Читать книгу: «Гастион»

Посвящается моему лучшему пушистому другу Чарли. Спасибо тебе за каждое мгновение, что ты мне подарил, и за мудрость, которой делился без слов.

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник железнодорожной станции, он же Толя. Мужчина пятидесяти лет, крепкий, жилистый. Каштановые волосы с проседью, лицо не брито. На плечах висит служебная шинель. Одет в темные брюки и старый растянутый свитер темно-синего цвета.

Митька – молодой человек девятнадцати лет, он же Дмитрий Никанорович Мамонтов, правда, так к нему никто не обращается. Работает разнорабочим, иного от жизни не ищет. Светлые волнистые волосы есенинского уклада. Глаза добрые, голубые и несколько наивные в своей душевной простоте.

Павел Александрович – заместитель начальника станции Анатолия Степановича, он же Пал Саныч. Где-то есть, но, собственно, не здесь.

Бармен – худощавый мужчина двадцати восьми лет, он же Сергей, Сережа, иногда «Эй, молодой человек». Короткие волосы и любопытный взгляд удачно подчеркивает белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Любит натирать пивные кружки, поглядывая на сцену.

Макарий Ипатьевич – лицо мало в чем заинтересованное, кроме бесконечных писем из своего министерства, которыми всеми силами донимает местных жителей. Его никто не видел, а потому остаются сомнения в том, является ли Макарий Ипатьевич человеком.

Интерьер современного бара, расположенного в подвале жилого дома в центре Москвы. Превалирует отделка из темного дерева с множеством плакатов разных лет. За круглыми столиками, как, впрочем, и за барной стойкой почти нет свободных мест. Люди пьют, едят и общаются. За баром, уставленным самыми разными бутылками, стоит Бармен, вытирая очередную помытую кружку для пива.

Столики обращены в сторону небольшой сцены, расположенной возле дальней стены. В центре сцены установлен письменный стол советских времен, на котором стоят красный дисковый телефон, небольшая настольная лампа. Компанию им составляют несколько книг с потертыми корешками и какие-то документы, скрепленные большой ржавой скрепкой, оставляющей свой скверный след на белой поверхности, обреченной пожелтеть.

За письменным столом сидит Анатолий Степанович в шинели, накинутой на плечи, и в слабом свете настольной лампы разгадывает кроссворд, задумчиво грызя кончик карандаша. Позади начальника станции на натянутой белой простыне проектор снова и снова крутит одно и то же видео: бледно-синяя стена с облупившейся краской и два деревянных, некогда белых окна, за которыми с трудом можно разглядеть голый лес, сугробы и железную дорогу, уходящую вдаль в свете слабых фонарей. Метель.

Звуки метели доносятся из колонок, смешиваясь с гамом посетителей бара.

В бар забегает Митька в распахнутой дубленке, с шапкой в руках и, петляя между столиками бара, направляется прямиком к Анатолию Степановичу.

Митька. Сан Палыч! Сан Палыч!

Анатолий Степанович. Чего тебе, Мить?

Митька (останавливается у стола, тяжело дыша). Сан Палыч, вы…

Анатолий Степанович. Во-первых, Пал Саныч, а во-вторых, я Анатолий Степаныч.

Митька (удивленно). А где Пал Саныч?

Анатолий Степанович. Там, где нас с тобой (смотрит на потолок), слава Богу, нет.

Митька (в ужасе). Помер, что ли?

Посетители бара замирают в ожидании ответа.

Анатолий Степанович. Тьфу! С ума сошел, что ли? В больнице с желтухой лежит. Ты чего хотел-то? (Бросает на стол кроссворд и отклоняется на спинку стула, который скрипит с характерным звуком.)

Митька. Макарий Ипатьевич опять требование прислал. Говорит, переезд у нас давно требует ремонта и не соответствует нормам. А денег-то на ремонт нет.

Анатолий Степанович. Денег нет (кивает). А Макарий Ипатьевич догадался или сам у нас побывал?

Митька. Не знаю, я только письмо видел. Вот принес (достает из кармана смятый листок).

Анатолий Степанович. А мне что с ним делать? (Недолго рассматривает, а затем сминает и швыряет за спину.) Положу ко всем бумагам, потом разберу.

Митька. А так можно разве?

Анатолий Степанович. Можно. Ты же видел, что я так и сделал. Хочешь чаю? Ты все бегаешь, бегаешь. Суеты много, а толку? Садись давай (кивает на стул рядом со столом). Ты что, боишься, если остановишься, то мысли какие в голову приходить начнут?

Митька. Они и начнут. Без дела всегда плохо.

Анатолий Степанович. Без дела всегда опасно. Мало ли что о себе и других надумаешь, да? А так занят всегда чем-то. Суета, в ушах пульсирует. Мить, я тебя сколько лет знаю? Десять? Нет, двенадцать. Ты же в детстве другой был.

Митька. Да, как мамка умерла, дела со всех сторон сыплются.

Анатолий Степанович. Сами ли сыплются или ты их находишь?

Митька (на секунду замолкает и внимательно смотрит на Анатолия Степановича, нахмурив брови, а затем резко трясет головой). Анатолий Степанович, не дурите мне голову! Мне бежать надо. Я попозже еще загляну.

Анатолий Степанович (снова берет в руки кроссворд и карандаш). Заглядывай (опускает взгляд на неприступные вопросы и бесконечные пустые квадратики).

Митька надевает на голову шапку и спускается со сцены. Тяжелыми шагами между столиками, чуть не снеся несколько кружек, покидает помещение бара.

Бармен за стойкой ухмыляется и возвращается к работе, реагируя на очередное «Эй, молодой человек».

Посетители, с интересом прежде наблюдавшие за диалогом Митьки и Анатолия Степановича, задумываются о собственной суете, но уже через несколько мгновений возвращаются к приостановленным разговорам и скучающим кружкам пива.

ГЕНА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – он же Толя и, пожалуй, сейчас только Толя.

Геннадий Борисович – тракторист, электрик, плотник. Широкоплечий мужчина пятидесяти лет в длинной шубе, доставшейся ему еще от отца, и с шапкой-ушанкой в руках, отчего представляет собой довольно стереотипный образ человека из далекого прошлого. Друг детства Анатолия Степановича, вместе с которым сидели за одной партой, о чем Геннадий Борисович любит вспоминать каждую встречу.

Бармен – молодой человек, с упоением наблюдающий за всем, что происходит на сцене.

Посетитель – случайный гость средних лет в темном бюджетном костюме.

Интерьер прежний. Несколько столиков опустело, а часть посетителей ушла на улицу курить. В помещении тише и спокойнее, чем в предыдущую сцену.

В бар влетает Геннадий Борисович с алыми пылающими щеками и тяжелыми шагами, не замечая никого на своем пути, направляется на сцену. Каждый его шаг подобен ударам молотка о наковальню.

Анатолий Степанович поднимает взгляд на гостя и спокойно ждет.

Геннадий Борисович. Толь?!

Анатолий Степанович (абсолютно спокойным тоном). Что?

Геннадий Борисович. Что-что. Что? Что! Толь, ну… (Трясет шапкой в руке и сжимает зубы.) Оно же… Толь… Ну это… Мышкин кот! Толь…

Анатолий Степанович (не меняя интонации). Ген, скажи уже.

Геннадий Борисович. П***ц, Толь!

Несколько посетителей бара, наблюдавших за сценой, хихикнули.

Анатолий Степанович. Ах, настолько? Понял. Значит… (Открывает верхний ящик стола в поисках бутылки, но находит только головку сыра, которую кладет на стол перед гостем.)

Геннадий Борисович. Не понял (таращится на сыр). Это че?

Анатолий Степанович. Сыр.

Геннадий Борисович. Какой сыр?

Анатолий Степанович. Откуда я знаю? Вкусный.

Геннадий Борисович. А-а-а-а (разочарованно). А-а-а-а (вопросительно)…

Анатолий Степанович. «А-а-а-а» нету (разводит руками). Разбили пять ящиков в магазине. Сказали: «Сыр возьмите в качестве извинений, уважаемый начальник станции, Анатолий Степанович». Ну я и взял. Вот тебе и «А-а-а-а». Сыр будешь?

Геннадий Борисович. Нет, сыр не буду. У меня пи…

Анатолий Степанович. Одного раза было достаточно.

Геннадий Борисович. Мышкин кот! У меня трагедия, можно сказать, личностная драма…

Анатолий Степанович. Ага, экзистенциальный кризис, переоценка ценностей и пройдена точка невозврата.

По залу снова разносятся легкие смешки. Геннадий Борисович никак на это не реагирует, потому что попросту их не слышит и не видит.

Геннадий Борисович. Ты все шутки шутишь и смеешься, а у меня жена ушла. Любка моя, Любовь, Любава.

Анатолий Степанович. К маме, да?

Геннадий Борисович. Собрала вещи и уехала. Я с работы прихожу, а шкафы пустые. Ничего нет, все забрала…

Анатолий Степанович (останавливает друга, положив ему руку на плечо). Погоди секунду. Сейчас продолжишь (смотрит на бармена и заговорщицки подмигивает).

Бармен все сразу понимает. Достает из-под стойки бутылку «Столичной», берет пару рюмок и идет прямиком на сцену, извиняясь по пути перед посетителями, которых случайно задел.

Анатолий Степанович. Спасибо, Сереж.

Геннадий Борисович благодарно кивает. Бармен спешит поскорее удалиться из света прожекторов и вернуться на свое рабочее место.

Анатолий Степанович (открывает бутылку и наливает две рюмки). Ген, я хочу только в одном убедиться. Да, ты мне сейчас все обязательно расскажешь, но скажи, ты же понимаешь, что это уже не в первый раз? (Протягивает рюмку, чтобы чокнуться с другом.)

Геннадий Борисович (чокается с начальником станции, залпом выпивает рюмку и, морщась, хватает головку сыра и занюхивает). Нет, Толь. В этот раз точно серьезно.

Анатолий Степанович (не тратя времени зря, наливает сразу по еще одной рюмке). А вот скажи мне, сколько раз после пьянки ты зарекался, что бросишь пить? Вот чтобы тебе прям было плохо утром. И ты такой: «Больше никогда! Начинаю новую жизнь!» (Хлопает ладонью по столу.)

Геннадий Борисович. Ну что ты вообще сравниваешь, Толь? Одно дело синька, а другое дело любовь, семья.

Анатолий Степанович. Любовь. Семья (делая театральные паузы между словами). Прекрасные слова с не менее прекрасным смыслом, но сколько человеческого в плохом смысле этого слова мы в них привносим?

Геннадий Борисович. Ты опять начинаешь философствовать? Я сейчас уйду. Ей-богу! Встану и уйду.

Анатолий Степанович. Погоди, дорогой мой человек (поднимает открытую ладонь, делая жест «остановиться»). Я только одно скажу и больше не буду. Ты же слышал не раз поговорки «бьет – значит любит», «любовь – это труд»? Вместо того, чтобы принимать любовь и семью такими, какие они есть, люди стараются найти в этих словах то, что им на самом деле хочется, что-то, чего они сами были лишены в жизни или, наоборот, к чему слишком сильно привыкли. Кому-то нужна безопасность, кому-то деньги, кому-то, простите меня все (обращаясь к залу, кладет руку на грудь), банальное продолжение рода, потому что так говорит природа. А вот в вашем, Ген, случае – это постоянный накал, страсть, искра. Называй как хочешь. Вы ругаетесь, чтобы мириться, и миритесь, чтобы ругаться. Нескончаемая эмоция, понимаешь? Но это и не твоя вина. У тебя Люба такая, а ты уже и сам привык.

Геннадий Борисович. Очень складно у тебя, конечно, все получается (чокаются рюмками и выпивают). Но только, Толь, жизнь – не твои рассуждения. Жизнь гораздо сложнее. Уж поверь мне! Ты сколько в разводе?

Анатолий Степанович. Четырнадцать лет.

Геннадий Борисович. Вот. Подзабыл уже, что это такое, а в чем-то и опыта не так много. Я-то всего-навсего хочу…

Взгляд отдаляется от сцены, и слова Геннадия Борисовича становятся едва различимы, утопая в шуме метели и тихой музыке. Останавливается возле барной стойки так, что справа стоит Бармен , слева Посетитель , а между ними вдали размытые очертания на сцене.

Посетитель. Жалко Гену.

Бармен. Она вернется.

Посетитель. Почему вы так уверены?

Бармен. Всегда возвращается. Вот увидите. Анатолий Степанович не врал. Не пройдет и пары дней, как Геннадий Борисович снова придет счастливый и предложит выпить за любовь во всех ее проявлениях. Вы у нас не бывали прежде?

Посетитель. Нет, случайно заскочил.

Бармен. Оно и видно. Геннадий Борисович – наша вечная петля без начал и конца (улыбается).

ПОЕЗД

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – любитель головоломок, кроссвордов, сложных философских вопросов, он же Толя.

Поезд – состав сцепленных железнодорожных вагонов, приводимых в движение локомотивом.

Бармен – Сережа, Сергей, «Эй, молодой человек», Серый и множество других производных, которые он слышал за свою жизнь.

Интерьер прежний. Часть посетителей сменилась, но свободных мест почти нет. Перед Анатолием Степановичем на столе на газете разложены внутренности старого радиоприемника, который он усердно пытается починить. Из инструментов можно увидеть молоток, две разные отвертки, паяльник, синюю изоленту и какой-то приборчик советских времен.

Анатолий Степанович то и дело бурчит себе что-то под нос и изображает недовольство на лице. Различить слов нельзя из-за звуков метели, музыки и шума бара. Если смотреть из первых рядов, видно, как шевелятся губы.

Бармен ловко обслуживает одного клиента за другим с нестираемой улыбкой на лице. Успевает пошутить, принять оплату, убрать грязную посуду, принять новый заказ и наливать новые порции алкоголя.

Привычная суета прерывается неожиданными переменами. Помещение бара, включая посуду и столы, начинает едва заметно дрожать. Взгляд ненадолго останавливается на бокале с виски на краю стойки – на гладкой поверхности появляется рябь, которая с каждой секундой становится сильнее.

Посетители бара испуганно смотрят друг на друга, пытаясь убедиться, что им это не кажется. В дополнение к нарастающей тряске из колонок доносится гул, громкость которого постепенно становится больше.

Анатолий Степанович поднимает голову и смотрит на оживление в баре. С нескольких столиков на пол падают бокалы и разбиваются вдребезги.

Бармен (кричит начальнику станции, держась за стойку). Анатолий Степанович, в чем дело? Что случилось?

Анатолий Степанович. Сейчас, подожди.

Бармен. Неужели поезд?

Посетители (доносится из разных концов зала). Поезд? Поезд! Поезд? Поезд? Поезд?

Анатолий Степанович. Да успокойтесь вы! Сейчас.

Анатолий Степанович поднимается из-за стола и идет к правому краю сцены. Судя по движениям его рук, можно предположить, что он открывает невидимые для посетителей бара створки окон. Анатолий Степанович высовывается в окно, и ракурс меняется.

Ночь. Метель. Воет ветер. Железнодорожные пути, уходящие вдаль, а слева перед зрителем предстает кусок деревянной стены с открытым окном, в которое высунулся Анатолий Степанович – видно только его затылок, поскольку начальник станции смотрит вдаль на рельсы, пытаясь сквозь снег разглядеть поезд.

В этом месте ничто не напоминает о баре: нет ни посетителей, ни приглушенного света, ни музыки. Здесь царит холодная зимняя ночь, пробирающая до костей.

Выждав несколько мгновений, Анатолий Степанович возвращается назад, оставляя перед зрителем ржавые железнодорожные пути, теряющиеся в темноте.

Снова помещение бара. Тряска прекратилась. Все с ожиданием смотрят на начальника станции. Из колонок доносятся помехи.

Анатолий Степанович (подняв руки открытыми ладонями к зрителям). Все в порядке. Никакого поезда нет. Возвращайтесь к своим делам.

Из колонок снова начинает играть музыка. Возвращается звук метели. Посетители продолжают вести разговоры, однако, чувствуется напряжение, которое никуда не ушло.

Бармен (смотрит на Анатолий Степановича в ожидании, когда тот взглянет на него, но он не замечает и садится обратно ремонтировать магнитофон). Анатолий Степанович!

Анатолий Степанович резко поднимает взгляд, пытаясь понять, кто его зовет, не сразу, но, наконец, видит Бармена и удивленно поднимает брови. Бармен вопрошающе смотрит на начальника станции, но Анатолий Степанович лишь отмахивается.

КОСМОНАВТ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник станции, он же Толя. Внешне располагающий к себе человек, что могут подтвердить его друзья и знакомые.

Кот – черно-белый или бело-черный, тут наверняка и не скажешь. Довольно упрямый, как и любой другой представитель его вида.

Космонавт – человек в грязном скафандре, заглянувший со страниц другого произведения, хоть и не особо понятно для чего.

Интерьер прежний. Изменений не последовало. Анатолий Степанович и посетители бара, словно зацикленный отрывок видео, что крутит проектор на стене позади начальника станции.

Взгляд скользит по отполированной поверхности барной стойки, в которой отражается свет неоновых ламп. Добравшись до конца бара, разворачивается, оказавшись за спинами посетителей.

Далеко впереди, не отрывая взгляд от кроссворда, сидит Анатолий Степанович. Между ним и зрителем – десятки чужих разговоров. Обрывки фраз, смех, звон стекла.

Медленно приближаемся к сцене, удерживая в центре поля зрения только начальника станции и оставляя посетителей одного за другим позади. Но, сами того не желая, улавливаем небольшие порции информации, которая не пригодится никоим образом, однако создает общую атмосферу.

Мужчина #1. Я не особо понимаю…

Женщина #1. А ты думала, что он тебе скажет?

Телефон на краю стола вибрирует, а на экране отображается имя: «Денис».

Женщина #2. Шашлык у них вкусный?

Мужчина #2. …ведрами в нее бензин заливать…

Бздинь. Вилка едва не разбивает бокал.

Женщина #3. Да, я досмотрела, но…

Мужчина #3. Надоело все, сил нет.

Мужчина #4. Если у бобра растут рога…

Женщина #4. Мы Танюху втроем утащить пытались.

Взгляд скользит между посетителями. Добираемся до сцены и останавливаемся напротив Анатолия Степановича. Голоса превращаются в неразборчивый шум, в котором невозможно разобрать слова.

Анатолий Степанович. Восемь по вертикали: грызун с ценным мехом, живущий колониями по лесным рекам (поднимает взгляд на посетителей бара и ехидно улыбается). Бобер.

Сквозь шум бара и звук метели из колонок прорывается едва уловимый царапающий звук. Анатолий Степанович поначалу его не слышит, но затем прислушивается. Когда становится понятно, что ему не показалось, поднимается из-за стола и подходит к краю сцену с левой стороны.

Анатолий Степанович берется рукой за невидимую дверь и тянет ее на себя. Скрип старых ржавых петель из колонок.

Из ниоткуда на сцену выходит черно-белый Кот и по-хозяйки направляется к столу. Оборачивается на начальника станции, а затем запрыгивает на стол.

Анатолий Степанович закрывает невидимую дверь. Снова скрип петель из колонок.

Анатолий Степанович (возвращается на свое рабочее место). Ну, привет, четвероногий. Как ты?

Кот обнюхивает протянутую руку, затем отстраняется и смотрит на Анатолия Степановича.

Анатолий Степанович. Ты один сегодня? Или друг твой попозже подойдет?

Кот. Мяу?

Анатолий Степанович. Мне сегодня тебе и предложить то нечего. Вряд ли ты сыр захочешь.

Анатолий Степанович открывает ящик стола, достает головку сыра и показывает гостю. Кот не проявляет заинтересованности, а лишь отводит взгляд. Сыр возвращается на место.

Дверь в конце зала, расположенная рядом с барной стойкой, распахивается. Оттуда льется яркий белый свет, нарушая интимную атмосферу бара. Посетители недовольны таким положением вещей и начинают ругаться, обращаясь к Бармену и официантам.

В дверном проеме появляется человек в космическом скафандре, местами испачканном грязью. Он закрывает дверь и, положив руку на грудь, слегка опускает голову, словно извиняясь перед людьми.

Космонавт переводит взгляд на Бармена и жестом демонстрирует, как пьет.

Бармен наливает стакан воды и ставит на стойку. Прихватив с собой стакан, Космонавт идет к сцене, стараясь не зацепить людей скафандром.

Посетители заинтересованы появлением таинственного человека и, прекратив разговоры, следят за событиями на сцене.

Анатолий Степанович. Добрый вечер, дорогой мой человек (поднимается со стула и протягивает космонавту руку).

Космонавт (ответив на рукопожатие и поставив стакан на стол, снимает шлем). Уф! Можно подышать спокойно (шлем оказывается на краю стола рядом с котом). Добрый вечер, Анатолий Степанович. Подождите секунду (залпом выпивает воду из стакана).

Анатолий Степанович. Ну сколько раз я просил? Просто Толик. Мы же не чужие люди, ей-богу.

Космонавт. Чужие, не чужие, а уж позвольте к вам, как к старшему.

Анатолий Степанович. Старшему? (Сухо смеется.) Не вам ли перевалило за шестьдесят?

Вопрос Анатолия Степановича удивляет посетителей бара, поскольку мужчине в скафандре нельзя дать более сорока лет, и то этого будет слишком много. Посетители перешептываются.

Космонавт (поворачивается к зрителям). Я… (Задумывается.) А это долго объяснять (возвращается к Анатолию Степановичу). Как у вас тут дела?

Анатолий Степанович. Как всегда. Что у меня изменится? Поезда ездят, люди приходят, кроссворд гадается.

Космонавт (из-за размеров скафандра с трудом усаживается на стул). Не надоело?

Анатолий Степанович. Да нет. Здесь спокойно. Никакой суеты, никаких проблем. Как говаривал кот Бегемот: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус» (улыбается, пожимая плечами).

Космонавт. А жизнь тем временем идет…

Анатолий Степанович. Так она и тут идет, дорогой мой. По-другому, в другом ритме, с другими значениями, но идет. А что ты предлагаешь?

Космонавт. Не уверен, что получится, конечно… Но, например, я мог бы какое-то время вместо вас поработать, а вы отдохнете, поездите…

Анатолий Степанович. Ой, нет-нет. Я многое уже успел повидать за свою жизнь. Кому-то всегда мало впечатлений, кому-то всегда много, а мне уже достаточно. И, в конце концов, кто-то же должен быть начальником станции?

Космонавт. Никогда мне тебя не понять, Анатолий Степанович…

Анатолий Степанович. И слава Богу. Оно тебе и не надо.

Кот. Мяу! (Громко сообщает кот, потягивается.)

