в нем жильцы погибли. Затем стервятник сделал заход на мост через Дон, но промахнулся – бомбы не попали в цель. После этой бомбардировки Маресьева и других летчиков-инструкторов стали задействовать для выполнения задач по прикрытию гражданских объектов и воинских частей от налетов вражеской авиации.

Между тем война, подобно грозовой туче, стремительно приближалась к донским хуторам и станицам. Поступавшие с фронтов вести становились все тревожнее. Красная армия оставляла город за городом. Среди офицеров стали поговаривать о перебазировании школы в Азербайджан. Занятия, в частности полеты, практически прекратились. Многие летчики-инструкторы хотели попасть на фронт. Рвался туда со своим упрямым характером и Маресьев.

– Братцы, сколько же ждать? – спрашивал он у своих коллег летчиков-инструкторов. – Рапорты надо подавать на имя начальника школы: наше место сегодня должно быть на фронте!

– Какой фронт, товарищ младший лейтенант? – вскинув брови, строго посмотрел на Маресьева начальник школы полковник А. И. Кутасин, когда тот заикнулся о своем рапорте. – Твоя задача учить молодежь, а навоеваться еще успеешь.

Однако настырность ли Маресьева, другие ли обстоятельства сыграли свою роль, но в первых числах августа его очередной рапорт (всего он написал шесть) был наконец-то удовлетворен. Вот что рассказывал об этом сам Маресьев: «Меня стали посылать дежурить в Ростов, то есть давали мне вроде как боевую работу. Я взял и написал докладную записку, чтобы меня взяли на фронт. Однажды я дежурю на главном аэродроме, и меня вызывает командир звена. Встречает он меня словами: “До свиданья, до свиданья”. Я говорю: “Что это за до свиданья?” – “А ты улетаешь”. Оказывается, по моей докладной записке меня направили на фронт».

На фронт Маресьев улетал не один, а в составе группы, которая была сформирована по приказу начальника школы. Перед вылетом состоялись короткие проводы. Не без грусти Маресьев расстался со своими питомцами, которые получили от него первые летные уроки. На прощание они пожелали ему, как это принято в авиации, легкой посадки.

Тепло попрощался с летчиками и полковник Кутасин. Это были трогательные и волнительные минуты. Александр Иванович обошел всех, каждого по-отцовски обнял и поцеловал. После этого обратился к летчикам с короткой речью:

– На опасное дело, на святое дело вы идете, сынки. Надеюсь, что вы с честью оправдаете доверие нашей великой Родины. Не посрамите родную школу, которая дала вам крылья! Бейте фашистских гадов, дорогие мои истребители, бейте так, чтобы с каждым днем их становилось все меньше и меньше. Помните, что дело нашего народа правое – враг будет разгромлен, победа будет за нами!..

Вскоре прозвучала короткая команда:

– По машинам!

Отработанными движениями Маресьев надел парашют. Техник самолета помог ему застегнуть карабины. Затем летчик пружинисто поднялся на плоскость. И вот он уже в кабине. Заняли свои места и его товарищи. Самолеты, огласив поле громким трескучим ревом, стали выруливать на старт. Буквально через каких-то пять минут группа крылатых машин уже была в воздухе. Сомкнув строй, как на параде, «ишачки» взяли курс на Южный фронт. Позади остался родной аэродром. Под крылом в легкой прозрачной дымке замелькали донские хутора и станицы, золотые ковры пшеничных полей, извилистые ленты рек.

По пути, прежде чем долетели до места назначения в район Кировограда, где базировался 296-й истребительный авиационный полк¹² 66-й авиационной дивизии, два раза делали посадки для дозаправки горючим.

