Читать книгу: «Майя Плисецкая»
Моим родителям – Алесе Николаевне и Александру Николаевичу
Жизнь замечательных людей. Серия биографий. Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким
Выпуск 2088
В книге использованы фотоматериалы РГАЛИ, ИТАР-ТАСС, архивов автора, Эры Езерской и Азария Плисецкого, а также фото, опубликованные в книге «Maïa Plissetskaïa racontée par Pierre Cardin» (Paris: Pierre Cardin, 1992) из личного собрания Майи Плисецкой и Родиона Щедрина.
На переплёте – Майя Плисецкая в образе Кармен на съёмках телепередачи «Голубой огонёк», 1983 г. (фото Виталия Созинова, ИТАР-ТАСС) и в роли Одетты в балете «Лебединое озеро», 1976 г. (фото Александра Конькова, ИТАР-ТАСС).
© Ефимович Н. А., 2025
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025
Предисловие
Неумирающий лебедь
Майя Плисецкая. И можно ставить точку. Даже те, кто страшно далёк от балета, знают «плисецкий» стиль – «умирающий лебедь» и «сижу не жрамши». Два нерва нашей русской жизни.
В России Плисецкая – имя нарицательное. Да что там в России, в мире тоже. Говорим Плисецкая – подразумеваем балет.
Как там у Маяковского знаменитое? Говорим Ленин, подразумеваем – партия, говорим партия – подразумеваем Ленин. У нас, тех, кто советского розлива, этот немеркнущий, казалось бы, слоган ещё держится в памяти. А так-то – пыль веков. Ушёл в небытие.
Плисецкая не уйдёт. Балерина века. Символ великого искусства. Вечный поцелуй бога.
Когда в 2015-м, в майские, дохнувшие уже настоящей весной дни, она так внезапно скончалась, многие не подозревали, что она ещё… была жива. И пресловутый интернет, ныне наше главное мерило, кто чего в нынешней цифровой жизни достоин, взорвался. Хотя другие времена, другие кумиры, другие ценности.
Она сама не раз повторяла: «Живу в чужое время».
И вдруг такой шторм, ажиотаж, дикая медийная лихорадка. От неподдельного искреннего интереса к творчеству, личности – у одних, до горечи, что не удастся попрощаться, – у других. В завещании было сказано: кремировать, дождаться ухода из жизни мужа, прах их соединить и развеять в Подмосковье, под Звенигородом. Там же, где развеян прах главной музы Маяковского – Лили Брик. Никакого Новодевичьего, никаких могил и крестов. «А нас она спросила?! – возмущались самые преданные поклонники. – Где хотя бы цветы положить?»
Но Плисецкая не была бы Плисецкой, если бы поступила иначе. Она никогда ни у кого не спрашивала разрешения, как жить. Разве что у сердечно любимого Родиона Щедрина. И какие демоны боролись в её душе – это тайна, ушедшая вместе с ней. Она делала так, как хотела, как мечтала. И на сцене, и в жизни.
Может, поэтому нам и завещаны вечно неумирающий лебедь, страстная, как коррида, «Кармен», которую есть за что убивать, немыслимо обжигающее «Болеро», чья энергетика прорывается сквозь любые архивные плёнки. А её уникальная жизнь будоражит даже умы, для которых она – далёкая комета. Неудивительно, что интернет забит фильмами, книгами, легендами и мифами о ней. Просмотров – сотни миллионов.
Когда я взялся писать эту книгу, то в какой-то момент внутри всё похолодело от одной только мысли – это убийственная задача. Что сказать ещё, если сказано столь многое?
Но вспомнилась встреча в Мюнхене осенью 2010 года. Мы долго сидели в её любимом кафе с бокалом бочкового пива: она его очень жаловала, как и футбол, – брутальные увлечения, так далёкие от балета. Родион Щедрин, выпив с нами свою рюмку граппы, давно ушёл работать за роялем. А мы листали только что вышедшую в Москве обновлённую книгу её знаменитых мемуаров. В издание вошла и часть, написанная позже, – «Тринадцать лет спустя», где я неожиданно «вошёл в историю»:
«В один прекрасный январский день 1999 года, как принято писать в старинных сказках, мне позвонил в Мюнхен журналист Николай Ефимович. Несколько раз он удачно сделал со мной интервью для газеты “Комсомольская правда”. Интервью получались всегда толковые, профессиональные и доброжелательные. И мы сдружились…»
Ни от одной своей строчки она не отказывалась. Всё, что хотела сказать, сказала. Всех, кого желала пригвоздить к позорному столбу, – пригвоздила. Она ни с кем больше не боролась. Никому ничего не пыталась доказать. Просто призналась тогда: «В жизни я намного проще и обычнее, чем думают люди. Я не считаю, что я золото. Совсем нет. Какая есть…»
Так какая она есть, Майя Плисецкая, земная и космическая, знакомая и демонически таинственная, которую мы не знали?
И хотел бы сразу предупредить. Я попытался рассказать, какой она была, как жила, что чувствовала, какие люди её окружали. С тем, какое место человек занимал в её жизни, и связаны главы этой книги – длинные или короткие. Ещё с тем, много ли после него осталось, часто ли его вспоминают. Важные ли события с ним переплетены – смешные или горькие, мимолётные или судьбоносные…
А как она танцевала – написаны сотни книг. Написаны до меня свидетелями таланта, теми, кто видел её расцвет. Она была кормилицей искусствоведов и знатоков балета: писать об особенностях её танца можно бесконечно – и всегда это было интересно. К счастью (в отличие от той же Анны Павловой, несовершенные съёмки танцевальных номеров которой не передают ни грамма её волшебства), визуальное наследие Плисецкой велико. И часть записей (далеко не все, но всё же!) позволяет почувствовать ту пленительную энергию, залп эмоций, живую магию, что и отличают гениальный танец от техничного исполнительства. Так что просто продолжу классика: «Как мысли чёрные к тебе придут, / Откупори шампанского бутылку / Иль перечти “Женитьбу Фигаро”». Иль набери в интернет-поисковике «плисецкая видео»…
* * *
Хочу выразить глубочайшую благодарность Российскому государственному архиву литературы и искусства (РГАЛИ) и лично его директору Ольге Александровне Шашковой за неоценимую помощь в работе с материалами Фонда Майи Плисецкой.
Благодарю за содействие и поддержку Оксану Андреевну Карнович, заведующую филиалом Государственного центрального музея имени Бахрушина – Музеем-квартирой Майи Плисецкой.
Невероятно признателен Эре Езерской, Марку Волковичу, Азарию Плисецкому, Борису Мессереру, Сергею Радченко, Виктору Барыкину, Андрису Лиепе, Светлане Захаровой, Марии Александровой, Валентину Елизарьеву, Михаилу Швыдкому, Кате Новиковой, Владимиру Урину, Виктору Митрошину.
Самое искреннее спасибо дочке Вере, верным друзьям Андрею и Светлане Меандровым, Александре Богатырёвой и Игорю Панченко, Игорю Вирабову, Ядвиге Юферовой за поддержку словом и делом.
Не могу не назвать коллег по родному телеканалу «БелРос», которые всячески содействовали творческому процессу.
И главное – я бесконечно признателен любимой жене Ирине, без неё эта книга просто не состоялась бы. Она верила в меня даже тогда, когда мне хотелось сдаться.
Глава первая
Детство. «Я, майя, хулиганка»
Она родилась семимесячной. Видимо, сильно рвалась на этот грешный свет – и не стала дожидаться определённого природой срока. Так, начиная со стылого ноябрьского дня 1925 года и шла по жизни вопреки всему и всем, проявляя непокорный характер. И повторяя как заповедь: характер – это судьба.
Было в кого. Что Мессереры с неистовым шквальным темпераментом – по линии матери, что стальной нрав Плисецких – со стороны отца. И вот гремучая смесь генов, которые, как известно, пальцем не раздавишь, и сотворила явление, имя которому Майя Плисецкая.
Мессереры жили тогда в Москве на углу Сретенки и Рождественского бульвара на последнем четвёртом этаже дома, который, кстати, стоит до сих пор. И занимали аж целых семь комнат, семейство-то было огромное. А в последней – обитал композитор, пианист-виртуоз Александр Цфасман, родоначальник советского джаза. Кто же не знает фокстрот «В дальний путь» или танго «Утомлённое солнце», исполняемые его оркестром?! Кстати, именно Цфасман напишет музыку к знаменитому хиту Асафа Мессерера – хореографическому номеру «Футболист». Так что Майя Плисецкая, можно сказать с пелёнок слушала настоящую музыку.
Правда, сама балерина в своих мемуарах с лёгкой язвительностью обратит внимание на совершенно другое. Цфасман пустил классику побоку, помешавшись на входившем в моду джазе. Но этого было мало. Оказывается, он был «большой любитель, говоря по Гоголю, “клубнички”». Через длинный коридор к нему пробирались обожавшие его девицы. И чтобы ребёнок не выдал тайны, композитор вступал с ней в «игру»: «Маечка, кто тебе больше нравится из девушек – чёрненькая или беленькая?» И она без раздумий отвечала, что беленькая. И продолжала дальше неприкаянно бродить по длинному коридору.
Здесь на этаже, где жили Мессереры, была весёлая и яркая богемная обстановка.
Мама Рахиль (Ра) – известная актриса немого кино, оканчивала курс Льва Кулешова в Государственной школе кинематографии (будущий ВГИК). За плечами её мужа Михаила Плисецкого была Гражданская война на стороне красных, работа то директором «Узбекфильма», то в Наркомате внешней торговли. Одним словом, зарождавшаяся советская номенклатура. У них даже дача имелась в подмосковной Загорянке – скромный щитовой домик. Они были счастливы, как могут быть только счастливы молодые люди, соединившие любящие сердца.
Страшный 1937 год был ещё далеко. В Москве процветал нэп. Вот как красочно описывал советскую столицу хорватский писатель и анархист Мирослав Крлежа, совершая в 1925 году поездку в СССР:
«В Москве мне случалось видеть нищих, которые держат в руке бутерброд, намазанный слоем икры толщиной в палец. Не выпуская изо рта папиросы и не переставая жевать, они тянут извечный православный, русский, он же цыганский, припев: “Подайте, люди добрые!”.
А сам центр Москвы представлял собой скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы. Бочонки сала, масла, икры, упитанные осетры в метр длиной, ободранная красная рыба, солёная рыба, запах юфти, масла, солонины, кож, специй, бисквитов, водки…»
В столице царил культурный разгул. Театры гудели, богемные салоны росли, как грибы, в клубах танцевали канкан. Маяковский рвался в пролетарские поэты, а Есенин, наоборот, тонул в своей лирике и искал спасения в Питере. Даже в политике ещё не искали врагов народа среди своих. Сталин с Бухариным, Каменевым и Зиновьевым дружно совершали прогулки по Красной площади и Кремлю. И беспризорников не гоняли. В этом бесконечном вавилонском смешении всех и вся нестерпимо пахло первыми большевистскими духами «Красная Москва». Никто даже не подозревал о рождении девочки с несколькими рыженькими волосиками на макушке, словно Божьей метке, у ног которой через несколько десятилетий будет весь мир.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Поздней осенью в воскресный вечер в нашей семье все были радостно взволнованы чудесным событием: у старшей сестры Рарочки родилась девочка. Она хотела сначала назвать её Светланой, потому что девочка была светленькая, потом раздумала и назвала Майей – весенним светлым месяцем.
Через несколько дней муж её, Михаил, взял меня с собой на свидание к роженице, но в палату нас не пустили, и мы видели сестру из окна. Она показывала нам через стекло родившуюся на свет Майю.
Прошло ещё три-четыре дня, и вот мы поехали на машине за Ра и Майечкой. Майечка лежала в белом пикейном конверте с прошивками и розовыми лентами на руках у гордого отца, и мы разглядывали её. Рыжеватенькая, с белым чуть розоватым личиком, миловидным и миниатюрным, она улыбнулась во сне, на веке её в ту минуту было розовое маленькое пятнышко. Она была очень лёгкая и складная, особенно хороши у неё были ручки – округлые и удивительно изящные.
Я очень любила её убаюкивать. С первых дней появления её на свет я брала её на руки в конверте и, прижав к груди, танцевала с ней медленные вальсы и пела ей всевозможные мелодии, пока она не засыпала. Живой она была необычайно. В три месяца она вертелась и переворачивалась так, что оставить её нельзя было ни на минуту. Лёжа на спинке, она стремительно вертела ножками, как бы с невероятной быстротой ездила на велосипеде. Дедушка, наш отец, иначе не называл её, как “девчонка-ртуть”, а няня звала её “кувыркушечкой”.
Однажды сестра отошла от неё на минуту, и в то же мгновение она упала с кровати, к счастью, не ударившись. Она очень рано встала на ножки и, держась за решётку своей детской кроватки, танцевала, то есть быстро и часто приседала и выпрямлялась, и танцевала так долго без устали, при этом мы ей всегда пели какой-нибудь мотив, а чаще всего частушку:
А я маленькая, да аккуратненькая,
И что есть на мне – пристаёт ко мне…
В первые же месяцы своей жизни она крепко и прямо держала спинку, и когда отец ставил её на свою ладонь и поднимал на вытянутую руку кверху, – все вскрикивали от испуга, боясь, что она упадёт. Майечка же стройно стояла на его руке под потолком, нисколько не страшась, и, очень довольная такими “поддержками”, заливчато смеялась.
В то время мама её уезжала на некоторое время в Ташкент на киносъёмки, а когда она вернулась, няня встретила её словами: “А Майечку я научила говорить, спросите её, где кошечки на обоях”. Мама спросила: “Майечка, где кошечки?” “Э-э-на!” – ответила Майечка, показывая на стену».
Родители не могли нарадоваться на свою Майечку, (так ласково они её называли), которая росла стремительно, словно боялась куда-то не успеть. Вот как описывала её другая тётя – Суламифь Мессерер:
«Такая рыжая-рыжая, словно затухающее пламя. И подвижная на зависть однолеткам – в девять месяцев уже ходила. А вскоре и бегала. Не ножками перебирала в загончике, а бежала, словно настоящий спринтер: выбрасывала вперёд коленки, работала ручками, прижимая локотки к тельцу. “Быть ей балериной, как пить дать, быть!” – думала я, но боялась сказать вслух, чтобы не сглазить».
Кроме тёти-примы о балете вряд ли кто думал. Обращали внимание больше всего на её вечное весёлое озорство и непослушание. И она как будто совсем не знала страха. Причём с малолетства.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Она рано стала ходить – с девяти месяцев, была очень самостоятельна, независима и бесстрашна. Всё её интересовало, всё привлекало её внимание.
Помню, как я пришла с ней к своей подруге, в семье у которой была чёрная собака Нора. Годовалая Майечка смело подошла к ней, положила ручку на голову большого пса, заглянула в глаза, повернув головку чуть не к самой пасти и, сощурившись, внимательно смотрела на Нору. Та была так удивлена смелостью и дерзостью, что не тронула её и не зарычала, стояла спокойно, пока Майечка гладила её голову и что-то лепетала.
Несколько позднее, ей было полтора года, когда я вошла в последнюю комнату – так называлась у нас седьмая комната, находившаяся в самом конце коридора, я увидела открытое окно, а за подоконником, на выступе из кирпичей стоит Майечка, беспечно смотрит вниз с четвёртого этажа, под ней лужа, и лепечет: “Мама, мамни меня…”
Я чуть не потеряла сознание, у меня подкосились ноги от ужаса. Тут тихо-тихо, чтобы не испугать её, подбежал брат Эммануил, схватил её, и она уже в его крепких руках вздрогнула всем телом. А на улице перед домом, где мы жили, вся эта картина выглядела таким образом. Старший наш брат Азарий подходил к дому со своей женой. Около нашего дома стояла громадная толпа и, закинув кверху головы, смотрели на наши окна. Удивлённый Азарий поинтересовался, что тут происходит. Ему ответили, что с четвёртого этажа упала маленькая девочка, и указали на наши окна. Испуганные, встревоженные, молча поднимались они по лестнице, боясь высказать друг другу своё беспокойство и опасения. Придя домой, они сразу же увидели Майечку. Азарий крепко прижал её к груди, а жена его, Мурочка, разрыдалась от волнения».
Живая и непоседливая, маленькая Майя всегда была в движении. Ей это доставляло явное удовольствие. Особенно когда она оказывалась в центре внимания. Когда всё вокруг неё вертелось. И даже на шумной и незнакомой улице её ничего не пугало.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Помню, как я ходила с ней гулять. Вырвав ручку, она мчалась на другую сторону улицы, невзирая на трамваи и машины, останавливаясь на мгновение, чтобы посмотреть, какое это производит на меня впечатление. Я мчалась за ней вдогонку, с сердцем говорила, что не пойду с ней больше никуда. Она бросалась ко мне на шею и серьёзно и горячо уверяла: “Милая, дорогая, золотая Элечка, я никогда-никогда больше не буду!”
В действительности несколько мгновений она шла спокойно. Вдруг она останавливалась около уличного продавца, быстро брала игрушку или шоколадку и с воодушевлением просила: “Купи мне это!”
Но как бы увлечена она ни была, её очень легко можно было уговорить. Она тотчас увлекалась смыслом приводимых ей доводов и, заслушавшись, забывала обо всём и позволяла увести себя в другую сторону.
Вообще, слушать она умела и любила. Наклонив набок голову, подняв при этом чуть прищуренные глаза на говорящего, она, бывало, внимательно и серьёзно смотрит и слушает. Я рассказывала ей несчётное количество сказок и разных историй, читала и детские стихи, пела песни, она никогда не уставала их слушать, а всё только повторяла: “Ещё, ой, ещё!”