Повисает молчание, но вовсе не неловкое, а, наоборот, спокойное и уютное. Кот , видя задумчивость двуногих об очередном смысле жизни, спрыгивает со стола и направляется к белой простыне с изображением облупившейся стены. Внимательно обнюхивает изображение, а затем делает шаг вперед, оказываясь внутри зацикленного видео. Для него прохождение между двумя реальностями не представляет никаких сложностей и дискомфорта. Несколько посетителей бара издают удивленные звуки, но в целом действия кота остаются без особого внимания.

Кот в другой реальности запрыгивает на подоконник и смотрит в окно, наблюдая за бесконечной метелью.

Космонавт. Каждый раз, как к вам загляну, спокойней становится. Вся суета уходит даже не на второй, а, скорее, на третий план. Будто бы и нет ничего, кроме вашей станции да метели за окном. Посидишь немного, отдохнешь, а потом вспоминаешь, что надо возвращаться назад.

Анатолий Степанович. Куда теперь?

Космонавт. Во тьму. Есть один мальчик по имени Марк. Хотим чуть-чуть подсказать ему дорогу.

Анатолий Степанович. Хорошее дело. Кстати, сыр хочешь?

Космонавт. Что? (Удивленно смотрит на начальника станции.)

Анатолий Степанович. Что-что (достает из тумбочки злосчастную головку сыра). Вот.

Космонавт. Я думал, шутка какая. Нет, спасибо. Идти надо.

Анатолий Степанович. Никто не хочет. Всем уже предлагал.

Космонавт (поворачивается к коту, который все еще сидит на подоконнике). Льюис, пойдем.

Кот. Мяу!

В мяуканье слышится недовольство. Кот одним прыжком преодолевает расстояние из одной реальности в другую, а затем забирается на плечо Космонавта.

Космонавт. Анатолий Степанович, я понимаю, вы уже много раз сказали, что не хотите, но подумайте все равно. Я могу вполне на какое-то время вместо вас поработать. Сил надолго не хватит здесь оставаться, но пару-тройку дней точно.

Анатолий Степанович. Я…

Космонавт. Не говорите «нет». Ладно? Сделаем вид, что вы обещали подумать. Просто кивните.

Анатолий Степанович улыбается, глядя на старого друга, а затем тихонько кивает, прикрыв глаза.

Космонавт. Вот и отлично. Рад был увидеться.

Анатолий Степанович. Береги себя и обалдуя своего. Хорошо, Льюис?

Кот. Мяу.

Космонавт. Я думал, это вы мне говорите.

Анатолий Степанович. Мы с Льюисом лучше знаем, кто тут обалдуй (теребит кота по затылку).

Космонавт поднимается, берет под мышку шлем от скафандра и на прощанье крепко жмет руку Анатолию Степановичу.

Космонавт. Кстати, тридцать два по вертикали, семь букв. Моряк, занимающийся промыслом крупных морских животных – китобой.

Анатолий Степанович (опускает взгляд на кроссворд). Спасибо.

Космонавт вместе с котом спускается со сцены и направляется к двери, из которой пришел. Посетители смотрят за ним, провожая взглядом.

Космонавт (взявшись за дверную ручку, обращается к посетителям бара). Глаза прикройте. Сейчас ярко будет.

Открывает дверь. Яркий белый свет заполняет помещение бара. Посетители не успевают начать возмущаться, как дверь сразу закрывается. Космонавта уже нет в баре.

Анатолий Степанович (словно обращаясь к Космонавту). Я знал, что китобой. Тебя ждал.

ПАССАЖИР

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник станции, верой и правдой исполняющий свой долг уже долгие-долгие годы, он же Толя.

Роман Алексеевич – мужчина сорока с лишним лет в старом пуховике, прибавляющем к его лишнему весу еще порядка двадцати килограммов. Несчастное и уставшее выражение лица дополняется капельками пота на блестящем лбу, мало чем отличающемся количеством волосяного покрова от макушки.

Интерьер прежний. Бар, суета и бесконечные разговоры посетителей обо всем на свете, начиная с бессмысленных шутливых тем и заканчивая философскими вопросами мироздания, которые то и дело тонут в громком гоготе одного из посетителей в самом конце зала.

Анатолий Степанович возвращается на сцену через невидимую дверь и стряхивает с шинели налетевший снег. Неожиданно на сцену заскакивает тучный мужчина. Тяжело дышит, поскольку запыхался.

Пассажир. Здравствуйте, я хочу пожаловаться! (Говорит, пытаясь отдышаться.)

Анатолий Степанович. На кого? Здравствуйте (проходит к своему столу).

Пассажир. Не знаю (опирается на колени, кашляет).

Анатолий Степанович. Довольно неплохое начало для разговора. Да вы сядьте, отдышитесь. Как могу к вам обращаться?

Пассажир. Роман Алексеевич (садится на стул).

Анатолий Степанович. Приятно познакомиться. Я Анатолий Степанович. Так, на кого жаловаться будем и за что?

Роман Алексеевич. Я никак не могу доехать! (Слышится надрыв в голосе.)

Анатолий Степанович. Куда доехать, Роман Алексеевич? Вы можете нормально объяснить?

Роман Алексеевич. Никуда! (Вскидывает руки и роняет на колени.) Я уже третью неделю еду. Несколько раз выходил из поезда и все время оказываюсь на этой станции. Пересаживался на другие поезда, и все снова повторяется. Я не знаю, на кого мне пожаловаться! На министерство? На поезд? На машиниста?

По бару разносятся смешки. Анатолий Степанович грозно смотрит на посетителей, и те сразу замолкают. Роман Алексеевич достает из кармана шапку-петушок в сине-белую полоску и утирает пот со лба.

Анатолий Степанович. Что вы делаете? (Достает из ящика упаковку одноразовых салфеток и кладет перед пассажиром.)

Роман Алексеевич. Спасибо. Подскажите, как быть? Мне даже кажется, что я здесь уже был. В смысле, в этом кабинете. Только вместо вас работал… Сан Палыч?

Анатолий Степанович. Пал Саныч. Это мой заместитель. Даже удивительно, что вы его застали на месте. Лучше скажите, куда вообще ехали?

Роман Алексеевич. Я… Я даже и не помню уже. Как будто бы никуда и ниоткуда.

Анатолий Степанович (откидывается на спинку, внимательно смотрит на пассажира и стучит пальцами по столу). Тогда, может быть, вам не на министерство надо жаловаться, а на себя?

Роман Алексеевич. Не понял.

Анатолий Степанович. Вы не помните, куда ехали. Вы не помните, откуда ехали и зачем. При этом вы не можете доехать, хотя и не знаете куда. Возможно, дело-то в этом?

Роман Алексеевич. Вы очень сложные вещи говорите.

Анатолий Степанович (глубоко вздыхает). Давайте, по-другому. Что если я вам предложу не садиться на следующий поезд, а пойти в деревню и дождаться автобуса? Если не получается одним и тем же способом, значит, стоит попробовать другой.

Роман Алексеевич. Вот вы так говорите, и вроде бы звучит очень складно, но сомнительно.

Анатолий Степанович. Ничего сомнительного, дорогой мой. Прекрасный не очень комфортабельный ПАЗ-3201 меньше чем за сутки довезет вас до Нижнего Тагила.

Роман Алексеевич. А зачем мне в Нижний Тагил? Нет, вы меня извините, но это ерунда какая-то (поднимается и идет к краю сцены).

Анатолий Степанович. Ваше право.

Роман Алексеевич. Если вы не хотите ничего делать, это не значит, что надо над людьми еще и издеваться. Я обязательно напишу жалобу. И на вас в том числе. До свидания! (Спускается в зал и, недовольно пыхтя, уходит.)

ЗВОНОК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник железнодорожной станции, он же Толя. Глядя на него, зритель отмечает для себя таинственное прошлое, что этот человек скрывает за добродушным спокойным выражением лица, в котором то и дело улавливаются меланхоличные нотки.

Бармен – в контексте данной сцены просто Бармен.

Интерьер прежний. Анатолий Степанович со скучающим видом листает пожелтевшую газету. Посетители бара выпивают, закусывают и разговаривают, создавая постоянный шум.

Сквозь неумолкаемый гомон неожиданно прорывается телефонный звонок. Постепенно посетители перестают разговаривать, отчего звонок становится более отчетливым, и устремляют взгляды на сцену. Свет в баре потухает, и остается только две ярких лампы, направленных на сцену. Единственные звуки – звук метели из колонок и повторяющийся звонок телефона.

Анатолий Степанович смотрит на старый дисковый аппарат, который стоит у него на столе и не желает умолкать. Тянет руку, чтобы поднять трубку, но затем на секунду замирает, словно раздумывая.

Анатолий Степанович (все-таки поднимает трубку). Алло.

Голос (поначалу трудно что-либо разобрать из-за помех, но затем помехи исчезают и остается только далекий голос в трубке, который посетители бара слышат из колонок). Пап, это ты?

Анатолий Степанович. Я, малыш. Кто ж еще? (Глухо смеется.)

Голос (имя все еще неизвестно, поэтому нет смысла указывать). А мы домой пришли. А знаешь что было?

Анатолий Степанович. Не знаю. Расскажешь? (Слегка улыбается, демонстрируя, что все он на самом деле знает.)

Голос. К нам в садик Дед Мороз приходил. С большим-большим мешком. Всем подарки дарил, и мне тоже!

Анатолий Степанович. Дед Мороз? Точно? Может быть, тебе показалось?

Голос (недовольно пыхтит в трубку). Нет! Я что, Деда Мороза не знаю?

Анатолий Степанович. Ань, ну мало ли…

Аня (теперь можно и имя указать). Приходил! Знаешь, что мне подарил?

Анатолий Степанович. Так, удиви! Даже не представляю (в голосе слышится наигранность, потому что Толя знает, так как сам и покупал этот подарок).

Аня. Фломастер-р-ры (буква «Р» особенно сильно выделяется), конфеты и даже паровоз.

Камера переключается к бару, где стоят Бармен и Посетитель.

Посетитель. Паровоз? (Удивленно спрашивает Бармена.)

Бармен. Да, она не любит куклы.

Посетитель. Но…

Бармен. Тихо, давайте послушаем.

Камера возвращается к Анатолию Степановичу, прижимающего красную трубку к уху.

Анатолий Степанович. Ничего себе. Угадал получается?

Аня. Не угадал, а знал. Он же Дед Мороз. Правда пришлось стихотвор-р-рение рассказывать (буква «Р» не всегда получается с первого раза, отчего девочке приходится прикладывать усилия).

Анатолий Степанович. И какой же ты рассказала?

Аня. Который мы с тобой выучили! Белая бер-р-реза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром. На пушистых ветках… ой.

Анатолий Степанович. Снежною каймой.

Аня. Я знала! Распустились кисти белой бахромой.

Анатолий Степанович. Ну ладно. Я-то не Дед Мороз, можешь все не повторять. Конфеты вкусные?

Аня. Мои любимые. Мама не разрешает есть. Говорит, вначале суп. Пап, скажи ей?

Анатолий Степанович. Анют, не спорь с мамой. Суп действительно есть надо, а то расти не будешь.

Аня. Может, я и не хочу. Мне нр-р-р-р-равится быть маленькой.

Анатолий Степанович. Мне тоже.

Аня. Пап (молчит).

Анатолий Степанович. А? Что такое?

Аня. А ты скоро придешь?

Анатолий Степанович. Скоро, малыш. Рабочий день закончится, и сразу приду.

Аня. Мы сегодня соберем паровоз?

Анатолий Степанович. Конечно, не переживай. Но вначале ты поешь суп, отдохни. А там не успеешь оглянуться, и я уже приду.

Аня. Хорошо.

Слышен далекий женский голос, но слов не разобрать.

Аня. Мама зовет, говорит, борщ остывает.

Анатолий Степанович. Приятного аппетита, Анют.

Аня. Спасибо. Все, пока!

Раздаются короткие гудки. Анатолий Степанович еще какое-то время держит трубку возле уха и, не двигаясь, смотрит прямо перед собой, о чем-то думая. Рука медленно опускает трубку на телефонный аппарат. Едва трубка касается рычажков, как свет во всем баре гаснет, и остается лишь звук нескончаемой метели.

Спустя три секунды привычное освещение возвращается. Посетители молча продолжают смотреть на сцену.

Анатолий Степанович (едва слышно). И стоит береза в сонной тишине, и горят снежинки в золотом огне. А заря, лениво обходя кругом, осыпает ветки новым серебром.

Анатолий Степанович берет газету и снова листает страницы, в поисках сам не зная чего.

ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – мужчина пятидесяти лет, чья внешность подверглась безжалостному влиянию времени, при этом в глазах виден все тот же огонек, что и много лет назад.

Человек в сером – жилистый незнакомец в строгом сером костюме и таком же сером пальто, держащий под мышкой кожаную папку для бумаг. На его бледном лице нехотя расположились полузакрытые глаза, выражающие нечто среднее между презрением и безразличием.

Интерьер прежний. В баре спокойная обстановка – люди сидят общаются, выпивают. Бармен меняет очередную кеглю с пивом, стараясь изо всех сил ничего не сломать. Анатолий Степанович борется с непокорным удлинителем, который наотрез отказывается работать.

Анатолий Степанович. Ну, давай, зараза. Что с тобой опять не так?

Достает из ящика отвертку и разбирает удлинитель, аккуратно складывая шурупчики на основании настольной лампы.

Анатолий Степанович. Ага, ясно все с тобой. Ничего, сейчас поправим.

Что-то делает с удлинителем, но трудно понять, что именно.

В бар входит странный мужчина в сером костюме и сером пальто. Едва он пересекает порог, как останавливается, и оценивающе осматривает присутствующих. Анатолий Степанович замечает незнакомца, но не подает вида, а заканчивает собирать удлинитель. Затем включает в него чайник и щелкает на кнопку. Наконец, электричество есть, и вода начала нагреваться.

Бармен. Добрый вечер (обращается к Человеку в сером). Проходите, пожалуйста.

Человек в сером бросает короткий взгляд на Бармена , но ничего ему не отвечает. Вместо этого направляется к сцене, где Анатолий Степанович уже расположился на своем рабочем месте и ждет, когда закипит чайник.

Человек в сером. Анатолий Степанович? (Обращается к начальнику станции, даже не поднявшись на сцену.)

Анатолий Степанович. Он самый. Здравствуйте. С кем имею честь разговаривать?

Человек в сером нехотя забирается на сцену и подходит к столу.

Человек в сером. Вы ведь понимаете, что это конец?

Анатолий Степанович. Простите? Какой конец?

Человек в сером. Абсолютный. Вы больше никуда не поедете, и поездов тоже не будет.

Анатолий Степанович (тихонько улыбается и смотрит в зал на посетителей бара, которые заинтересованно и с опаской следят за Человеком в сером). У нас тут тепло… Чай есть (чайник вскипел и щелчком сообщает об этом). Может, конец и подождет?

Человек в сером. Анатолий Степанович, я понимаю, что у вас, возможно, как это лучше выразиться, игривое настроение, но я не шутки шутить приехал. У меня есть прямое предписание.

Человек в сером берет в руки кожаную папку, хватается за брелок молнии и с неприятным звуком открывает ее. Достает из папки лист бумаги, кладет его на стол и двумя пальцами придвигает к начальнику станции. Сцена словно напоминает типовую сцену из старых фильмов. Анатолий Степанович наклоняется над документом и пробегает его глазами, не беря в руки.

Анатолий Степанович. Так вы чай хотите?

Человек в сером. То есть вы отказываетесь?

Анатолий Степанович. Можно и так сказать.

Человек в сером. Возьмете на себя всю ответственность?

Анатолий Степанович. Да, возьму.

Человек в сером. Тогда подпишите здесь (достает еще один документ и кладет перед начальником станции).

Анатолий Степанович берет ручку и ставит свою подпись в конце документа, а затем возвращает бумагу Человеку в сером , который спешит спрятать ее обратно в папку.

Человек в сером. А с бергамотом есть? (Получив подпись начальника станции, незнакомец расслабляется, но выражение лица не сильно меняется.)

Анатолий Степанович. К сожалению, просто черный. Тут трудно найти что-то другое.

Человек в сером. У вас здесь и правда тепло (оглядывается)… И светло.

Анатолий Степанович. А я о чем! Теперь понимаете?

Человек в сером. Пожалуй, понимаю.

Взгляд перемещается к бару, где Бармен наливает кружку пива, а перед ним сидит удивленный Посетитель.

Посетитель. А я ничего не понимаю.

Бармен. Все хорошо, живем (улыбается и ставит перед посетителем полную кружку пива)!

РЫБКА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник железнодорожной станции, который уже долгие годы живет в стареньком доме на окраине деревни в полном одиночестве, он же Толя.

Митька – безмерно добрый парень, чьей наивности порой можно только позавидовать.

Бармен – молодой человек, без сожалений сменивший обшарпанные временем и людьми улицы города Варгашор на бесконечную суету Москвы.

Рыбка – наиболее вероятно, гурами, хотя, возможно, гуппи или лялиус. Честно, не знаю, поскольку не разбираюсь в них.

Интерьер прежний – знакомый до безобразия. Бар полон самыми разными людьми, безмерно похожими в силу своей несопоставимой разницы. На сцене Анатолий Степанович из чайника наливает кипяток в два подготовленных стакана в подстаканниках, из которых торчат ниточки пакетиков чая. Рядом, развалившись на стуле, сидит Митька и внимательно наблюдает за действиями начальника станции. Его пунцовые щеки и не менее пунцовый нос говорят о том, что он только-только пришел с мороза.

Анатолий Степанович. Сахар класть?

Митька. Обижаете, Анатолий Степанович. Конечно, класть. Три куска.

Анатолий Степанович. Не слипнется поварешка?

Митька. Что вы? Я дома, бывает, пью и с пятью кусками.

Анатолий Степанович. Так ты же так вкус чая даже не чувствуешь. Проще уже кипяток в сахарницу залить.

Митька. Тем лучше, что не чувствую. Не знаю, как вы его без сахара пьете. Он же горький.

Анатолий Степанович. O tempora, o mores!

Митька. Какое море?

Анатолий Степанович. Средиземное, Мить. Да никакое. Латинское выражение. О времена, о нравы.

Митька. Не знаю таких (качает головой). А можно вопрос?

Анатолий Степанович. Давай (когда чай налит и все подготовлено, садится обратно на свой стул).

Митька. А что за рыба вон там у него? (Показывает пальцем в сторону барной стойки.) Зачем?

На барной стойке в углу рядом с Барменом стоит небольшой аквариум, в котором плавает Рыбка. Анатолий Степанович удивленно смотрит, поскольку если бы Митька не сказал, то он бы и не заметил.

Анатолий Степанович. Ты как ее вообще разглядел то отсюда? (Оглядывает шумный заполненный бар.)

Митька. Не знаю, в глаза как-то сразу бросилась. Она тут… чужая, что ли. Так можно сказать?

Анатолий Степанович. Можно (ухмыляется, так как Митька, сам того не понимая, порой замечает и говорит довольно умные вещи). Ей определенно тут не место. А ну-ка погоди (встает из-за стола, подходит к краю сцены и, спустившись в зал, идет прямиком к барной стойке).

Бармен, видя приближающегося Анатолия Степановича, извиняясь, перестает вести светскую беседу с посетителями и переключает внимание на начальника станции.

Анатолий Степанович. Сереж, ты себе барное животное завел, что ли? (Указывает на рыбку, наворачивающую круг за кругом в аквариуме.)

Бармен. Никогда в жизни. Сестра приехала и всучила. Ей, видите ли, надо на неделю уехать, а с несчастным Альфредом некого оставить. Пришлось взять.

Анатолий Степанович. Альфред (произносит по слогам, пытаясь прочувствовать, как звучит имя). Странное имя для рыбки, нет?

Бармен. Она назвала ее в честь Альфреда Хичкока (наблюдает удивление на лице начальника станции, но давать комментарии не спешит, смакуя момент). Сестра у меня фанат ужасов, триллеров. У нее был хомячок Стивен в честь Кинга и шиншилла Говард.

Анатолий Степанович. Лавкрафт?

Бармен. Он самый. У всех свои приколы, знаете ли.

Анатолий Степанович. Еще бы. А можно я у тебя Альфреда позаимствую ненадолго? Митька интересуется.

Бармен. Без проблем, но аккуратно, а то, если с ним что случится, меня ждет сцена из «Психо». Ну та, в душе…

Анатолий Степанович. Я понял, Сереж. Я смотрел. Не волнуйся, верну его тебе в целости и сохранности.

Анатолий Степанович берет аквариум с Альфредом и аккуратно возвращается на сцену, стараясь не столкнуться ни с кем из посетителей бара. Альфред никак не реагирует на события, происходящие за пределами аквариума, и продолжает заниматься своими делами, хотя качка и волнения воды его определенно нервируют.

Начальник станции ставит аквариум на центр стола, а сам садится на свой стул.

Анатолий Степанович. Ну вот, Мить. Знакомься. Это Альфред, как Альфред Хичкок.

Митька. Кто?

Анатолий Степанович. Режиссер такой. Ты не смотрел?

Митька. Я редко кино смотрю. Чего зря время тратить, когда хлопот всегда хватает (говорит, а сам не отрывает взгляд от рыбки, которая суетится в аквариумной глади). А ему там не скучно?

Анатолий Степанович. Нет, чего ему скучать-то?

Митька. Не знаю (пожимает плечами). Кружится себе в такой маленькой емкости. Ни друзей, ни свободы.

Анатолий Степанович. Мить, да он понятия не имеет о том, что за пределами. Вся его жизнь прошла в таких аквариумах. Он не знает, что его маршрут – это круг. Для него это бесконечное путешествие. Я бы сказал, что Альфред, скорее, наслаждается жизнью.

Митька. А мне его жалко (взгляд все так же следит за движением рыбки). Отпустили бы его лучше в реку. Там свобода.

Анатолий Степанович. Он там не выживет. Во-первых, среда обитания. Во-вторых, он вырос в аквариуме. Ты же знаешь, что если домашнюю кошку или собаку выпустить на, как ты выразился, свободу, то они скорее всего умрут? Они не умеют охотиться, не знают, как выживать, что опасно, а что нет.

Митька. Все равно жалко.

Анатолий Степанович. Пей чай лучше, а то остынет совсем.

Под шум бара и завывания метели Митька громко сербает из стакана.

ЧАСЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – некогда студент Ленинградского политехнического института имени М. И. Калинина, больше всего интересующийся разработками в области связи, навигации, радиолокации и космической техники.

Часы – прибор для измерения времени в пределах суток.

Бармен – трудолюбивый парень, который планировал работать финансистом, но затем понял, что то, что он считал подработкой, в действительности дело его жизни.