«Наш полк, которым командовал майор Николай Баранов, уже сформировался, когда к нам прибыла на пополнение группа инструкторов из Чугуевского и Батайского авиационных училищ [на тот момент авиационные школы. – Н. К.], – вспоминал в своей книге «Воздушные бойцы» однополчанин Маресьева, Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Б. Н. Еремин. – Я был помощником командира эскадрильи, запомнил всех. Старшим группы был капитан Владимир Кулев, в состав ее входили Владимир Балашов, Николай Демидов, Алексей Маресьев, Алексей Соломатин, Иван Вишняков, Александр Мартынов, Василий Скотной и другие. Все они были опытными инструкторами с прекрасной техникой пилотирования, и теперь им предстояло приобщиться к боевой деятельности. Мы их очень ждали, потому нас уже изрядно потрепали. Летали мы на И-16, как их называли “ишачках”, надеялись, что новички прибудут на свеженьких машинах, а они пришли на залатанных школьных самолетах. Тех самых, на которых курсантов обучали. А другие где им было взять? Кое-кто из встречавших говорил, знаете, с такой иронией – ну, вот, мол, надежды наши… Однако все прибывшие оказались прекрасными летчиками, у них была отличная техника пилотирования. Отмечу еще, что изъяны материальной части они компенсировали не только высоким мастерством, но и исключительным желанием драться… Всех нас связала крепкая боевая дружба – самый трудный период войны предстояло провоевать вместе».

Маресьев, можно сказать, попал в самое пекло боев. Обстановка была сложная, к тому же она постоянно ухудшалась. Советские войска, истекая кровью и неся огромные потери, держали оборону по рубежу Днепра от плацдарма у Киева до Кременчуга и далее по линии Кривой Рог – Каховка – Херсон. В течение августа противник неоднократно пытался овладеть Киевом и форсировать Днепр в полосе Юго-Западного фронта, но безуспешно. Тогда немецкое командование развернуло значительные силы на юг для удара во фланг и в тыл Южному фронту. Тяжелые бои шли под Одессой, Тирасполем, Мелитополем.

Полк, в котором начал служить Маресьев, даже трудно было назвать полноценной боевой единицей. Он находился в стадии формирования, в его состав входили две эскадрильи, которые начали пополняться, как уже сказано, летчиками-инструкторами Батайской и Чугуевской военных авиационных школ. Технический состав был укомплектован всего лишь на 20 процентов.

Боевого опыта никто из прибывших не имел, но зато техникой пилотирования, как сказано выше, все действительно владели отменно: сказывались навыки, приобретенные при подготовке курсантов. Инструкторская работа стала для Маресьева и его товарищей действительно хорошей школой. Обучая курсантов, они показывали высокий уровень техники пилотирования. Инструкторы намного точнее, безупречнее, чем летчики строевых частей, управляли крылатыми машинами, в большей степени контролировали полеты по приборам, поскольку именно так следили за правильностью действий курсантов. И теперь здесь, на фронте, летчики из инструкторов быстро влились в боевой строй, став умелыми воздушными бойцами.

Что касается авиапарка, то полк насчитывал полтора десятка уже не новых истребителей И-16, два штурмовика Ил-2, неисправный скоростной истребитель МиГ-1 и всё, тогда как по штату должен был иметь не менее 34 самолетов. Пополнение парка материальной частью шло только за счет ремонта подбитых и неисправных машин. Их отыскивала и подбирала специальная команда, состоявшая из техников и механиков. Так в полку оказались два «верблюда», как называли штурмовик Ил-2, и один скоростной истребитель.

Об Ил-2 в полку шутили: «Что такое верблюд? – это ишак, доработанный нашей авиационной промышленностью по просьбе летчиков-штурмовиков». Из-за характерной конфигурации этого самолета его еще прозвали «горбатым». По этому поводу в полку тоже ходил анекдот:

«Истребитель встречает штурмовика, летящего на боевое задание, и спрашивает:

– Куда путь держишь, горбатый?

– На охоту!

– А почему так сгорбился?

– Какая охота, если лететь неохота, разве не видишь, сколько бомб на себе тащу!..»