Как-то раз в октябрьские торжества бабушка повезла двухлетнюю Майечку на трамвае смотреть, как украшена Москва. Увидев разноцветные огни, Майечка восклицает: “Ах, ах!” Но когда подъехали к МОГЭС, Майечка онемела от изумления и ничего не могла выговорить. Потом значительно произнесла: “Надо купить”. Бабушка объяснила ей, что это – иллюминация. И с тех пор слово это она произносила, когда видела что-нибудь очень красивое, что приводило её в восторг. Так, однажды мама её, собираясь в гости, надела нарядное платье. Увидев, как хорошо выглядит мама, двухлетняя Майечка пылко воскликнула: “Иллюминация!” Помню, мать её принесла материю для матраса. Майечка спросила: “Мама, что ты принесла?” Мама ответила: “Тик”. Майя на мгновение задумалась по своему обыкновению, чуть склонив головку набок и чуть прищурив глаза, внимательно глядя на неё, и серьёзно спросила: “Тик от часов?”».
Воображение Майи было настолько не по-детски сильным, что требовало непременного выхода. В три года она уже устраивала целые представления. «Придут гости, а она вылетит на середину комнаты – и в пляс. Необычный, даже странный такой для малютки танец исполняла», – вспоминала Суламифь Мессерер.
В дневнике самой Плисецкой есть похожая запись, сделанная явно с чьих-то слов, намного позже:
«С 4-х лет в лицах показывала всех действующих лиц балетов и драмспектаклей, которые смотрела. Всех усаживала в ряды, вешала занавеску и начинала представление (Родственники все актёры.)».
А чего удивляться?! Дом был полон артистов. Тёти, дяди, кто в балетах танцевал в Большом театре, кто в Театре имени Ермоловой играл, кто даже в самом МХАТе блистал. Целая династия Мессереров. Их друзья, знакомые, многие очень известные люди. Ну и, конечно же, сама Рахиль Мессерер, которая становилась звездой немого кино, её однокурсники, коллеги. Одним словом, постоянно гудящий творческий улей.
По Москве в те годы было развешено много красивых афиш с Рахилью Мессерер в главных ролях. Одна такая огромная, из фильма «Прокажённая», на всю стену висела напротив дома на Сретенке, где балерина родилась и росла. Майя не знала тогда ещё слова «драма». Она просто очень хотела быть похожей на красавицу-маму. И чтобы у неё была такая же яркая афиша.
А в кино её брали часто. Однажды Рахиль пошла с Майечкой смотреть свой новый фильм про тяжёлую судьбу женщин в Средней Азии. Когда по сюжету картины героиню – её маму – задавили лошадью, Майя громко закричала и разрыдалась на весь зал. Мама говорила ей: «Ну посмотри же на меня, я здесь, рядом с тобой». Но Майя долго не могла успокоиться и, крепко обняв маму и дрожа, твердила сквозь слёзы: «Они тебя задавили». Рахиль Михайловна никак не могла её утешить: «Майечка, это только кино».
Иногда с ней ходили гулять на бульвар, там духовой оркестр красиво играл вальс из балета «Коппелия». Откуда этот вальс, она поймёт только в балетном училище, узнав знакомую мелодию. А тогда на бульваре ей страшно нравилось просто кружиться. Порой вокруг собирались несколько прохожих, могли даже умилённо похлопать. Почему-то её няньке это не нравилось, и она старалась увести девочку домой. Наверное, не хотела, чтобы на них глазели. А Майя могла запросто сама сбежать туда, на шумную улицу, где было так интересно, вслушиваться в происходящее. И конечно же, самозабвенно кружиться в танце.
Из дневника Рахили Мессерер:
«Однажды, когда ей было два с половиной года, она, заметив, что дверь открыта, убежала на улицу. Движение на нашем углу было особенное, трамваи перекрещивались, машины сновали по всем направлениям. Я страшно перепугалась, искала её по всем бульварам и улицам. Возвращаясь в отчаянии, я увидела на бульваре огромную толпу. Я подумала, что это показывают медведя и она может быть здесь. С трудом пробралась я сквозь толпу. Смотрю – Майечка танцует, все ахают – до чего же хорошо…»
Изящно и легко порхая, то держась за юбочку, то поднимая ручки кверху, то разводя их в стороны и поднимаясь при этом на пальчики, Майечка вызывала удивление и восхищение всех собравшихся на бульваре.
Крошечные рыженькие башмачки, в которых Майя танцевала на бульваре, были сильно стёрты на носках, потому что Майя часто вставала в них на пальчики. А в одном месте даже образовалась дырочка. Бог знает как, но эти ботиночки сохранились до сих пор, их можно даже увидеть в Музее-квартире Плисецкой.
Не только на улице, но и дома, особенно когда приходили гости, девочка безудержно пускалась танцевать.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Мы заводили на граммофоне вальс – Майя обожала вальсы, – и она кружилась, вертелась, вставала на пальчики в чём есть, то бишь в простых башмачках. Гости, обычно артисты балета или завсегдатаи лож Большого, забывали о еде, питье – не могли надивиться на рыженькое чудо».
Но не одними танцами жила девочка Майя. Она с огромным любопытством вглядывалась в окружающий мир, в людей.
В три года родители взяли её с собой в Сухуми, на море. И там встретили известного детского поэта Маршака.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Гуляя по обезьяньему питомнику в компании с Самуилом Маршаком, Майя сидела на руках у отца. Слушая, как что-то рассказывал писатель, она вдруг протянула ручки к Самуилу Яковлевичу, доверчиво обняла его за шею, перешла к нему на руки, удобно устроилась на его плечах и уже не хотела от него уходить.
Эти же дни в Сухуми вспоминает её мать: “Я пришла с Майечкой к морю. Она долго наблюдала, как сидящий на берегу мальчик бросал в море камушки. Камушки скользили по поверхности воды и, несколько раз подпрыгивая, оставляли за собой 3–4 расходящихся круга. Майечке тоже захотелось кинуть камушек. Она замахнулась, но тут мальчик крикнул ей:
– Девчонка, уходи отсюда!
Майя обиделась и сказала:
– Подумаешь, какой заведующий над морем».
Ещё кроха, а чувства выражала совершенно определённо. И в обиду себя старалась не давать. Как будто к будущей тернистой жизни готовилась.
Да и в ней самой явно росла отъявленная хулиганка. И не только потому, что могла, не спросив никого, шмыгнуть на улицу. Она часто вела себя как маленькая забияка. То ли это шло от того, что ей хотелось всё время заявлять о себе, то ли просто закладывался будущий грозовой характер.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Когда трёхлетняя Майя приходила гулять на бульвар, дети бросались спасать свои песочные куличи и пирожки, как от грозы, потому что Майя всё разрушала и затаптывала, а сама внимательно и сосредоточенно смотрела, кто и как реагировал на это опустошение. Если на это не реагировали, она хватала у какой-нибудь девочки игрушку и бросалась бежать по бульвару. Девочка мчится за ней, за девочкой нянька, за нянькой мама, за мамой тётя. Все кричат, все возмущаются, а Майя вдруг останавливалась и спокойно и мирно, как ни в чём не бывало, протягивала ей игрушку и ласково говорила: “На!” Да ещё и свою игрушку отдаёт. Её неожиданные выходки совсем не исходили от каких-либо недобрых чувств. Радость жизни, бившая в ней ключом, и стремление к действию и к наблюдению бессознательно жили в ней с ранних лет».
Сквозь разнообразие неожиданных поступков прорывалась невероятная щедрость. Она ничего не могла съесть, не поделившись с другими. Когда няня давала ей яблоко, она немедленно делила его пополам и отдавала подружке. Скупая нянька стала давать ей половину яблока. Майя, по словам тёти Эли, склонив голову набок и щуря глаза, твёрдо сказала: «А половинку тоже можно пополам», – и тоже делила эту половинку. И своей изобретательностью изводила бедную няньку.
Удивительно, что она и не врала, как обычно это делают дети, не скрывала ничего. Причём не только всегда сообщала всем о своих провинностях, но и шалости других брала на себя. Разбил ли кто стекло (а её в это время не было в том месте), уронил ли кто горшок с цветами, перекрутил ли кто пружины на часах (ей даже не под силу это было сделать). Когда спрашивали, кто это сделал, она неизменно говорила: «Я!» Хотя дети чаще любят перекладывать свою вину на других.
А Майя, по словам той же Елизаветы Мессерер, «терпеливо сносила незаслуженные упрёки и выговоры, слушала их, сощурившись серьёзно, как сказку».
Когда много лет спустя я её спросил: «А вот это ваше нестерпимое, вечное стремление правдоискательства, оно откуда?» Ответ был, как выстрел: «С детства!»
Я не сдавался: «Это же тяжело так жить?!» И получил в ответ: «А жить вообще тяжело!» И ведь не поспоришь – это правда.
И не то чтобы она своим правдолюбием гордилась. Порой лучше бы промолчать, не лезть на рожон. Но не молчала, лезла. Страдала, врагов наживала. Друзей и родных теряла.
Здесь же рядом в её характере гнездилось и неумение (а часто и нежелание) идти одним строем. Жить в коллективе. Раньше думай о других, а потом о себе. Также из детства родимое пятно.
Она вспоминала не раз, причём даже сама удивлялась, что всё в ней противилось общественной жизни. Конечно, тогда, в детстве, она не понимала ещё, что такое юные ленинцы, почему она должна восхищаться своим детством и благодарить за это некого чужого усатого дядю на плакате. Родителям удалось определить маленькую Майю в детсад при Моссовете. Думали, что там в общем детском «котле» поварится, пообвыкнет и станет спокойнее. Не тут-то было.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«4 года. Моссоветовский детсад. Заставила всех прятаться, сама в ворота и домой. Знала адрес. Милиционера попросила перевести на другую сторону улицы».
Она просто сбежала оттуда. Причём как изобретательно!
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В детский сад Майя не любила ходить, она скучала по маме. Раздумывая, как бы убежать домой, она предложила играть в прятки. Когда все попрятались, Майя вышла за ворота, постояла, подумала, подошла к милиционеру, спросила, как пройти к Сретенским Воротам, узнала от него направление и пошла. Легко себе представить беспокойство руководителей детского сада, изумление всех домашних, когда она явилась домой, пройдя самостоятельно путь от Советской площади1 до Сретенских Ворот».
После такого маленького бунта в ведомственный детсад её больше не водили.
Но разыгрывать сценки, без конца воображать, необычайно фантазировать она по-прежнему обожала. Прямо на ходу, экспромтом.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Однажды Майечка ехала с мамой в трамвае. Сидящие в нём пассажиры обратили внимание на миловидную пятилетнюю девочку.
– Какая милая девочка! – сказала одна дама. – Как тебя зовут?
На мгновение Майя задумалась.
– Маргарита, – сказала она не моргнув глазом.
– А куда ты, Маргарита, едешь?
– В Африку, – с увлечением ответила Майя.
– А что ты там будешь делать?
– Крокодилов удить, – серьёзно ответила Майя.
Разговор с этой незнакомой дамой в трамвае – полёт её фантазии, соединённый с реальной действительностью. Она интуитивно почувствовала партнёршу, подыгрывающую ей, и с увлечением “играла сцену”…
У Майи была большая кукла, которую трудно было поднять. Обхватив её за талию, пыхтя и отдуваясь, Майя волокла её за собой. Усадив куклу в кресло и присев перед ней на корточки, Майя завела с ней как-то разговор. Спросила: “Как ты поживаешь?” “Подвинься, – продолжала она, – я тоже хочу сесть”. Подвинув куклу, она села рядом. “Как ты поживаешь?” – опять обратилась к ней Майя. Рассердившись за молчание куклы, толкнула её и обиженно сказала: “Ну и вались, когда не поживаешь!”
Помню, как играла она со своей двоюродной сестричкой, которой было два года, Майечка была старше на один год, они играли в магазин, и Майя изображала продавца, завёртывая для покупательницы зелёные листочки. Когда маленькая девочка повернулась, чтобы уйти, изящная Майечка низким голосом сказала двухлетней подружке, подражая торговцу: «Женщина, эй, женщина, вы мясо своё забыли!»
А однажды случится то, что определит её великое будущее. Она, правда, об этом ещё не знала. Да и никто догадаться не мог.
Рахиль повела дочку гулять в зоопарк. И девочка с нескончаемым любопытством разглядывала его обитателей. И вдруг увидела лебедей. Они её заворожили. Ясно, что это было всего лишь детское впечатление, а не какое-то предчувствие своего лебединого танца. Но важно, как оно рождалось в этом непоседливом, колючем ребёнке, правил для которого не существовало.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Ей нравились все звери, подолгу останавливалась она перед павлином и внимательно смотрела на него. Но от чего её буквально невозможно было оторвать – это от лебедей. Глядя на белых стройных лебедей, она вытягивала шею и руками делала движение, как крыльями, словно угадывая в свои три-четыре года будущие любимые роли: Одетты – Королевы лебедей Чайковского и Умирающего лебедя Сен-Санса.
Когда мама пыталась увести её наконец, она, прикованная взглядом к лебедям, нетерпеливо отмахивалась ручкой, как бы говоря этим жестом – уйди и не мешай мне наблюдать».
А наблюдать она любила и умела. И впитывала в себя всё увиденное, даже не замечая этого. Когда её, уже прославленную балерину, в интервью будут донимать вопросами: «А скажите, как это у вас гениально получаются движения рук?» – она будет отвечать просто: «Подсмотрела у самих лебедей».
Всю жизнь ей будут дарить лебедей – хрустальных и бронзовых, гипсовых и мраморных. И они никогда ей не разонравятся.
На гастролях в Америке ей в гримёрку доставят огромный букет в виде лебедя – из лепестков белых роз. Его подарил один из её лучших партнёров – Саша Годунов, сбежавший в Америку. Она пронесёт восхищение этой красотой через всю жизнь.
Но начинала танцевать она не с лебедя. А как почти все девочки в детстве – с Красной Шапочки. Дети, не игравшие на утренниках Красную Шапочку с Серым Волком, не читавшие этой вечной сказки, можно сказать, и детства нормального не имели. Майе сильно повезло. Не у всех тёти – прима-балерины Большого театра.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В один из воскресных дней сестра Суламифь танцевала в Мюзик-холле детский балет “Красная Шапочка”. Майечка смотрела этот балет, сидя на коленях у бабушки, и когда открылся занавес и действие началось, при глубокой тишине, воцарившейся в зрительном зале, двухлетняя Майечка, увидев танцующую Суламифь, всплеснула руками и громко восхищённо сказала: “Подумай, какая красота!”
Представление “Красная Шапочка” произвело на неё огромное впечатление. Придя домой, она начала хлопотать. Комната, в которой они жили, разделялась портьерой на две части. Майечка заставила всех родных перейти на одну половину, наглухо закрыв портьеру-занавес, сама оставалась за ней, потом велела дяде Эммануилу открыть занавес, и представление началось. Она изображала Красную Шапочку. Грациозно импровизируя танцы, собирала воображаемые цветы, любовалась их красотой, вдыхала их аромат, порхала в образе приснившейся Красной Шапочке бабочки и вдруг увидела Волка. Майя вся сжалась от страха, лицо изображало ужас, мелкими, мелкими шажками, на цыпочках побежала она в угол, чтобы спрятаться от Волка, вытянула вперёд ручки, как бы ища защиты. Замерев на мгновение в красивой позе, вдруг вышла из образа и спокойно, деловито сказала: первое действие окончено, закрывайте занавес. И начала готовиться ко второму действию, предварительно раскланявшись с публикой.
На следующий день она не забыла про Красную Шапочку, а изобразила этот спектакль на рояле. На высоких нотах она импровизировала пальчиками, как идёт Красная Шапочка, потом другой мотив, более нежный, как она собирает цветы. На басах изображала, как идёт Волк, как Волк разговаривает с Бабушкой и с Красной Шапочкой. Причём последняя отвечала ему высокими нотами. Наконец, изображала бурную музыку, говорящую о том, как Волк съел Бабушку. Проделывая всё это, Майечка загоралась настоящим вдохновением, отдаваясь этим показам всем своим существом.
Эта особенность целиком отдаваться изображаемому образу была заложена у неё с детства».
«Многогранный образ Красной Шапочки творила на сцене я, – вспоминала Суламифь Мессерер. – Но Майя вряд ли узнала свою тётю. Друзья-артисты, сидевшие рядом с ней, говорили потом, что глазёнки у неё горели, косички трепетали от волнения. Только мы вернулись после спектакля домой, и Майя тут же одна перетанцевала весь балет – и за Бабушку, и за Красную Шапочку, и за Серого Волка. Пожалуй, этот утренник окончательно решил Майину судьбу».
Суламифь своим намётанным взглядом, уже будучи звездой Большого, не могла не заметить невероятной пластичности движений племянницы. Хотя да, стопа не совсем правильная, не Анна Павлова. Но балетная жилка в ней явно есть.
Родителей же волновало другое. Дочка ещё, как говорится, пешком под стол ходит, а уже их строит. В Российском архиве литературы и искусства есть небольшая тетрадка, по сути что-то похожее на дневник мамы Рахили Мессерер. Причём у взрослой Майи будет такой же размашистый почерк, как и у мамы. В этой тетрадке есть интересная запись. Можно сказать, первое серьёзное проявление рождающегося непокорного характера.
Из дневника Рахили Мессерер:
«4 года. Надулась за что-то на папу.
– Майёнка, что ты, ведь я тебя люблю, я пошутил.
– Любовью не шутят».
Но эту взрослую фразу девочка не сама придумала. Майя её услышала, когда была с мамой на спектакле в драмтеатре. Пьеса так и называлась «Любовью не шутят». И как вспоминала потом сама Плисецкая, она была поражена в самое сердце. И целую неделю была в ажиотаже, играла всех действующих лиц. И доигралась до того, что отец её то ли шлёпнул, то ли что-то строго сказал, терпение семьи лопнуло. И вот тут-то Майечка театрально, совсем как в недавнем спектакле ответила: «Любовью не шутят!» Совсем как та женщина в чёрном, которую она видела на сцене. Игравшая в этом спектакле тётя Эля тоже оставила свою запись.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«К этому самому времени относится моё первое выступление в спектакле “Любовью не шутят” в театре под руководством Завадского. Я участвовала в хоре. Майя пришла смотреть спектакль и была восторге, узнав меня среди других, и сразу же закричала: “Эля!” Когда спектакль кончился и зрители стали вызывать главных действующих лиц, Майя горячо и взволнованно требовала звонким голосом, крича через весь зрительный зал: “Элю, Элю, Элю!” Не могу описать моё смущение молодой актрисы, когда за кулисами все с хохотом советовали мне выйти за занавес, чтобы она успокоилась.