Интерьер прежний. Анатолий Степанович стоит напротив простыни, на которой проигрывается зацикленное видео, и смотрит в окно на метель. Посетители бара шумят и громко разговаривают. Одномоментно все звуки исчезают, а видео на простыне зависает. Анатолий Степанович оборачивается на зал. Посетители замерли. Бармен, наливавший водку в рюмку, застыл с бутылкой в руках, из которой должна была течь жидкость, но и она зависла в воздухе. Взгляд скользит по помещению от одного человека к другому, стремясь быстро запечатлеть выражение лиц или дела, которыми они занимались, когда произошла небольшая неприятность.

Анатолий Степанович (вздыхает и идет к столу) Да что ж такое! Ддостает из ящика молоток.)

Начальник станции спускается со сцены и направляется к барной стойке. Аккуратно обходит застывших людей и пробирается к Бармену , позади которого над длинными рядами бутылок висят большие круглые часы. Анатолий Степанович поднимает молоток и с силой бьет по циферблату. Внимание сосредоточено на часах. Три секунды ничего не меняется, затем секундная стрелка оживает, а вместе и все течение времени. Шум и гам вернулись.

Анатолий Степанович. Так-то лучше.

Бармен (как ни в чем не бывало налил рюмку). Епсиль, Анатолий Степанович. Вы меня напугали! (Резко дернулся, увидев начальника станции.)

Анатолий Степанович (не глядя на бармена, пытается выйти из-за стойки). Так уж и напугал. Не в первый раз с тобой так видимся.

Бармен. Опять часы?

Анатолий Степанович. Они самые. Часто в последнее время сбоят.

Бармен. Может, их починить как-то? Детали заказать? Не знаю.

Анатолий Степанович (на секунду останавливается и чешет лоб). Не, Сереж. Их не починишь. Ничего, весна придет, лучше работать будут.

Начальник станции возвращается на сцену, то и дело сталкиваясь с людьми, которые настолько поглощены собой и своими делами, что его не замечают. Бармен поглядывает на часы, раздумывая, что можно предпринять.

Мужчина. Эй, молодой человек! Можно три текилы?

Бармен. Да (бросает последний взгляд на часы, прежде чем вернуться к работе). Конечно.

ВТОРОЙ ЗВОНОК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – мужчина, никогда не представлявший себя в роли отца, но с появлением на свет маленькой Ани осознавший, что именно ее ему не хватало в жизни, он же Толя.

Анна – маленькая копия своего отца, правда, унаследовавшая от матери более взрывной нрав, она же Аня.

Интерьер бара прежний. Крупный план рабочего стола Анатолия Степановича, на котором настырно звонит красный дисковый телефон. Никто не снимает трубку.

Вид на бар из-за стола начальника станции. На сцене никого нет. Посетители бара оглядываются по сторонам в поисках Анатолия Степановича. Телефон продолжает звонить.

Устав от назойливого телефона, Бармен выходит из-за стойки и направляется к сцене. Раздается скрип дверных петель, и справа в кадр входит начальник станции.

Анатолий Степанович. Извините (обращаясь к залу). Не сразу услышал.

Начальник станции садится за стол, стряхивая снег с головы, и снимает телефонную трубку.

Анатолий Степанович. Алло, слушаю.

Анна. Пап? Ты?

Анатолий Степанович (меняется в лице). Анют, конечно, я. Почему ты сейчас звонишь? Который час? (Смотрит на часы над барной стойкой.) Дурья моя башка.

Анна. Пап, я двойку получила. Меня мама убьет (голос звучит расстроенно).

Посетители бара замолкают и переключают свое внимание на сцену и голос, звучащий из колонок. Звук метели становится тише. Свет в зале убавляется так, что сцена теперь выделяется особенно сильно.

Анатолий Степанович. Анют, не убьет. Что такое говоришь?

Анна. Она вчера мне так и сказала.

Анатолий Степанович. Вот прям так и сказала? «Я тебя породил, я тебя и убью» (смеется).

Анна. Не смешно (сопит в трубку).

Анатолий Степанович. А предмет-то хоть какой?

Анна. Биология. Ненавижу биологию. Зачем она мне вообще нужна? Я конструктором хочу быть, а не вот это…

Анатолий Степанович. Ох, знала бы ты, как я не любил школу. То и дело проклинал то географию, то историю. Приходил домой и швырял от злости портфель через весь коридор, а потом тут же получал полотенцем от матери. А сейчас с благодарностью вспоминаю все, чему меня, дурака, пытались научить.

Анна. Пап, ты миллион раз это рассказывал. Мне-то что делать? Она же меня в выходные не отпустит никуда.

Анатолий Степанович. Ну что ты из мамы чудовище какое-то делаешь? Она тебя любит, волнуется. Да, у нее не самый мягкий нрав… бывает. Даже я ее иногда боюсь.

По залу разносятся легкие смешки.

Анатолий Степанович. Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

Анна. Хочу. А ты можешь?

Анатолий Степанович. Мне нравится, что ты не в первый раз задаешь этот вопрос, а когда я соглашаюсь, радуешься, будто бы не ожидала.

Анна. Потому что ты – самый лучший.

Анатолий Степанович. Стараюсь. Но мама у тебя тоже самая лучшая.

Анна. Ага, когда не хочет меня убить.

Анатолий Степанович. Двойку-то не она получила.

Анна. Па-а-а-а-а-ап.

Анатолий Степанович. Да все-все. Только обещай, что не будешь больше на маму серчать? И постараешься не получать двойки даже по биологии, а то Бауманки не видать.

Анна. Ладно.

Анатолий Степанович. Не расслышал. Давай-ка погромче.

Анна. Я постараюсь. Обещаю. Ты с ней поговоришь?

Анатолий Степанович. Поговорю, куда ж мне деваться, горе ты луковое.

Анна. Спасибо! Ты самый лучший, я тебя люблю!

Разговор обрывается, и на другом конце провода раздаются короткие гудки, которые также звучат из колонок, чтобы слышали все посетители бара. Начальник медленно вешает трубку, и остается только звук метели.

Анатолий Степанович (глядя на зал) Дети! (Разводит руками.)

Кто-то аплодирует, кто-то смеется.

Анатолий Степанович. Эти гудки меня всегда пугали, есть в них что-то… резкое, неприятное. Разрыв, который не склеить (стучит пальцами по столу). Ладно, что я делал?

Посетительница. Дорожку чистили.

Анатолий Степанович. Точно! (Хлопает ладонью по столу, встает и идет к краю сцены слева.) А вы внимательны (смотря на посетительницу), это приятно.

Начальник станции подмигивает, открывает невидимую дверь и уходит со сцены.

БАРМЕН

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Бармен – молодой человек, при взгляде на которого каждый раз кажется, словно у него не бывает плохого настроения. Всему виной легкая улыбка и добрый взгляд. Он же Сережа.

Посетитель – мужчина лет сорока с небольшим в черной кофте с длинными рукавами. По его взгляду сразу заметно, что алкоголь успел оказать на него значительное влияние, но еще недостаточно сильное, чтобы организм решил начать отключаться или, наоборот, проявлять излишнюю активность, а вот для разговора по душам – самое то.

Интерьер бара. Большая часть столиков, как обычно, занята. Посетители сидят, общаются и выпивают. За барной стойкой только один человек и Бармен.

На сцене на рабочем столе Анатолия Степановича стоят коробки со старыми документами. Проектор, как и прежде, прокручивает зацикленное видео на белой простыне, дополняемое звуком метели из колонок, смешивающихся с музыкой. Но самого начальника станции нигде нет.

Взгляд скользит мимо сцены, и в кадр попадает разбитый погнутый прожектор, который лежит позади стола начальника станции. Пол усыпан осколками от разбившейся лампы. Движемся дальше через зал, заполненный людьми, прямиком к барной стойке, где останавливаемся так, что слева видим Бармена, а справа – Посетителя, который внимательно его слушает.

Из-за общего шума далеко не сразу становится понятно то, о чем они говорят, но чем ближе оказываемся, тем слова отчетливее.

Посетитель. Не-не, Сереж. Так-то ты дело, конечно, говоришь. Жить надо, чтобы в кайф было, только… (Замолкает и внимательно смотрит куда-то позади Бармена, щурясь, чтобы сфокусировать взгляд.) Я не пойму, а эти часы стоядут?

Бармен (оборачивается на часы). Что делают, простите?

Посетитель. Стоят (четко выговаривает) или идут (снова старается).

Бармен. А-а-а. Мне иногда кажется, что они живут своей жизнью. То ускоряются, то откатываются назад, то замирают.

Посетитель. Прямо как в жизни (тяжело вздыхает и шмыгает носом). Вот я, когда на Урале жил, у нас там заняться особо было нечем, и вечера будто бы тыщу лет длились. А сюда переехал, и время полете-е-е-е-е-ело (взмахивает рукой). Один день, другой, третий, десятый, сорок пятый, и вот так уже три года прошло. Или не три? (Задумчиво смотрит вверх.) И как там получается. Время, оно ж вроде эта… как ее? Линия.

Бармен. Ну, линия… это вы загнули. Если бы у нас тут был корпоратив физиков, думаю, вас забросали бы учебниками и научными трудами.

Посетитель. Да за что? (Возмущенно.)

Бармен. Да, потому что время – не линия. Доказано множеством великих умов.

Посетитель. Какими? (Оглядывает помещение бара.)

Бармен. Не теми, кто здесь.

Посетитель. А кто? Этот, что ли… Альберт Эйзенштейн?

Бармен. Эйзенштейн – это режиссер. И звали его Сергей, как меня. А вы про Эйнштейна. Да, один из этих умов.

Посетитель. Эпштейн. Я запомню, как правильно.

Бармен (улыбается, качает головой). Эпштейн – вирусолог. Эйн-штейн.

Посетитель. Ой, не учи отца… Сам знаешь что. Я пьяный, мне можно говорить, как получится. Линия оно, не линия, Сереж, а есть начало и конец. И хоть ты тресни (разводит руками)! А вот твой Эйнштейн тоже таким негостеприимным душнилой был и мучил гостей жаждой? (Кивает на пустой бокал.)

Бармен. Повторить пиво?

Посетитель. Конечно, но можно какое-нибудь более крепкое?

Бармен. Без проблем (убирая пустой бокал).

Посетитель. Вот скажи мне, Сереж. А чего ты тут делаешь? Ты же вроде начитанный неглупый парень, а работаешь барменом.

Бармен. А что плохого в этой профессии? (Ставит новый бокал перед Посетителем.)

Посетитель. Ну брось! Что, трудно по стаканам разливать, что ли? Это и я могу.

Бармен. А вот так? (На глазах изумленного Посетителя берет открытую бутылку виски и подбрасывает ее в воздух, так что она делает полный оборот, а затем ловит ее за горлышко пальцами, не пролив ни капли.)

Посетитель. Нет (отклоняясь назад), так я точно не могу.

Бармен. Я люблю свое дело. В нем есть что-то особенное (облокачивается на стойку). Знаете, вы постоянно находитесь в центре кипящей жизни, общаетесь с людьми, слушаете их истории, кому-то даже в чем-то помогаете. Это же не просто наливать водку в рюмку, это множество моментов, соединенных вместе. Вот мы с вами разговариваем, так?

Посетитель (делает большой глоток свеженалитого пива). Так.

Бармен. Вы, когда пришли, мне кажется, были в подавленном настроении. А сейчас?

Посетитель. А сейчас… Мне хорошо (кивает, прикрыв глаза).

Бармен. И неужели дело только в пиве?

Посетитель. Нет, конечно. Я, можно сказать, тебе душу излил…

Бармен смотрит на Посетителя , улыбаясь и приподняв бровь, будто чего-то ожидая.

Посетитель. Ладно-ладно! Убедил!

Бармен. И всякий раз, когда будет скверно, вы знаете, что можете прийти сюда.

Другой посетитель (чуть поодаль подходит к барной стойке). Эй, молодой человек!

Посетитель (моментально реагирует). Он вам не «Эй!», а Сергей!

Бармен. Не волнуйтесь. Я сейчас вернусь (уходит к подошедшему мужчине).

Посетитель. Тоже мне «Эй» нашли (бухтит сам с собой, берет бокал и допивает пиво залпом).

ЗА КУЛИСАМИ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – человек, который однажды начал видеть и чувствовать, что скрывается на обратной стороне жизни за масками, ширмами и иллюзиями, и теперь не может этого развидеть, хотя порой все-таки хочется, он же Толя.

Федор Алексеевич – гафер со стажем, начинавший свою профессиональную деятельность, когда над Сенатским дворцом Московского кремля еще реял красный флаг. Худой жилистый мужчина с густыми седыми волосами в серой рубашке свободного кроя из грубого материала и в старомодных брюках. Из кармана на груди вечно торчит краешек расчески, с которой он никогда не расстается. Кстати, Федор Алексеевич ненавидит, когда его называют гафером, и предпочитает именоваться светотехником.

Режиссер – молодой мужчина в очках с толстой черной оправой. На нем белая рубашка, а поверх надет бежевый кардиган. На правой руке (что довольно необычно) старомодные электронные часы с металлическим браслетом. По его внешнему виду сразу становится понятно, что он один из тех, о ком говорят: «Не от мира сего».

Интерьер прежний. Бар живет и дышит по своим собственным законам. Напитки льются рекой, разговоры не умолкают.

На сцене рабочий стол Анатолия Степановича уставлен коробками со старыми документами, которые он тщательно перебирает. Поначалу это действо увлекло зрителей, поскольку начальник станции то и дело рассказывал о былых временах, но постепенно интерес угас, когда стало понятно, что Анатолий Степанович погружается в никому неинтересную рутину.

Взгляд скользит по бару, чтобы запечатлеть общую атмосферу и четко зафиксировать границу, разделяющую два мира.

Неожиданно где-то высоко над головой раздается треск, а следом летит небольшой осветительный прибор, который падает позади Анатолия Степановича. Все присутствующие смотрят на потолок, пытаясь понять, что за напасть приключилась. По залу расползается легкая паника.

Анатолий Степанович (встает изо стола и подходит к краю сцены). Спокойно, не суетитесь. Ничего больше не упадет.

Посетитель бара. Откуда вы знаете?

Анатолий Степанович. Просто знаю. Не волнуйтесь, занимайтесь своими делами.

Не сразу, но посетители все-таки соглашаются с призывами начальника станции. Когда суета, наконец, прекращается, Анатолий Степанович спускается со сцены и направляется к дальней стене под любопытные взгляды некоторых людей.

Бармен. Анатолий Степанович, вы куда?

Анатолий Степанович (проходит мимо барной стойки). Никуда, Сереж. Не обращай внимания, скоро приду.

Взгляд следует прямо позади начальника станции, не отставая ни на шаг. Анатолий Степанович подходит к двери с надписью «Моповая», открывает ее и проходит внутрь. Вместо маленького темного помещения для хранения инвентаря ему в глаза бьет яркий свет прожекторов.

Интерьер ангар киностудии. Помещение внушительных размеров, где повсюду стоит разнообразная техника, предназначенная для съемок: камеры, осветительные приборы, мониторы, микрофоны и многое другое. Но нет никого, кроме Режиссера.

Режиссер. А вы… куда?

Анатолий Степанович. Ну, сейчас приду.

Режиссер. В каком смысле сейчас придете, а нам что прикажете делать?

Анатолий Степанович. Вам без меня как будто нечем заняться.

Начальник станции подходит к Режиссеру и берет из его рук прошитую копию сценария, которую, стоит отметить, никогда прежде не видел. После недолгих поисков натыкается на сцену «Бармен» и возвращает сценарий.

Анатолий Степанович. Вот. Здесь я совершенно не нужен.

Режиссер. Анатолий Степанович, так дела не делаются.

Анатолий Степанович. Дорогой мой человек, я все понимаю, но у меня чрезвычайные обстоятельства, и у вас, кстати, тоже.

Режиссер. Мы просто уволим это «чрезвычайное обстоятельство», и вопрос решен.

Анатолий Степанович. Здрасьте! Я вам уволю!

Режиссер. А почему вы мне указываете? Кто здесь на площадке вообще главный?

Анатолий Степанович (уходит от Режиссера, но продолжает говорить, повернув к нему голову). Вы, мой дорогой, и только вы!

Режиссер (вслед начальнику станции). Анато… ай, ладно. Так! Приготовиться. Сцена «Бармен».

Начальник станции идет вдоль деревянных каркасов, подпирающих фанерные стены, которые с обратной стороны представляют собой часть знакомого и уютного бара, но здесь лишь неокрашенная грубая изнанка. В некоторых местах по ним тянутся какие-то провода, а на полу валяется пустая пластиковая бутылка.

Анатолий Степанович добирается до узкой железной лестницы, тянущейся вверх вдоль круглого железного столба, и, не тратя времени, лезет наверх.

Камера равномерно поднимается вверх, взлетая над декорациями и съемочной группой, – отсюда отчетливо виден бар внутри, где жизнь продолжает идти своим ходом, а также хороший обзор на съемочную площадку.

Цепляясь за ржавые поручни, Анатолий Степанович поднимается по шаткой лестнице на технические мостки — решетчатые металлические переходы, нависающие над декорациями бара. Стараясь не потерять равновесия, аккуратно идет вперед, где в нескольких метрах от него сидит седой мужчина в серой рубашке, свесив ноги вниз.

Анатолий Степанович (тихим голосом на грани шепота). Как вы, Федор Алексеевич? (Садится рядом с пожилым светотехником, так же, как и он, свесив ноги.)

Под ними в баре Бармен , активно жестикулируя, о чем-то оживленно разговаривает с одним из посетителей. Остальные посетители вновь заняты своими делами, позабыв о недавнем инциденте с прожектором, который все еще лежит рядом со столом начальника станции.

Федор Алексеевич (отвечает таким же тихим голосом). Устал, Анатолий Степанович… Как собака. Что там? Каналья уже грозится меня уволить?

Анатолий Степанович. Да бросьте. Вы же знаете его угрозы: побузит и остынет.

Оба молчат, глядя вниз и прислушиваясь к речи Бармена , который общается с подвыпившим Посетителям . Здесь в полумраке с легким жужжанием прожекторов и частичками пыли, летающими в воздухе, атмосфера совершенно другая.

Федор Алексеевич. Как вы не устаете от всей этой суеты?

Анатолий Степанович. Знаете, я, скорее, ей наслаждаюсь.

Федор Алексеевич. А у меня вот не получается (качает головой).

Анатолий Степанович. Ну, вы нашли что сравнивать! У меня работа не пыльная: сиди себе в кабинете, встречай поезда да следи, чтобы все было как положено. А у вас совсем другое дело. Мало того, что нужно разместить эти… (пытается подобрать правильные слова) чудеса техники, так еще и следить за ними, чтобы ничего не сломалось.

Федор Алексеевич. Ага, вот сейчас смотрю как раз на тот, что «не сломался» (кивает в сторону покореженного прожектора на полу). Вас осколками-то не задело?

Анатолий Степанович. Не переживайте, не задело. Федор Алексеевич, может быть, вам взять отпуск? Выспаться как следует, на рыбалку съездить. Я же помню, вы любите.

Федор Алексеевич. Да нет. Давайте смотреть правде в глаза. Пора заканчивать. Слишком стар я стал для этой профессии, хоть и сильно ее люблю, но все рано или поздно заканчивается.

Анатолий Степанович. Конец не всегда плохо. Посмотрите с другой стороны. Сколько свободного времени появится. Можете, скажем, даже книгу написать. Мемуары (произносит с особой интонацией). «Исповедь Прометея сцены». Как вам?

Федор Алексеевич (улыбается). Сколько вас знаю, а каждый раз поражаюсь, Анатолий Степанович. В хорошем смысле (уточняет, подняв указательный палец). Посмотрим, может, и напишу.

Анатолий Степанович (после непродолжительной паузы). Позволите с вами еще немного посидеть?

Федор Алексеевич. Я только рад такой компании.

Сидят молча, наблюдая за происходящим в баре. Хоть Анатолий Степанович и ушел, но там ничего не изменилось — жизнь продолжалась по своим устоявшимся законам.

Федор Алексеевич. А можно вас кое о чем спросить?

Анатолий Степанович. Конечно, вам не нужно для этого разрешение.

Федор Алексеевич. Неужели мы все актеры?

Анатолий Степанович. Кажется, Шекспир уже отвечал на этот вопрос.

Федор Алексеевич. А что скажете вы?

Анатолий Степанович. Не думаю, что вы на самом деле хотите знать ответ.

Федор Алексеевич (задумывается). Вы правы, не хочу. Но где тогда настоящая жизнь?

Анатолий Степанович. Везде (обводя взглядом пространство). В каждом мгновении.

ПОРЯДОК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – как и любой взрослый состоявшийся мужчина, абсолютный ребенок пятидесяти лет, он же Толя.

Инга – молодая девушка, работающая барменом. Одета в белую рубашку с закатанными по локоть рукавами и тонкий черный галстук. Невысокая, стройная, с темными волосами и аккуратной челкой.

Интерьер бара прежний. Привычный ход вещей царствует надо всем. Посетители общаются, смеются, пиво течет рекой. На фоне играет классический рок 90-х годов в исполнении одной из зарубежных групп, хорошо известных не только в узких кругах.

На сцене Анатолий Степанович за своим рабочим столом ждет, когда закипит чайник. Раздается щелчок, сообщающий о том, что вода достигла необходимой температуры. Начальник станции открывает верхний ящик стола, где хранится чай, но натыкается на пустую картонную коробку. Достает ее из ящика, внимательно изучает, а затем выбрасывает в мусорку.

Анатолий Степанович. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день (вздыхает и закрывает ящик). Попили чайку.

Начальник станции несколько секунд раздумывает, стуча пальца по столу, затем встает и идет к краю сцены, чтобы спуститься вниз и добраться до барной стойки, где он сможет попросить несколько пакетиков у Бармена.

По пути некоторые посетители приглашают его присесть за стол вместе с ними, но начальник станции вежливо отказывается.

Анатолий Степанович (подходит к барной стойке). Сереж, а можно… (Замолкает, увидев за стойкой Ингу.)

Инга. Здравствуйте, Анатолий Степанович.

Анатолий Степанович. А… Ты… То есть вы кто? А где Сережа?

Инга. Меня Инга зовут. Анатолий Степанович, вам можно на «ты». А Сережи нет.

Анатолий Степанович. Как нет?

Инга (продолжает разговаривать с начальником станции и одновременно успевает наливать пиво посетителям). Ну вот так, нет. Я вместо него. Вы что-то хотели?

Анатолий Степанович. А как его нет? Сейчас нет? Вообще или в принципе? (Задает бесконечные вопросы с очень серьезным выражением лица.)