Безусловно, шла война, это были неимоверно трудные для Красной армии дни, но шутки никто не отменял. Они часто разряжали напряженную обстановку, снимали стресс, поднимали дух летчиков в тяжелые минуты. Немцам же при налетах Ил-2 было не до шуток. За смертельные удары они называли эту мощную крылатую машину «бетонным самолетом».

Несмотря на некомплект, летчики полка выполняли множество задач. Они сопровождали бомбардировщики, летали на разведку, вели патрулирование районов с целью перехвата и уничтожения немецких самолетов. Не вылетали только на свободную охоту – значится и такой пункт в боевых отчетах полка. Из формуляра полка известно, что в период с июля по октябрь 1941 года летным составом было совершено 639 вылетов на патрулирование, 487 – на сопровождение, 455 – на разведку, 437 – на штурмовку, 0 – на свободную охоту.

Маресьев в основном летал на штурмовки. Свой первый боевой вылет он совершил 23 августа в составе звена в районе Кривого Рога. Летчики вышли на передовые позиции немцев, сделали несколько заходов, обрушили на голову противника град свинца и благополучно вернулись на аэродром. А первый воздушный бой он провел в районе Днепродзержинска. Маресьев хорошо запомнил эту встречу с врагом:

«Не забуду навек свой первый воздушный бой. Пошли мы на трех машинах – старший лейтенант Саша Костыгов, Коля Демидов и я – на разведку к Днепропетровску. Вдруг навстречу три “Мессера” [ «Мессершмитт» Me-109. – Н. К.]. Решили вступить в бой, но фашисты боя не приняли. Когда передо мной мелькнула вражеская машина, так захотелось немедленно ее сбить, что я в спешке забыл снять с предохранителей два синхронных пулемета – те, которые стреляют через винт. Смотрю – крылевые стреляют, а синхронные – нет. В общем, очередь ушла куда-то вверх – и все кончилось. Выстроились мы клином и пошли дальше, а я про себя отчитываю механика по вооружению, который, как я думал, выпустил меня с неисправным оружием.

Перед заходом на посадку по правилу нужно все оружие поставить на предохранитель, чтобы над аэродромом не получилось непроизвольного выстрела. Тяну ручку синхронных пулеметов, а она не тянется. Что такое? И все стало ясно… На земле механик спрашивает: “Как оружие?” Я отвечаю, мол, все в порядке. Стыдно было признаться в своем промахе. Проверил он боекомплект: “А вы что, из синхронных не стреляли?” – “Да нет, – говорю, – не понадобились”».

В дальнейшем Маресьеву приходилось выполнять по 3–4 вылета в день, но бывало, что он делал и по 7–8 вылетов. Тогда день превращался в сплошной нескончаемый бой. Не успевал, что называется, прилететь на аэродром, заправить бак горючим, загрузить боекомплект, проверить машину, как опять звучала команда на очередной вылет. И пока хватало горючего, в точности выполнял приказ: «Бить врага до последнего патрона, все расстреливать по противнику». Вновь обратимся к мемуарам однополчанина Маресьева Б. Н. Еремина:

«Если говорить о характере боевой работы, то в те дни очень высока была интенсивность вылетов на штурмовку и разведку. Известно, что истребитель, используемый как штурмовик, очень уязвим. Броневой защиты у него нет, а бьют по нему с земли из всех видов оружия. Что же касается плотности огня самого истребителя, то двумя пулеметами, которыми было вооружено большинство машин И-16, многого, конечно, не сделаешь. Сейчас не помню, кто именно из наших летчиков забрался в кабину одного из бесхозных штурмовиков Ил-2, поднял его в воздух, полетал на нем и приземлился со словами: “Пойдет! Заряжай оружие!” И с тех пор в течение некоторого времени наши истребители исправно летали на этих штурмовиках, когда группа получала задание вылетать на штурмовку.

Чаще всего тогда мы штурмовали артиллерийские позиции на острове Хортица, поскольку враг установил там несколько артиллерийских батарей, которые методично обстреливали город [Запорожье].