Придя домой, она начала рассказывать свои впечатления отцу. Он что-то не был внимателен к ней в эту минуту, и Майя обиделась. Заметив это, он сказал: “Что ты, доченька, я пошутил, я тебя очень люблю”. Майя серьёзно на него посмотрела и с упрёком сказала: “Любовью не шутят”».
И она не паясничала. Обида была скоротечной, но настоящей. Наблюдательная Елизавета Мессерер вспоминала, как уже в этом возрасте Майечка очень не любила, когда даже имена или названия произносились в неуважительной форме. Не выносила, если говорили нянька, а не няня, если окликали Майка, она тут же поправляла: «Я – Майя». Даже если она слышала слово “селёдка”, она заступалась за рыбу и выговаривала “селёда”. Серьёзная девочка росла. С неуёмным ярким темпераментом. Что же будет дальше?!
Шпицберген: «Русалочка»
Но тут сама жизнь подсказала, как быть дальше. Михаил Плисецкий работал в «Арктикугле». И вдруг его назначают консулом и начальником угольных рудников на архипелаге Шпицберген, где Россия имела несколько рабочих посёлков с добычей угля. И хотя в семье Плисецких лишь полгода назад родился второй ребёнок, сын Александр, ставший потом самым любимым братом Майи, решительно отправились на край света.
Ехали долго, тяжело, отставали от поезда, потом нагоняли. Варшава, Берлин, через Данию в столицу Норвегии. В памяти балерины Осло навсегда останется почему-то многокрасочным солнечным городом, хотя эти места трудно назвать южными. Но так устроена детская психика. Может, ещё и потому, что мама купила маленькой Майе детский костюмчик, на большее денег не было. И хозяйка магазина, растроганная бедностью странных русских, подарила девочке крошечный кофейный набор для кукол. Он сохранился до сих пор. Стоит в стеклянном шкафу в квартире на улице Тверской (бывшая Горького), которая стала музеем. И, судя по всему, был для неё дороже любых императорских сервизов. Этот простенький игрушечный набор был всё же связан с отцом, которого она любила, хотя помнила о нём немного.
Всю жизнь потом она будет легко зябнуть. Это всё оттуда, со Шпицбергена.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Майе было шесть лет, когда она с родителями, с маленьким братом Аликом и с няней поехала на архипелаг Шпицберген. Рахиль Михайловна очень волновалась и не решалась ехать с такими маленькими детьми – Алику, брату Майи, было всего шесть месяцев, на далёкий Север, где полярная ночь длится почти шесть месяцев. Думала она, как это отразится на детях. Её вызвал к себе Отто Юльевич Шмидт и сказал: “Партия посылает вашего мужа. Это необходимо, а одному ему ехать нельзя”. И Рахиль Михайловна, отбросив всякие сомнения, быстро собрала детей.
На ледоколе “Седов” отправились они в далёкий путь и попали в девятибалльный шторм. Пароход сильно качало, поднимало вверх и бросало вниз. Почти все пассажиры страдали от морской болезни и потому ко всему были равнодушны. Но Майю, которая тоже чувствовала себя очень плохо, всё же ни на минуту не покидало чувство юмора и неизменная наблюдательность. Её смешило до слёз, когда няня скатывалась по полу вниз, как с ледяной горы».
На Шпицбергене были сильнейшие снежные заносы и сногсшибательные бураны. Взрослые сильные люди ходили только цепью, крепко держась друг за друга, чтобы не упасть. Майя же с визгом восторга выбегала одна из дома. Ветер подхватывал её на бегу и бросал в сугробы. Но это доставляло ей удовольствие.
Там же, на Шпицбергене, Майя фактически родилась второй раз. Она очень полюбила кататься на лыжах. Зазвать домой было невозможно. Однажды её хватились уже к вечеру, бросились искать. Рахиль работала телефонисткой, и удалось быстро поднять тревогу. Выслали лыжников с собакой. Овчарка и нашла полуспящую Майю, которая уже замерзала, засыпанная идущим снегом. До конца жизни Плисецкая, хоть разбуди ночью, помнила имя этой овчарки, спасшей её.
В другой раз в такой буран вслед за Майей выбежала мать, но дочки уже нигде не было видно. Кругом сплошная снежная пелена, свистящий ветер да снежные хлопья, слепящие глаза. «Майя, Майя!» – иступлённо кричала Рахиль, но буйный ветер только относил голос в сторону. Наконец она увидела огромную овчарку по имени Яг, которая тащила Майю из сугроба за воротник, трепыхая ребёнка во все стороны. Ещё несколько мгновений, и Майю занесло бы снегом. Яг очень дружил с Майей, их можно было часто видеть вместе. Майя разговаривала с ним и делилась своими впечатлениями. И когда ей грозила опасность, Яг рычал и оттаскивал от опасного места.
Ко всем этим случаям Майя относилась как к приключениям. И продолжала отважно шалить. В один прекрасный день научная экспедиция отправилась в путь с упряжкой собак с санями и с лыжами. Рахиль случайно выглянула в окно. Перед её глазами на ярком солнце простиралась бесконечная снежная гладь и далеко-далеко за несколько километров вперёд видна была вереница уходящей экспедиции. Но вот позади экспедиции, на расстоянии ста шагов от неё двигалась маленькая, едва заметная точка. Мать схватила полевой бинокль и увидела отважно шагающую самостоятельно Майю. Она быстро призвала спортсмена-лыжника, тот, мгновенно собравшись, помчался за ней вдогонку. Экспедиция прошла километров шесть, и никто из людей не догадывался, что позади них идёт маленькая девочка. Догнав Майю, лыжник посадил её себе на плечи и таким образом доставил домой.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«Шпицберген I
Лыжи (далеко уходила). Медведи на льдине.
Собака вытащила из снега.
Путала день с ночью (поляр.) и приходила домой с лыжами или без них (если надоело нести) среди ночи. Отмороженный нос тёрли снегом.
Погнались собаки в овраг. Летела вниз через голову, но не отпускала собаку, которая была на ремне.
Спуски в шахту карбиткой».
На Шпицбергене Майя и брат Алик очень подружились с известным лётчиком-испытателем Михаилом Бабушкиным. Бабушкин играл с детьми, обещал, что покатает их на самолёте. Рахиль Михайловна, испугавшись риска лететь над океаном, не согласилась отпустить детей в полёт. Но дети об этом не знали. И вот в условленном месте Майя и Алик стоят и ждут Бабушкина. Раздался шум мотора, и дети, подняв голову, увидели его самолёт в небе. Майя разочарованно ахнула, а маленький Алик, сжав кулачки и безнадёжно махнув рукой, сурово произнёс: «Ах, какой я дурак». Майя развеселилась. Обладая чувством юмора, она и тут, несмотря на огорчение, не могла не откликнуться на смешное и забавное.
На острове Майя впервые, совсем случайно оказалась на сцене – в самодеятельном спектакле. Чтобы хоть как-то развлечь себя в этом полярном крае, где в тяжёлых условиях добывался уголь, в шахтёрском клубе поставили почему-то оперу. Для детской роли выбрали именно Майю, хотя были и дети из других семей сотрудников «Арктикугля». Может, потому, что дочь консула, а может, заметили, какой весёлой, общительной и раскованной была девочка.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В большом клубе, организованном Михаилом Плисецким, был создан самодеятельный театр, руководимый товарищем Ампиловым. Ставили оперу “Русалка” Даргомыжского. Майя играла Русалочку. От природы одарённая необычайной артистичностью, Майя с таким чувством и чистотой, так непосредственно и выразительно произносила фразу “А что такое деньги, – я не знаю”, что весь зал заволновался и многие заплакали.
Кроме роли Русалочки, Майя исполняла танцы цветов. Она буквально поражала всех своими пластичными, красивыми движениями, посредством которых она умела передать впечатление именно от того цветка, который она изображала».
О своём сценическом дебюте вспоминала и великая балерина. Что-то обрывочно помнила сама, что-то по рассказам других:
«На роль Русалочки, произносившей знаменитый пушкинский текст “А что такое деньги, я не знаю” определили меня. То ли из-за нашего махрового советского подхалимажа – отец как-никак консул, то ли я и прям была артистична. Нескромно скажу, была. Если и подхалимничали, то не промахнулись. Я с шиком сыграла свою крошечную роль. Чудом сохранилась выцветшая фотография, где сняты участники оперы. И я в их числе.
Пьер Карден, готовя для издания мой фотоальбом, остановил свой выбор и на этой любительской карточке, невзирая на ужасающее её качество. А вкусу Кардена верить можно. Это было моё первое выступление с театральных подмостков перед публикой».
Успех в «Русалочке» не прошёл даром. Майе так понравилось играть на сцене – быть в центре внимания, получать аплодисменты, что она почти каждый божий день устраивала в небольшой квартирке свои детские представления, танцуя, читая и просто азартно шумя, воображая каждый угол сценой. И это была уже не просто забава от нечего делать. Кипящие внутри эмоции и фантазии требовали выхода. Фамильное лицедейство давало о себе знать. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Родителям Майи на Шпицбергене все говорили: «У вас артистка растёт».
Глава вторая
Балетная школа. Реверанс на всю жизнь
Летом 1934 года семья Плисецких приехала в Москву в отпуск. И родители решились отдать дочку в Хореографическое училище при Большом театре. В душе они надеялись, – а вдруг это поможет совладать с неуёмным характером девочки, которая становилась чем взрослее, тем упрямее.
Тётя Суламифь, прима Большого, даже взялась отвезти племянницу на экзамен. Училище находилось в Москве на Пушечной улице.
Её одели, как вспоминала потом Майя Михайловна, во всё белое. Даже белый бант был приколот к её рыжим косичкам. Единственное, что портило подвенечный наряд, ношеные коричневые сандалии. Но других не нашлось. В 1934 году набор будущих артистов балета был небольшой, тогда гремели в стране имена челюскинцев, чкаловцев и стахановцев. И никто штурмом не брал приёмную комиссию. Все больше мечтали стать лётчиками.
И вряд ли бы на неё кто-то сразу обратил особое внимание – никаких азов танца она ещё не знала, стопа не слишком правильная, – если бы участникам экзамена не предложили сделать… реверанс.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Ну что был мой экзамен. В 34-м году заявлений было мало. Что-то около 30, если меня не подводит память. Ну не тыща, как теперь. От поступавшего требовались лишь годные физические данные, крепкое здоровье, музыкальность – непременно! – чувство ритма. Мы дансантно ходили под музыку, темпы которой намеренно часто ломали, чтобы определить, слышит ли тело эти перемены. В особой цене была природная артистичность.
Мою судьбу решил незатейливый реверанс, отпущенный мною приёмной комиссии. Приёмную комиссию возглавлял тогдашний директор школы Виктор Александрович Семёнов, бывший танцовщик, премьер Мариинского театра. Он женился на юной звезде первого выпуска Вагановой Марине Семёновой и переехал с ней в Москву…
Так вот “Витя Семёнов” после моего реверанса единолично принял волевое, как теперь говорят, волюнтаристское решение – эту девочку мы возьмём. Судьба моя была решена. Я стала учиться балету…»
Майю определили в класс Евгении Ивановны Долинской, чьё имя Плисецкая будет всегда вспоминать с добрым душевным теплом. В архиве балерины я найду записки от Долинской, которую Майя приглашала на свои балеты. В одной из них педагог писала, что болеет, никак не сможет прийти на спектакль, ей жаль, она очень любит Майю…
Долинская очень симпатизировала новой ученице. Чувствовала талант необыкновенный. Но неуёмный характер Майи давал о себе знать. Ей многое давалось легко, поэтому заниматься монотонной отработкой позиций, азов танца было скучновато. Она хотела сразу танцевать. Хорошо, что Бог наделил Долинскую терпением сполна. И она, по словам самой балерины, ни разу не сорвалась, не вспылила. А ведь ученица Плисецкая могла кого угодно вывести из себя. И выводила – ту же Елизавету Павловну Гердт.
В воспоминаниях Суламифи Мессерер ситуация с экзаменом выглядит несколько по-другому. Нет, конечно, будущая великая балерина проявила себя ярко, не заметить её нельзя было. Но никаких реверансов. Да и председатель комиссии был другой человек… Может быть, уже тогда начинались их разногласия с тётей, переродившиеся потом в неприятие друг друга.
Как бы там ни было, Майя Плисецкая поступила в знаменитое Московское хореографическое училище. И с этого момента начинается её новая жизнь. Причём замечу, в коллективе – правда, не юных ленинцев. Вскоре станет понятно, что её нельзя ставить со всеми в один ряд. Но без класса-то никуда. Ежедневного, монотонного. Это как азбука. Без неё чтения не получится.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Майя очень любила танцевать, но учиться в балетном классе ей не нравилось. Схватывая движение легко и быстро, ей тягостно было долго стоять в одной позе и ждать, пока учительница не обойдёт всех девочек и не поправит их.
Как-то раз во время урока, когда все девочки стояли у балетного станка, Майя перестала заниматься.
– Что такое, Майя, почему ты не делаешь движения? – спросила её педагог.
– Я устала, – сказала Майя, – больше не хочу.
– То есть как это ты устала, а все, что же, не устали, почему все девочки занимаются?!
– Ну что мне с вами делать?! – укоризненно сказала Майя. – Вы так мучаете детей.
– Встань посредине класса, – сказала учительница. И стой до конца урока, а когда урок закончится, я отведу тебя к директору.
Майя послушно стала посреди класса. Когда урок закончился, педагог ушла в учительскую. Прошло какое-то время, и вдруг дверь в учительскую приотворяется и в неё просовывается рыжая головка. Подняв светлые глаза на учительницу, Майя серьёзно напомнила: “А вы хотели меня к директору вести”.
В другой раз Майя вдруг перестала заниматься и торопливо деловито начала одеваться.
– Что это, Майя? – спросила удивлённо учительница.
Майя, открыто глядя на неё, степенно ответила: “Мне уже пора обедать”.
В этом же первом классе её заняли в каком-то спектакле, и после занятий должна была быть репетиция. Майя взбунтовалась. “Нет, – сказала она. – я соскучилась по Алику. Я его не видела с утра, я хочу домой”.
Репетиторы сказали: “Хорошо, иди домой, но через 40 минут будь здесь”.
Майя ушла домой играть с Аликом. Она любила наряжать Алика и ставить его в позу, подняв одну руку вверх, другую в бок, и строго говорила: “Не шевелись”. Он робко спрашивал: “Майя, а дышать можно?”
Через два часа, не найдя в школе Майи, за ней послали домой. На вопрос: “Тебя же отпустили на 40 минут, почему же тебя не было два часа?” – Майя убеждённо ответила: “А два часа это и есть 40 минут”».
Не только в балетном классе, даже на обычном уроке Майя давала волю таким воображаемым сценкам, что порой казалось – у ребёнка «шарики за ролики зашли».
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«Занятия с Ниной Ивановной. Во время объяснения увидела, что ученица пропала. Посмотрела вниз, а я лежу, перегнувшись на стуле, головой вниз. Потом подошла к зеркалу и стукнула себя по затылку, при этом выскочил язык, затем потянула за правую щёку, язык пошёл вправо, затем влево, потом потянула за подбородок, и язык исчез. Нина Ивановна Блохина смотрела с вытаращенными глазами и думала, что я спятила. Перезанималась».
Педагоги, безусловно, вздыхали, ругались, но прощали Майе все её выходки, своеволие и непослушание. Хотя это было совсем непедагогично. Но что поделаешь, она действительно была не как все. С рядовым сантиметром к ней не подойдёшь. Конечно, ей было ещё далеко до балерины, она мало что умела, опыта никакого, но то, что Бог её в макушку поцеловал, в этом можно было не сомневаться.
Прозанимавшись первый год в училище всего несколько месяцев, Майя опять уехала с родителями на Шпицберген. А там вдруг оказалось, что она страшно скучает по своим одноклассницам. По репетициям (вот как! терпеть же их не могла), по самому зданию училища. И главное – по танцу. Родители проявили героизм: с первым же ледоколом её одну отправили в Москву. Лишь попросили присматривать за девочкой больного бухгалтера, которого Майя просто изводила своими выходками. Пряталась, появлялась, потом исчезала опять. Дети порой не знают жалости. Бедный счетовод с трудом доплыл.
Вернувшись в Москву, Майя вновь поступила в первый класс Хореографического училища, в котором на этот раз оказалась самой младшей по возрасту ученицей. Ей было девять лет.
Ещё на острове Майя представляла себе, как вернётся в Москву, как помчится стремглав в училище. Ей очень хотелось как-то всех порадовать. И придумала. Привезла и подарила балетной школе редких морских коньков, затейливых морских раковин, океанских крабов и всевозможных водорослей, которые многие годы использовались для занятий по естествознанию.
Шпицберген ещё долго её не отпускал. Когда в первом классе на уроке русского языка было задано классное сочинение на тему осени, учительница обратила внимание на то, что ученики пишут, а Майя сидит неподвижно, глубоко задумавшись. Учительница заглянула в тетрадь Плисецкой и увидела лишь написанное предисловие. Потом словно что-то щёлкнуло: Майя начала быстро писать без остановки. Вот текст этого сочинения из её классной тетради, сохранившейся и по сей день.
«Предисловие
Сентябрь 1935 г.
Я пишу про осень, которая бывает на острове Шпицберген, потому что я забыла, какая осень на материке. Дни становятся всё короче и темнее. Птицы – альбатрос, полярные чайки, дикие утки и все другие птицы – улетают стаями. На море всё чаще шторм. Вянет трава и полярные маленькие цветочки. Дождь с сильным ветром колет лицо. Размытая грязь дождём делается скользкой. Приходят последние рейсы, и мы провожаем их. Поздней осенью, когда наступает полярная ночь перед наступлением зимы, появляется северное сияние. Как будто прожектора освещают небо, и свет переливается в разные цвета. Скоро наступит зима…»
В другом сочинении Майя опять будет вспоминать далёкий снежный Шпицберген:
«Зимой была сильная буря. Это было в полярный день. На следующий день и утром всё успокоилось, а днём, когда погода разгулялась, вышло солнышко. Лёд в океане треснул и пошёл. Весна! Пришёл ледокол “Красин”, в открытом море поколол льды, чтобы все пароходы, не ледоколы, могли пройти.