Инга. Простите, вообще или в принципе? (Удивленно.)

Анатолий Степанович. Да (из-за недоумения по поводу отсутствия Сережи полагает, что абсолютно верно задал вопрос).

Инга (улыбается). Сережи ни вообще, ни в принципе тут нет, Анатолий Степанович. Вы что-то хотели?

Анатолий Степанович. Ах, да. Хотел несколько пакетиков чая на благо трудящимся взять.

Инга тут же исчезает где-то под стойкой, а спустя секунду выныривает с блюдцем в руках, на котором лежат пакетики чая.

Анатолий Степанович. Но это же зеленый…

Инга. К сожалению, только такой остался.

Анатолий Степанович. А у Сережи всегда есть (раздосадовано).

Инга (отвлеклась на посетителя). Извините, не расслышала?

Анатолий Степанович. Нет-нет. Все хорошо.

Начальник станции понуро бредет к себе на сцену, глядя на блюдце с чаем, которое несет в руке. Он забирается на сцену, плюхается на стул и ставит злосчастное блюдце перед собой.

Посетитель в первом ряду (сквозь шум людей). Анатолий Степанович, что случилось?

Начальник поднимает на него взгляд и несколько секунд молчит.

Анатолий Степанович. Сережи нет.

Посетитель. Как нет? (Тут же поворачивается к барной стойке.)

По залу, множась, пополз шепот: «Сережи нет. Нет Сережи. Сережи нет».

Анатолий Степанович. Вот так живешь-живешь (свет в зале тускнеет, а над сценой становится ярче, привлекая внимание посетителей к начальнику станции). Привыкаешь к чему-то, а потом раз – и оно исчезает. Нет, я понимаю, люди в нашей жизни приходят и уходят, но мы часто не отдаем себе отчет в том, сколь важное место они занимали в нашей душе. Привычный ход вещей рушится, и мы стоим, потупив взор и не понимая, как теперь жить. Наверняка же каждому знакомо это чувство?

На сцену забирается Инга с какой-то коробочкой в руках и подходит к столу начальника станции.

Инга. Анатолий Степанович, ну вы чего, как маленький, трагедию-то устроили на ровном месте? Придет ваш Сережа. У зубного он – отпросился на сегодня (протягивает упаковку черного чая). Я вам чай принесла. Нашла, где он лежит (свет в зале возвращается к прежней яркости).

Анатолий Степанович (забирает упаковку). Неудобно как-то вышло.

Инга. Вы бы хоть спросили, где он, а то сразу: «Сережи нет!» (Разводит руками.) Ох уж эта любовь к драматизированию.

Анатолий Степанович. Ты меня извини, я чего-то, правда, не подумал.

Инга. Я и не обижаюсь. На вас уж тем более. Пойду работать.

Инга спрыгивает со сцены и уходит за барную стойку.

Анатолий Степанович (обводя взглядом людей в зале, которые смотрят на него, ожидая что-то услышать). С каждым, в конце концов, бывает промашка!

ТЕНЬ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – как и каждый из нас, человек множества не свершившихся судеб, всю жизнь на развилках выбиравший направление, куда хочет или куда следует двигаться, он же Толя.

Тень – воспоминание, вероятность, будущее, отражение, сожаление, а порой и нечто темное, что упорно скрывается от света.

Интерьер прежний, да только более мрачный. Дело вовсе не в свете, а в том, что все подустали под конец вечера. Разговоры стали более тягучими. Бармен облокотился на стойку и то и дело на пару секунд закрывает глаза. Кажется, будто бы даже музыка в баре звучит совсем другая – тихая, заунывная.

И только Анатолий Степанович, как и прежде, сидит за столом, разгадывая знакомый кроссворд и покусывая кончик карандаша. Среди всего бесчисленного множества звуков начальник станции слышит какой-то скрип и внимательно прислушивается. Смотрит вниз, и на лице появляется легкая улыбка.

Анатолий Степанович (глядя в дальний угол). Проходи, старый друг. Чего ты там на пороге ютишься? Я тебя вижу.

Ничего не меняется. Начальник станции молча ждет.

Анатолий Степанович. Хорошо. Если тебе так хочется, сделаю вид, что ты остался незамеченным, но на всякий случай… (Отодвигает стул, стоящий возле стола.) Прошу.

Длинная тень, что тянулась от Анатолия Степановича , в свете прожекторов вначале становится более насыщенной, а затем, отделяясь от пола, обретает форму человека. На сцене стоит точная копия начальника станции, вернее, его черное очертание. Тень проходит к подготовленному для нее стулу и удобно усаживается.

Анатолий Степанович. Здравствуй. Давно не виделись. Вернее, виделись-то недавно, буквально по десять раз на дню, но вот так я уж и не помню, когда ты заходил. Все наблюдаешь?

Тень неподвижно сидит и молчит.

Посетители бара один за другим обращают внимание на неожиданного гостя, появившегося на сцене. Голоса в баре постепенно умолкают, и вот уже все следят за происходящим.

Свет в баре меркнет, но не выключается до конца, а звук метели в колонках становится чуть громче. Цель — усилить внимание к происходящему на сцене и размыть границы за пределами прожекторов, чтобы создать ощущение разделения двух миров.

Анатолий Степанович. А мне, знаешь, сегодня снился один удивительный сон (откидывается на спинку стула, а спустя секунду Тень делает то же самое). Нам с тобой было лет десять… А может быть, двенадцать? На самом деле, не столь важно (отмахивается от бессмысленной мысли, и спустя секунду Тень повторяет за ним).

Тень молчит.

Анатолий Степанович. Помнишь, как мы с тобой ранним летом просыпались в деревне под толстым пуховым одеялом? (Его низкий, бархатистый голос с легкой хрипотцой звучит медленно, с паузами, с которыми он словно на ощупь подбирает правильные слова.) Печка с вечера не топлена, а потому в комнате слегка прохладно и чувствуется легкая сырость. Где-то вдалеке слышны чьи-то шаги и голоса, в окно через старенький тюль пробивается настырное утреннее солнце. С одной стороны, совсем не хочется вылезать из-под одеяла, а с другой – день-то уже начался. Он манит и зовет к новым свершениям.

Начальник станции, улыбаясь, смотрит на Тень , словно ожидая подтверждения или хотя бы кивка, но Тень не двигается.

Анатолий Степанович. Вот мне и приснился один из таких дней. Я вскочил с кровати и босыми ногами пытался нащупать тапочки на холодном деревянном полу, но бабушка поставила их на тумбочку, так как утром, пока я спал, подметала пол. М-да… (Задумывается.) Бабушка с дедушкой во сне были еще живы. Там привычный мир детства не успел перевернуться с ног на голову, а понятие смерти было чем-то… чем-то эфемерным… едва понимаемым детским умом. И Жужа тоже жива. Когда я, наконец, оделся и выскочил на улицу, наткнулся на нее. Нет, не столкнулся. Не подумай ничего такого. Просто наши маршруты пересеклись. Она обрадовалась, завиляла хвостом и, словно предлагая с ней поиграть, резко помчалась в другую сторону, то и дело оглядываясь.

Тень. И мы побежали за ней (Тень впервые подает голос, и он звучит глухо, как будто издалека).

Анатолий Степанович. А ты откуда знаешь?

Тень. Нам снятся одинаковые сны.

Анатолий Степанович. И то верно, тогда могу не продолжать?

Посетитель бара (откуда-то из середины зала). Продолжать! Мы-то не знаем!

Анатолий Степанович удивленно смотрит в зал.

Посетитель бара (рыжеволосый парень из другого конца). Да, продолжайте.

Посетительница бара (стройная девушка с длинными светлыми волосами, сидящая рядом со сценой). Пожалуйста, Анатолий Степанович.

Начальник станции смеется, поскольку не ожидал, что подобный рассказ может кого-то заинтересовать. Он поднимается, обходит стол и садится на краешек с правой стороны. Тень делает то же самое, но садится с левой стороны.

Анатолий Степанович. И вот я бегу…

Тень. Кхм-кхм.

Анатолий Степанович. МЫ бежим за Жужой. Проносимся мимо яблони, задевая ее ветки, которые тут же норовят поцарапать лицо, но это нас мало волнует. Ведь самое главное – это… (Анатолий Степанович переводит взгляд на Тень.)

Тень. Погоня.

Анатолий Степанович. Да. Бессмысленная и беспощадная погоня, в которой невозможно победить. Жужа добегает до покосившегося сарая и прячется за дедом, сидящим на пне и роющимся в ящике инструментов. Она прячется за его спиной и то и дело выглядывает, ожидая наше приближение. Стоило нам приблизиться, как в нос ударил запах крепкого табака.

Посетитель бара. Неужели Жужа?

По залу разносятся легкие смешки.

Анатолий Степанович. Нет, конечно. Дед всегда курил «Золотую Яву», как сейчас помню. Незаконченные пачки вечно валялись по всему участку, за что он частенько получал нагоняй от бабушки, так как она боялась, что я начну курить. Не начал, не переживайте.

Снова смешки, но едва уловимые.

Анатолий Степанович. Едва Жужа почувствовала, что расстояние слишком сократилось, как она рванула дальше через соседский участок, но нас почему-то это не остановило, и мы последовали за ней. Все бежали и бежали, оставляя позади один дом за другим, пока, наконец, не оказались посреди поля. И там (Анатолий Степанович замолкает, глядя куда-то вдаль) стоял Я. Взрослый, как сейчас, в этой самой шинели. Сны – удивительная вещь, скажу я вам, потому что в тот самый момент я превратился в стороннего наблюдателя. Слева стоял мальчик, который еще не успел сделать ни одного выбора в своей жизни, и впереди его ждало множество развилок, а справа – тот, кто все выборы уже сделал. Их разделяла огромная пропасть, что мы называем временем. И вот Я тот, что взрослый, стоял и с завистью смотрел на себя в теле ребенка, но при этом понимал, что если бы жизнь позволила мне начать все с нуля, то я выбрал бы те же самые пути, что и прежде, потому что мне не хотелось бы потерять ни одного мгновения из прожитой жизни.

Посетитель бара. Тогда чему вы завидовали?

Анатолий Степанович. Тому что этот мальчик сможет все пережить и почувствовать по-настоящему, а мне осталась только память. Для него все еще были живы, а для меня… (Анатолий Степанович опускает взгляд, буквально на мгновение пряча от зрителей глаза, чтобы собраться с мыслями.) Нет уж того дома, где я просыпался летом по утрам. Нет бабушки, нет деда и запаха «Золотой Явы»… Нет Жужи, хотя я уверен, что на ее могилке все еще лежит тот большой камень, что мы притащили из леса в качестве надгробия.

Анатолий Степанович погрузился в воспоминания и молчит. Посетители бара не смеют его тревожить.

Анатолий Степанович (поворачиваясь к тени). Я кое-что еще вспомнил из сна. Там в поле у мальчика не было тени, в отличие от меня, если позволите так выразиться.

Анатолий Степанович встает, и Тень повторяет за ним. Они поворачиваются друг к другу лицом.

Анатолий Степанович. Да, старый друг?

Тень. Да, старый друг.

Посетитель бара. И что это значит? (Недоумевая.)

Анатолий Степанович. Что в поле на самом деле нас было трое. Тот, кем я был, тот, кем я стал, и тот, кем я мог стать.

В баре под потолком загорается яркий свет, освещая посетителей. Взгляд движется назад, чтобы охватить все помещение. Отчетливо видно, что каждый из присутствующих отбрасывает собственную длинную тень.

ТРЕТИЙ ЗВОНОК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – один из тех людей, кто увидел, как быстро растут дети, и не успел и глазом моргнуть, а дочь стала взрослой самостоятельной женщиной, он же Толя.

Анна Анатольевна – некогда Аня, Анечка, Анюта, любившая вместо кукол модели поездов.

Интерьер бара. Свет в зале приглушен, а на сцену направлены два ярких прожектора. Посетители завороженно слушают Анатолия Степановича, который стоит на сцене со стаканом горячего чая и рассказывает истории из своей молодости. Музыка в колонках не играет, но звук метели слышен, хоть и несколько тихо.

Анатолий Степанович. Вы зря думаете, что я только учился (делает глоток чая, глядя на посетителя, сидящего возле барной стойки, словно отвечает на какой-то его вопрос, который мы не услышали). Нет, конечно, я всегда обожал науку и уделял ей много времени, но хватало места и для отдыха, и для дурацких поступков. В шестьдесят шестом или… шестьдесят восьмом (задумывается). Дожили, года забываю. Не суть. Мне повезло попасть на практику в КрАО. Вы даже не представляете…

Посетитель. Куда? (Удивленно.)

Анатолий Степанович (хитро улыбается). КрАО – Крымская астрофизическая обсерватория в поселке Научный. Я мечтал попасть туда. Время, когда все дышало смыслом. Не смущали ни пыль, ни чай из алюминиевой кружки, которая раскалялась так, что ее трудно было держать. Помню, меня поселили в одном из щитовых деревянных домиков. Такие использовали летом во время наплыва таких же студентов, как и я. Там стояла узкая железная койка и пахло сосной (смотрит на девушку за ближним столиком). Что вы морщитесь, дорогая моя (с улыбкой)? Не комфортно звучит? Странно? А мне, знаете ли, очень нравилось. В этом была своя особенная неповторимая романтика. Днем мы усердно работали, а ночью сидели у костра, пели песни и глядели на звезды. Многим из вас трудно понять, о чем я говорю, но…

На столе начинает звонить телефон, и начальник станции резко замолкает, поворачивая голову на красный неугомонный аппарат.

Анатолий Степанович. Извините, пожалуйста (кладет свободную руку на грудь), мне очень надо ответить.

Анатолий Степанович возвращается на свое рабочее место и ставит стакан на стол, чтобы тот ему никак не мог помешать. На его лице любой посетитель может заметить довольную улыбку. Прежде чем начальник станции поднимает трубку, проходит еще два звонка, которые также звучат из колонок.

Анатолий Степанович. Алло, начальник станции слушает.

Анна Анатольевна. Пап, привет.

Анатолий Степанович. Анюта, привет! Как ты? Где ты?

Анна Анатольевна. Ты не спишь? Я тебя не разбудила?

Анатолий Степанович. Где? (Смеется.) За рабочим столом?

Анна Анатольевна. Да, точно! (Восклицает.) У меня все хорошо. Извини, что раньше не позвонила. Телефон работает только у вахтера. Еле упросила буквально на несколько минут. Все из-за непогоды. Ты не представляешь! Здесь мороз за тридцать градусов. Ветрина жуткий (быстро тараторит).

Голос из колонок звучит то четко, то прерывается помехами, давая каждому возможность ощутить огромное расстояние, что он преодолел по телефонным проводам для того, чтобы добраться на маленькую железнодорожную станцию. На заднем фоне слышны голоса и еще какие-то звуки, которые трудно идентифицировать.

Анатолий Степанович. Анют, не спеши, я не успеваю за твоей мыслью.

Анна Анатольевна. Ага! А если телефон отнимут?

Анатолий Степанович. Не отнимут. Вахтеры все такие. Скажут – на пару минут, поворчат, а сами все понимают. Ты живешь-то где? Там не холодно?

Анна Анатольевна. В общежитии. Где еще? Окна деревянные, проклеенные ватой и газетами. Дует, конечно, но ничего. Зато одеяло пуховое и весит не меньше меня.

Анатолий Степанович. Ох уж эти тяжелые условия, а я как раз тут людям рассказывал, как в КрАО ездил…

Анна Анатольевна. Каким людям? (Удивленно.)

Анатолий Степанович. Действительно, каким? (Оглядывая посетителей бара, понимает, что сказал лишнее.) Не бери в голову! А как работа? (Резко меняет тему.)

Анна Анатольевна. Отлично! Делали тестовые расчеты. Говорят, если все пройдет, то в марте будет запуск… Надеюсь, не страшно, что я тебе это сказала (смеется).

Анатолий Степанович. Будем считать, что я ничего не понял.

Анна Анатольевна. Ну, конечно (с сарказмом), не понял! (Смеется.) Мне здесь очень нравится. Мозг то и дело кипит, но это приятное чувство. Правда (переходит на тихий голос), тут все очень серьезные. Чаще всего говорят мало, но по делу.

Анатолий Степанович. Дай им время. Люди – существа странные. Почти никто и никогда не показывает себя настоящего при знакомстве с новым человеком. Им нужно немного привыкнуть, расслабиться…

Анна Анатольевна. А я не такая? (Перебивая.)

Анатолий Степанович. О нет! Ты точно не такая. Ты с самого детства заходила, открывая ногой дверь и будто бы говоря: вот она я!

Анна Анатольевна. Даже не знаю, считать ли это комплиментом.

Анатолий Степанович. Конечно, считать, Анют. Я очень рад, что тебе все нравится.

Анна Анатольевна. Ну-у-у-у-у, не все (замолкает).

Из колонок слышны потрескивание телефона и звук метели. Посетители бара молчат, ожидая продолжение разговора.

Анатолий Степанович. Что не так?

Анна Анатольевна. Да, тут все люди умные, интересные, но… они не ты. Пап, я очень скучаю. Когда работаю, периодически хочу обернуться и спросить твое мнение, а тебя нет… Вернее, есть, но далеко.

Ветер за окном завыл с новой силой, словно ждал подходящего момента. Один лишь звук, а у каждого человека в баре по коже побежали мурашки, словно непогода сумела прикоснуться к ним, нарушая все известные законы физики.

Анатолий Степанович. Родная моя (делает паузу), я тоже скучаю. Жизнь – это не только встречи, но и разлука. Не волнуйся, пройдет время, и нас будут разделять не тысячи километров, а всего лишь обеденный стол. Сядешь и расскажешь мне обо всем на свете, зная, что никуда не надо спешить.

Анна Анатольевна. Договорились. Жаль, это будет не скоро… Пап?

Анатолий Степанович. Да, Анют?

Анна Анатольевна. Я уже говорила, что ты самый лучший?

Анатолий Степанович. Много раз (смеется). Можешь повторять, я не против. Анют, я…

Раздаются предательские короткие гудки.

Анатолий Степанович. Связь неожиданно оборвалась (обращается к посетителям бара), а я не успел сказать ей ничего в ответ. Как и всегда (кладет трубку на телефон и откидывается на стуле)… Никогда не успевал. Ближайшие два часа, как обычно, буду сидеть возле телефона, надеясь, что она вот-вот перезвонит… но этого не произойдет. Если кто-то из вас подумал, что дело в вахтере, то нет. Этот добрый человек совсем ни при чем. Просто из-за сильного ветра рухнул один из телефонных столбов, и связь пропала во всем городе.

Лампочка над столом несколько раз мигает, будто готова перегореть. Начальник станции поднимает на нее взгляд. В баре все еще царит тишина, но из колонок продолжает звучать метель. Лампочка перестает мигать и спокойно горит.

ОЖИДАНИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – благодаря прочитанным книгам обладатель обширного словарного запаса и знаний, что, к сожалению, не всегда помогает разгадать кроссворд, в котором то и дело встречается нечто безумно странное.

Странный человек – бледный мужчина с потерянным взглядом, таких можно встретить в самых разных местах – они стоят, не зная куда или что им нужно, и надеются, что кто-нибудь придет на помощь, а про то, насколько не по погоде он одет, я вообще молчу.

Интерьер бара прежний. Суета, звуки, голоса и тонущая во всем этом гаме музыка на месте и никуда не делись. Анатолий Степанович разгадывает кроссворд, Бармен занят посетителями.

Прожектор прокручивает на белой простыне зацикленное видео с обшарпанными стенами и двумя окнами, за которыми без возможности найти свой конец или начало продолжается неугомонная метель.

Анатолий Степанович откладывает карандаш и потирает глаза, уставшие от искусственного освещения и мелкого шрифта. Смотрит на посетителей бара, внимательное изучая ту или иную компанию, но ни на ком надолго не задерживается. Постепенно его взгляд доходит до барной стойки, где он видит Бармена, который очень внимательно смотрит куда-то позади Анатолия Степановича. Начальник станции оборачивается на простыню с зацикленными видео и видит за окном силуэт человека. Незнакомец какое-то время стоит на месте, а затем проходит мимо на перрон.

Анатолий Степанович. Это еще что за новости?

Начальник станции встает из-за стола, надевает как положено шинель и застегивает пуговицы, не отводя взгляда от окна. По его поведению видно, что он озадачен. Застегнувшись, тут же подходит к краю сцены, открывает невидимую дверь и делает шаг вперед, исчезая из бара.

Интерьер – заснеженная железнодорожная станция. Ночь, метель и тусклый свет фонарей. На перроне стоит мужчина в тонком осеннем пальто и смотрит вдаль на рельсы, словно стараясь разглядеть поезд.

К нему, преодолевая сугробы, подходит Анатолий Степанович и останавливается рядом. Сильный ветер не дает ни секунды покоя, отчего начальник станции вынужден поднять воротник.

Анатолий Степанович. Добрый вечер! Или даже ночь. Я могу вам помочь?

Незнакомец поворачивается к неожиданному гостю и с тоской смотрит на него.

Странный человек. Здравствуйте. А не скажете, поезд на Архангельск скоро придет?

Анатолий Степанович. Какой Архангельск? Здесь таких поездов не бывает. Вы, наверное, что-то напутали.

Незнакомец тяжело вздыхает и поднимает взгляд в небо, откуда падают крупные хлопья снега. Он не спешит отвечать, а Анатолий Степанович и не думает его торопить. Ветер продолжает завывать, но незнакомец словно не обращает на погоду никакого внимания.

Странный человек. У меня билет… давно уже (лезет во внутренний карман пальто, чтобы показать билет). Никак не могу найти платформу.

Анатолий Степанович (подходит ближе, чтобы взглянуть на билет). Вы ее здесь и не найдете. Говорю же, здесь поездов до Архангельска нет (смотрит внимательно на билет).

Выражение лица начальника станции становится серьезным, и он поднимает взгляд с билета на незнакомца. Только теперь в слабом свете фонарей Анатолий Степанович видит, что странный мужчина буквально просвечивает насквозь.

Анатолий Степанович. Давно ждете?

Странный человек. Уже сорок лет.

Анатолий Степанович. Так, наверняка, поезд уже уехал. Не думали об этом?

Странный человек. Думал, но мне хочется верить, что я все-таки успею найти платформу.

Анатолий Степанович. Есть ведь и другие поезда (его голос звучит мягко и по-доброму). Он же не один единственный, чтобы его столько ждать. Сорок лет – вполне достаточный срок, чтобы перестать искать.

Странный человек. Думаете? (Смотрит в глаза начальнику станции.)

Анатолий Степанович. Уверен. Давайте зайдем внутрь, иначе вы совсем замерзнете в таком пальто.