Остров этот знаменитый. Когда-то, в далекие времена, здесь бушевала Запорожская Сечь. В годы гражданской войны кремлевские курсанты вели здесь бой с врангелевцами. Теперь вот мы выбивали с острова фашистов…

Заходы мы делали парами. Выходили к острову с юга, делали “горку”, а затем атаковали артпозиции. В основном били из пулеметов по артиллерийской прислуге и по ящикам с боезапасом. Два наших Ил-2 сбросили бомбы на землянки и вели мощный огонь из пушек. От цели мы уходили на бреющем по Днепру, затем набирали высоту и снова атаковали. Так по четыре захода с разных направлений. Специально выделенная пара истребителей подавляла зенитные точки. Каждый летчик сам выискивал себе цель».

А вот свидетельство еще одного однополчанина Маресьева – Героя Советского Союза, генерал-майора авиации И. А. Вишнякова. В своей книге «На крутых виражах» он пишет:

«День ото дня боевая работа полка становилась все более напряженной, иногда приходилось по пять-шесть раз подниматься в небо. Наши наземные войска вели ожесточенные оборонительные бои и нуждались в хорошей поддержке с воздуха. А поскольку потери в летчиках и самолетах восполнялись далеко не полностью, оставшимся в строю истребителям приходилось летать с предельным напряжением…

– Вишняков, на командный пункт! – позвал меня командир эскадрильи.

На КП уже собрались Маресьев, Демидов, Соломатин, Федоров и Костыгов. Пригласив летчиков сесть, командир полка поставил задачу:

– Приказано выслать на Хортицу шесть самолетов. Нужно нанести удар по живой силе и технике противника. Кроме того, надо вызвать огонь зенитной артиллерии на себя и подавить его штурмовыми действиями. Ведущим группы назначаю Александра Костыгова.

Мы сразу же в деталях обсудили варианты внезапного подхода к цели, определили направление атак и порядок взаимодействия между самолетами и звеньями.

До острова, занятого гитлеровцами, было рукой подать. Шестерка истребителей подошла к нему на бреющем полете и, набрав высоту, атаковала противника. Маневр и удар были настолько неожиданными, что немцы не успели сделать по нашим самолетам ни одного выстрела.

“Повторяем атаку!” – покачиванием крыльев просигналил командир группы. И шестерка И-16 снова вошла в пике.

На этот раз Хортица, словно гигантский ерш, ощетинилась огненными колючками. Каждый из нас уже знал, что такое противозенитный маневр, и умело пользовался им. Делаем третий заход, четвертый… Буйство зенитного огня постепенно сникало. Наконец не стала стрелять ни одна вражеская зенитка, будто были перебиты все орудийные расчеты.

И как раз в это время с левого берега Днепра показалась группа бомбардировщиков. На их бортах алели звезды. Наши! Именно они должны были прилететь и обрушить на врага смертоносный груз. Вслед за бомбардировщиками над Хортицей появились штурмовики, которые тоже нанесли по противнику мощный удар. Внизу бушевало море огня и дыма».

За успешную штурмовку артиллерийских позиций противника командир 4-го авиационного корпуса дальнебомбардировочной авиации резерва Ставки Главного командования полковник В. А. Судец объявил всем участникам налета на остров Хортица благодарность. Заслужить поощрение от этого летчика было большой честью. Имя Владимира Александровича еще до Великой Отечественной войны было хорошо известно авиаторам. Он храбро сражался с японцами во время боев на Халхин-Голе, затем воевал с финнами на Карельском перешейке. За образцовое выполнение заданий командования правительство наградило его орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени. Во время Великой Отечественной войны Судец также проявил себя как умелый и грамотный военачальник: он стал генерал-полковником авиации и с марта 1943 года до конца войны командовал 17-й воздушной армией. Летчики этого воздушного объединения отличились в битве на Курской дуге, затем беспощадно громили танковые и моторизованные части немцев в Донбассе, в Запорожье, Днепропетровске, Кривом Роге и других городах, которые войска Красной армии вынуждены были оставить в горьком 41-м. В апреле 1945 года Судец был удостоен звания Героя Советского Союза, а в 1955 году его плечи украсили погоны маршала авиации.