Однажды на колоссальной льдине приплыла медвежья семья. Они нахально пристали к нашей пристани и вышли на берег, как будто ни в чём не бывало. Они пошли по пристани, увидели в кадках яблоки и начали их кушать. По всему руднику суетня. Все выскочили на улицу смотреть на страшное зрелище. Выскочил начальник пристани, зарядил ружьё. Раздался выстрел, но медведи только сильно испугались и с перепугу упали в воду. Потом из воды начали показываться одни головы, и они уплыли.
Майя Плисецкая».
И вот что бросалось в глаза. Она очень хорошо для девяти лет писала. Не просто грамотно. А образно, эмоционально и осмысленно. Неудивительно, что потом, уже будучи балериной Большого театра, она не раз с блеском писала рецензии (и по заказу, и по собственной инициативе) на балетные спектакли и выступления коллег.
Так было и с её танцем. Уже тогда в училище она по-своему, ещё не очень умело, по-детски, но неизменно пыталась наполнить роль каким-то смыслом. Просто технически отрабатывать движения – это не про неё.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Один из первых номеров, которые Майя танцевала в школе, был “Вальс” Чайковского. Он был исполнен на вечере в Художественном театре и имел шумный успех. Книппер-Чехова была в восторге от выразительной девочки и воскликнула: “Что это за удивительное создание?!”
Когда она узнала, что это племянница Азарина и Мессереров, то заявила: “А-а-а, ну-ну, тогда неудивительно, откуда такое чудо”.
Следующим номером после “Вальса” Чайковского Майя танцевала “Русскую”, которая называлась “Ванька – Танька”. Музыка народная, в обработке Даргомыжского.
В широком ярком сарафанчике с рыжей загибающейся кверху косичкой, она свободно и непринуждённо, с большим юмором танцевала Таньку, а Ваньку исполнял маленький Лев Швачкин очень выразительно и смешно. Они бисировали этот номер на концерте в Большом театре, на котором присутствовало всё правительство.
Майя с большим уважением относилась к своим подругам-одноклассницам. Помню, как в моём присутствии с ней разговаривал балетный критик Голубов-Потапов, уже тогда видевший в ней незауряднoе дарование. Он спросил её мнение о других девочках в классе. “Лучшая ученица у нас в классе Муза Федяева, – решительно ответила Майя. – Потом Неля Шабурова, а я третья”. “Неужели?” – удивился Голубов. “Да, у них всегда пять по классике, а у меня иногда бывает четыре”, – пояснила Майя.
В классе полная тишина. Учитель арифметики Борис Алексеевич Нурик, объясняя правила, пишет пример на доске. Когда он закончил, чётко поставил мелом точку, Майя со своей парты одновременно с ним, как бы заканчивая музыкальную фразу аккордом, темпераментно воскликнула: “Цам!”
Если Майя любила наряжать брата Алика и придумывать для него всякие скульптурные позы, то другого брата, Азарика, она любила учить танцевать. Она поставила для него грузинский танец. Двухлетний Азарик со страстным увлечением танцевал лезгинку, а Майя прихлопывала ему в ладоши и вскрикивала: “Асса, асса!”
Когда в балетном классе задавали какую-нибудь комбинацию движений, Майя, быстро освоив её технически, подчиняла технику танца музыке. Вслушиваясь в мелодию, она движениями выражала построение музыки, и её болезненно задевало и выбивало из творческого состояния, когда танцующие рядом девочки шёпотом отсчитывали такты: раз-два-три, раз-два-три.
– Неужели можно слышать музыку и не почувствовать её ритм?! – удивлялась Майя.
Как-то раз я взяла её на спектакль “Дети солнца” в Театр имени Ермоловой, где сама участвовала в роли няньки Антоновны. Майя с глубоким волнением следила за ходом спектакля. Возвращаясь домой, мы шли и спокойно разговаривали уже на другую тему. Внезапно Майя остановилась посреди улицы, вокруг сновали машины, автобусы, трамваи, она молитвенно сложила руки и огорчённо вспоминала: “Ах, как она не любила красный цвет!” “Кто?” – удивилась я, так как вопрос был не к месту. “Лиза из ‘Детей солнца’ ”, – с грустью и жалостью в голосе сказала Майя».
Родившись и воспитываясь в артистической семье, Майя рано начала бывать в театрах. Неизгладимое впечатление на неё произвёл спектакль во Втором МХАТе «Двенадцатая ночь», где роль Мольволио исполнял её родной дядя – Азарий Михайлович Азарин. А увидев другого дядю – Асафа Мессерера – в роли принца в «Лебедином озере», Майя в письме матери писала, что «Асаф витает в воздухе, как ангел».
Бо́льшую часть жизни она вела дневник. Но не всегда успевала записать впечатления о других и о себе любимой. То времени не хватало, то собранности. Поэтому пометки порой были немногословными.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«С первого класса обратила на себя внимание педагогов и балетмейстеров (матрёшки) Якобсона (Конференция по разоружению (китаец), матрёшки с соло – Долинской, Ванька и Танька, вальс Чайковского с Долинской), все спектакли Большого театра для детей.
Фея-крошка в Спящей – 11 лет.
Кошечка – Аистёнок. 11 лет.
Роза в Снегурочке. И т. д.
Серьёзные занятия. 7 класс. Пахита, Мелодия Рахман.
Элегия Рахман. Чига Якобсон. Экспромт. Пресса.
Реверанс <далее зачёркнуто> Долинская. Ритм и т. д.
Шпицберген II
Русалка цветы».
Несомненно, Майе очень повезло с тётей Елизаветой Мессерер, которая оставила записи о её детстве. Она смогла оценить не только черты непростого характера Плисецкой. Сама была актрисой, знала, что почём в творчестве.
Считалось, что эти записи, сделанные для семейного архива, утеряны. Я нашёл их в одной из неприметных папок Фонда Плисецкой в РГАЛИ. Оказалось, Майя Михайловна всю жизнь их хранила дома в комнате, служившей гардеробом, где всё было в хаотичном порядке. Потому что они с Щедриным всегда жили по принципу: всё в дороге, всё в пути.
Кто же ещё, как не тётя Эля, вот так мог написать о великой Плисецкой, когда она в 12 лет перед сном разыгрывала всевозможные роли своих будущих героинь.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Помню, как перед сном, в длинной ночной рубашке, стоя босиком на кровати, Майя, тоненькая, как тростинка, разыгрывала всевозможные образы. Ей было тогда 12 лет. То она была нежная Мария из “Бахчисарайского фонтана” и сама себя закалывала ножом вместо Заремы, затем удивительно красиво “умирала”. То становилась какой-то сказочной принцессой, то превращалась в загадочную Русалку. Целая вереница образов проходила перед моими глазами, непохожие своим внутренним содержанием, но одинаково удивлявшие своей оригинальностью и силой и запомнившиеся мне на всю жизнь.
Детство Майи, о котором можно вспоминать, как о детстве оригинальной, своеобразной, никому не известной девочки, детство, в котором бессознательно, но неуклонно сформировался художник, заканчивается к четырнадцати годам.
Весной 1940 года, при переходе в седьмой класс, Майя танцевала в балете “Пахита”, восстановленном для этого случая педагогом Гердт. Исполняла она заглавную роль Пахиты. Несмотря на то, что Майя была ещё ученицей, все, кто был на спектакле, приняли его взволнованно, восхищаясь красотой линий, воздушностью прыжков, её вдохновением и техникой исполнения. На балетных профессионалов, балетоманов, критиков и просто зрителей Майя произвела сильное впечатление.
Помню, как заслуженная артистка республики Вера Васильева, солистка Большого театра, говорила, что Пахита Майи – “это одно из самых ярких и глубоких моих впечатлений искусства”. Оркестранты говорили, что Майя была слитна с музыкой, что спектакль этот был праздником. Весь оркестр постукивал смычками о пюпитры, приветствуя её».
Конечно, тётя Эля была родным Майе человеком. Обожала племянницу. Поэтому даже если убрать из её записей пафос, то неизменным остаётся одно – Майю ждёт Большой театр. Если попадёт в хорошие руки.
Когда Плисецкая оказалась в училище в классе Елизаветы Павловны Гердт, легендарного педагога, Суламифь Мессерер считала, что о лучшем балетном наставнике нельзя было и мечтать. Однако сама Майя была отнюдь не в восторге. Выяснится это, когда она опубликует свои откровенно обнажённые мемуары.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«В балете она разбиралась слабо, скажу мягче, не до конца. Так мне показалось это после того, как я вкусила острого ясновидения вагановской школы. Обе вышли из недр Мариинки. Обе прошли одну муштру. Обе учились у одного педагога, обе дышали одним колдовским воздухом Северной столицы. Обе жили только балетом. Но аналитической мудрости, профессионального ясновидения природа Гердт не отпустила. Она видела, что это правильно, а это нет, но объяснить, научить, что, как, почему, “выписать рецепт” не могла. Диагноз она ставила верно, но как лечить – ведать не ведала…
“Ты висишь на палке, как бельё на верёвке”, – а что надо сделать, чтоб не висеть? Ваганова сказала бы прозаично – “переложи руку вперёд”. И балерина, как по мановению волшебства, обретала равновесие. Это называется школой. Простецкой, для постороннего загадочной фразой можно всё поставить на свои места. Вот крохотный пример.
Ваганова любила говорить:
– На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный, чтобы он не вывалился… И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным, сгруппированным, нерасхлябанным. А отсюда идут правильность осанки, верность положения вертлугов, спины. У Вагановой был глаз ястребиной точности. У Гердт этого не было».
Это было достаточно жестоко по отношению к Елизавете Павловне, которая всё-таки видела, как талантлива молодая балерина, и хорошо к ней относилась.
Но Плисецкая по-другому не могла. Она не выбирала выражений, когда речь шла о главном в её жизни – творчестве. Она, кстати, потом страдала от своей резкости, мучилась. Всё гадала, как бы обойти острые углы. Но изменить свою натуру, свой прямой, как палка-станок, характер не могла.
«Школьные учителя не раз жаловались мне на Майечкино поведение, – рассказывала Суламифь. – Возникали конфликты, из-за которых её довольно часто выгоняли из класса. На первых же уроках Гердт проявилась конфликтность Майиного характера. При её таланте ей многое давалось легко и от этого бывало скучновато. Скажем, всех просят встать в первую позицию, все стоят, Майя – нет.
Гердт: “Майя, в чём дело?”
Майя: “И не стыдно вам мучить детей, Елизавета Павловна! Разве выворотно так долго простоишь?”
…Разучивается балетный а ля’згонд, и Гердт просит не поднимать ногу высоко, сначала надо правильно поставить корпус. Майя закидывает ногу выше головы.
Гердт: “Майечка, я же просила!”
Майя: “А я что, стою неправильно?”
Она стоит, должна признать Елизавета Павловна, абсолютно правильно, но другие эту позицию ещё не освоили. “Ну других и поправляйте, – дерзит Майя. – Ведь потом-то придётся поднимать ногу как можно выше”.
Бедная Гердт! Елизавета Павловна разрывалась между восхищением своей ученицей и возмущением, которое та у неё вызывала. “Если бы можно было поставить Майе отметку не пять, а шесть, я бы поставила ей шесть”, – порой признавалась мне Гердт. Но на другой же день: “Иду к директору. В школе останется кто-то один: или эта Плисецкая, или я”.
Обе остались. И за годы занятий с Гердт способная, но вздорная девочка превратилась в выдающуюся балерину».
У Гердт Майя Плисецкая прозанималась целых шесть лет. В балете – большой срок. И всё же. Как она возносила до небес Ваганову, так безжалостно пинала Гердт.
Нет, как человек она была, по словам Плисецкой, славной, незлобливой, доброрасположенной. Общаться с ней было невероятно интересно – она знала Рахманинова, Куприна, Карсавину, Коровина, даже Блока. Но школы балетной, классической дать не могла. И в этом Майя Михайловна была убеждена до конца своих дней. Вот так эмоционально это отложилось в её памяти. В конце концов, имела право и на такие оценки.
«Балет – это каторга, но с цветами», как всегда метафорично выражалась знаменитая Фаина Раневская. Эти слова часто любят повторять артисты балета.
Плисецкая – не любила. Хотя, наверное, как никто знала изнанку балета. И как даётся его красота. Может, потому, что кроме сцены ничего в жизни больше не существовало. И определить это «каторгой», даже «с цветами», душа не лежала. Иначе зачем же тогда всю жизнь до дна этой «каторге» посвящать.
А вот о цветах она могла говорить бесконечно.
Ещё с малолетства её невероятно влекло к ним. Ярким, ароматным. Она так и будет их делить на пахучие и не очень. И обожать всю жизнь, особенно пахучие. Одни из самых счастливых минут её жизни, когда она стояла на сцене Большого под этим невероятным цветопадом из всех ярусов и поднебесной галёрки, а из зала шла волна восторга такой невиданной силы, что казалось, старинные стены театра не выдержат.
Сколько бы ей ни подарили букетов, приезжая домой, в отель, всюду, где бы она ни остановилась, она не ложилась спать, пока не расставит по местам все букеты, не подрежет стебли. И они будут радовать долго-долго. Когда бы я ни пришёл в её квартиру на Тверской, там всегда было цветочное раздолье. И если она шла по улице и видела понравившиеся ей цветы, она их тут же покупала, даже если дома всё было заставлено букетами. Ей хотелось продлить эту радость. В детстве, будучи невероятно любопытным ребёнком, она даже пыталась узнать, откуда берёт начало красота цветка. И как любой ребёнок, начинала отрывать лепестки…
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В то лето мы жили на даче в Химках. По соседству с нами жила сестра известного танцовщика Мордкина. У неё в саду посажено было много роз. Майя очень любила срывать ещё не распустившиеся бутоны и руками раскрывать их. Соседка с сокрушением заметила пропажу бутонов, но никак не могла понять, куда они деваются. И вот однажды она увидела меж кустами то тут, то там мелькающую золотисто-рыжую голову. Она схватила Майю и, крепко держа на руках, понесла к выходу. Майя долго, с интересом смотрела на неё, потом с любопытством спросила, лёжа на её руках: “А что ты со мной будешь делать?”».
Кстати, один из новых сортов пионов потом так и назовут – «Майя Плисецкая». Его выведет в 1963 году сотрудница Ботанического сада МГУ Анастасия Сосновец. Пион бледно-розового, местами почти белого цвета. По форме напоминают пышную балетную пачку…
А в детстве стать балериной она не мечтала – её просто отдали в балет. Но придумывать себе красивую легенду Плисецкая не стала. Правда жизни сильнее преданий.
Глава третья
Великая родня. «Больше всего боюсь родственников»
– Чего вы боитесь больше всего? – спросили однажды Плисецкую во время сьёмок телефильма о ней.
– Родственников! – вырвалось у неё.
У участников съёмки от удивления поднялись брови. Настолько неожиданным для всех был выпаленный ответ. Но только не для самой Майи Михайловны.
С большой роднёй ей повезло в жизни, наверное, как никому другому. Но это был тяжёлый крест. Чехов, как известно, утешал: «Умей нести свой крест и веруй». Но «веруй» – это не про Майю Михайловну.
У неё как-то не складывались отношения с церковным миром. «Я верю в то, что чувствую. Не могу сказать, что верю в Бога, который на небе». Это ее слова. Сын Мариса Лиепы Андрис рассказал мне такую историю. Однажды балерина зашла в храм, не то чтобы помолиться, она не была истово верующей, просто захотелось побыть наедине с небесами. И вдруг у неё ни с того ни с сего полились слёзы, да так сильно, что она остановить их не могла. Растерялась, не понимала, что с ней происходит. Бросилась на выход, на солнце, на свет белый. На удивление, всё тут же прошло. Словно ничего и не было.
Больше она старалась не заходить в действующие храмы. И не вспоминать об этом.
Поэтому несла свой крест, доверяясь только себе. Ну и ещё Родиону Щедрину, которого избрала себе в спутники раз и навсегда.
Она была жёстким реалистом. Родню ведь не выбирают. Она даётся нам свыше, её или любят всем сердцем, или на дух не переносят, или просто не замечают. Майя так и жила.
У мамы было девять братьев и сестёр. У отца – два брата и две сестры. Классические большие еврейские семьи. Шумные и неопровержимо талантливые.
Ленинградскую двоюродную сестру Эрочку, из Плисецких, «свет мой в окошке», это её слова, обожала. Со знаменитой тёткой, примой Большого Суламифью Мессерер, отношения были сложными, к концу жизни они считали себя врагами. А часть близких оставались вообще неизвестными, настолько большой была родня. Но порой кто-то из них всё же давал о себе знать, когда она стала мировой звездой. Разумеется, с какой-нибудь просьбой. Сохранилось письмо некой Лифины Савельевны Плисецкой из Москвы. По её словам, их с Майей отцы были двоюродными братьями. И она якобы тоже очень похожа с Майей, все вокруг так и говорят об этом, но они никогда не встречались. Незнакомая Лифина просила помочь иммигрировать из Советского Союза. «Вас знают и любят во всём мире, никто не сможет отказать Вам!» Неизвестно, что ответила и ответила ли Плисецкая на это письмо.
Саму Плисецкую долгое время подозревали в том, что она уж точно готова сбежать на Запад, и не выпускали на заграничные гастроли театра. Но она не уехала. Как признавалась в наших разговорах, «сначала боялась того же КГБ, вдруг убьют, да и о родне думала, им же отыграется». Особенно о маме, которая и так настрадалась сполна, как «жена врага народа».
К тому же одолевали мысли совершенно другого, прямо противоположного свойства. После ухода со сцены Улановой она стала первой балериной Большого. «Положение завидное. Это тоже удерживало меня», – честно признавалась она. А после того, как в её жизни появился Родион Щедрин, уже и не хотела. Она улетала на гастроли, а он оставался в Москве. Как заложник.