Странный человек. Хорошо (отвечает понуро).

Анатолий Степанович. Вот и отлично. Согреетесь, найдем вам другой поезд.

Начальник станции первым идет к входной двери, а незнакомец следует за ним.

Анатолий Степанович. Ну и метель нынче! Да? Никак не успокоится! (Оборачивается на своего спутника.)

Странный человек исчез, не оставив от себя и следа, – Анатолий Степанович остался совершенно один на улице под завывания ветра.

ЧИТАТЕЛЬ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник провинциальной железнодорожной станции, который день за днем сидит за своим рабочим столом в кабинете, где ему знакома каждая трещинка на стене. Он настолько хорошо знает все нюансы профессии, что буквально стал ее живым воплощением, он же Толя.

Читатель – Вы.

Интерьер пр…

Анатолий Степанович. Стоп.

Интерьер пре…

Анатолий Степанович. Остановись ненадолго.

Анатолий Степанович, что случилось? Почему?

Анатолий Степанович. Интерьер бара прежний. Приглушенный свет, звук метели из колонок. Или как ты там обычно пишешь? Сходи отдохни ненадолго, я сам справлюсь.

Несколько неожиданный поворот. Я даже не знаю, что сказать.

Анатолий Степанович. Ничего не говори. Просто отложи рукопись в сторону и пройдись. Мы не пропадем, обещаю.

Хорошо. Может… Чуть было не спросил, не надо ли вам что-нибудь принести.

Анатолий Степанович. Конечно! Мушкет восемнадцатого века и газету «Правда» от 16 января 1976 года. Хочу прочитать статью «Сборкой управляет автоматика».

Можно было и не ерничать. Все, ушел.

Анатолий Степанович. Да я не ерничал (пожимаю плечами), пошутил, скорее. Вы, наверняка, тоже удивлены? Не стоит. Честно признаться, я то и дело украдкой поглядывал за вами. Как вы скользите глазами по строчкам, задумываетесь над нашими разговорами. Конечно, извините за нарушение личных границ, но оно как-то само собой получалось.

Кстати, чтобы было проще и не казалось, будто я лишь черные буквы на листе, давайте все же соблюдать установленные правила (улыбаюсь уголком рта).

Интерьер прежний. Хорошо знакомый бар и мой кабинет на станции. Я сижу все за тем же столом, отклонившись на спинку стула и сложив руки на груди. Кроссворд вместе с карандашом лежат в стороне, а я смотрю прямо перед собой – на вас.

Возможно, вам кажется, что вы лишь читаете очередную историю, но это не так. Вы – важная часть нашего мира, и за это я хотел сказать спасибо (кладу руку открытой ладонью на грудь и чуть склоняю голову).

И я могу это доказать. Вы не задумывались о том, как легко можете манипулировать временем и пространством? Достаточно лишь перелистнуть несколько страниц в любую сторону, и хоп (хлопаю в ладоши), вы уже там.

Погодите секундочку. Мне кажется, Сережа и люди в зале решили, что я сошел с ума, потому что разговариваю сам собой. Они очень странно на меня смотрят (стараюсь сдержать смех). Ладно, мне не привыкать. Так о чем я говорил? (Задумываюсь, и брови сами собой надвигаются на глаза.) Ах, да! Вы неотъемлемая часть нашего мира, и, поверьте, мне правда приятно знать, что несмотря на разделяющее нас, казалось бы, парадоксальное расстояние вы здесь.

И знайте, в любую трудную минуту, вы не одни – я с вами. Дело в том, что с того момента, как вы прочли самые первые строки, мы оказались связаны (улыбаюсь и в очередной раз удивляюсь тому, что движения моих губ становятся словами).

Бармен… тьфу, Сережа (мне-то зачем называть его Барменом?) делает странные озадаченные жесты, пытаясь убедиться, что у меня все хорошо. Я лишь киваю ему, прикрыв глаза.

Думаю, пора вернуть все как было, пока мы, чего доброго, не сломали.

Автор. Тем более, что я уже вернулся.

Анатолий Степанович. И без мушкета, как я вижу.

Автор. Извините. Говорят, вчера закончились.

Анатолий Степанович. Вот так всегда.

Автор. Ладно, Анатолий Степанович, переставайте шокировать людей. Еще немного, и кто-нибудь обязательно вызовет врача.

Анатолий Степанович. Похоже на то. Тогда давай заводи свою шарманку, а я сделаю вид, словно ничего и не было. Правда, кое о чем все-таки тебя попрошу.

Посетители бара удивленно продолжают наблюдать за начальником станции, который разговаривает сам с собой или с кем-то невидимым. Но буквально спустя секунду, к всеобщему удивлению, Анатолий Степанович , как ни в чем не бывало, берет кроссворд, карандаш и возвращается к любимому занятию.

Кадр отдаляется, чтобы охватить общий план, но продолжает в центре удерживать начальника станции.

Можно было бы поставить на этом точку, но Анатолий Степанович попросил дать возможность сделать это Читателю — вам. Скажите ему то, что вам бы хотелось. Он обязательно услышит.

Читатель.____________________________________________________________

ГЕНА ВЕРНУЛСЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – добровольный слушатель чужих радостей и горестей, который, вроде бы, не подписывался на это, но, с другой стороны, не имеет ничего против, он же Толя.

Геннадий Борисович – человек широкой души, и уж если радуется, то так, чтобы услышали все, а если грустит, то заставит даже землю содрогаться от слез, он же Генка – гроза школы.

Бармен – что-то вроде справочного бюро для посетителей, когда у них возникают трудности не только в отношении закусок и напитков, но и касательно происходящего на сцене, он же Сергей.

Посетитель – все тот же гость, все в том же бюджетном костюме, да и возраст его совершенно не изменился.

Интерьер прежний. Играет легкий джаз, который прекрасно дополняет теплую атмосферу вечера. В нос ударяет запах горячего шашлыка, который пронесли в считанных сантиметрах перед взором. Шум голосов посетителей звучит так, словно дополняет музыку. Анатолий Степанович, игнорируя технику безопасности, раскачивается на стуле и грызет кончик карандаша, с очень серьезным видом глядя на кроссворд.

На пороге появляется знакомая широкоплечая фигура Геннадия Борисовича. На его лице широченная улыбка, шуба нараспашку. Он хватает случайного посетителя, подвернувшегося под руку, и крепко обнимается, радостно смеясь. Посетитель пытается вырваться и, когда ему это удается, спешит отойти на несколько шагов назад.

Геннадий Борисович направляется к сцене своими тяжелыми шагами, заставляя пол вибрировать.

Геннадий Борисович. Толя! Толенька! Она вернулась! (Запрыгивает на сцену.)

За барной стойкой Бармен подходит к Посетителю, который ранее очень сильно сочувствовал Геннадию Борисовичу из-за его трагедии, связанной с потерей жены.

Бармен. Я же вам говорил.

Посетитель. Да-а-а-а-а-а-а-а-а (протяжно). Но ведь могла и не вернуться.

Бармен. Не могла.

Взгляд переключается обратно на сцену, где Геннадий Борисович стоит перед другом, гордо уперев руки в бока.

Анатолий Степанович (кладет кроссворд и карандаш на стол). Поздравляю тебя.

Геннадий Борисович. Свершилось чудо. Я думал, что все. Конец. Грешным делом, между нами говоря, подумывал даже руки на себя наложить.

Анатолий Степанович. Ген, ну что ты несешь-то?

Геннадий Борисович. Нет у меня жизни без Любы. Когда она ушла, дом словно чужой стал. Понимаешь?

Анатолий Степанович. Понимаю (спокойным тоном).

Геннадий Борисович. Ай, да что ты понимаешь-то (отмахивается). Люба моя вернулась (плюхается на стул, продолжая улыбаться). А ты говорил, что не придет!

Анатолий Степанович. Я говорил? (Удивленно поднимает брови и указывает пальцем себе на грудь.)

Геннадий Борисович. Ну а кто же? Ладно, Толь. Не будем сегодня о прошлом. Кто прошлое помянет, тому глаз вон. Сегодня праздник! У тебя есть?

Анатолий Степанович (не пытаясь переубедить друга в том, что он этого не говорил). Сыр.

Геннадий Борисович. Тьфу, ты! Выбрось ты его. О! (Лезет во внутренний карман и достает фляжку.) У меня же есть. Давай по глотку за новую страницу в жизни.

Анатолий Степанович (себе под нос). Так похожую на предыдущую.

Геннадий Борисович (откручивает крышку). Чего говоришь? Не расслышал.

Анатолий Степанович. Открывай, говорю.

Геннадий Борисович , наконец, сумел справиться с крышкой и сразу протягивает фляжку другу. Начальник станции берет емкость с алкоголем и, не раздумывая, делает глоток. Едва обжигающая жидкость попадает в пищевод, сильно морщится.

Анатолий Степанович. Что это? (Хрипя.) Ген, что за гадость?

Геннадий Борисович. Самогон из картошки. В Брюквино вчера ездил, поменял на моток меди. Отличная же штука (забирает фляжку и делает два больших глотка).

Осушив фляжку полностью, издает рык, похожий на медвежий.

Анатолий Степанович. У меня привкус этой гадости еще до завтра во рту будет.

Геннадий Борисович. А ты сыром своим заешь (открывает верхний ящик, достает головку сыра и с грохотом швыряет ее на стол)! Вкусный же, говорят. Толь, ну чего ты такой не радостный-то? Люба вернулась! Твой друг спасен!

Анатолий Степанович. Ген, я ужасно радостный, а еще кажется, что пьяная картошка помочилась мне в рот.

Геннадий Борисович поднимается, подходит к краю сцены, остановившись перед зрителями, и поднимает взгляд вверх. Свет по всему бару гаснет, и остается только один прожектор, в мощном столбе света которого стоит Геннадий Борисович . Все, что находится за пределами этого света, тонет полумраке.

Геннадий Борисович (громким мощным выразительным голосом).

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь – как запущенный сад.

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил,

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Геннадий Борисович кладет ладонь на грудь и резко опускает голову вниз. Из зала тут и там слышны аплодисменты. Загорается привычный свет, и снова два прожектора целиком освещают сцену.

Анатолий Степанович. Ген, ты чего, умом тронулся?

Геннадий Борисович. Не знаю, нашло на меня что-то (чешет затылок). Будто я на сцене и должен выдать сейчас что-то очень мощное, звонкое.

Анатолий Степанович. Нет, ну, Есенин, конечно, очень сильно подходит, но зачем его у меня в кабинете читать?

Геннадий Борисович (оглядывается по сторонам). Не знаю.

Анатолий Степанович. Что Люба-то сказала? Как простила тебя, дурака?

Геннадий Борисович (хитро улыбается). Сказала, что жить без меня не может. Мол, хоть я и испортил ей жизнь, но сделал это так, как она и мечтать не могла. Решили вначале ремонт сделать на кухне и в комнате, а летом махнуть в санаторий или дом отдыха. Читал про «Чайку» в Гаграх. Звучит неплохо.

Анатолий Степанович (оглядывается на метель за окном). Ты, мне кажется, рано загадываешь. Видел, что на улице творится?

Геннадий Борисович. Я так – помечтать немного (хитро улыбается).

Камера возвращается к барной стойке. Справа, облокотившись на стойку, стоит Бармен . Слева спиной к нам сидит Посетитель и смотрит на сцену. Между ними вдалеке видны размытые очертания Анатолия Степановича и Геннадия Борисовича , которые оживленно о чем-то беседуют.

Посетитель. И что? Надолго они помирились?

Бармен. Недели две, а может, и месяц. Хотя, если ремонт делать начнут, может быть, и меньше. Знаете же, как оно бывает?

Посетитель. Знаю. Не напоминайте. А можно мне еще пшеничного? (Стучит пальцами по пустому пивному бокалу.)

Бармен. Конечно. Одну минутку (убирает пустой бокал и идет к пивным кранам).

РАДИОПРИЕМНИК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – понемногу мастер на все руки, так и не ставший профессионалом в одном конкретном деле, он же Толя.

Бармен – уставший от долгой смены молодой человек, он же Сережа.

Лидия Афанасьевна – уборщица в баре, она же Лида. Женщина шестидесяти пяти лет, невысокого роста. Всегда носит голубую косынку, стараясь прикрыть редеющие со временем волосы, которые некогда были густыми и длинными.

Интерьер бара, но посетителей нет. Колонки молчат – ни музыки, ни звука метели, но проектор продолжает отображать зацикленное видео на стене на сцене. За барной стойкой Бармен протирает стаканы и наводит порядок. В центре помещения Лидия Афанасьевна моет пол старой шваброй, то и дело окуная ее в алюминиевое ведро с характерным звуком.

Анатолий Степанович сидит на краю сцены, свесив ноги, и держит в руках радиоприемник, который, как ему кажется, удалось починить. Маленькой отверткой закручивает заднюю крышку.

Все трое молчат. Тишину то и дело нарушают звон стаканов, звук отодвигаемых Лидией Афанасьевной стульев.

Анатолий Степанович включает радиоприемник и прибавляет громкость. По помещению бара расползается нарастающее шипение. Начальник станции неспешно крутит ручку в поисках радиостанции.

Анатолий Степанович. Сереж, а ты знаешь, что это за шум?

Бармен. Шум? Просто шипение (пожимает плечами, продолжая расставлять стаканы).

Анатолий Степанович. Эх, ты. И вовсе непросто. Удивительные вещи находятся рядом с нами постоянно, а мы даже и не догадываемся. Твое «Просто шипение» на самом деле фоновый шум вселенной.

Бармен. В каком смысле? (Закидывает полотенце на плечо и, выбравшись из-за барной стойки, направляется к Анатолию Степановичу.)

Анатолий Степанович. В том смысле, что этот звук – реликтовое излучение, дорогой мой друг. Остаточное тепловое излучение, возникшее вскоре после Большого взрыва. Это голос самой вселенной и звучит от всех направлений космоса.

Бармен. Как все резко поменялось.

Анатолий Степанович. Простое оказалось вовсе не простым? (Улыбается, продолжая крутить ручку приемника.)

После долгих попыток Анатолию Степановичу удается поймать сигнал какой-то станции. Сквозь шипение и треск можно расслышать музыку, но все еще очень слабо. Подносит радиоприемник к уху и пытается точно поймать волну.

Наконец, шипение исчезает, и бар наполняется музыкой. Красивый мужской голос поет на французском языке.

Бармен. Кто это?

Лидия Афанасьевна. Шарль Азнавур! Как я любила эту песню.

Анатолий Степанович. Une Vie D’Amour. Простите мне мой наш отечественный акцент (прибавляет громкость).

Бармен. Звучит, как будто не запись, а концерт вживую. Знаете, бывают такие, когда музыканты приходят на радио.

Анатолий Степанович. А он и поет вживую. Сереж, не смотри на меня так. Далекий голос из прошлого. Где-то там за расстоянием, измеряющимся годами, Шарль стоит перед микрофоном и, закрыв глаза, поет нам о любви всей жизни.

Бармен. Но… (Замолкает, отказавшись от своего вопроса, потому что понимает, что Анатолий Степанович не соврал, поскольку с помощью радиоприемника ему удалось коснуться прошлого.)

Анатолий Степанович ставит приемник на край сцены, а сам поднимается на ноги и идет к Лидии Афанасьевне.

Анатолий Степанович. Уважаемая Лидия Афанасьевна, отложите швабру и подарите мне один танец?

Лидия Афанасьевна. Бросьте, куда мне…

Анатолий Степанович. Родная моя душа, не сопротивляйтесь. Пусть мгновение будет прекрасным (забирает у уборщицы швабру, а затем, положив одну руку ей на бедро, а другой взявшись за ее руку, увлекает пожилую женщину за собой в танец).

Бармен садится на край сцены рядом с приемником и молча слушает музыку и смотрит, как Анатолий Степанович и Лидия Афанасьевна танцуют в полумраке пустого бара.

Пожилая женщина поначалу скована, но, чувствуя уверенность начальника станции, расслабляется и словно молодеет. Появляются блеск в глазах и улыбка.

С потолка начинают падать крохотные серебряные снежинки. Их становится все больше, но стоит им коснуться пола, как они исчезают, не оставив от себя и следа.

Бармен. Снег? (Пытаясь поймать снежинки на ладонь, но ничего не получается.)

Анатолий Степанович (не отвлекаясь от танца). Время, Сереж.

ТЕЛЕГРАММА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – добрый друг и старый боевой товарищ для очень многих людей, он же Толя.

Марья Петровна – женщина тридцати девяти лет, почтальон, она же Маруся (для своих). Ее кудрявые волосы русого цвета не способна удержать ни одна шапка на свете, даже грубо сшитая шапка-ушанка от служебной униформы. Небесно-голубые глаза сильно контрастируют с глубокими гусиными лапками – следами безжалостного времени и довольно напряженного образа жизни.

Интерьер – крыльцо, ведущее в станционное здание, где располагается кабинет Анатолия Степановича. Поздний вечер, непроглядная тьма. Зимняя метель продолжается без единого намека на скорое завершение. Начальник станции стоит на крыльце под козырьком с чашкой горячего чая в руках. Периодически делает глоток из чашки, не отрывая взгляда от рельсов, которые теряются в темноте. Здесь ничто не напоминает о баре и о уже привычной суете.

То и дело сквозь завывание ветра прорываются вой собак или шум двигателя автомобиля, проезжающего мимо.

Спустя непродолжительное время слышен нарастающий звук шагов по хрустящему снегу, пока, наконец, из-за угла не появляется женщина невысокого роста, укутанная в зимнее пальто, шарф и шапку-ушанку с опущенными вниз ушами. У нее на ногах красуются самые настоящие валенки, а через плечо надета прямоугольная кожаная сумка.

Марья Петровна (поднимает взгляд и вздрагивает, увидев начальника станции). Ох, Анатолий Степанович, что ж вы так пугаете-то меня? Хотите, чтобы я раньше времени на тот свет отправилась?

Анатолий Степанович (поворачивается к гостье). И тебе добрый вечер, Марусь. Погодка шепчет, да? (Улыбается, а затем делает глоток чая.)

Марья Петровна. Вы тут давно стоите? Может, голову продуло? Куда она шепчет, Анатолий Степанович? Ревет, как самолетный двигатель.

Анатолий Степанович. Не так давно. Смотрю, любуюсь… проветриваюсь.

Марья Петровна. А мама вам в детстве не говорила без шапки не ходить? Менингитом заболеете, дурачком станете, и что тогда?

Анатолий Степанович. Менингит обычно от инфекции бывает, а не от ветра.

Марья Петровна. Ой, все. С вами спорить себе дороже. Не знаю, как вы, а я околела (берется за ручку двери и дергает на себя). Вы можете еще тут «попроветриваться», подожду вас внутри (захлопывает дверь изнутри).

Анатолий Степанович. Суета, суета. Ох уж эта вечная суета.

Интерьер бара. Из-за опустевшей сцены посетители успели и вовсе позабыть о том, что на ней что-то происходило, и увлеклись собственными разговорами. Однако, ни шум метели, ни зацикленное видео на белой простыне никуда не делись. Бармен что-то оживленно обсуждает с официантами, то и дело указывая на какие-то столике в зале.

А на сцене стоит одинокий стол с легким беспорядком из документов, книг и газет.

Неожиданно раздается скрип петель, и из ниоткуда на сцену выходит Марья Петровна, отдаленно напоминающая советских детей, которым зимой трудно было пошевелиться из-за объемной одежды.

Марья Петровна (глядя на стол и кабинет в целом). Постоянный беспорядок. Постоянный. Ну что ты с ними будешь делать?

Почтальон стягивает с себя шарф и шапку, выпуская на волю пышные волосы. Посетители бара удивлены появлению почтальона и все до одного устремили взор на сцену. Даже Бармен с официантами прервали разговор, чтобы понять, что происходит.

Марья Петровна. Один кубики с солдатиками собрать не может, другой газеты и (разглядывает документы на столе) бумажки какие-то. Вот учишь вас с детства, учишь, а вы все не вырастаете и не вырастаете (принимается наводить порядок, складывая документы в стопку).

Снова раздается скрип петель, и на сцену выходит Анатолий Степанович с чашкой в руках.

Анатолий Степанович. Марусь, ну чего ты опять Марья Петровна? Настроение такое? Я с крыльца слышал, как ты ворчишь.

Марья Петровна. Будь я на голову выше (с кипой документов делает два шага к начальнику станции, и теперь со стороны отчетливо видно, что ее макушка едва достает ему до плеча). Ладно! На две головы выше и на десять лет старше, непременно за уши бы оттаскала.

Анатолий Степанович. Вот же ты разошлась-то (смеется).

Марья Петровна (возвращается к столу и продолжает уборку). Потому что нельзя жить в постоянном беспорядке (открывает верхний ящик и натыкается на сыр). А это что еще?

Анатолий Степанович. Сыр (пожимает плечами).

Марья Петровна. Я вижу, а что он здесь делает?

Анатолий Степанович. Куда я его еще положу?

Марья Петровна. Вот… Фимка мне так же говорит: «Ма-а-а-а, ну куда я это положу?» – и стоит смотрит (пародирует сына, держа в руках папку, с грустным выражением лица, выпучив глаза). А если отвернешься или, не дай бог, отойдешь на минутку, то потом найдешь эту вещь в ближайшей тумбочке или шкафу, потому что что: «Ма-а-а-а-а-а-а»!

В баре раздаются легкие смешки. Посетители, как и прежде, завороженно наблюдают за сценой — всем пришлись по нраву Марья Петровна и ее неожиданный характер.

Анатолий Степанович. Ясно, чего ты такая заведенная. Но, несмотря ни на что, ты ведь в Фимке души не чаешь?

Марья Петровна. Все так. Люблю его больше всего на свете, но я устала постоянно наводить порядок. Куда ни придешь, везде одно и то же. У вас, мужиков, кодекс, что ли, какой-то существует? «Кабы видишь предмет не из места этого, брось его в место еще менее очевидное – да пребудет хаос в решениях твоих» (театрально наигранно). Так у вас происходит, Анатолий Степанович? Раньше я думала, что когда люди вырастают, это проходит.

Анатолий Степанович. Эх, Марусенька-Марусенька. Да никто в целом и не вырастает вовсе (проходит к своему рабочему месту и садится за стол, но чашку ставить не спешит, боясь реакции Марьи Петровны). Так… обрастаем опытом, травмами, да разочаровываемся во всем подряд, а по факту остаемся все теми же детьми. Бывает, смотришь на себя в зеркало и видишь, как сквозь морщины да седину пробиваются черты тощего взъерошенного ребенка.