В архивах сохранился ряд документов, свидетельствующих о том, как воевал младший лейтенант Маресьев. Вот строки из боевого донесения от 17 августа 1941 года: «Весь личный состав работает хорошо. Правильно понимает задачу, поставленную партией и правительством, мл. лейтенант Маресьев А. П., рождения 1916 года, член ВЛКСМ, производя разведку, точно установил местонахождение противника, а затем навел на цель бомбардировщиков…»

В другом документе того времени сказано: «Хорошо действовал летчик мл. лейтенант Маресьев А. П. Сделал три боевых вылета… Только что прилетел с боевого задания и, узнав, что другие летят на штурмовку, не стал обедать, полетел снова…»

Сухие строки пожелтевших боевых донесений, к сожалению, не раскрывают подробностей этих вылетов. Только из первых уст можно узнать, что происходило тогда в пылающем небе 1941 года. Маресьев, как и большинство фронтовиков, не любил вспоминать войну. Она, по его словам, штука тяжелая. Но, бывало, прорывало, особенно в тех случаях, когда некоторые доморощенные историки пытались гуманизировать кровавые злодеяния захватчиков. И ему, боевому летчику, было что вспомнить…

В один из августовских дней – полк тогда базировался на аэродроме в районе Кривого Рога – Маресьев вылетел на штурмовку и разведку в составе группы, которую вел капитан Боянов. В ходе полета они обнаружили немецкую колонну, состоящую из грузовиков, бензовозов, тягачей с артиллерийскими орудиями… Вся эта армада длинной змеей медленно втягивалась в населенный пункт. У летчиков, как назло, на исходе было горючее, пришлось возвращаться на аэродром.

Быстро заправились и снова вылетели, считая, что колонна уже прошла через населенный пункт. Так оно и было. Только гитлеровцы применили жестокий план: они согнали женщин и детей, посадили их рядом с собой в грузовики и продолжили путь. Оккупанты хорошо знали, что русские по своим стрелять не станут.

Группа капитана Боянова прошла над немецкой колонной и вновь вынуждена была вернуться на аэродром. Но гитлеровцев отпускать никто не собирался. У Маресьева и его товарищей кровь клокотала в жилах, сжимались кулаки от ненависти к врагу. Выждав около часа, они в третий раз вылетели на объект штурмовки.

Немцы к тому времени отпустили «живой щит» и ускоренным темпом следовали степным шляхом по намеченному маршруту, полагая, что русские больше не прилетят. Однако они ошиблись. Советские истребители и штурмовики, вынырнув из облаков, стремительно атаковали колонну. Начали с головы. Вторым заходом атаковали ее хвост и середину. В сторону грузовиков и бензовозов потянулись огненные очереди пулеметов и «Эрликонов», а затем посыпались бомбы. Тут же огромные языки пламени и клубы черного дыма окутали колонну. В безрассудной панике заметались немцы, находя в этом страшном аду свою погибель.

В те трудные дни и недели подобных побед было до обидного мало. Но Маресьев и его боевые товарищи безмерно радовались им. И все же гораздо чаще, чем врагу, им приходилось ощущать горечь поражений, утрату боевых друзей и товарищей. Противник был сильнее, коварнее.

Каждый раз, поднимаясь в небо на своем потрепанном «ишаке», Маресьев не знал, вернется он вообще на аэродром или нет. Чересчур жарко было в небе. Редко какой вылет обходился без воздушных схваток, зенитных обстрелов. Бытовавшее в летной среде выражение «До обеда еще дожить надо!» родилось не на пустом месте. Бывало так, что утром Маресьев сидел со своим товарищем в столовой за завтраком. Разговаривали, шутили, обсуждали детали предстоящего полета… А на обеде товарищ уже отсутствовал, поскольку не вернулся с боевого задания. Только за два месяца полк потерял десять летчиков. Такой была суровая и беспощадная логика войны, к которой никогда нельзя привыкнуть.