Но вот её тётку Суламифь ничто не остановило: находясь в Токио в 1980 году, она вместе с сыном попросила убежища в Америке. Фамильная решительность и резкость перевесили всё. И то, что это может подкосить жизнь звёздной племянницы, и чувство Родины, которая дала Суламифи всё – и даже отправила в Японию создавать школу балета. Но у неё с Плисецкой кровь родная, а вот сердце чужое.
Кстати, старший брат отца Майи Михайловны, Израиль, тоже уехал в Америку. Правда, случилось это ещё до революции, Советского Союза не было даже в планах. Из Белоруссии в начале прошлого века немало народа ехало за океан в поисках лучшей доли. Уже гораздо позже, в 1934 году, Израиль, ставший Лестером Плезентом, приедет в Москву проведать брата Михаила. И тут точно убедится, что выбор в жизни, став американцем, сделал верный. Михаил и его жена Рахиль жили, по его меркам, очень скромно. И при этом отказались от его подарка – 20 долларов: вот уж этого он никак не мог понять. А они просто боялись. Вдруг кто-то из соседей донесёт. Грозное дыхание кампании по выявлению «врагов» уже чувствовалось.
После Великой Отечественной войны Лестер ещё раз попытается наладить контакты, но это в Советском Союзе не приветствовалось. Посылки возвращались, любые связи заграничных родственников бдительным КГБ пресекались.
Правда, когда Майя Плисецкая собралась вместе с Большим театром на первые гастроли в Америку, её пригласили в компетентное ведомство, с которым у неё всю жизнь были свои счёты из-за расстрелянного отца. Можно было ожидать, что тут-то она выложит им всю правду-матку. Но Майя Михайловна, как ни тяжело ей было, сдержалась. Всё-таки предстояли гастроли в Америку – а её невыносимо долго не выпускали за границу. На Лубянке вполне добродушно предупредили, что пообщаться с далёкими родственниками не проблема. Но самого главы американской ветви Плисецких в живых уже нет, только дети, внуки.
Американская мечта Плисецких не просто воплотится в жизнь. Уплыв в 1912 году в Америку, родной дядя Плисецкой Лестер Плезент пробьётся – вот она, порода, та, что ведёт по жизни, – в самую элиту тамошнего общества. В команде Джона Кеннеди станет советником по юридическим вопросам.
Она, конечно же, свидится со своей заокеанской роднёй. Тем более что в Америке уже знали, кто такая Майя Плисецкая. По словам Стенли Плезента, сына Лестера, его отец много раз ходил в местный кинотеатр, когда там крутили фильм о Большом театре и советском балете.
Майя и Стенли после встречи даже будут немного переписываться. В основном их переписка носила деловой характер: Стенли занимался юридической стороной издания мемуаров Плисецкой в Америке.
Но какого-то невероятно душевного сближения, как в России принято, судя по всему, не случилось: это были уже американцы – совсем чужие люди. Тем более что Плисецкой и в России хватало родственников, с которыми у неё всегда были сложные отношения.
Плисецкие
Вообще-то податься за океан в поисках лучшей и спокойной доли пыталось всё гомельское семейство Плисецких. Так что в России могло и не быть великой балерины: она бы просто не родилась.
В 1906 году царская держава уже вовсю дышала революцией. Хотя в белорусских губерниях вооружённых восстаний пока не было, но даже в небольшом Гомеле всё же было неспокойно. Уже случился первый еврейский погром. Семейство Плисецких, – Мендель Меерович и Сима Марковская, – перебравшееся сюда с Украины, из села Плесецкое, что под Киевом, стало собираться за океан.
Заработав денег на дорогу на продаже местных наливных яблочек, они оформили документы. И Мендель (Эммануил) Плисецкий, отец семейства, пока один, прибыл на остров Эллис, где находился главный в Соединённых Штатах пункт досмотра и обработки иммигрантов.
И вот тут-то судьба не сложилась, его будто сглазили в самом прямом смысле. Менделю во въезде в Америку отказали из-за сильного покраснения глаза, который вечно раздражала растущая внутрь ресница. Раньше, дома, жена зловредную ресницу просто выдёргивала. На пароходе, где он плыл, помочь никто не рискнул. Местный американский врач осматривал в день сотни человек, сильно не вникал что к чему, да к тому же не был окулистом. Поэтому, опасаясь эпидемии трахомы, которая тогда часто давала о себе знать и вела к полной слепоте, справку о том, что он здоров, ему не дали. Соответственно, вожделенное разрешение на въезд в США осталось мечтой.
Так в судьбе целого поколения Плисецких произошёл крутой разворот: Мендель и его пятеро детей, в том числе будущий отец балерины, остались в Гомеле, яблоневом и пропылённом, как его описывала в своих воспоминаниях Майя.
А через несколько лет яростная революционная круговерть захватит и провинциальный Гомель. Тут и Петлюра побывает, и анархисты погуляют. Город будет переходить из рук в руки, пока не установится наконец власть большевиков. Революционные идеи построения справедливого мира так увлекут семнадцатилетнего Михаила Плисецкого, что вскоре он окажется в кавалерийской бригаде. Будет участвовать в Гражданской войне и даже вступит в партию, увлечённый мечтой большевиков сделать сказку былью. Как потом будет рассказывать одна из родственниц Плисецких, тётя Сима, бравый военный в 1918 году приезжал в Гомель. И очень гордился выпавшей на его долю миссией. Какой точно была биография отца, Майя до конца не знала. Достоверных сведений о нём было мало. Вот что удалось выяснить.
Михаил Плисецкий родился 27 марта 1899 года в Гомеле. С тринадцати лет он уже работал. С марта по август 1919-го проходил службу в Красной армии. А уже в 1920–1921 годах был военным следователем особого отдела Днепровской военной флотилии. В 1921-м работал редактором газеты «Маяк». В 1922–1923 годах – член комиссии по организации Центрального дома крестьянина. В 1924–1926-м – помощник секретаря ВЦИК. В 1928–1929 годах – старший директор директората «Разноимпорт» Наркомата торговли СССР. В 1929–1932-м – директор Кадомских совхозов «Скотоводобъединения» в Уральске. В августе 1932-го Плисецкий был назначен начальником строительства рудника «Баренцбург», приобретённого Советским Союзом у голландской компании, в 1932–1934 годах работал начальником рудников «Баренцбург» и «Грумант-Сити». В 1933–1936 годах – управляющий трестом «Арктикуголь».
В своих воспоминаниях Майя Плисецкая назовёт отца настоящим Дон Кихотом: он исступлённо верил в возможность осчастливить человечество. Как и все настоящие коммунисты той поры.
Понимая, что боевого опыта для этого мало, уже в мирное время Михаил будет учиться в Институте экономики, работать помощником секретаря ВЦИК Алексея Киселёва, в Наркоминделе, Внешторге. В общем, трудится всюду, куда пошлёт партия. И даже неожиданно станет заниматься организацией киносъёмок, возглавив «Узбекфильм». Самая что ни на есть красная номенклатура. Но ещё с редкой человеческой натурой.
Он был высокого роста, красавец, за какое дело ни брался, справлялся блистательно. Он и по натуре был «зажигатель»: азартно играл в бильярд, карты, любил розыгрыши, в компании был вечным заводилой. По словам Плисецкой, в его серо-зелёных глазах всегда играли искорки. Вот откуда хулиганистый характер дочки, которая с детства не давала никому покоя.
Увидев Михаила в студенческой компании, Рахиль Мессерер тут же влюбилась. Она училась вместе с его братом Владимиром в киношколе. Младший брат их и познакомил, на свою голову. Сам на красавицу Рахиль заглядывался. Но удача в любви улыбнулась Михаилу.
Дядя Владимир очень нравился маленькой Майе. Он был красив, как все Плисецкие, и очень смел. Выступал в эстрадной антрепризе Клавдии Шульженко с акробатическими трюками. И с первых же дней Великой Отечественной войны оказался на фронте. После тяжёлого ранения он вновь отправится на фронт, где геройски погибнет.
Вот как об этом писал, ссылаясь на архивный материал, Константин Грищинский, автор книги «Герои рядом с нами», изданной в Ленинграде ещё в 1982 году:
«27 июля 1941 года во время возвращения группы на свою территорию разведчикам пришлось вести ожесточённый бой. Противник окружил моряков, начал наступление. При приближении врага Плисецкий со своим помощником бросил 14 гранат, уничтожил до 20 вражеских солдат, создав панику, которую умело использовал для прорыва. В этом бою Володя Плисецкий был ранен в ногу.
Его отправили в Ленинград, в Центральный военно-морской госпиталь. В госпитале главстаршину Плисецкого навещали член военного совета флота и начальник разведки КБФ, собратья по мирной профессии. В палате, где он лежал, побывала и Клавдия Ивановна Шульженко. В клубе госпиталя её ансамбль давал для раненых небольшой концерт. Володя Плисецкий, поддерживаемый медсестрой, спустился в клуб. В программе ансамбля был номер, называвшийся “Трио Кастилио”, в нём должны были участвовать двое мужчин и женщина. Но в этот раз на сцену вышли только двое. “Товарищи моряки, – произносит Клавдия Шульженко, – артисты покажут вам лишь то, что можно показать без третьего партнёра. Третьего нет, потому что он сейчас среди вас, в этом зале раненый, как и вы, боролся с фашистами”. В клубе наступила тишина. Зрители оглядывались по сторонам. Наконец, скромняга Плисецкий встал, держа на весу обмотанную марлей ногу, и слегка поклонился. Давно не слышал клуб таких аплодисментов.
Много раз потом суровой осенью 1941 года Владимир Плисецкий попадал в опасное положение. Один раз ночью группа разведчиков вышла на лыжах к заливу. Когда рассеялась предрассветная мгла, показался вражеский берег. Командир подал знак. Все четверо, вытянув цепочку, направились к торосам, и в этот миг заговорила искусно замаскированная огневая. Свинец скосил двоих. Плисецкий и ещё один боец были ранены, но у них хватило сил уползти за торосы. Захватить разведчиков живыми врагам не удалось. Бойцы встретили фашистов гранатами, последние две гранаты оставили для себя. Взрывы прогремели почти одновременно. Это произошло 15 декабря 1941 года».
Геройски погиб на фронте и Марк Езерский, сын сестры Михаила Лизы. Окончив ускоренно курсы при Инженерном училище, он тоже отправился на фронт. И во время одного из боёв, чтобы не сдаваться фашистам, подорвал в кавказском ущелье и себя, и конструкции, преградив врагу дорогу.
Смелые и отважные были мужчины рода Плисецких.
Сама Лиза Плисецкая (в замужестве Езерская) всю блокаду пережила в Ленинграде. Правда, маленькую дочку Эру удалось эвакуировать. И она потом вернулась в Ленинград. О ней подробнее я ещё расскажу. Она того заслуживает.
В Ленинграде жила ещё одна сестра отца – Мария, Маня, как её звали по-домашнему, по мужу Левицкая. Муж – крупный ленинградский инженер, сидел дважды по политическим доносам. Но то, как каток сталинских репрессий прошёлся по всему роду Плисецких, – отдельная история.
В детстве Майя даже жила какое-то время у ленинградской бабушки. И эту родню, жившую в городе на Неве, Плисецкая явно любила больше. Так сложилось. Может, потому что завоевать место под солнцем в искусстве они не стремились. Плисецкие – большей частью учёные, инженеры, исследователи Арктики. И знаменитую балерину никакими особыми просьбами не утомляли. Так что общением с ними Майя наслаждалась без опаски.
Мессереры
Принято считать, что семья, где родилась мать Плисецкой, Рахиль Мессерер, – уроженцы Литвы. Сама Плисецкая в годы перестройки (после 1990 года) получила гражданство Литвы и даже кусочек земли недалеко от озера Тракай. Они с Родионом Щедриным построили там небольшой домик, где любили проводить время.
Мессереры действительно из литваков. Так называют группу лиц еврейской национальности, которая сформировалась ещё во времена Великого княжества Литовского. Но по словам Александра (Аминадава) Мессерера, дяди Майи, литовский язык никогда не был родным в их семье. Родители (то есть дедушка и бабушка балерины) по-польски и по-литовски немного понимали, но разговаривать не могли. Их родным языком был идиш. Ну а поскольку Литва была частью Российской империи, русский они всё-таки знали хорошо. И с детьми разговаривали по-русски, потому именно этот язык для детей и был родным.
Рахиль Мессерер – пятый ребёнок Менделя (Михаила) Мессерера и Шимы (Симы) Шабад – родилась в Вильно, в старом еврейском районе Антоколь в большой шумной семье.
Сам глава семейства был родом из белорусской глубинки. Как выяснила сотрудник Национального архива Литвы Галина Баранова, Мендель Мессерер – уроженец местечка Долгиново, что под белорусским городком Вилейка. Родился предположительно в 1866 году. Когда переехал в Вильно, женился: 19 января 1895 года был заключён брак между долгиновским мещанином из Вилейского уезда Менделем Берковичем Мессерером двадцати девяти лет и антокольской мещанкой Шимой Мовшовной Шабад двадцати четырёх лет.
А в Москву Мессереры, опасаясь еврейских погромов, перебрались в 1904 году. Михаил Мессерер приехал сначала один и экстерном сдал здесь экзамены на зубного врача. Получив диплом, он как еврей, имеющий высшее образование, обрёл право на местожительство в Москве – и уже тогда перевёз семью.
Первый ребёнок Мессереров умер. По словам Майи, дед Мендель долго ещё вспоминал девочку, мол, была сущей красавицей. Утешением стали дети, которые появлялись друг за другом как грибы после дождя: Азарий, Маттаний, Моисей, Асаф, Суламифь, Эммануил, Аминадав. Что ни имя, то библейская песнь. Потом, уже в Москве, родилась Элишева (Елизавета). В столице всем им родители дадут русские имена. Так проще было жить. После смерти жены дед Плисецкой женился ещё раз, вторая жена родила дочь Эреллу.
Майя Плисецкая упоминала в своих мемуарах о неких далёких предках бабушки её мамы, которая носила фамилию Кревицкая или Кравицкая. По словам архивистки Галины Барановой, в ревизских сказках Долгиновской еврейской общины за 1850 год есть списки Кревицких. Но состояли ли они в родственной связи с Мессерерами, сейчас уже не установить. Вот такое бесконечное, неиссякаемое, как лесной родник, родословие.
Дед Плисецкой стал в Москве не только известным зубным врачом. Он был человеком разносторонне образованным, знал восемь языков. Всю первую половину жизни ему хотелось вырваться из глубокой провинции, чтобы обучить детей искусству. Он и сам страстно увлекался театром. Среди его пациентов были известные актёры. Так сложился свой театральный круг, похожий на некий артистический салон.
Первым, кто по-взрослому выбрал театральную стезю, был старший сын Азарий. Он поступил в Драматическую студию Вахтангова. А когда стал блистать на сцене Второго МХАТа, его заметил сам Евгений Вахтангов и предложил взять творческий псевдоним Азарий Азарин. «Я плакал от присутствия на сцене таланта!» – такую записку передал Азарию знаменитый актёр Михаил Чехов после его дебюта в роли Левши в лесковской «Блохе».
«Следующим в нашей семье музы соблазнили Асафа», – шутила Суламифь Мессерер. В 16 лет он впервые попал в Большой театр на «Коппелию» и настолько увлёкся балетом, что уговорил старшую сестру Рахиль поехать вместе с ним в балетную школу театра. Его как великовозрастного не взяли. Но Асаф не сдался (в их породе было не принято отступать) и тайно от родителей поступил в частную студию знаменитого танцовщика Михаила Мордкина, партнёра Анны Павловой. Занимался увлечённо, порой до изнеможения. И всё время переживал, что родители узнают о таком несерьёзном увлечении, – и с балетом будет покончено. И тут судьба ему улыбнулась. В студию в поисках талантов заглянул выдающийся хореограф Александр Горский. Искал он отчасти вынужденно. После революции многие артисты балета уехали за границу. Даже в Большом не хватало ярких танцовщиков. А у Горского был особый нюх на балетный дар. Через два года занятий в классе Горского молодое дарование взяли в труппу Большого театра, где через несколько месяцев он уже танцевал ведущие партии.
Рахиль, мама Майи, тоже не прошла мимо искусства: увлёкшись кино, поступила во ВГИК. Ещё студенткой стала активно сниматься, причём в главных ролях.
Ра Мессерер стала настоящей звездой немого кино. Так её и представляли в то время. Она много снималась, играя угнетённых женщин Востока – жён мужей-тиранов. Её восточный тип лица очень нравился режиссёрам подобных фильмов.
Вот как описывала Рахиль всё та же Суламифь: «Печальные глаза. Чувственные скорбные губы. Миниатюрная, изящная, она очаровывала кинорежиссёров внешностью рафаэлевской мадонны…»
Эта удивительная красота, редкостная гармония черт перейдёт и дочке Рахили. В Америке во время первых гастролей её будут сравнивать с мадоннами Боттичелли, публикуя его картины рядом с фото балерины.
Большинство детей и внуков московского зубного врача в итоге не просто ушли в искусство. Они стали супердинастией в русской культуре. В 1930-е годы в Москве прошёл целый творческий вечер Мессереров во МХАТе. Несмотря на то что начинался он необычно поздно, в полночь, ажиотаж стоял такой, что вызвали конную милицию. Зрители рвались сюда попасть, предвкушая невероятное зрелище. Ещё бы! Азарий Плисецкий в своей книге «Жизнь в балете» приводит программу творческого бенефиса Мессереров:
«Из программки можно было узнать, что на вечере будут играть сцены из спектакля “Чудак” А. Афиногенова, “Хорошая жизнь” С. Амаглобели, “Волки и овцы” А. Островского, “Двенадцатая ночь” Шекспира – с участием Азария Азарина и Елизаветы Мессерер. Также будут показаны отрывки из кинокартин “Жена”, “Прокажённая”, “Сто двадцать тысяч в год” с участием Ра Мессерер. Суламифь Мессерер исполнит “Танец с обручем”, Асаф Мессерер – “Танец футболиста”, вместе они станцуют па-де-де из балета “Дон Кихот”».