Марья Петровна. Да как же не вырастает? Вы себя-то видели? Два метра шпала. Ой (на мгновение замолкает), вы же не обижаетесь? Знаете, что я любя?

Анатолий Степанович (спокойным тоном с легкой улыбкой). Знаю, Марусь, конечно, знаю. Брось ты это дело (кивая в сторону документов). Ты же знаешь, ты уйдешь, и я опять все разбросаю.

Марья Петровна. Знаю! Но хотя бы ненадолго моя совесть будет чиста, а уж что вы тут натворите, меня не касается (складывает последние бумаги в аккуратную стопку).

Анатолий Степанович. Но ты же сюда не ради уборки пришла? Мне кажется, странная причина идти в такую метель (берет карандаш и склоняется над кроссвордом).

Марья Петровна. Да, точно! Я же вам телеграмму принесла (подходит к своим вещам на стуле и лезет в наплечную сумку).

Анатолий Степанович. И кто же мне пишет? Макарий Ипатьевич срочно уличает в чем-то и требует привести в порядок переезд?

Марья Петровна. Нет (она смотрит на телеграмму, и выражение ее лица значительно мрачнеет). Извините (протягивает телеграмму Анатолию Степановичу).

Начальник станции отрывается от кроссворда и смотрит на почтальона. Судя по его молчанию и реакции, он все прекрасно понимает, а потому забирает телеграмму и разворачивает.

Марья Петровна. Опять… Извините, мне надо было сразу посмотреть, что там, прежде чем идти к вам.

Анатолий Степанович. Марусь, тебе не за что извиняться.

Посетители бара в недоумении. Кто-то перешептывается, надеясь, что сидящий рядом знает, в чем дело. На сцене молчание.

Внимание переключается на Бармена . Тот что-то шепчет официантам и возвращается за барную стойку, где наливает себе рюмку крепкого напитка и тут же выпивает. Вероятно, он единственный в баре знает, что написано в телеграмме.

Марья Петровна. Я, наверное, пойду. Не буду мешать.

Анатолий Степанович. Как тебе будет угодно (грустно улыбается). Ты вовсе не мешаешь.

Марья Петровна. Да нет. Пойду, мне еще по двум адресам зайти надо (весь былой пыл почтальона исчез), а то домой так долго еще не попаду. Мало ли что Фимка там натворит (прикрывает рот рукой, словно сказала лишнее).

Анатолий Степанович. Марусь, прекрати. Иди уже спокойно по делам. Фимке привет передавай и, кстати, заходи как-нибудь вместе с ним, я же ему немало историй задолжал.

Марья Петровна одевается: снова укутывается в шарф, надевает шапку и, убедившись, что все пуговицы застегнуты, подходит к невидимой двери, откуда пришла.

Марья Петровна. Хорошего вечера, Анатолий Степанович. Вы… (Мнется на пороге, пытаясь подобрать слова.)

Анатолий Степанович. Марусь (улыбается и говорит нежным голосом), иди спокойно. Доброй ночи.

Почтальон дергает невидимую дверь, и из колонок доносится скрип. Она исчезает со сцены так же резко, как и появилась. Анатолий Степанович какое-то время сидит за столом, теребя в руках сложенную пополам телеграмму, а затем поднимает взгляд на зал и сквозь яркий свет прожекторов оглядывает людей.

Анатолий Степанович. Такие простые короткие слова. Бесконечно счастливые. Непомерно искренние (берет в руки телеграмму и разворачивает ее): «Пап, я влюбилась! Скоро выхожу замуж. Твоя А.». И, казалось бы, что такого? Я должен радоваться… А я и радуюсь (коротко пожимает плечами). И прежде радовался, но дело в том (лезет в нижний ящик стола и достает оттуда целую кипу одинаковых листков, которую кидает на стол), что я видел эту телеграмму множество раз. Она приходит снова и снова, в качестве напоминания о событии, оставшемся где-то далеко позади вместе с тем, другим Анатолием Степановичем, получившим ее впервые.

Начальник станции выходит из-за стола и подходит к краю сцены. Прячет руки в бездонные карманы шинели и опускает взгляд в пол. Из-за дальнего столика в баре доносится кашель, а затем едва слышное: «Извините».

Анатолий Степанович (снова смотрит в зал). И я храню их все. Каждая телеграмма – точная копия другой. Номер, дата, место отправления, то, как приклеены слова, – все совпадает. И вроде бы можно выбросить часть, да? Зачем хранить одинаковые листки бумаги? Но нет. У меня не поднимается рука. Я храню их все, и так будет всегда.

ТЕЛЕВИЗОР

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – человек, который умудрился быть одиноким, находясь среди близких людей, он же Толя.

Митька – юноша, пусть и не обладающий глубокими знаниями по какой-либо теме, но то и дело демонстрирующий скрытый где-то глубоко внутри потенциал.

Бармен – молодой человек, умудрившийся за годы жизни сохранить в себе способность к искреннему сопереживанию другим, он же Сережа.

Посетитель – случайный мужчина, пусть и ненадолго, но ставший частью действия.

Интерьер прежний. Бар. Поздний вечер. Поскольку люди потихоньку начали уходить домой, заполнена только половина зала. Анатолий Степанович сидит на краю сцены, свесив ноги, рядом стоит Бармен. Они о чем-то оживленно общаются с мужчиной средних лет, сидящим за столиком возле сцены. Из колонок звучит неспешный блюз и знакомый звук метели.

Посетитель. Да, у меня дед работал на Первом московском часовом заводе. Он меня с ранних лет учил разбирать и собирать часы, полагая, что для ребенка это не только весело, но и полезно.

Анатолий Степанович. И как? Пригодилось в жизни?

Посетитель. Ага, конечно. Сижу в офисе, бумажки туда-сюда собираю (смеется).

Анатолий Степанович. А могли бы…

Бармен (кладет начальнику станции руку на плечо, прерывая разговор). Погодите секунду. Не слышите?

Анатолий Степанович. Что именно, Сереж?

Бармен. Слушайте.

Из колонок откуда-то из самой глубины сквозь блюз и метель доносится слабый-слабый голос. Его громкость нарастает, и пусть и с трудом, но становится ясно, что кто-то зовет начальника станции по имени.

Анатолий Степанович. Извините, вынужден вас покинуть (встает на ноги и идет к невидимой двери с левой стороны сцены).

Начальник станции открывает дверь с характерным скрипом и выходит за пределы сцены.

Интерьер улицы. Крыльцо железнодорожной станции. Ночь. Глубокая ночь с неутихающей метелью. Начальник станции стоит на крыльце и всматривается вдаль, откуда доносятся крики Митьки.

Митька. Анатолий Степанович! Анатолий Степанович!

Митька бежит по занесенной снегом тропинке в распахнутой дубленке, держа в руках советский пузатый телевизор «Рубин», который весит ни много ни мало тридцать килограммов.

Митька. Анатолий Степанович! Анатолий Степанович! (Продолжает кричать, приближаясь все ближе.)

Анатолий Степанович. Мить, ты чего орешь? Че случилось?

Митька (наконец добирается до начальника станции). Анатолий Степанович, беда! Не знаю! Скорее внутрь!

Анатолий Степанович открывает дверь, пропуская первым Митьку, а когда тот забегает, следует за ним. Дверь захлопывается. Снег сразу начинает заметать следы на крыльце.

Интерьер бара. На сцене появляется Митька, а за ним начальник станции. Митька из последних сил добирается до стола и ставит на него телевизор. Пытаясь отдышаться, он сгибается, опершись руками на колени.

Митька. Ана…толий Степ…анович.

Анатолий Степанович. Погоди, подыши немного.

Пока Митька приходит в себя, начальник станции достает из одного из ящиков стола сложенную тряпку и принимается протирать телевизор. Конечно, оставшиеся посетители бара прекратили свое общение и устремили взгляды на сцену. Даже те, кто уже успел одеться, остановились там, где стояли.

Анатолий Степанович. Как ты вообще его приволок сюда? Зачем? Мить, ты время-то видел?

Митька (ему стало значительно лучше, и теперь он может нормально говорить). Беда, Анатолий Степанович!

Анатолий Степанович. Какая, Мить?

Митька. Бедовая! (Восклицает, вскидывая руки.) Сижу я, значит, дома, мне не спится. Включаю телевизор – вдруг что показывают. Он у нас старенький, как видите. Работает кое-как, но работает. Щелкаю каналы. Где-то вещание закончилось, где-то ерунда какая-то сквозь помехи прорывается, и вдруг раз! Я замер. Сижу и глазам не верю. Понимаете?

Анатолий Степанович. Не понимаю, потому что ты ничего не сказал.

Митька. Там нас с вами показывали! Будто мы в передаче какой-то. Вот этот кабинет ваш, как он есть. Сидим и про Макария Ипатьевича разговариваем.

Анатолий Степанович. Мить, тебе приснилось, наверное. Не бывает такого.

Митька. А я знал, что вы мне не поверите! Я потому телевизор и принес, чтобы сами все увидели!

Митька хватает шнур и залезает под стол в поисках розетки.

Анатолий Степанович. Мить…

Митька. Подождите! Сейчас в обморок упадете!

Митька вылезает из-под стола и включает телевизор, но вместо картинки одни лишь помехи.

Митька. Да как же так? (Нервно щелкает каналы.)

Анатолий Степанович (спокойным тоном). Мить, ты телевизор из антенны вырвал, а у меня ее здесь нет.

Митька. Дурная моя голова. И правда. Анатолий Степанович, я клянусь, что видел. Как такое может быть?

Анатолий Степанович. Никак (пожимает плечами). Ты устал небось за день и сам не понял, как задремал.

Митька. Да как же это? (Поднимает взгляд и смотрит на людей в зале.) А бар здесь откуда? Я раньше и не думал, воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Анатолий Степанович, как же так?

Начальник станции смотрит на него с грустью и делает глубокий вдох и выдох. Включенный телевизор все так же стоит на столе, демонстрируя всем одни лишь помехи.

Анатолий Степанович. Мить, ты очень скоро забудешь. Не бери в голову.

Митька. Но это же все взаправду!

Анатолий Степанович. Правда – очень относительное понятие. У каждого она своя. И эта правда тебе вовсе не нужна.

Митька. Почему это?

Анатолий Степанович. Тебя надо спросить почему. Мы уже это проходили.

Митька непонимающе смотрит на начальника станции и молчит. Постепенно недоумение на его лице сменяется спокойствием, а затем появляется легкая улыбка.

Митька. Ох, времени-то сколько (смотрит на часы). Я телевизор тогда завтра заберу, хорошо? Не хочу его обратно тащить.

Анатолий Степанович. Да, конечно, оставляй. Я, может, себе антенну сооружу какую-нибудь, что вряд ли, но почему бы не попробовать?

Митька. Доброй ночи, Анатолий Степанович!

Митька открывает невидимую дверь и исчезает со сцены, оставляя Анатолия Степановича одного. Начальник смотрит на экран телевизора, по которому продолжают скакать черно-белые помехи.

Бармен (все это время стоявший возле сцены). Анатолий Степанович, что это вообще было?

Анатолий Степанович. Прозрение. Недолгое, но все-таки прозрение. А затем реальность утащила его обратно на глубину жить привычным образом, совершать прежние ошибки.

НОСТАЛЬГИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – мужчина пятидесяти лет, старающийся не выплескивать на окружающих собственные проблемы, а переживающих их внутри под толстые слоем плоти и костей, он же Толя.

Интерьер бара. Громко играет веселая зарубежная музыка. Посетители общаются, перекрикивая гитарные рифы. Возле барной стойки суета – Бармен что-то живо обсуждает с клиентами. На сцене Анатолий Степанович стоит спиной к залу и смотрит в видеопроекцию окна на белой простыне.

Взгляд облетает посетителей, фиксируя их счастливые лица, но надолго на них не останавливается, поскольку задача в том, чтобы урвать множество крохотных мгновений. Затем кадр ловит начальника станции, который все так же стоит спиной, и начинает медленно к нему приближаться.

В баре резко гаснет весь свет. Помещение погружается в непроглядную тьму. Музыка и звук метели исчезают вместе с голосами посетителей. Тишина.

В темноте раздается короткий металлический скрип, за которым следует знакомый с детства звук открываемого коробка спичек и сухой треск. Темноту прорезает слабая вспышка от загоревшейся спички, выхватывающая из небытия лицо Анатолия Степановича. Начальник станции в левой руке держит старую керосиновую лампу, а в правой – крохотный горящий кусочек древесины. Легким движением руки он зажигает лампу, благодаря чему света становится значительно больше, но вырвать из мрака все помещение он не в состоянии.

Анатолий Степанович держит лампу на уровне груди и щурится, пытаясь хоть что-то или кого-то разглядеть.

Анатолий Степанович. Есть кто-нибудь?

В ответ только легкое эхо, растворяющееся в тишине.

Эхо. …нибудь, будь, удь.

Начальник станции, глядя под ноги, подходит к краю сцены и аккуратно с нее спускается. Чтобы ни обо что не споткнуться, он выставляет руку с лампой вперед. Один за другим остаются позади пустые столики, на которых нет даже посуды.

Анатолий Степанович. Что за ерунда?

Эхо. Ерунда, унда, да.

Начальник станции движется в сторону подсобных помещений, где находится электрический щиток. Проходя мимо бара, он светит на настенные часы, чтобы убедиться, что они не остановились. Секундная стрелка продолжает свое неумолимое движением вперед. Когда лампа освещает барную стойку, становится понятно, что и здесь все в идеальной чистоте, а все бутылки и бокалы пропали.

Анатолий Степанович подходит к двери, ведущей в подсобное помещение, и дергает ее на себя. Темноту, которая скрывалась там, не в силах разогнать даже лампа. Он долго и упорно щурится, но затем решает идти наугад.

Стоит начальнику станции пересечь порог, как вместо подсобного помещения он оказывается на сцене возле своего рабочего стола.

Анатолий Степанович. Это уже совсем не смешно (поднимает голову вверх). Федор Алексеевич, вы здесь? (Ждет несколько секунд.) Федор Алексеевич?

Ответа нет. Анатолий Степанович снова спускается со сцены, но в этот раз идет к выходу из бара, при этом становится очевидно, что то ли огонь в лампе уменьшился, то ли темнота стала еще более непроглядной.

Начальник станции добирается до входной двери и, открыв ее, делает шаг вперед. Он вновь на сцене, но в этот раз все укрыто слоем снега. Изо рта идет пар.

Анатолий Степанович качает головой, глядя на стол, покрытый слоем льда, а затем идет к краю сцены и спускается вниз, успев слегка поскользнуться, но удержав равновесие.

Свет от лампы не способен осветить что-либо, находящееся на расстоянии более одного метра. Однако, даже это не мешает увидеть, что все покрыто льдом и снегом. Даже часы за барной стойкой оказались в ловушке и больше не могли выполнять свою работу.

Анатолий Степанович совершает очередную попытку вырваться из петли, в этот раз воспользовавшись дверью, ведущей в моповую, но вновь оказывается на сцене. Тьма еще гуще. Температура упала ниже.

Керосиновая лампа еле горит, а ее огонек дрожит словно на ветру.

Анатолий Степанович. Нет, не гасни. Ты все, что у меня осталось.

Непродолжительное время начальник станции оглядывается по сторонам, пытаясь решить, куда ему двигаться.

Анатолий Степанович. Не на месте же стоять, ей-богу (с этими словами он продолжает свой путь в неизвестность).

Цикл повторяется снова, а свет фонаря становится более тусклым.

Анатолий Степанович. Заблудился. Черт побери, заблудился неизвестно где. Как это вообще вышло?

Кот. Мяу.

Анатолий Степанович протягивает руку с фонарем в сторону звука. На краю стола, покрытого толстым слоем снега, сидит черно-белый Кот и внимательно смотрит на начальника станции.

Анатолий Степанович. Льюис, дружок. Как я рад тебя видеть!

Кот. Мяу! (Спрыгивает со стола, пробегает буквально метр и, остановившись, оглядывается на начальника станции, словно призывая следовать за собой.)

Анатолий Степанович. Иду, иду. Только не спеши, тут очень скользко.

Кот все время идет впереди, но то и дело поглядывает на двуногого. Анатолий Степанович старается не отставать, но подошва ботинок постоянно подводит, и приходится хвататься за первые попавшиеся предметы.

Они добираются до двери в кухню, которую Льюис начинает усиленно скрести.

Анатолий Степанович. Ну, уж если ты говоришь, что сюда… (Открывает дверь и вместе с котом заходит внутрь.)

Интерьер – заснеженная платформа. Ночь. Метель. Анатолий Степанович вернулся в хорошо знакомые место. Фонарь гаснет в его руках, но дополнительный свет здесь и не нужен – фонари, расставленные на одинаковом удалении друг от друга по платформе, хорошо справляются со своей задачей.

Кот. Мяу (говорит кот и уходит во тьму).

Анатолий Степанович. Спасибо, дружок (смотрит ему вслед).

Начальник станции замечает, что ближе к концу платформы стоит какой-то человек и смотрит на уходящие вдаль рельсы. На незнакомце нет ни куртки, ни пальто, а только свитер.

Анатолий Степанович. Добрый вечер! (Громко, но незнакомец не реагирует.)

Анатолий Степанович идет в его сторону, сопротивляясь сильному ветру, бьющему прямо в лицо.

Анатолий Степанович. Добрый вечер. Я могу вам помочь?

Незнакомец. Почему я не могу дойти?

Анатолий Степанович. Извините, я вас не понял.

Незнакомец (не оборачивается, а продолжает смотреть вдаль). Я иду по этой проклятой платформе снова и снова и не могу прийти к ее концу. Зато в начало —пожалуйста! Сколько угодно! Но мне надо туда (указывает рукой). Мне нужно в другую сторону, а платформа не кончается.

Анатолий Степанович. Дорогой мой человек, давайте зайдем в здание, и вы все расскажете. Там тепло, я вас чаем напою. Согреетесь.

Незнакомец. Я хочу домой. Я хочу вернуться.

Анатолий Степанович. Кажется, я понял. Вы ведь не о месте говорите, а о времени? Поэтому платформа не кончается, вы не можете вернуться назад. Богом прошу, давайте зайдем в дом.

Незнакомец. Какая разница? Я хочу домой. К своей жене и дочке.

Незнакомец оборачивается, и Анатолий Степанович видит более молодую версию себя. Ненамного, но нет столь глубоких морщин и седины.

Анатолий Степанович. Домой…

Незнакомец исчезает, словно его и не было. Начальник станции стоит на платформе совершенно один с погасшим масляным фонарем в руках и смотрит вдаль на рельсы, теряющиеся во тьме.

Бармен. Анатолий Степанович, все в порядке?

Интерьер бара. Громко играет музыка, посетители весело общаются. Анатолий Степанович стоит на сцене спиной к залу и лицом к зацикленному видео на белой простыне. Рядом с ним стоит Бармен.

Бармен. Анатолий Степанович, что с вами? Вы уже давно тут стоите.

Анатолий Степанович (грустно улыбается). Побывал в месте, где сам был режиссером и актером одновременно.

Бармен. С вами точно все хорошо? Воды принести?

Анатолий Степанович. Да, все хорошо, Сереж. Не волнуйся. Просто задумался о том, как скучаю по дому (грустно улыбается).

РЕШЕНИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник станции, крайне недовольный сегодня собой по той простой причине, что не смог найти ни одной пары носков, в которых не обнаружилось бы предательских дырок, а посему вынужден провести весь день с постоянным ощущением того, как большой палец правой ноги упирается в подкладку обуви, он же Толя.

Митька – добрый, но потерянный парень, отчего с одной стороны вызывает жалость, а с другой – злость, хотя ее вовсе и не заслуживает, ведь такой удел в жизни он выбрал себе именно из-за внутренней доброты и природной мягкости.

Бармен – спокойный и разумный свидетель многих событий в баре, умеющий вставить нужное слово в нужное время, он же Сережа.

Интерьер прежний. Посетители бара весело общаются, выпивают и совершенно не обращают внимание на сцену, поскольку в последние полчаса там ничего не меняется – Анатолий Степанович читает книгу «Задачи союзов молодежи» Владимира Ильича Ленина, которую неожиданно обнаружил в нижнем ящике стола под грудой документов. Книга принадлежала заместителю Анатолия Степановича Павлу Александровичу, что подтверждала дарственная надпись на первой странице: «Павлику, на долгую память».

Несколько минут взгляд концентрируется на всем помещении бара в целом, захватывая и сцену, и столики, и барную стойку, отчего возникает ощущение скуки и обыденности, в которой не может произойти ничего значимого. По прошествии времени Бармен широко зевает, только подтверждая это ощущение.

Неожиданно с грохотом в бар заходит Митька. На плечах холщовый рюкзак, а в правой руке очень старый чемодан, который, скорее всего, принадлежал еще его деду. Митька сразу же врезается в ближайший столик и чуть было не валит все на пол. Извиняется, делает несколько шагов назад и врезается в другой столик, что вызывает негодование, поскольку опрокидывается стакан с мохито.

Стараясь избежать новых столкновений, Митька аккуратно идет к сцене и поднимается на нее к Анатолию Степановичу, который все это время молча наблюдал, отложив бесценные труды Ленина на край стола.

Митька останавливается в метре от начальника станции, ставит чемодан на пол.

Митька. Уезжаю я, Анатолий Степанович. Насовсем.

Посетители бара резко замолкают. Бармен спешит выключить музыку, оставляя только шум метели. Все до единого смотрят на сцену, поскольку никто не ожидал ничего подобного.

Анатолий Степанович. Вот это новости. И куда поедешь?

Митька. Не знаю. Сяду на первый поезд и помчу куда глаза глядят. Надоело мне здесь. Как белка в колесе, вроде бегу, а вроде и на месте топчусь (тяжело вздыхает, глядя в пол). Так невыносимо стало, знаете. Проснусь посреди ночи ни с того ни с сего и уснуть не могу. Хожу по дому, хожу, не включая свет. В голове мыслей нет, а в груди (два раза бьет себя кулаком в грудь) вот тут что-то крутит и давит. И знаете о чем вспоминаю?

Анатолий Степанович. Не знаю. Удиви.

Митька. О рыбке. Помните? Вы еще тогда сказали, что для нее аквариум – это нескончаемое путешествие, и она не знает ничего о мире за пределами него. Так чем я-то не такая же рыбка?

Анатолий Степанович. Можно сказать, взглянул на себя со стороны. Присесть не хочешь?

Митька. Так если поезд придет…

Анатолий Степанович. Не придет (качает головой).

Митька. Вообще? (Восклицает с нотками обреченности в голосе.)

Анатолий Степанович. Мить, я имею в виду – сейчас, в ближайшее время не придет. Сядь, посиди.

Митька (садится на стул, снимая рюкзак). А когда приедет?