Но были и счастливые случаи. Кого-то из летчиков уже считали погибшим, молча, не чокаясь, выпивали за него наркомовские сто граммов, а он неожиданно, целехенький, после долгих мытарств возвращался в полк. Такая история произошла с лейтенантом Владимиром Балашовым, боевым другом Маресьева. Прикрывая бомбардировщики во время штурмовки, его самолет был подбит, загорелся. Владимир выпрыгнул с парашютом над территорией, контролируемой врагом. Немцы долго искали летчика, но он спрятался в густой траве, а под покровом ночи вышел к Днепру. Шел на восток ночами, а днем пережидал в безлюдных местах. Спустя неделю Балашов, переплыв Днепр, оказался на левом берегу у своих, а потом вернулся в родной полк. И вновь, как и раньше, он вместе с Маресьевым стал вылетать на штурмовки.

Во время вылетов на боевые задания Маресьеву часто приходилось видеть многочисленные колонны беженцев. Они, словно вскрывшиеся после зимы реки, текли и текли на восток – пешие, на машинах и повозках, с тачками и колясками. Из кабины самолета был хорошо виден этот двигавшийся по дорогам разновозрастный и нескончаемый горестный людской поток: женщины с грудными детьми, старики, подростки, отставшие от своих частей военнослужащие. Вместе с ними, поднимая пыль, шли гурты скота, чем-то похожие сверху на огромные плоты.

Видел Маресьев и другие картины, от которых сердце кровью обливалось, а в душе рождался неукротимый гнев мести. Дороги были буквально вымощены трупами этих самых беженцев – женщин, детей, стариков… И не только дороги. В кукурузных полях и полях подсолнуха, где обезумевшие люди искали себе спасение, открывалось взору такое же страшное зрелище. Это были следы варварских, бесчеловечных налетов стервятников Геринга. По определению они не могли спутать беженцев с колонной войск и сознательно творили свое кровавое дело, убивая мирных советских граждан. Тогда как у наших летчиков – мало кто знает – было неписаное правило: не расстреливать немецких летчиков, которые выбросились с парашютом. Они считали, что в воздухе надо драться, а не лежачего бить. Однако ненависть к фашистам от этого не убавлялась. В бою им не было пощады.

Уже после войны, когда с ней «покончили мы счеты», Маресьева не раз спрашивали, изменилось ли его отношение к бывшим врагам. Это был трудный вопрос для человека, который сам не раз смотрел смерти в глаза. И не только смотрел, а видел, как погибали его однополчане и как умирали от пуль летчиков люфтваффе в украинских степях ни в чем не повинные люди.

Человеческая память разборчива и долговечна. Раны заживают, но остаются шрамы и на теле, и в душе. Маресьев ни на войне, ни десятилетия спустя не изменил отношения к тем, кто в него когда-то стрелял и убивал его соотечественников. Для подтверждения этих слов обратимся к воспоминаниям корреспондента газеты «Советская культура» Станислава Бабаева, которому довелось в свое время встретиться с легендарным летчиком. Вот его рассказ, переданный автору книги:

«Это был 90-й год, канун 45-летия Победы советского народа над фашистской Германией в Великой Отечественной войне. Меня, в тот период специального корреспондента газеты ЦК КПСС “Советская культура”, вызвал к себе заместитель главного редактора и дал задание подготовить в тематическую юбилейную полосу коротенькое выступление кого-нибудь из известных и уважаемых фронтовиков. Общее направление материала: война давно закончилась, мы с немцами теперь друзья, времена обид и взаимных расчетов прошли. И так далее…

Первым в списке персоналий для этого разговора у шефа числился как раз Алексей Петрович Маресьев, я получил его реквизиты и телефоны.