Именно Суламифь разглядит в рыжей непослушнице талант балерины, несмотря на неправильные, по балетным стандартам, стопы и угловатость фигуры. А когда Плисецкая станет танцевать в Большом, то как раз класс дяди Асафа, сменившего карьеру известного танцовщика на призвание талантливейшего репетитора-педагога (по его учебнику техники балета учатся до сих пор), станет для неё главным и определяющим. Только он мог усмирить её непокорный нрав и направить неуёмную энергию в нужное русло.
Не только Майя, но и ещё двое детей Рахили Мессерер и Михаила Плисецкого – Александр и Азарий окажутся на сцене Большого театра, став артистами балета. Правда, всю жизнь проведут в тени своей гениальной сестры.
Это будет их главная роль и на сцене, и в жизни. Пьянящего счастья она не приносила. Скорее тяжелое испытание. Не позавидуешь.
Кровная обида
Но и Майе Плисецкой такая большая родня благодатной радости не принесла. Родственники оказались богаты не только талантами.
«Ты, Майя, оскорбила родных. Их нет. Они уже не могут причитать. Даже в тряпочку. Поэтому комментарии к твоей книге (которую считал бы хорошей, если бы ты совсем не касалась родных) подписываю и от их имени. Они были бы со мной согласны.
Азарий, Маттаний, Рахиль, Асаф, Эля, Нуля, Нодя.
25.08.94».
Родной дядя Александр Мессерер написал Майе не сразу. Раздумывал или, может быть, не решался. В итоге получился манифест. Таким сильным будет его возмущение.
К письму, написанному от руки, Александр (Аминадав) Мессерер приложит несколько печатных листов комментариев, словно набранных для печати. Может, хотел где-то опубликовать. И вот теперь это письмо впервые опубликовано. По их тону видно, что это один большой жгучий родственный упрёк: «Майя, как же ты могла? Мы ведь не чужие».
Могла. Характер такой. Иначе не была бы сама собой. В невероятной по силе эмоций и откровений книге «Я, Майя Плисецкая…» она выпалит правду-матку в лицо всем.
Не пожалеет и родственников. Кого-то вспомнит добрым словом, с любовью, а кого-то ославит, заклеймит. Первые – возрадуются, что их имя вписано в историю светлой краской, вторые – онемеют от возмущения, не в силах что-либо изменить. А больше всех возмутятся те, кого она не посчитала нужным даже упомянуть. Как младший брат Азарий, который с обидой напишет об этом через много лет уже в собственных мемуарах.
Что же такого узнали о себе родственники?
Александр утверждал, что родным языком для семьи Мессерер был не литовский, как написала Майя, а русский. Литва входила в состав Российской империи.
Разве на такое обижаются?! Майя Михайловна появилась на свет в Москве и не могла помнить, в отличие от дяди, те времена. А дедушка с бабушкой действительно жили в Вильно, да и мама Рахиль там родилась. Слегка напутала с языком, но такое бывает не только с великими.
Однако не это больше всего задело за живое.
Приведу дословно воспалённые строки из комментария дяди Александра к книге Плисецкой «Я, Майя Плисецкая…».
Страница 21:
«У матери “пунктик”! Майя думает, что читатель, к которому она часто обращается, поймёт и поддержит её отношение к матери. На самом деле всех, кроме Щедрина, будет шокировать это словечко, такое пренебрежение, неуважение к матери.
Здесь же Майя клевещет на своего отца. Будто его раздражала любовь матери к родным и их обилие. Наоборот, его очень радовало, что у Мессереров и Плисецких большие семьи, он очень внимательно, с любовью относился ко всем родным, рад был, когда все Мессереры собирались у него. А бывало это очень часто и в Москве – у Сретенских Ворот, а затем в Гагаринском переулке, и на дачах – в Домодедове, Серебряном Бору, селе Крылатском, в Химках, Малаховке, Загорянке. Если бы он не хотел близости родственников, то при его твёрдом характере он быстро бы их отвадил. Он не был мягкотелым человеком, не могущим противиться нашествию родственников или желанию жены. Он с удовольствием проводил свободное время со всеми нами – от старшего Азария до меня.
Да и сама Майя в те времена любила родных. Очень любила Миту, обожала Асафа, как танцовщика, любила Элю, которая ей пела и рассказывала старинные сказки, меня – я с ней играл и гулял (я на 9,5 лет старше её), Эммануила, который её двухлетнюю спас от неминуемого падения из окна четвёртого этажа.
Таким образом, родственникофобия Майи – не наследственная болезнь, а благоприобретённая и весьма усиленная влиянием Щедрина».
Страница 18, первый абзац:
«Л. Ю. Брик считала большим изъяном “молодой” многочисленность родни. А вот Лев Толстой, как известно, был счастлив тем, что у него много родственников. Ко всем был он внимателен и благожелателен, с удовольствием общался с ними».
Страница 12, второй абзац:
«Майя вспоминает, что её, маленькую, трепали за щёчку, приставали к ней. Это могли делать только редко видевшие её дальние знакомые. Среди наших многочисленных родственников это не было принято. Никто так не делал. Например, мои “приставания” (когда ей было четыре-пять лет, а мне четырнадцать-пятнадцать) заключались в том, что я поднимал её и с размаху бросал на подушки. При этом она визжала от восторга и, задыхаясь, кричала: “Ещё и ещё!”»
Страница 24:
«Отец не был рыжеватым. Настоящей шатен. Майя совсем на него непохожа».
Страница 26:
«Файер и Тарасова правильно делали, что не упоминали о своих заграничных родных. Майя тоже ни в одной анкете не писала о своих американских родственниках. Наоборот, всегда писала: “Родственников за границей не имею”. Так все делали. И нечего причислять себя к “смельчакам”, которых ждала суровая кара».
Страница 27:
«“Дети и внуки ленинградских тёток в брежневские времена врассыпную бежали от американских родственников”. Можно подумать, что Майя принимала их».
Страницы 60–61:
«“Я получила разрешение навестить маму и отправилась одна”. Неправда! Не одна, тринадцатилетняя, а со мной, 23-летним. Никакого разрешения не требовалось: Рахиль с Азариком были уже не в лагере, а в ссылке, на “вольном” поселении в Чимкенте. Мой брат Эммануил взял нам билеты (никакой орденской книжки не нужно было), и мы поехали. Деньги были у меня в потайном кармане, а 50 руб. в заднем кармане брюк. Их у меня тоже вытащили, когда мы входили в трамвай “А” у Сретенских Ворот, чтобы проехать одну остановку до Кировских, где пересесть на метро и ехать на Казанский вокзал».
Страница 68, шестая строка:
«“Помогли хлопоты”. Чьи? Майины, что ли, пятнадцатилетней школьницы? Хлопоты Миты и Асафа».
Страница 75:
«Абсолютно, мягко говоря, неправда. В очередях не Майя стояла, а я. Всё, о чём она здесь пишет (номера на ладонях, километровые очереди), было моей заботой. Я приехал в Свердловск в октябре 1941 г. и все два года эвакуации мы жили вместе, в одной комнате – Рахиль, Майя, Алик, Азарик и я. Кроме “отоваривания” карточек и тому подобное я раз в две недели ездил в Билимбай и привозил оттуда на санках и поезде картошку, чем мы в основном и питались все пятеро.
Майя даже не упоминает обо мне в Свердловске. Бог с ней, это её дело. Но приписать себе то, что делал я?! Она и карточек в руках не держала, всегда были они у меня.
Билеты в театр она не покупала. Не стояла за ними в очереди. В театре были знакомые, и она там занималась в балетном классе, у неё был пропуск в театр».
Страница 82, третья строка:
«“Надо было одеваться, кормиться и помогать братьям”. В те первые годы работы Майи в театре вся семья была на иждивении Миты, вплоть до того времени, когда Майе назначили балеринский оклад».
Страница 201:
«“Шура Красногорова”. Человека с таким именем не существует. Есть у Майи “главная” поклонница (с сороковых годов до сегодняшнего времени) Шура Ройтберг. Но Майя не переносит, боится, стесняется, не хочет ничего еврейского на людях, поэтому в своей книге она “перевела” фамилию Ройтберг с немецко-еврейского идиша на русский: ройт, rot – красный, berg – гора. Сочинила вместо Ройтберг “Красногорова”. Ну как охарактеризовать это? Только из уважения к читателю не буду писать нехороших слов. А следовало бы.
Где же, Майя, твоя гордость, о которой ты не единожды говоришь в своей книге?! (“Я гордая”, “Гордость не позволила”.)
Гордый человек не тот, кто кричит “я гордый”, а тот, кто ведёт себя всегда достойно. Гордость и самовлюблённость не одно и то же.
В этой связи обращает на себя внимание, что своего “малолетнего брата”, “младшего братишку” Майя ни разу не назвала по имени. Средний брат – Александр, Алик, а младший – без имени. Тут дело в том, что у младшего еврейское имя – Азарий. А ведь у Майиных деда и бабушки родной язык литовский. Как тут не вспомнишь Жириновского, у которого папа – юрист. Думается, что по той же причине не упоминается имя бабушки – Сима Моисеевна. Уж очень не по-литовски звучит».
Страница 434, вторая строка снизу:
«Об испанском художнике спектакля “Мария Стюарт” хоть и одна всего фраза, но ёмкая, прекрасно характеризующая художника и его работу. А о художнике “Кармен-сюиты” Борисе Мессерере – лишь “Боря заканчивал ажурный макет”».
Страница 343:
«Хороший, плохой? Красно-чёрно-жёлтый. А ведь сценография и костюмы “Кармен-сюиты” талантливейшие, на том же художественном уровне, что и хореография, и музыка. И прославился Борис Мессерер своими постановками балетов и драматических спектаклей в России не меньше, чем Хуго де Ана в Испании. Но Боря же родственник…»
Безусловно, дядя Майи явно перебарщивал в оценках, не выбирал выражений, настолько обида застила глаза, а гневные эмоции переполняли.
Лондонской тётки Суламифи Мессерер в этом списке «оскорблённой родни» не будет, хотя ей досталось едва ли не больше всех. Но обиду она затаит. И даже немного отомстит, что ли. В своих мемуарах, которые увидят свет позже откровений Плисецкой, нет-нет да и обозначит, что если бы не она, Суламифь Мессерер, то ещё не известно, кем бы стала Майя. Тётя действительно в судьбе Плисецкой сыграла немалую роль. Какую – об этом расскажу позже.
Младший брат Азарий тоже не подписался под письмом дяди Александра. Хотя имел законное право обидеться. В книге сестры он фигурирует просто как младший братик. А ведь именно Азарий держал связь с Альберто Алонсо, когда задумывалась «Кармен». Кубинский балетмейстер на нём и его партнёрше опробовал свои прикидки будущего балета с Майей. Азарий жил тогда в Гаване и работал в кубинском балете, даже танцевал с сестрой знаменитого хореографа.
А может, Майя Михайловна так и не смогла простить брату того, что, когда нужно было переезжать на новую квартиру, Азарий, по её словам, не забрал архив балерины, бросил какие-то картины и вещи. Не смог, забыл, не успел – непонятно. А дом быстро снесли. Её самой в Москве в тот момент не было. В том архиве как раз было много из того, что относилось к первой половине её творческой деятельности.
Но это была не первая их ссора.
Азарий окажется рядом с Майей, когда она по приглашению испанской королевы стала руководителем Национальной балетной труппы, чтобы помочь старшей сестре справиться с новым делом. Всё-таки танцевать и руководить – это разные профессии. А судя по мемуарам балерины, его как будто там и не было. Они ведь в итоге в Мадриде сильно разругались.
Как пишет в своей книге сам Азарий Плисецкий, «…охлаждение в отношениях с Майей после Испании продолжалось еще некоторое время, но в конце концов сменилось сближением, ведь после ухода из жизни Алика и мамы мы были друг для друга самыми родными людьми».
Азарий Михайлович приезжал в Москву из Лозанны, где он живёт, несмотря на свои восемьдесят восемь, немного работает в труппе Бежара. Мы встречались. И договорились даже поговорить обо всём. Встреча была назначена на утро. А поздно вечером, почти ночью, он написал, что «…вопросы предполагают длительные объяснения, в которые я не хочу вдаваться и полемизировать с Вами. Сожалею, если разочаровал Вас». В общем, не хочет возвращаться в прошлое. И отменил интервью.
Да, конечно, кровная обида родни на Майю была сильной и большой. Родственников по-человечески можно понять. Их выставили напоказ. Или, наоборот, как модно говорить, «отменили». Но стала ли Майя Плисецкая от этого менее великой? Ведь её ценили, любили, внесли в историю навсегда вовсе не за отношения с родными – хотя это, конечно, может отравить жизнь, а может украсить.
Родня умела выставлять своей великой родственнице счёт. И не раз. Справедливо и не очень. Как сказал мне при встрече Борис Мессерер, у Майи была такая ослепительная жизнь (так им казалось со стороны!), что многим сородичам тоже хотелось погреться под этим солнцем. Они считали, что это и их жизнь тоже.
Плисецкая всю жизнь жила под прицелом своих родственников. И это действительно был её крест.
Глава четвёртая
Родители: от ссылки до расстрела
«Миша был вызван в Москву, арестован в ночь на 30 апреля 1937 года. Нашла его в “мясорубке” Лефортове. Потом перестали принимать передачи. На розыск, в какой тюрьме, получила ответ – десять лет без права переписки. В дальнейшем сообщали, что, мол, умер в 1941 году в лагере», – из рассказа Рахили, жены Михаила Плисецкого.
Больше выяснить ничего не удавалось. Ни в органах НКВД, ни в госструктурах, ни среди многочисленных знакомых. Как будто все сговорились, – а муж был не последний человек, крупный государственный руководитель. Тем тревожнее было на душе. Но Рахиль продолжала биться о неприступную стену молчания. И всё боялась, что родит раньше времени. Она была беременна третьим ребёнком – Азариком.
Предчувствие беды появилось почти два года назад. Летом 1935 года Михаила Плисецкого срочно вызвали в Москву. Вначале казалось, что просто повысили, и это хорошо. Назначили на солидную должность в «Арктикугле». Дали новую квартиру в Гагаринском переулке, чёрную «эмку» с персональным водителем. Даже приказом наркома угольной промышленности отметили за хорошую работу. Он пропадал на службе сутками. Майя тем временем бегала в балетную школу на Пушечной, переживая за свои батманы и арабески. Радоваться бы, что жизнь становится всё лучше.
Но отец был как-то невесел. А однажды вернулся раньше времени домой совсем угрюмый. Лёг прямо в одежде на кровать, молча уставился в потолок. Майя подошла, присела рядом:
– Тебе нездоровится, папа?
– Меня выгнали из партии, дочка.
А вскоре его уволили с работы. Он осунулся, почернел. Почти не брился. Рахиль места себе не находила, но утешить не получалось. Муж ушёл в себя.
Близился Первомай. Михаила куда-то вызвали, домой он вернулся повеселевшим. Оказалось, дали гостевые билеты на Красную площадь, где должна была пройти первомайская демонстрация. Ура! Майя тут же бросилась к матери выбирать платье…
Но платье не понадобилось.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Это было 30 апреля 1937 года. На рассвете, за несколько часов до Первомая, под самое утро, часов в пять, лестница заскрипела под чугунной тяжестью внезапных шагов. Отца пришли арестовывать. Эти аресты на рассвете теперь уже многократно описаны в литературе, сыграны в кино, на театральной сцене. Но прожить это самой, поверьте, очень страшно. Незнакомые люди. Грубость. Обыск. Весь дом вверх дном. Ревущая, цепляющаяся, беременная – с пузом, растрёпанная мать. Надрывно кричащий, разбуженный, спросонья, маленький братец. Одевающийся дрожащими руками, белый, как снег, отец. Ему неловко. Отрешённые лица соседей. Разухабистая понята`я с зажжённой папиросой в зубах дворничиха Варвара, не упускающая случая подольстить властям (скорее бы вас всех перестреляли, сволочи проклятые, враги народа). И я, одиннадцатилетняя, худосочная, напуганная, плохо понимающая, что, собственно, происходит, с арабесками и аттитюдами в детской башке. С десяток раз примерившая перед зеркалом свой новый первомайский наряд на Красную площадь, который предстояло надеть на себя через какие-то три-четыре часа. Надеющаяся, что это ненадолго, какие-то несколько дней, и жизнь вернётся в привычное русло. И отец, старающийся меня утешить, – всё образуется. И последнее, что я слышу из уст отца, перед тем как дверь за ним захлопнется навсегда: “Слава богу, наконец-то разберутся…”».
Таким на всю жизнь запомнит она страшное апрельское утро. И никогда этого не простит Сталину.
С Михаилом Плисецким, как он и верил, разобрались. «За шпионаж, вредительство и участие в антисоветской террористической организации», сфабриковав дело по ложному доносу, управляющего трестом «Арктикуголь» Главсевморпути расстреляли.
В страшном 1937 году с «врагами народа» разбирались только так. Иногда отправляли по этапу. Но Михаил Плисецкий был крупной фигурой. Член ВКП(б) с 1919 года, работал даже в Кремле: «змея, пригретая на партийной груди…» Для демонстрации эффективной борьбы с «врагами народа» именно такие и требовались.
А потом пришли и за Рахилью: так была устроена машина репрессий. Жену Михаила взяли почти через год – 28 марта 1938-го, когда сыну Азарию было восемь месяцев. Вместе с сыном они провели полтора месяца в Бутырке.
У Азария Плисецкого хранится записка, написанная рукой Рахили: стихи на мотив песни «Моя мама шансонетка»:
«Утром рано на рассвете корпусной придёт,
на поверку станут дети, солнышко взойдёт.
Проберётся лучик тонкий по стене сырой,
заключённому ребёнку, крошке дорогой.
Но светлее всё ж не станет мрачное жильё,
кто вернёт тебе румянец, солнышко моё?
За решёткой, за замками дни, словно года.
Плачут дети, даже мамы плачут иногда,
но выращивают смену, закалив сердца.
Ты, дитя, не верь в измену своего отца!
4 утра 1938 г. Москва, Бутырская тюрьма».
Эту песню она без конца пела крохотному сыну, убаюкивая его и хоть как-то утешая себя.