Анатолий Степанович (заглядывает в блокнот, лежащий возле лампы). Через двадцать минут приедет 117А. Конечная – Астрахань. Остановка продлится пять минут. Устраивает? (Довольно улыбаясь.)

Митька (не отвечает, а молчит, нахмурившись). А может, зря я? (Резкая перемена в настроении.) Скажите честно, Анатолий Степанович. Может быть, домой пойти, и к черту все эти мысли? (Говорит все быстрее и быстрее.) Напридумывал себе. Ведь кому я там нужен? Да и не знаю, чем вообще займусь. А дом есть дом. Знаете…

Анатолий Степанович. Мить…

Митька. Да! (Восклицает.) Наверное, пойду я домой. Не знаю, чего я удумал.

Анатолий Степанович. Мить…

Митька. Неделя выдалась тяжелой. Устал. Надо бы отдохнуть.

Анатолий Степанович (бьет кулаком по столу и говорит грозным голосом). Дмитрий Никанорович, да замолчи ты уже!

От удара кулаком по столу многие посетители бара даже подпрыгивают на месте. Митька выпучивает глаза и вжимается в стул.

Анатолий Степанович. Ты за одну минуту успел поменять мнение на диаметрально противоположное. Почему?

В зале нарастает напряжение. Все сидят молча, затаив дыхание. Пауза длится довольно долго, и Анатолий Степанович не собирается ее прерывать. Бармен вместе со всеми следит за ситуацией и, позабыв о том, что держит в руке бокал для коньяка, случайно его роняет. Звук разбившегося стекла разносится по всему помещению, вырывая Митьку из кататонического состояния.

Митька. Я… (С опаской поглядывая на начальника станции.) Не знаю.

Анатолий Степанович. Ты решил уехать? Долго вынашивал мысль?

Митька. Долго. Да, решил.

Анатолий Степанович. Тогда что изменилось?

Митька молчит, потупив взор.

Анатолий Степанович. Испугался? Скажи честно.

Митька продолжает предательски молчать.

Анатолий Степанович. В гнезде-то лучше, теплее, все свое? (В голосе слышно раздражение.) Плохое, может, хлипенькое, но свое. Да?

Митька снова застыл, словно Анатолий Степанович, как динозавр, видит только движущиеся объекты, а значит, в какой-то момент забудет о его существовании.

Анатолий Степанович. Мить, ты попросил меня сказать тебе честно. Я говорю: если ты сейчас вернешься домой, ты трус. Нет, я понимаю, когда еще сомневаешься, прикидываешь варианты, вырваться из своего кокона или нет, но ты собрал вещи, ты пришел ко мне и почти сразу включил задний ход. Я многое готов принять, но не такое малодушие.

Митька. Анатолий Степанович, ну, я просто… Вы поймите, я вначале подумал, что прозябаю здесь, а потом вдруг понял, что место-то мое здесь. И плохого…

Анатолий Степанович. Стоп (поднимает открытую ладонь, призывая остановиться). Давай я сэкономлю твое и свое время и вместо того чтобы слушать сейчас оправдания поставлю тебя перед фактом. Если ты решишь вернуться домой, то ко мне больше не заходи. Вообще здесь не появляйся. А если все-таки решишь ехать, то я от всей души пожелаю тебе удачи.

Митька. Ан-натолий Степанович, так-то не надо…

Анатолий Степанович. Если тебе нужен был пинок, то вот он. Все, Мить. Разговор закончен (злится, но сдерживает себя).

Анатолий Степанович встает из-за стола и, спрятав руки в карманы, подходит к правому краю сцены, где находится невидимое для зрителя окно.

Митька. Анатолий Степанович, извините, я не хотел вас задеть.

Начальник станции не реагирует и продолжает стоять молча, глядя в окно.

Митька. Анатолий… (Замолкает, не договорив.)

Посетители бара молчат и не издают ни единого звука. Митька надевает на плечи рюкзак, берет в руки чемодан и направляется к выходу, опустив голову. На самом краю сцены он на секунду оборачивается на начальника станции и будто начинает что-то говорить, но останавливает себя и, вздохнув, спускается со сцены. Посетители бара провожают его взглядом. Едва Митька исчезает за дверью, по залу начинают ползти несмелые шепотки посетителей, которые хотят обсудить увиденное со своими спутниками. Три человека в зале сидят неподвижно, подобно Анатолию Степановичу , задумавшись о чем-то своем.

Бармен покидает свое рабочее место и направляется к сцене.

Бармен. Анатолий Степанович?

Анатолий Степанович. Да, Сереж?

Бармен. А вы не перегнули с ним палку?

Анатолий Степанович (не отводя взгляда от невидимого окна). Знаешь, может, и перегнул. Кто-то наверняка скажет, что мне вообще не надо было лезть, но мне как-то наплевать. Понимаешь, мне до боли горько наблюдать за тем, как такой молодой человек губит себя здесь ради ничего. И вот едва до него, наконец, дошло, как проклятый якорь дернул в обратную сторону (хмурится). Нет, я не сожалею о том, что ему сказал. Пусть решает.

Один из трех посетителей бара, что сидели в задумчивости, встает, снимая со спинки стула пальто, и уходит под удивленные взгляды присутствующих.

Голос кого-то из посетителей. Сам сидит круглые сутки на одном месте, а других критикует.

Анатолий Степанович (залу). Сижу, но не потому, что боюсь уехать.

ФОНАРЬ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – уставший человек, но твердо знающий свое дело, он же Толя.

Фонарь – искусственный источник света, но со своим характером и привычками.

Интерьер – сцена. Взгляд сконцентрирован так, чтобы сцена попадала в обзор целиком, без какого-либо намека на бар. Голоса посетителей слышны, но никого не видно. Анатолий Степанович сидит за столом и что-то записывает в старую толстую тетрадь. На белой простыне позади него отчетливо видны детали в зацикленном видео.

За окнами на видеозаписи горит уличный фонарь, напоминающий керосиновую лампу, подвешенную на крюк.

Фонарь начинает мигать, указывая на сбой. Анатолий Степанович замечает, что освещение позади него изменилось и оборачивается. Смотрит на Фонарь и вздыхает, после чего встает из-за стола, подходит к краю сцены слева и открывает невидимую дверь.

Анатолий Степанович делает шаг за пределы сцены и исчезает. Через несколько секунд он появляется на зацикленном видео за окном, подходит к Фонарю и останавливается возле него, поднимая голову вверх. Голоса посетителей бара продолжают громко звучать, смешиваясь с метелью.

Камера перемещает зрителя на улицу. Глубокая ночь, завывает ветер, и летят крупные хлопья снега. Ощущение морозного воздуха пробивается сквозь кадр. Клубы пара вырываются изо рта Анатолия Степановича при каждом выдохе.

Анатолий Степанович. Опять мигаешь?

Фонарь словно отвечает азбукой Морзе и мигает длинными и короткими вспышками.

Анатолий Степанович. Держись, старик. Не время.

Фонарь снова отвечает под завывания пронизывающего ветра.

Анатолий Степанович. Иногда закрою глаза, и не хочется их открывать. Потом открываю, оглядываюсь и снова закрываю. Словно как ты вот мигаешь. Давай еще подержимся немного? А? Ну кому станет легче от того, что ты перегоришь?

Анатолий Степанович замолкает и просто смотрит на Фонарь , который постепенно перестает мигать и загорается ровным тусклым светом. После этого Анатолий Степанович уходит, оставляя Фонарь в одиночестве гореть в непроглядной зимней ночи.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЗВОНОК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – если когда-нибудь на его надгробии появится надпись, то он хотел бы, чтобы написали так: «Любил кроссворды, чай и каждое неуловимое мгновение».

Анюта – горячо любимая дочь Анатолия Степановича, которой он всегда будет гордиться.

Бармен – никто и никогда не говорил этого вслух, но именно он был для Анатолия Степановича одним из самых близких людей, он же Сережа.

Интерьер бара. Зал полон посетителей, но все молчат и смотрят на сцену. На сцене в свете ярких прожекторов стоит стол Анатолия Степановича, на котором изо всех сил надрывается красный дисковый телефон. Его назойливый звонок громко звучит из колонок бара. Начальник станции, спрятав руки в карманы, стоит возле правого края сцены и исподлобья смотрит на телефон. Он даже не думает подойти к нему и взять трубку.

Зрители недоуменно смотрят на Анатолия Степановича, поглядывают друг на друга, перешептываются и даже бросают взгляды на Бармена, как на последний возможный источник информации.

С каждым новым звонком звук становится все более отвратительным и назойливым и даже как будто бы громче.

Проходит несколько минут. Анатолий Степанович резко разворачивается, подходит к краю сцены и, спустившись вниз, тяжелыми шагами направляется к бару. Посетители следят за ним, но боятся о чем-либо спрашивать. Начальник станции садится за барную стойку и, не спрашивая разрешения у Бармена, перегнувшись через стойку, берет бутылку с алкоголем карамельного цвета и чистый стакан.

Телефон продолжает надрываться.

Анатолий Степанович наливает себе до краев, а затем возвращает бутылку на место.

Взгляд останавливается за спиной начальника станции, так что в зеркале позади барной стойки отчетливо видно выражение его лица – человека, заранее знающего, что произойдет, и все равно не готового это принять.

Анатолий Степанович смотрит самому себе в глаза, медленно поднимает стакан и делает глоток.

Телефон звонит.

Начальник станции опускает взгляд одновременно со стаканом и смотрит сквозь предметы – в пустоту.

Телефон звонит.

В баре в воздухе повис немой вопрос, на который, ко всеобщему удивлению, никто не спешит ответить. То и дело доносится шепот, но большая часть посетителей молчит.

Телефон звонит.

Анатолий Степанович делает еще один глоток и медленно выдыхает, закрыв глаза. Бармен, стоящий рядом, смотрит на начальника станции с искренним сочувствием.

Бармен. Анатолий Степанович?

Анатолий Степанович. Да, Сереж. Пожалуйста, если не трудно.

Бармен кивает и выходит из-за барной стойки — он направляется к сцене, проходя мимо столиков с посетителями, чьи головы поворачиваются вслед за ним. Добравшись до сцены, он легко забирается на нее и подходит к столу, на котором продолжает надрываться телефон. Его рука тянется к телефонной трубке, но резко останавливается. Бармен смотрит на посетителей, которые все еще желают получить ответ.

Бармен. Он никогда не отвечает на четвертый звонок (пауза). Если ответит… (Переводит взгляд на Анатолия Степановича, все так же сидящего за барной стойкой, и решает не продолжать.)

Бармен решительно поднимает телефонную трубку и подносит к уху. В этот же момент звук метели, доносившийся из колонок, исчезает. Остается только тихое шипение.

Бармен. Алло.

Голос. &$#%@

Посетители не слышат голос того, кто звонит, — из колонок доносятся лишь нечленораздельные звуки и шипение.

Бармен. Нет, это не Анатолий Степанович.

Голос. #&*(^* ^#@%@?

Бармен. Меня Сергей зовут.

Голос. #(@*$&@&@?

Бармен. Нет, Анатолий Степанович сейчас не может подойти. Что я могу ему передать?

Голос. :{*@#&”>:}*&#$^@ &$*@*

Бармен. Да, я понимаю, что информация личного характера, но лучше передайте через меня.

Анатолий Степанович продолжает неподвижно сидеть за барной стойкой, периодически делая небольшие глотки из стакана.

Голос. &$&@#@*%}:|\*

Бармен. Я его близкий друг.

Голос. ^%##^@#(%$* #^|}#%&*%$ *#&^@(| |?<>&*$

Бармен. Угу (опускает голову и трет большим и указательным пальцем глаза).

Голос. &%^@# ^&%$^#$&( (#&*}{{ *@)$%

Бармен. Да, понял. Давно?

Голос. *%^&}{>< *#@>?< (*#( @^!@ }{

Бармен. Ясно… Спасибо за звонок. Я ему передам.

Голос. #*^@^ &%}{>: &*@

Бармен. Да-да, я понимаю.

Голос. %*&#()^ }}$(@#

Бармен. До свидания.

Бармен медленно кладет трубку на место. Шипение в колонках прекращается. На несколько мгновений во всем баре повисает звенящая тишина, которая становится сильнее любых малозначительных звуков. Затем появляется нарастающий шум метели. Громче, громче и громче.

Анатолий Степанович ставит пустой стакан на барную стойку и медленно кончиками пальцем двигает его к самому краю. Стакан замирает, когда его нижняя грань уже висит в воздухе. Еще мгновение, и центр тяжести смещается в пустоту. Стакан падает вниз. Звук разбившегося стекла — пол усыпан осколками. Метель из колонок уже не кажется такой громкой.

Анатолий Степанович (не поворачиваясь к залу). Как она сказала, когда звонила в последний раз? «Хочу обернуться и спросить твое мнение, а тебя нет. Вернее, есть, но далеко». Так?

Бармен (к концу фразы начальника станции заходит обратно за барную стойку). Так.

Анатолий Степанович. Вот и я теперь постоянно оборачиваюсь, но ее нет… ни здесь, ни далеко… Нигде.

Каждый присутствующий в зале понял, что же сейчас произошло. Не осталось никаких вопросов. Сами того не желая, они в определенной степени разделили чувства Анатолия Степановича.

Анатолий Степанович (Бармену). Извини за стакан.

Бармен. Ерунда. Не переживайте.

Анатолий Степанович. Верните музыку. Жизнь, в конце концов, продолжается.

Начальник станции встает из-за барной стойки и неспешно идет в сторону сцены, где его ждут рабочее место и красный дисковый телефон, который теперь не издает ни звука.

У АППАРАТА!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – вечный страж маленькой железнодорожной станции, объятой безжалостной метелью, он же Толя.

Фонарщик – очень пожилой мужчина с длинной седой бородой, одет в тулуп из овчины и в шапку-ушанку, на которой красуется пятиконечная красная звезда с серпом и молотом, он же Карп Львович.

Интерьер прежний. Посетители бара внимательно следят за происходящим на сцене. Музыка выключена, из колонок доносится только звук метели. Анатолий Степанович то появляется на сцене, чтобы взять что-то из ящика стола, то снова уходит на улицу. Все это сопровождается отдельными, до конца непонятными фразами вроде: «Сейчас, подождите», «Принесу», «Не лезьте туда», «Где-то лежал».

Наконец, после долгих метаний Анатолий Степанович возвращается в свой кабинет. Вместе с ним заходит Фонарщик – пожилой мужчина с мотком провода на плече и чемоданчиком инструментов.

Анатолий Степанович. Карп Львович, убьетесь же однажды так лазить. Вам лет-то сколько, а вы по столбу без стремянки.

Карп Львович. Чих-пых, и в дамках, Толик!

Анатолий Степанович. Чих-пых был бы, если бы вас током ударило, и вы за окном как гирлянда замерцали бы.

Карп Львович. Не-не-не-не. Я знать-то знаю и дело делаю. Ручищи – во! Ножищи – во! А тут (указательным пальцем стучит по виску) все кумекает.

Анатолий Степанович. Кто вообще вас ночью отправил фонарь мой чинить?

Начальник станции включает чайник, достает два чистых стакана с подстаканниками и банку с сахаром.

Карп Львович. Чуйка у меня, Толик. Просыпаюсь, хвать за грудь. Глаза – хоп! И потолок. Я оп-оп-оп. Портяночки, штанишки, хвать горемыкого, и по сугробам (указывает рукой вперед).

В зале раздается легкий смех. Карп Львович определенно производит странное, но приятное впечатление на зрителей.

Анатолий Степанович. А горемыкий – это чемодан, да?

Карп Львович (с гордостью демонстрирует чемодан и хлопает по нему). Горемыкий!

Анатолий Степанович. Все время забываю.

Карп Львович. Толик (берет пустой стакан и внимательно смотрит в него, словно пытается что-то найти), а мляко няма ли? (Неожиданно переходит на болгарский.)

Анатолий Степанович. Точно, вы же с молоком пьете. Минутку, сейчас вернусь.

Начальник станции спускается со сцены и спешит к Бармену, чтобы попросить немного молока для Карпа Львовича. Фонарщик сидит на стуле, зажав ладони между коленями, и с видом детской наивности разглядывает потолок. В это время к Анатолию Степановичу, который ждет пока Бармен найдет молоко, подходит Посетитель.

Посетитель. Анатолий Степанович, а Карп Львович не в себе, да?

Анатолий Степанович. Почему? Очень даже в себе (улыбается). Он просто другой.

На сцене на столе начинает звонить телефон. От неожиданного звука Карп Львович подпрыгивает на месте и, вытаращив глаза, смотрит на адскую машину.

Карп Львович. Ух, изувер! Тьфу! (Делает вид, что плюет в телефон.)

В зале снова раздается смех. Фонарщик выпрямляется, принимая деловой вид, и без лишних промедлений снимает телефонную трубку.

Карл Львович. У аппарата! Внимательно! (Слушает, что говорят на другом конце провода.) Папарий Макатич? Не, нет таких. Пока-пока (резким движением кладет трубку на место).

На сцену возвращается Анатолий Степанович , держа в руках маленький молочник.

Анатолий Степанович. Кто звонил? (Наливает гостю чай с молоком и кладет три куска сахара.)

Карп Львович (с серьезным видом, приподняв бровь). Папарий Макатич.

Анатолий Степанович. Макарий Ипатьевич?

Карп Львович. Макатич (делово кивает).

Анатолий Степанович. Опять про ремонт переезда?

Карп Львович. Пф-ф-ф-ф… Полно тебе, Толик. Суетное дело – шум в пустоте.

Анатолий Степанович. Ваша правда, Карп Львович.

Карп Львович. Рафинаду? (Кивает в сторону сахарницы.)

Анатолий Степанович (пододвигает сахарницу гостю). А вам не много? Я же три куска уже положил.

Карп Львович. Эх, Толик (качает головой, словно начальник станции сказал нечто безумно глупое).

Фонарщик кладет еще три куска сахара себе в стакан и, довольный собой, размешивает, громко звеня ложкой о стеклянные стенки.

Анатолий Степанович. Мне и самому часто кажется, что Макарий Ипатьевич существует только для того, чтобы наводить суету. Знаете, такое подобие дел, а по факту движение без смысла.

Карп Львович (делает большой глоток чая). Ах, хорош отвар (ставит стакан на стол и наклоняется вперед). Я ж для чего нужен-то?

Анатолий Степанович не отвечает, а лишь делает заинтересованный вид, поскольку понимает, что Карпу Львовичу вовсе не нужен его ответ.

Фонарщик берет в руки чемоданчик с инструментами, кладет его на стол и медленно открывает. На первый взгляд, внутри нет ничего особенного: молоток, отвертки, плоскогубцы, синяя изолента, какие-то провода и лампочка.

Карп Львович. Пока люди тени теряют – я их обратно приматываю. На гвоздик, чтоб не улетели.

Карп Львович с хитрой улыбкой берет лампочку и поднимает ее на уровень лица. Вначале не происходит ровным счетом ничего, но затем внутри вспыхивает едва заметный огонек. Весь зал завороженно следит за тем, как лампочка в руках Фонарщика медленно загорается, становясь все ярче и ярче.

Карп Львович. Понял, Толик?

Анатолий Степанович (улыбается). Понял.

Карп Львович. То-то же (лампочка гаснет, и он спешит убрать ее обратно в чемодан). Хворь-то – она всегда хворь. Хоть сбоку смотри, хоть сверху, хоть вдоль. Зажмуришься вот так (демонстрирует сказанное, весь съеживаясь и сжимая кулаки), а толку? Сбежать не сбежишь, только свет прикладывать… Он лечит.

Анатолий Степанович. Спасибо. Доброе слово всегда к месту.

Карп Львович. Наше дело простое, Толик! Чай не расплескай. Аппарат – пусть покряхтит. А мы пока постоим тут. Между линиями.

ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Анатолий Степанович – начальник железнодорожной станции, он же Толя. Мужчина пятидесяти лет, крепкий, жилистый. Каштановые волосы с проседью, лицо не брито. На плечах висит служебная шинель. Одет в темные брюки и старый растянутый свитер темно-синего цвета.

Бармен – худощавый мужчина двадцати восьми лет, он же Сергей, Сережа, иногда «Эй, молодой человек». Короткие волосы и любопытный взгляд удачно подчеркивает белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Любит натирать пивные кружки, поглядывая на сцену.

Интерьер бара. Включено все освещение так, что не осталось темных уголков. Посетители разошлись, так как скоро закрытие. Колонки молчат – нет ни звука метели, ни музыки. Тут и там слышен звук передвигаемой мебели, посуды и приглушенные голоса персонала.

Бармен домывает и протирает оставшиеся стаканы. Лидия Афанасьевна принесла ведро со шваброй и убирает остатки посуды со столов. Официанты также наводят порядок.

Анатолий Степанович сидит на сцене за своим рабочим столом и продолжает разгадывать кроссворд. Вписывает какое-то слово, задумывается.

Анатолий Степанович. Пятнадцать по горизонтали. То, что остается после человека. Хм… (Смотрит на часы.). Ладно.

Анатолий Степанович кладет кроссворд на стол, сверху кидает карандаш. Поднимается из-за стола и потягивается.

Сотрудники бара продолжают заниматься делами, не обращая внимание на начальника станции, и только Бармен на секунду поднимает взгляд и слегка улыбается.

Анатолий Степанович поправляет шинель, а затем наклоняется к лампе и выключает ее. Вместе с ней гаснут прожекторы над сценой и выключается проектор — теперь белая простыня на стене просто простыня.

Анатолий Степанович. Сереж!

Бармен снова отвлекается от дел и смотрит на начальника станции. Анатолий Степанович коротко машет рукой на прощанье, а Бармен кивает в ответ.

Анатолий Степанович. Так… (Проверяет карманы.) Ничего, вроде, не забыл (открывает ящик стола и натыкается на головку сыра). Опять ты (резким движением закрывает ящик).

Убедившись, что точно ничего не забыл, подходит к краю сцены, открывает невидимую дверь и делает шаг вперед, тут же исчезая из бара.

Взгляд концентрируется на опустевшей сцене, где стоит одинокий стол, а на стене растянута белая простыня. Слышны голоса сотрудников бара, звуки посуды. Взгляд отдаляется.

К сцене подходит один из официантов и удивленно смотрит на нее. Затем забирается на сцену и подходит к столу.

Официант (указывая на стол, обращается к Бармену). А чего он тут стоит? Тут что-то было?

Бармен (задумчиво хмурится). Понятия не имею. Вроде ничего (возвращается к своим делам).

Официант подзывает еще одного сотрудника, и вместе они уносят стол со сцены в подсобное помещение.