Потом будет долгая и тяжёлая дорога в товарном вагоне, когда жена Плисецкого получит срок: восемь лет трудовых лагерей. Везли в вагоне для скота, без рессор, вместе с уголовницами, от них Рахиль узнала, куда везут. В Казахстан.
А дальше начинается невероятная история вызволения: не чудесная, а именно невероятная. Чтобы сложился этот спасительный пазл, звёздам понадобилось правильно сойтись не раз и не два.
Узнав по дороге о месте назначения, Рахиль на бумажке, которую давали для туалета, обгорелой спичкой написала:
«Дорогие мои!
Азарий со мной. Мне дали восемь лет ни за что. Мы стоим на сортировочной станции полтора месяца. Условия более чем тяжёлые. Едем в Казахстан».
Хлебом склеила «секретку». Адрес: «Москва, Асафу Мессереру».
С Азариком на руках смотрела в окно, ждала полустанок. Увидела стрелочниц. Бросила через зарешечённое окошко письмо. Одна женщина отвернулась. Рахиль, глазами показав на упавшее письмо, кивнула второй. И по её взгляду увидела, что та всё поняла. Поезд тронулся.
Звучит неправдоподобно, но письмо попало в руки Асафу! Родные наконец узнали, куда отправили Рахиль с сыном. И как вспоминала Суламифь Мессерер, она тут же стала думать, как вытащить сестру из лагеря. Повезло: очень вовремя её, известную балерину, наградили орденом Почёта. Прямо в разгар репрессий 1937 года. Судьба всегда иронична. С новеньким орденом на груди артистка бросилась по высоким и не очень кабинетам. Уповала на одно: у сестры совсем маленький ребёнок, не выживет! Разжалобить, правда, получалось не сильно, да и просто боялись связываться. Не успеешь оглянуться, сам окажешься «шпионом». Но добрые люди бывают везде – даже в самое тяжёлое время. Суламифь наконец отправилась в Казахстан, в Акмолинск. Причём она признавалась: верхом абсурда было то, что ехала в лагерь жён изменников родины в мягком вагоне. С комфортом – в страну слёз.
Начальник лагеря оказался любителем искусства и разрешил пятнадцатиминутное свидание. Весь лагерь прильнул к проволоке, когда Суламифь и Рахиль встретились. Азарику был уже год и восемь месяцев. Но забрать его не удалось. Рахиль считалась кормящей матерью: лагерное начальство освобождало её от тяжёлых работ. Мать спасала сына, а сын спасал мать. Так и выживали в лагере. К счастью, Суламифь сумела добиться у начальника АЛЖИРа разрешения на продуктовые посылки.
Но не покидала мысль, что Рахиль с ребёнком надо всё-таки вытаскивать из лагеря, не выживут они, не продержатся там восемь лет. Бесконечно обсуждали с Асафом: к кому кидаться с просьбой, кого умолять?
И тут вновь сошлись обстоятельства. Известных артистов периодически приглашали выступить в клубе НКВД. В том числе – и из Большого театра: от клуба он был совсем недалеко. И надо же случиться везению: Асаф Мессерер сидел в зале рядом с секретарём Всеволода Меркулова, наркома государственной безопасности СССР. Отступать было некуда. Другой такой возможности не будет. Асаф решился и попросил: необходимо попасть с личным вопросом на приём к Меркулову. И сразу же оговорился, что придёт не он, а сестра. Суламифь Михайловна, конечно же, потом не раз попеняет брату, что он герой только на сцене, а в жизни – робкий и тихий. Так что родственное выяснение отношений – это вполне семейный стиль.
На удивление, нарком Всеволод Меркулов не только принял прима-балерину, но дал указание перевести Рахиль с сыном из лагеря в Чимкент, на вольное поселение. Срок, правда, остался прежним – восемь лет. Но всё же это был прорыв!
Суламифь сама отвезла сестру в Чимкент, сняла жильё – мазанку: выбирать было особо не из чего. Обязательно дважды в месяц надо было отмечаться в милиции. Рахиль начала давать уроки танца в местном клубе. Здесь выступит и Майя, приехав проведать мать. Именно Рахиль настоит, чтобы дочка танцевала. Вот как описывала Майя своё первое выступление перед совершенно чужой публикой, которая даже не очень понимала, что же такое – этот самый балет.
«Какой-то понурый ссыльный играл мне на аккордеоне попурри из балетов Чайковского. Я импровизировала, вставала на пальцы, ломала торс, чередовала арабески. Туманное предвосхищение будущего “Умирающего лебедя”, но в ссыльном чимкентском варианте, под аккордеон. Успех сорвала».
В Чимкенте Рахиль с сыном провели полтора года. И за несколько месяцев до начала Великой Отечественной вернулись в Москву. Поселились у Суламифи, больше было негде. Майя тоже там жила. Так и разместились табором.
Красавица Рахиль, которой тогда не было и сорока, никогда больше не выйдет замуж. Всё своё время, всю свою жизнь посвятит детям. Вырастит трёх солистов балета. Двух сыновей и старшую дочь, обожаемую Майю.
А бесконечные мысли о муже всё это время исчезали в душной неизвестности. Долгие годы узнать что-то было совершенно невозможно. Наконец, в разгар перестройки, в 1989 году, когда грянули гласность и открытость, с помощью Александра и Азария она оформила документы и отправила запрос в КГБ. Ответ пришёл неожиданно быстро, как будто не было полувекового ожидания.
Письмо Военной коллегии Верховного суда Союза ССР от 13 декабря 1989 г. номер 4Н-0109-56ЖА.
«Рахиль Михайловна!
На Ваш запрос сообщаю: Плисецкий Михаил Эммануилович 1899 г. рождения, член ВКП(б) с 1919 г., до ареста управляющий трестом “Aртикуголь” Главсевморпути, был необоснованно осуждён 8 января 1938 г. к расстрелу по ложному обвинению в шпионаже, во вредительстве и в участии в антисоветской террористической организации. Приговор был приведён в исполнение. Вероятнее всего, это произошло немедленно после вынесения приговора 8 января 1938 г. Проведённой в 1955-м – 56-м годах дополнительной проверкой было установлено, что Плисецкий М. Э. был осуждён необоснованно.
3 марта 1956 г. он был посмертно реабилитирован определением Военной коллегии Верховного суда СССР за отсутствием состава преступления. В ходе дополнительной проверки было установлено, что сотрудники НКВД Решетов и Ярцев, проводившие следствие по делу Плисецкого, были впоследствии осуждены за антисоветскую деятельность и фальсификацию уголовных дел.
Большими сведениями по интересующим Вас вопросам не располагаю. Прекращённое дело хранится в КГБ СССР, Москва, куда Вы можете обратиться с аналогичным запросом. Искренние соболезнования».
Подробности того, как всё происходило, удалось найти в журнале «Русский вестник Шпицбергена» (есть такой до сих пор). Судя по всему, публикация сделана по материалам дела. В январе 2018 года исполнилось 80 лет, как был репрессирован Михаил Плисецкий.
На архипелаге Шпицберген Россия по-прежнему добывает уголь, здесь живут российские шахтёры. Есть музей, где берегут память о Михаиле Плисецком, который работал в «Арктикугле» в 1932–1936 годах начальником рудников и управляющим трестом. Это были первые годы освоения советских рудников. Летом 1934 года Плисецкий с семьёй ездил в отпуск в Москву. А на это время пригласил на работу своего давнего знакомого Ричарда Пикеля, назначив его на должность директора учебного комбината. Наверное, этого не надо было делать. Но Плисецкий был нормальным, честным коммунистом. Верил людям.
За Пикелем тянулся шлейф видного «оппозиционера», в 1924–1926 годах он заведовал секретариатом председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева, который с 1925 года принадлежал к «новой ленинградской оппозиции», с 1926-го – объединённой «оппозиции». Приезд Пикеля на остров, конечно, не остался незамеченным. У Плисецкого не заладились отношения с парторгом треста «Арктикуголь», который направил в 1935 году в Москву телеграмму, в ней он категорически настаивал на немедленном отзыве Плисецкого и недопущении его «вмешательства» в дела треста. Кроме того, в ЦК ВКП(б), НКВД СССР, прокуратуру, ЦК комсомола поступали заявления о том, что на Шпицбергене якобы появилась «контрреволюционная троцкистская организация», создававшая искусственные трудности в освоении шахт, монтаже оборудования, составлявшая заниженные планы по добыче угля. В общем, традиционные для того времени обвинения-доносы.
Летом 1935 года Плисецкого вызвали в Москву. Он опасался, что последуют оргвыводы, однако неожиданно всё завершилось внешне благоприятно. Плисецкий был назначен начальником горной геологической экспедиции бухты «Угольная» Главсевморпути при Совнаркоме СССР. Казалось, ничего не предвещало никаких репрессий. Казалось тем, кто не знал ситуации изнутри.
Уже раскручивался маховик, чтобы причислить Плисецкого к «врагам народа». В течение 1936 года сотрудник НКВД собирал информацию, которая могла бы скомпрометировать Плисецкого: опрашивали лиц, недовольных условиями труда и действиями администрации рудников на Шпицбергене и сообщавших о «преступных действиях» руководящего состава. Партийные активисты обращали внимание на дружбу Плисецкого с оппозиционером Пикелем. 19 августа 1936 года в Москве Военная коллегия Верховного суда СССР на открытом судебном заседании рассмотрела дело о так называемом антисоветском объединённом троцкистско-зиновьевском центре в отношении шестнадцати подсудимых. В числе обвиняемых был и Пикель. Все подсудимые были приговорены к высшей мере наказания. 25 августа приговор был приведён в исполнение. Ждать, когда возьмутся за Михаила Плисецкого, оставалось недолго. Вскоре последовало исключение Плисецкого из партии за связь с «контрреволюционным троцкистско-зиновьевским террористическим центром». Обвинений, основанных на неподтверждённых заявлениях недоброжелателей, оказалось достаточно, чтобы принять решение о задержании, обысках и помещении Плисецкого под стражу.
30 апреля 1937 года был подписан ордер на арест Михаила Плисецкого. У арестованного дома оставались беременная жена Рахиль, дочка Майя, которой было 11 лет, и шестилетний сын Александр. Начались допросы. Следователь добивался от Плисецкого необходимых показаний, но он не признавал своей вины. Он вообще не понимал, что происходит. Тем не менее 11 мая 1937 года Плисецкому было предъявлено обвинение в «шпионской диверсионной работе» и в участии в проведении диверсионных актов, вызвавших аварии и взрывы на шахтах, электростанциях, пожары, гибель рабочих. Кроме того, он обвинялся в участии в террористической троцкистской группе.
Михаил Плисецкий находился под мощным психологическим и физическим давлением. У него как раз родился сын. Следователь и это использовал, только бы получить признание. Надеясь облегчить свою участь, он по рекомендации следователя признал свою вину: связь с германской разведкой, создание на Шпицбергене «антисоветской диверсионно-шпионской организации».
8 января 1938 года Военная коллегия Верховного суда рассмотрела в особом порядке (без приглашения защитника, свидетелей, прокурора) дело в отношении Плисецкого. Следуя всё тем же «добрым» советам следователей, надеясь на снисходительность суда, Плисецкий во время судебного заседания подтвердил показания, данные им на предварительном следствии, и признал себя виновным. Таким образом, его участь была решена. Военная коллегия Верховного суда признала его виновным и приговорила к высшей мере наказания. Приговор, не подлежавший обжалованию и не допускавший подачи ходатайства о помиловании, был приведён в исполнение в тот же день. Предположительно, место захоронения Михаила Плисецкого – территория бывшего совхоза НКВД «Коммунарка» Московской области.
После смерти Сталина начался пересмотр уголовных дел жертв политических репрессий. Проверкой обоснованности осуждения бывшего рудоуправляющего советской концессии на Шпицбергене Михаила Плисецкого занималась Главная военная прокуратура, которая пришла к выводу, что в действиях Плисецкого не было чего-либо предосудительного и антигосударственного. План добычи угля выполнялся и перевыполнялся, умышленных аварий и катастроф не было, антисоветских разговоров он не вёл. Никто из допрошенных свидетелей не знал о существовании на шахте антисоветской шпионской организации.
3 марта 1956 года Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела протест Главной военной прокуратуры на решение об осуждении Плисецкого в 1938 году, признала его невиновным и реабилитировала посмертно.
Можно себе представить, какой болью отозвалось в сердце Рахили Михайловны запоздалое раскаяние государства. Она-то ни на минуту не сомневалась, что муж ни в чём не виноват. Слишком хорошо знала своего Мишу, коммуниста до последней капли крови. Даже в житейских ситуациях. Норвежцы подарили советскому консулу перед Новым годом ящик апельсинов. Рахиль спросила, можно ли оставить их для Майи с Аликом? Он так посмотрел на неё, что она пожалела о просьбе. Апельсины отдали в клуб для детей шахтёров. А уж мысль остаться в Норвегии, где они фактически тогда жили, ему и в голову не могла прийти!
Матери Майи ещё повезло. Её не расстреляли, как мужа. Но отсидела в лагере. Безо всякой вины.
Тогда, в 1938-м, об исчезновении матери Майе долго не будут говорить. Чтобы племянница сильно не тосковала по родителям, Суламифь ходила на почтамт и отправляла ей телеграммы от имени Рахили. И девочка долгое время будет верить, что эти сообщения – действительно от уехавшей мамы.
Вообще родственники сделали невероятно много, чтобы после ареста родителей Майя с братом не попали в детдом, а Рахиль с сыном смогли вернуться из лагеря. Однако Майя Михайловна в своей книге обронила, что, когда отца арестовывали и мать осталась одна с детьми, «родственники причитали, но в тряпочку». Потом она, как часто с ней бывало, сожалела о вырвавшейся фразе, но было поздно.
Продолжим цитировать комментарии Александра Мессерера.
Страница 25:
«“Родственники причитали, но в тряпочку”. Что она хочет этим сказать?! Надо было кричать? Идти в НКВД, правительство, в газеты? Требовать немедленного освобождения? После ареста Плисецкого все мы не оставляли Рахиль ни на один день. И Мита, и Маттаний, и Эля, и я стали бывать у неё ещё чаще, чем раньше. Ежедневно кто-нибудь был. При аресте Рахили и обыске присутствовала Мита. Если бы не “в тряпочку”, то отцу это не помогло бы, но Мита и Асаф не смогли бы уже писать просьбы Берии и Сталину о Рахили с Азариком. Разве что из Воркуты или Магадана.
Сначала в 1937 году был арестован и расстрелян (семья тогда ещё не знала об этом) её отец. А потом выслана в лагерь для жён “врагов народа” и мать Плисецкой с маленьким родившимся сыном. Чтобы спасти девочку от детдома, её удочерила родная тётя Суламифь, прима Большого театра, лауреат Сталинской премии. Не убоялась обвинений в связях с “врагами народа”. Как и дядя Асаф, усыновивший старшего брата Майи Александра. Как бы сложилась их судьба, попади они с клеймом “детей врага народа” в детдом, неизвестно, но, скорее всего, даже если бы выжили, затерялись бы навсегда».
Александра Мессерера не просто колотило от неточных и несправедливых, на его взгляд, оценок Майи в её воспоминаниях. Особенно по поводу отца. Он изучал дело Михаила Плисецкого. Он добивался реабилитации. А знаменитая племянница, получается, не оценила. Ни слова об этом в своей книге. Вот оно, фамильное непреклонное стремление доказать, кто есть кто.
«К счастью, при всей вездесущности НКВД бывало, что его правая рука не знала, что делает левая. Следователи Решетов и Ярцев, пытавшие Михаила Эммануиловича Плисецкого, очевидно, не знали, что его родной брат – американец, поэтому ни в одном допросе (я читал это дело) не шла речь о связи с американцами. “Шпионаж” выколачивали из командировки Плисецкого в Берлин в 1927 году, где его якобы завербовал родственник Троцкого – агент германской спецслужбы.
Так что линия НКВД – американские родственники – репрессии – вымышленная. К аресту и расстрелу Плисецкого, аресту, лагерю и ссылке Рахили наличие родственников в Америке никакого отношения не имело.
Также ни в одном партийном разбирательстве, где Плисецкому тыкали связями с Пикелем и другими, о родственниках за границей не было сказано ни слова. Не знали!»
Страница 35, седьмая строка:
«Пикель был секретарём Зиновьева, а не Троцкого».
Страница 35, девятая строка снизу:
«“Я сама наткнулась на эти два имени в бумаге с реабилитацией”. Где наткнулась? В архивах? В КГБ? Может быть, Майя занималась реабилитацией? Хлопотала о документах? Нет и нет!
Писал и ходил в КГБ я, а не она. Я писал и ходил в Военную коллегию Верховного суда. Я писал в Казахстан, в Алма-Ату, Акмолинск, Актюбинск, я откопал документы, я принёс их Рахили, а она кое-что из них дала прочесть Майе. Вот так Майя и “наткнулась”. И ещё: фамилий Рогожин и Рагожан в этих документах нет. Нет их в деле Плисецкого, которое я два дня читал и конспектировал в КГБ. Всё домыслила, чтобы было интересно, как в “водевиле”. Но зря старалась. Фамилии не имеют никакого значения. Плисецкого расстреляли не потому, что кто-то ложно донёс. Плисецкого уничтожил Сталин потому, что он много знал, вступил в партию в 19-м году, работал в Кремле, знал, что Сталин поначалу был последней спицей в колеснице и сам со своими подручными сделал себя “величайшим”. Сталин уничтожил миллионы людей, которые могли бы передать правду о нём грядущим поколениям, и в том числе Плисецкого. Плисецкий не мог не быть уничтожен Сталиным. А что кто-то конкретно донёс, кто-то конкретно оклеветал, – всё это ерунда. Всем таким, как Плисецкий, наваливали кучу обвинений, и по каждому из них назначали своих доносчиков, своих клеветников. У Плисецкого эта куча была по максимуму. В обвинительном заключении и приговоре Высшей коллегии Верховного суда СССР значилось: шпионаж в пользу германской разведки, диверсии на Шпицбергене, вредительство, террор против руководителей партий и правительства, участие в троцкистской организации».