Взгляд концентрируется на пустой сцене, постепенно отдаляясь так, что бар все больше и больше попадает в поле зрения.

Начинают звучать первые аккорды песни «Гастион».

Интерьер заснеженного перрона. Ночь, метель. Вдоль перрона стоят фонарные столбы, тускло освещая пространство под собой. Справа рельсы уходят вдаль и теряются в темноте. Продолжает играть песня.

По перрону спиной к зрителю, спрятав руки в карманы, медленно идет Анатолий Степанович , удаляясь с каждой секундой.

Появляются титры.

ТИТРЫ

Режиссер-постановщик

По-настоящему талантливый человек

Автор пьесы

Николай Епифанов

Исполнители ролей

Анатолий Степанович – Толя

Бармен – Сережа

Геннадий Борисович – Гена

Космонавт – Дэвид Розен

Кот – Льюис

Уборщица – Лида

Человек в сером – имя неизвестно

Операторы света

Те, кто защищал нас от тьмы

Звукорежиссер

Рождающий гармонию из хаоса

Композитор

Тот, кто смог тронуть душу музыкой

Художник-постановщик

Архитектор невозможных миров с неудержимой фантазией

Художник по костюмам

Прекрасная девушка с тонким вкусом

Ассистент режиссера

Сердце за кулисами

Визуальные эффекты

Настоящий чародей иллюзий

Благодарности:

Каждому из вас, кто читает эти строки

ПЕСНЯ

Где-то среди застывших минут,

В шуме бокалов, в дрожании света,

Тени скользят, но не смотрят назад,

Время здесь дремлет, укутано в лето.

Время кружит, но не учит летать,

Вечность скользит по шагам запоздалым.

Можно уйти, но себя не догнать,

Если дорога ведет по спирали.

Старый приемник шипит невпопад,

Голос вселенной сквозь гул разговоров.

Фонарь за окном мигает, как знак,

Вечность дрожит на краю коридоров.

Время кружит, но не учит летать,

Вечность скользит по шагам запоздалым.

Можно уйти, но себя не догнать,

Если дорога ведет по спирали.

Здесь нет правильных слов,

Есть лишь теплый огонь разговоров.

Здесь фонарщик и кот,

И последний глоток вечеров.

Время кружит, но не учит летать,

Вечность скользит по шагам запоздалым.

Можно уйти, но себя не догнать,

Если дорога ведет по спирали.

И кто-то выйдет, захлопнув дверь,

Метель обнимет плечи.

Но знаешь, пока здесь горит фонарь,

Этот бар не станет пустым навечно.

Перрон исчезает. Белые титры ползут по черному экрану.

СЦЕНА ПОСЛЕ ТИТРОВ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Бармен – невыспавшийся парень двадцати восьми лет по имени Сережа.

Бар – пустое холодное помещение.

Интерьер пустого бара. Весь свет выключен. Открывается входная дверь, и из коридора проникает блеклый свет. На пороге появляется Бармен, зевает. На нем черная кожаная куртка, а на плече объемный коричневый рюкзак. Свободной рукой он нащупывает выключатель на стене и включает свет. Лампы нехотя загораются. Бармен доходит до барной стойки, кладет свой рюкзак и куртку, а затем направляется опускать стулья со столов.

Останавливается и смотрит на пустую темную сцену. Тишина в баре. Ни звука.

Бармен ставит стул и идет к барной стойке. Слышит щелчок. Резко оборачивается. На сцене стоит стол, а перед ним в знакомой шинели Анатолий Степанович включил настольную лампу. На плечах и голове лежит снег.

Ожил проектор с зацикленным видео, и включились яркие прожекторы. Начальник станции улыбается.

Анатолий Степанович. Доброе утро, Сереж.

КОНЕЦ

ПИСЬМО

Дорогой мой милый человек,

ты, наверное, удивилась, когда в почтовом ящике вместе с квитанциями по коммуналке обнаружила мое письмо. Я выбрал столь странный для нашего времени способ связаться с тобой, чтобы передать тебе ту атмосферу, в которой я оказался.

Нашел ли я свое Эльдорадо? В какой-то мере да, но мы еще доберемся до этого момента. Давай обо всем по порядку.

Ни многим ни малым с нашей последней встречи прошло больше двух месяцев. Казалось бы, с одной стороны, не такой большой срок, а с другой – это целая вечность. Каждое утро мы просыпаемся другими людьми. Не теми, что были минувшим днем. Порой изменения едва заметны, но они есть всегда.

Я искренне надеюсь, что у тебя все хорошо.

Так куда же я пропал? Что со мной случилось?

Несмотря на мой преклонный возраст (семьдесят два – все-таки не шутка) услышать приговор из уст врачей довольно непросто. Ты помнишь, в каком состоянии я находился первое время – не хотел не то чтобы выходить из квартиры, но даже подниматься с кровати, и каждое мгновение задавался вопросом: «За что?»

Но разве этот вопрос справедлив? Мне довелось прожить поистине чудесную долгую жизнь, в которой я повстречал любимую жену, обзавелся двумя здоровыми детьми и даже приютил брошенную кем-то на остановке собаку. Многие могут только позавидовать тому, как я провел отведенное мне на Земле время.

И, тем не менее, пока я, наконец, не взглянул на ситуацию со стороны, злосчастные два слова «За что?» не хотели выходить из моей головы довольно долго. Ко мне словно снизошло озарение, и боль со страхом ушли. Я обернулся на прожитую жизнь и с благодарностью улыбнулся. Сейчас я понимаю, что если известно, когда в твоей истории будет поставлена последняя точка, – это вовсе не обесценивает ее. Конец рано или поздно наступает для всего. Хочешь ты того или нет, но такова жизнь. Почему-то тот факт, что большую часть жизни люди остаются в неведении, их успокаивает. Возможно, это создает некую иллюзию, что конца не будет вовсе.

Оказавшись в рядах тех, кто готовится встретить старуху с косой в ближайшее время, мне удалось избавиться от иллюзий и осознать, что я лишь крохотная капля в бесконечном море времени. Да, я мог бы, как советовали врачи, начать лечение и бороться до последнего, но скажу тебе честно: меньше всего мне хочется умирать беспомощным в плену четырех стен после того, как мои вены накачают ядом, убивающим не только болезнь, но и тело. Я твердо решил отказаться от лечения, о чем и сказал тебе. Как же громко ты кричала! Мне кажется, где-то в глубине уставшего разума я все еще слышу слабое эхо твоего голоса.

Я прекрасно понимаю, что ты кричала вовсе не со зла, а от безмерной любви ко мне и беспомощности, ведь ни ты, ни кто-либо не способны меня излечить. Последней каплей твоего терпения стал мой отказ от борьбы. Я помню, мы потом, конечно, помирились, но, мне кажется, что все же осталась некая недосказанность. Именно поэтому я сейчас и решил уделить немного внимания этому вопросу.

Услышь меня и поверь. Я ни на кого не злюсь, никого не виню и прекрасно знаю, сколь дорог для тебя, но мое время подходит к концу. Прими мой выбор и прости за него. Ты один из тех людей, благодаря кому мне довелось прожить прекрасную жизнь.

Казалось бы, примирившись с терзающими душу демонами, я должен был успокоиться и провести оставшееся время дома за любимыми делами, но в действительности была одна-единственная вещь, о которой я продолжал сожалеть долгие годы.

Ты прекрасно помнишь мои истории о временах, когда я работал в баре. Да-да, те самые – про сцену, про начальника станции Анатолия Степановича, – и все безумные и странные вещи, что тогда происходили. Ты никогда мне не верила. Поначалу думала, что я шучу, хотя не видела в этом ничего смешного, а затем и вовсе решила, что я поехал головой. Но клянусь: все было именно так, как я рассказывал.

Стоило мне тогда уволиться, и Анатолий Степанович исчез из моей жизни. Спустя пару недель я решил наведаться в бар к старому знакомому, но сцена была пуста, и ни один из сотрудников не имел ни малейшего понятия, о чем я вообще спрашиваю. Даже я ненадолго усомнился, а не приснилось ли мне все это? Были ли вообще Анатолий Степанович, Митька, Геннадий Борисович? Танцевал ли начальник станции с Лидией Афанасьевной в то время, пока с потолка падали снежинки?

Я стоял на обочине и думал об этом, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы подтвердить правдивость воспоминаний, но у меня ничего не получалось. Но в следующее мгновение я поднял взгляд на другую сторону дороги и увидел, как на бордюре сидит черно-белый кот и внимательно смотрит на меня.

– Льюис, – вслух сказал я.

Кот словно услышал меня: на секунду довольно закрыл глаза, а затем скрылся во дворе. Знаешь, мне кажется, он пришел, почувствовав мои сомнения. Опять назовешь меня сумасшедшим? Как мог кот прожить столько лет? Этот уж точно может, поскольку ни границы жизни и смерти, ни границы между мирами ему не страшны.

В тот момент я обрадовался и долгое время не возвращался к мыслям о заснеженной станции. Только спустя годы из глубин памяти начали всплывать образы минувших дней. Они заставали меня в самый неожиданный момент: в магазине, на автобусной остановке, возле холодильника, приходили во сне. В них было нечто теплое, приятное, но безумно тоскливое. Отчего? Оттого, что нас разделяли безжалостные время и пространство, которые я не мог преодолеть. Вернее, я так думал, ведь даже не пытался.

И только узнав о том, что жить мне осталось совсем немного, наконец, решился хоть что-то сделать. Боюсь, времени потеряно слишком много, хотя, может быть, нет ничего невозможного? Что скажешь? Кажется, слышу, как ты говоришь: «Ну дура-а-а-к». Да, дурак, а почему бы и нет?

Моя любимая Света умерла три года назад, дети выросли и разъехались. В какой-то мере я остался совсем один. Да, есть ты, но у тебя хватает и своих хлопот. Незачем тебе возиться с умирающим стариком.

Взвесив все за и против, я собрал небольшой рюкзак кое-каких вещей и тронулся в путь, хотя не знал, куда именно мне следует ехать. Дело в том, что за все время работы в баре я ни разу не удосужился узнать у Анатолия Степановича даже название станции, где он работал начальником. Мне оставалось лишь делать выводы из обрывков полузабытых фраз, где то и дело упоминались маршруты поездов.

Поиски оказались довольно непростыми, а если сюда прибавить мой возраст и прогрессирующую болезнь, то и вовсе безумными. Колени ныли от долгой ходьбы, голова то и дело страшно раскалывалась, отчего приходилось останавливаться, чтобы не рухнуть в обморок, но я все равно не сдавался.

Позади остались десятки забытых Богом станций и деревень, тысячи километров железнодорожных путей и множество бессонных ночей на ужасных, пахнущих сыростью кроватях в мотелях или съемных домах. Раз за разом я терял надежду и находил ее вновь, направляясь к новой цели. Помню, как стоял под козырьком крыши, укрываясь от летнего ливня, и думал: «Если неудачи будут продолжать преследовать меня, в какой момент я решу вернуться домой?»

В голове прозвучал очевидный ответ: «Ни в какой». Пути назад не было. Я не имел на то морального права. Пусть лучше смерть застанет меня в дороге, чем я вернусь с пустыми руками.

И все это время я тебе не звонил, а лишь писал. Мне жаль, что пришлось обманывать тебя. Ты думала, будто бы я все-таки уехал на лечение, а на самом деле скитался по регионам нашей страны в поисках мифического места. Прости за это. Так было нужно. Наверное, стоило начать письмо именно с извинений, но что уж поделать – не переписывать же его заново?

Спустя еще несколько дней я трясся в разваливающемся автобусе, направляясь к станции Ясеневая. Ни название, ни местоположение не внушало никакого доверия. Я ожидал снова попасть впросак. Автобус высадил меня на переезде, и я не спеша побрел к старому потрепанному временем зданию железнодорожной станции. Краска давным-давно облупилась, а по стенам шли глубокие трещины.

Как и следовало ожидать, входная дверь была закрыта на большой ржавый замок, кото рый буквально врос в трухлявое полотно. Вероятно, если бы мне было лет тридцать, то я с легкостью справился бы с ржавыми петлями, но, к сожалению, сейчас в этой схватке определенно победили бы они. Окно возле двери оказалось заколочено досками, поэтому я спустился с крыльца и обошел здание с другой стороны, где обнаружил, на удивление, окно с целыми стеклами, пусть и грязными.

Ты не поверишь! Стоило мне заглянуть внутрь и сквозь разводы увидеть помещение, как я понял – это оно. Не было никаких сомнений. Средь груд хлама стоял советский кабинетный стол, на котором валялись осколки красного разбитого телефонного аппарата. Ты можешь усомниться: мало ли по всей стране подобных столов и телефонов? Полагаю, много, но этот я узнал сразу.

Сердце учащенно забилось, голова закружилась, и у меня перехватило дыхание. От греха подальше я аккуратно опустился на землю и попытался взять себя в руки. Столько лет. Столько долгих лет прошло с тех пор, как я в последний раз видел кабинет Анатолия Степановича. Постепенно мне удалось успокоиться и трезво оценить ситуацию.

Наверняка ключ, если он вообще был, лежал в администрации, да и с ними же следовало обговорить судьбу старой железнодорожной станции. Не теряя времени, даром я сразу направился именно туда. Там в маленьком кабинете я застал женщину средних лет, которая, сдвинув очки на кончик носа, что-то усердно набирала в своем мобильном телефоне. Весь диалог я тебе не воспроизведу, но постараюсь сохранить общий смысл.

– Добрый день, – сказал я.

– Добрый, – она удивленно взглянула на меня, пытаясь понять, кто я такой.

– Мы с вами не знакомы. Я приехал издалека.

– Тогда чем могу вам помочь?

– Меня интересует старая железнодорожная станция.

– Простите? Не поняла, – она покачала головой, а затем поправила очки.

– На платформе стоит старая заброшенная станция. Я… – на секунду я задумался о том, как прозвучит мое желание. – Я хочу попасть внутрь, а еще лучше купить ее.

– Купить разваливающееся здание? Мне одной наш разговор кажется бессмысленным? – она откинулась на спинку стула, продолжая смотреть на меня удивленным взглядом.

– Нет, звучит довольно странно, но с этим местом у меня связаны дорогие воспоминания. Я не был там почти пятьдесят лет.

– Послушайте… – Женщина запнулась. – Как я могу к вам обращаться?

– Сергей Викторович.

– Сергей Викторович, я впервые в жизни слышу подобную просьбу. Здание подлежит сносу. Оно находится в аварийном состоянии.

– Судя по всему, уже очень давно, но вы его все еще не снесли.

– Вопрос бюджета. Нам пока не выделили денежные средства и не дали разрешение, но это…

– Простите, я не спросил, как вас зовут.

– Алла Дмитриевна.

Ты не представляешь, какая улыбка появилось на моем лице. Со стороны я, видимо, был похож на полного идиота. Стоило ей представиться, как я сразу же понял, почему она кажется мне такой знакомой.

– Ваша фамилия Мамонтова?

– Девичья. Откуда вы знаете? – бедняжка удивлялась все больше и больше.

– Я знал вашего отца Дмитрия Никаноровича.

– Отца?

– Да, говорю же, я бывал здесь много лет тому назад. Мне осталось жить совсем немного. Если верить врачам, едва ли пара месяцев. Позвольте мне хотя бы приходить туда.

– Вы меня озадачили, – стоило мне упомянуть Митьку, как она изменилась в лице.

– Вам это кажется странным. Понимаю. Моя просьба звучит дико. Понимаю. Но позвольте умирающему в конце жизни побыть там, куда его всегда звала душа.

Мы еще недолго пообщались, и наш разговор свелся к тому, что ей нужно все обдумать и посовещаться с руководством. Чтобы попытаться склонить чашу весов в свою пользу, я еще раз напомнил, что готов купить здание, пусть и неофициально. Эти деньги могут пойти в бюджет, а если она захочет, то может оставить и себе. Но какое бы она ни приняла решение, я твердо знал, что не отступлю.

Благодаря Алле Дмитриевне найти ночлег не составило никакого труда, а уже на следующее утро меня разбудил ее телефонный звонок. Она сказала подходить к железнодорожной станции и еще добавила, что пожалеет еще об этом, но пусть будет по-моему.

– Деньги мне ваши не нужны, – сказала Алла Дмитриевна, протягивая старый тяжелый ключ. – Можете делать, что пожелаете, но никого больше не впускайте. Я и так очень сильно рискую, если здание на вас обвалится.

– Я понимаю, Алла Дмитриевна. Скажите, а что заставило вас принять такое решение?

– Не думаю, что это так важно, – попыталась отмахнуться она. – Забирайте ключ, и забудем.

– Важно, – настаивал я. – Я для вас по сути чужой человек, и вы видите меня второй раз в жизни. Поэтому мне хотелось бы понять.

– Отец. После нашего разговора он мне приснился. Я была маленькой, а папа сидел рядом и гладил меня по голове. Вначале рассказывал какую-то сказку, а потом сказал: «Помоги Сереже». Не знаю, как вы относитесь к вещим снам, а я в них верю. Хотите, можете смеяться.

– Здесь нет ничего смешного. Спасибо, Алла Дмитриевна. Я хотел спросить у вас еще кое-что.

– Хотите купить коровник?

– Такого добра мне точно не надо. А вы знали человека по имени Анатолий Степанович? Он когда-то работал здесь начальником станции.

– Нет, – она задумалась. – Не припомню, но могу посмотреть.

– Не надо. Не переживайте.

Прежде чем отпереть старый замок, я проводил Аллу Дмитриевну взглядом. Уж не знаю, как сложилась у Митьки жизнь, но дочь у него выросла хорошим человеком.

Поначалу ключ никак не хотел поворачиваться, но мне все-таки удалось его заставить, и замок перестал быть преградой на моем пути. Стоило войти внутрь, как в нос ударил тяжелый запах пыли – сюда очень давно не ступала нога человека. Я подошел к столу Анатолия Степановича и провел рукой по осколкам красного телефона. Когда-то давным-давно я много раз отвечал на один и тот же звонок, чтобы вместо начальника станции услышать вести о гибели его дочери. Вот она, та самая телефонная трубка. Никто больше не сможет сюда дозвониться.

В нескольких метрах перед столом располагалась глухая обшарпанная стена, которой не существовало в моем прошлом, – тогда это была граница между кабинетом и баром, где я работал. Я мог спокойно пересекать эту черту, не задумываясь о последствиях и о том, как это делаю.

Потихоньку мне удалось сгрести весь мусор в одну кучу, освободив большую часть кабинета. Конечно, хотелось сразу навести полный порядок, но сил почти не оставалось, а за окном начинало темнеть, поэтому я направился в арендованную комнату, чтобы как следует выспаться. Но едва на горизонте забрезжил рассвет, как я уже мыл пол и протирал пыль на заброшенной станции. Зачем? Для чего? Это была своеобразная дань памяти не только месту, но и людям, которые там бывали. Мне хотелось, чтобы здание, как и я, встретило свои последние дни с гордостью и честью.

Мое письмо получилось достаточно большим, но хотелось рассказать тебе обо всем. И теперь я перехожу к его заключительной части.

Когда я расправился с мусором и грязью, то сел за стол, чтобы отдохнуть. Мой взгляд был устремлен на стену, будто бы я пытался заглянуть сквозь нее и увидеть бар таким, каким он жил в моих воспоминаниях. Но, конечно же, ничего не получалось. Станция была давно покинута и всеми забыта – она сама была осколком давным-давно ушедшей эпохи.

Резкая головная боль застала меня врасплох. В этот раз она оказалось столь сильной, что хотелось вскрыть себе черепную коробку и вытащить мозг. Я обхватил голову руками и облокотился на стол, ожидая, когда боль уйдет. В какое-то мгновение я почувствовал, как мне на плечо легла чья-то рука. Боль тут же отступила. Я с удивлением обернулся и увидел Анатолия Степановича. На нем был тот же темно-синий свитер и шинель. Клянусь, он совсем не изменился с нашей последней встречи.

– Сереж, ты как? – спросил он, с тревогой глядя на меня.

– Анатолий Степанович, а вы откуда? – я огляделся по сторонам. – Как?

Стены больше не было. В баре сидело множество людей, наблюдавших за действием на сцене. Я вернулся. Черт побери, я вернулся туда!

–Я… – взглянул на свои руки, и ко мне пришло осознание, что я больше не старый.

Знакомая рубашка, часы – все было на месте.

– Что ты? – с улыбкой спросил Анатолий Степанович. – Ты проделал долгий путь, Сереж. Я скучал по тебе. Хочешь чаю? С печеньем, а? – он подмигнул так, что на душе стало тепло.

Секундный порыв заставил меня вскочить со стула и крепко-крепко обнять начальника станции.

– Не надо меня душить, прошу тебя!

– Извините, Анатолий Степанович. Я просто безумно рад.

Начальник станции был для меня словно второй отец. Нет, так неправильно. Он был другом, наставником, тем, на кого можно всегда положиться.

– Я могу остаться?

– Поэтому ты и здесь. Нет, ты, конечно, можешь уйти. Воля твоя, Сереж. Каждый сам выбирает свой путь. Ждать поезда, который не придет, или уехать на первом попавшемся. Решаешь только ты, я всего лишь хотел, чтобы у тебя было право выбора.

– Тогда я остаюсь, – ответ был очевиден.

– Рад слышать, старый друг. Барная стойка тебя заждалась. – Анатолий Степанович хлопнул меня по плечу. – И оставь мой рабочий стол в покое!

– Ах, да. Извините. – Я сделал шаг в сторону, освобождая его место. – А не хотите вместо чая по рюмочке крепкого?

– Ну давай, – Анатолий Степанович сделал выражение лица, как будто бы я его очень долго уговаривал.

Я вернулся и все еще не мог в это поверить. Когда я спустился в зал и шел к барной стойке, то ловил на себе одобрительные взгляды зрителей, для которых происходящее было лишь частью необычной постановки. Каждый из них в конце вечера расплатится по счету и отправится домой. В реальность – в ту, из которой я только что пришел.

Так и заканчивается моя история в привычном значении. Я останусь с ними. В баре, где из колонок всегда доносится звук метели, где посетители то и дело наблюдают за действием на сцене и где Анатолий Степанович без конца борется с кроссвордами.

Но как же тогда мое письмо попало к тебе? Стоит сказать отдельное спасибо Алле Дмитриевне. Как-то раз я передал Митьке конверт с точным адресом и попросил передать его своим детям, чтобы они отправили это письмо в назначенный день. Митька посмотрел на меня, как на дурака, но в просьбе не отказал.

На этом пришла пора прощаться. Я люблю тебя. Спасибо за все, что ты для меня сделала. Надеюсь, однажды мы снова встретимся.

С уважением и любовью,

твой дорогой брат Сергей.