Вряд ли в своём рассказе об отце Плисецкая, как пишет её дядя Александр, «домыслила всё, чтобы было, как в водевиле». Не её это жанр. Что знала, то и говорила.
Конечно, Майя была ребёнком, когда с родителями произошла трагедия. Не всё помнила, не во всём разбиралась, не всё понимала. Лишь только потом, в перестройку, когда станут открывать архивы, печатать запрещённое советской цензурой, она увидит силу и масштаб репрессий в стране, где родилась.
В одном из первых с ней интервью я спросил прямо: «У вас сильная обида на советскую власть?» Имея в виду прежде всего постоянную борьбу Плисецкой с чиновниками-ретроградами, с системой, не терпящей яркой личности, – не говоря уж о новаторском творчестве. И её как будто прорвало. И не только о творчестве.
«Чувство обиды – не то чувство, когда речь идёт об НКВД, КГБ, ГПУ. Их заставили – такая власть. Но и люди сами по себе жестокие. Им было приятно измываться. Я не думаю, что наши люди, которые надо мной издевались, лучше, чем фашисты. Как приказывали, так и делали – и те и другие. Я вообще считаю, что советская власть изуродовала людей и в головах, и в душах: они изрезаны внутри, как Гуинплен у Гюго внешне.
Новое поколение, я думаю, будет другим. Нет такого адского страха. Когда Ойстраху задавали вопрос: “Как вы могли подписать что-то ужасное, как вступили в партию?” – он отвечал: “У нас в доме, где я жил, было девять этажей. Каждый раз в пять-шесть утра где-то останавливался лифт. Это значило, что людей пришли арестовывать”.
Мы жили на девятом этаже. Идёт лифт, все не спят и думают: на каком этаже остановится. Все теперешние люди этого никогда не поймут. Этого адского страха. Когда сделали коммуналки, чтобы люди друг на друга доносили. На Западе до сих пор не понимают, как это можно жить в коммуналке. И считают фантастом писателя Зощенко. Не верят, что он писал правду».
Казалось, время стирает остроту взгляда, непримиримость позиции. К Плисецкой это не относится. Она не собиралась прощать ни Сталина, ни тех людей, чьими руками проводились репрессии.
«Но вы же сами танцевали для Сталина?!» – будут в ответ припирать её к стенке. Она не станет ничего придумывать, даже оправдываться. Что было, то было. Она давно поставила точку в этой истории с танцами перед вождём.
«Эхом слышу своё имя. Ирина Михайловна Головина, чин её и должность могу лишь предполагать, панически шепчет: “Постарайся, Майечка, вовсю…” Дверь приоткрывается. Ныряю. Слепящий свет. Всё в золоте. В первом ряду спиной к сцене за длинным праздничным столом вполоборота ко мне размытое моим страхом и ярким светом усатое лицо императора. Рядом с ним Мао. Встаю в препарасьон, звучит рояль. Ну, Господи, пронеси! Первый прыжок. Катастрофа. Пол паркетный, натёртый до блеска воском. Только бы не упасть, поскользнувшись. Это единственное, о чём я думаю.
Как станцевала, хорошо, плохо ли, не понимаю. Но устояла, не грохнулась. Слышу глухие аплодисменты. Сталин, наклонившись, что-то говорит Мао Цзэдуну. Между ними, как на переводной картинке, всплывает лицо безымянного переводчика. О чём говорят вершители судеб? Кланяюсь, натужно улыбаюсь и, как приказали, не задерживаясь, ныряю в приоткрывшуюся бело-золотую дверь. Ловлю себя на мысли, что опустила при реверансе глаза в пол. Признаюсь, через годы – встретиться взглядом со Сталиным мне было просто страшно. Интуитивно.
Никто не реагирует. Все заняты следующим номером. Обессиленная, медленно бреду в свою комнатуху. Бездвижно, долго сижу перед зеркалом. Лицо осунулось, не моё. Отшпиливаю красную розу. Мертвецки устала. Отдышусь, потом переоденусь…
В утренних газетах краткое коммюнике ТАСС о праздничном концерте в Кремле. И моя фамилия там. Это победа. Можно теперь и побороться за своё будущее. Того глядишь, дадут станцевать что-то новое…»
В том 1948 году у Плисецкой в Большом театре шла тёмная полоса. Её жизнь – каждодневное неравное борение за выход на сцену. Она в шутку будет называть это «программой торможения»: директором Большого был тогда Александр Солодовников. То ли она ему так сильно не нравилась, то ли указание сверху получил. Но танцевала Майя редко, чаще всего заменяя заболевших. На свет из тёмной полосы её вывел, как ни странно, тогдашний министр культуры Поликарп Лебедев, пришедший посмотреть «Лебединое озеро». Как раз в спектакле, доставшемся ей по замене, Майя и танцевала. Как говорится, был успех. Лебедев Плисецкую похвалил и внёс в список артистов, рекомендованных для концерта в Кремле в день семидесятилетия Сталина. «Лебединое» она и должна была танцевать. Но вышло по-другому: уличная танцовщица из «Дон Кихота». Та, что со знаменитой прыжковой вариацией.
В Большом ставили «Дон Кихота», на который специально из Тбилиси вызвали Вахтанга Чабукиани. И вдруг на тебе – заболела прыжковая солистка. Кто палочка-выручалочка? Плисецкая. За две репетиции освоила роль. И исполнила лихо. Ещё бы – ноги были лёгкие, прыгала до поднебесья. Успех громовой, публика неистовствовала. Это и решило судьбу её номера на концерте перед генералиссимусом. Предложили даже пачку красного цвета надеть…
После сталинского концерта недоброжелатели балерины, в том числе и сам директор театра, поджали хвосты. Плисецкая стала учить роль Китри в «Дон Кихоте», появилась партия Персидки в «Хованщине»…
Не стоит забывать, что в 1948-м Майе было всего лишь 23 года. Совсем юная. Всё с теми же арабесками и аттитюдами «в башке», что и десять лет назад, когда пришли арестовывать отца. Все сталинские времена она будет носить клеймо «дочери врага народа» и постоянно ходить в отдел кадров сверять анкету. Но… её не тронут. Ни у одного из кремлёвских царедворцев рука не поднимется. В короне Большого театра всегда должны быть настоящие бриллианты.
Глава пятая
Суламифь мессерер. Как появился «умирающий лебедь»?
Родня называла её ласково – Мита. Может быть, чтобы уравновесить и смягчить её стальной характер. Но не будь у неё такого характера, стала бы она той, кем стала? У всех Мессереров характер дай бог! И характер Плисецкой замешен на той же фамильной закваске.
Казалось бы, Майя Плисецкая обязана ей, знаменитой приме Большого театра, если не всем, то очень многим. Родная тётя спасла маленькую Майю от детдомовской судьбы, когда её родителей репрессировали. Девочка не просто жила вместе с ней. Суламифь её усыновила (так тогда называлась эта процедура).
И мать Майи, свою родную сестру Рахиль вместе с маленьким сыном, вытащила из лагеря для жён изменников родины. И даже знаменитый номер «Умирающий лебедь» поставила, чтобы Майечка могла концертами на жизнь зарабатывать.
Но Майя и Суламифь вторую часть жизни прожили как заклятые враги: не общались, не встречались. Ничто не могло их примирить.
Я знаю, Майе Михайловне не понравилось бы то, что сейчас пишу. Уверен, если бы не Суламифь, неизвестно, стала ли бы она балериной. Или нет, может быть, так: неизвестно, какой балериной она бы стала.
Именно Суламифь привела Майю за руку в балетное училище. Сама девочка мечтала о кино, «как мама». Зато у Суламифи была навязчивая идея – сделать из шустрой и очень пластичной племянницы настоящую танцовщицу.
Майя росла у неё на глазах. Не заметить природных способностей было невозможно. В три года девочка устраивала целые представления. В принципе все дети разыгрывают какие-то сценки, мило танцуют. Но тут были не просто детские забавы.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Меня же поражало, что у танцующей девочки взгляд соответствовал позе. Когда она опускалась на колено, головка то склонялась долу, то закидывалась вверх. И всё очень естественно. Этому учат и порой так и не могут научить в балетных школах. А ребёнок делал это сам, чисто интуитивно».
И конечно, говоря о будущей великой балерине, тётя (таков уж характер) не могла не похвалить себя. Как бы невзначай: «Грациозно принимала балетные позы, очевидно подсмотренные на моих фотографиях, висевших в комнате деда».
В балетную школу брали только в восемь лет. Набор объявили в августе, Майе не хватало целых четыре месяца. Но Суламифи так не терпелось отвести племянницу в училище, что она рискнула: вдруг получится?
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Пришли на приёмный экзамен. Детей вывели перед комиссией, чтобы приглядеться, кто как сложен, есть ли чувство ритма. А ну-ка пройдитесь по кругу под музыку! Детвора застеснялась: ни с места. Стоят, друг на дружку смотрят. Тут Майя выскочила вперёд, махнула рукой: ребята, за мной – и поскакала в изящной польке, увлекая за собой детский хоровод. Уже тогда чувствовала себя примой…
Затем Николай Иванович Тарасов, председатель комиссии, в прошлом известный танцовщик Большого, попросил поступающих поднять ногу повыше.
– А я ещё вот так могу! – раздался Майин голос.
Она закинула ножку выше палки, будто на экзерсисе. Потом шмыгнула под станок, сделала там мостик. Выгнулась дугой, маленький акробатик, и встала “на пуанты” в мягких туфельках. Все вы здесь, мол, ещё дети грудные, а я уже взрослая балерина! Комиссию растрогало это сольное представление.
Зашептались: конечно, надо бы принять способного ребёнка, племянницу Асафа и Суламифи Мессерер, о чём разговор. Но Тарасов отвёл меня в сторону: “Понимаете, всё, казалось бы, прекрасно. И высокая она у вас, и ножки длинные, и прыжок хороший, и спинка гибкая, но возраст-то! Восьми лет нет, мала ещё, можем навредить ребёнку. До восьми лет принимать – это вы не хуже меня знаете, непорядок, не по школьным это правилам”.
Мне пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, весь напор, чтобы уломать Николая Ивановича. Сотворение звезды по имени Плисецкая началось…»
Суламифь, конечно, здесь подчёркивает, кто открыл способной девочке дверь в мир балета. И это нормально, в конце концов, имеет вполне законное право. Она действительно привела девочку в училище. Этого и Плисецкая не отрицает.
Странно другое: в эмоциональном рассказе тёти нет ни слова про сделанный Майей на экзамене реверанс. А именно он, по словам самой Майи Михайловны, решил балетную судьбу. Председатель комиссии своим решением определил: эту девочку берём. Причём, утверждала Плисецкая, это был не Тарасов, а бывший танцовщик Мариинского театра Виктор Семёнов. Да и тётя Эля (Елизавета Мессерер), чьи записки о детстве будущей балерины во многом стали основой воспоминаний и для Суламифи, и для Азария Плисецкого, называет того же Семёнова. И рассказывает о том же пресловутом реверансе, что так сильно впечатлил приёмную комиссию.
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«Майе было семь лет, когда сестра Суламифь пошла с ней в хореографическое училище, чтобы определить её в первый класс. Директор училища В. Семёнов спросил: что так рано?! Суламифь, смеясь, ответила: “Возьмите в школу, дома сладу с ней нет, танцует с утра до вечера”.
Это был знаменательный день её жизни. Когда принимавшая детей Елизавета Гердт велела девочкам поклониться, Майя сделала такой широкий красивый пластичный и грациозный реверанс, что Гердт и сейчас помнит этот поклон как мгновение настоящего искусства. “За этот поклон я тут же приняла её в свой класс”, – сказала она Суламифи».
Плисецкая про этот реверанс рассказывала всю жизнь. Она, конечно, вполне могла перепутать фамилию председателя комиссии, но не сам факт. Уж что-что, а моменты триумфа она помнила всегда. Много лет спустя в Испании, на вручении Премии принца Астурийского, которую ещё называют Нобелевской премией в сфере искусства (тогда её вручали балетной артистке впервые за четверть века), вместо ответного слова она сделает свой фирменный реверанс.
Устроители церемонии сначала пребывали в недоумении: обычно лауреаты произносят пышные речи. Но потом прониклись, – конечно, великая балерина, они всё больше танцуют, не говорят… И пришли в окончательное восхищение, когда выяснилось: европейские телеканалы уже несколько дней показывают её танцевальный поклон королю и королеве, который она в свои 80 лет делает так блистательно.
Рассказывая об этом, довольная Плисецкая смеялась: «И не то ещё могу, я же до ста лет обещала танцевать». Не удержавшись, я спросил:
– Вы к премии и новый наряд наверняка сшили?
– Нет, я была в своём платье. Конечно, карденовском – чёрном, с двумя красными пуговицами.
Так что роскошный реверанс был для Плисецкой знаковым символом, её «фишкой». А историю с реверансом при поступлении она хранила в коллекции памяти как особую драгоценность.
Но если бы разноголосица знаменитой тёти и великой племянницы только воспоминаниями об экзаменах при поступлении ограничилась. Увы…
Как я уже писал, Плисецкая, в отличие от тёти, никогда не считала Елизавету Гердт ни супербалериной, ни лучшим педагогом.
Для Плисецкой главным учителем в профессии была Ваганова. Она – «педагогическая икона». Почему – подробнее об этом в отдельной главе.
Вот и получается, что Суламифь Михайловна покусилась на святое для великой балерины имя, на авторитет «главного наставника». Но этого было мало.
Тётя приписала той же Гердт сотворение главной «индивидуальности» Плисецкой – её гениальных рук-крыльев. Это всегда было так божественно красиво, что публика смотрела, как завороженная, и каждый раз впадала в восторг. Неизменный вопрос: ну как, как она это делает?!
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«Но у неё были, повторюсь, фантастически выразительные руки. Они у Майи пластичные с детства. А профессионально “установила” ей руки Гердт. Это совершенство пластики рук Плисецкой не получить бы ни от кого, кроме “ЕП”.
Не то чтобы Елизавета Павловна шесть лет на Майю нажимала: копируй мои руки, копируй мои руки… Но зрительное впечатление от учительницы автоматически отпечатывается в двигательной памяти учениц. Поэтому сплошь и рядом можно с уверенностью определить: вот эта воспитанница такого-то педагога, вон та, к сожалению, такого-то».
Суламифь Михайловна наверняка не ставила перед собой дерзкую цель – уязвить именитую племянницу, подставить нечто под сомнение. Просто так считала. Но в свете их с Майей многолетнего раздора и полного неприятия такие высказывания выглядели как вполне осознанное деяние. Справедливости ради стоит добавить: ну не было, не было, как утверждают очевидцы, таких необычайно «волнистых» рук у прекрасной балерины Гердт.
Отрицать очевидное – уникальный талант Плисецкой – Суламифь Мессерер, конечно, не могла. Но бесконечно проводить сравнения с легендарным кумиром – вполне. Ведь самое безнадёжное занятие, как известно, – состязаться с мёртвыми.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«При всех её поразительных артистических достоинствах, Майя не Анна Павлова. Сказанное это – вовсе не укор кому-то из них – просто двух одинаковых балерин не бывает, не говоря уж о великих дарованиях. У Павловой очень красивой формы ноги, стопа с громадным подъемом, и Фокин был тысячу раз прав, делая акцент на мелких па-де-бурре. Павлова вела весь танец, не спускаясь с пуантов.
У Майи, говоря профессиональной прозой, стоп Павловой не было, она не хотела вырабатывать подъём в классе, ибо любила развивать только то, что ей легко давалось. Нет, бесконечные па-де-бурре-сюиви, которыми покоряла Павлова, Майе чести бы не сделали. Но у неё были, повторюсь, фантастически выразительные руки».
И вот это, как бы между прочим, постоянное – не как у Павловой… Словно упреждая все упрёки, Суламифь намекала: «Ну что вы, я же ничего не придумываю, просто говорю, как есть». Но говорить можно по-разному. Ясно же, что второй Павловой никогда не будет. Да и быть не может! У каждого времени – своя великая.
Но Суламифь Михайловна неизменна в своём ревностном отношении. И вроде бы похвалит, но… Вот у Майи невероятно гибкая, как каучук, спина. Так, мол, это результат того, что тётя требовала почаще делать мостики, не то позвоночник юной девушки «засохнет» годам к двадцати пяти.
И прославивший Плисецкую на все времена сольный номер «Умирающий лебедь» под музыку Сен-Санса – ещё одна ступенька не знающих границ амбиций Суламифи Михайловны. Именно себе она ставит в заслугу его создание.
Майе исполнилось четырнадцать. Уже постоянно выступает в концертах. Для племянницы, понимает опытная балерина, нужно что-то яркое, присущее только ей, на что публика ведётся: свой шлягер. Компактный, без зауми, но драматичный. Суламифь, по собственному признанию, сподвигли на это два соображения. Во-первых, удивительная красота Майиных рук, особая пластичность танцевальных данных подсказывали: когда-нибудь она засверкает в «Лебедином озере». Во-вторых, в те годы артисткам балета без «портативного» номера было просто не прожить.
«Сказала ей, что сегодня ты, Майя, – бутон нераспустившийся, а ведь придёт время, и увянут лепестки. Быть может, тогда такой технически немудреный, но эффектный номер тоже понадобится, продлить техническую жизнь лет на двадцать. Майя, имевшая обыкновение вести дневник, наверное, записала эти мои вещие слова».
Увы, в дневнике Майи Плисецкой (те страницы, которые я видел) я не нашёл таких слов Суламифи Михайловны. Но зато в записях 1974 года нашёл другое. Очень важное.
Из дневниковых записей Майи Плисецкой:
«Нет такой страны, где бы я не танцевала “Лебедя”. Возможно, только в Белграде, где шло “Лебединое озеро”, и жена посла упрекнула меня, что я не станцевала “Умирающего лебедя”.
– Но публика так ждала! – разочарованно произнесла она.
На моё робкое “это ведь другой композитор”, она воскликнула: “Но ведь все помнят!”
Ни один концертный номер я не танцевала так много. “Лебедь” никогда не был точно поставлен, и я никогда не репетировала. Ни разу. Потому всегда импровизирую.
Когда я вернулась из эвакуации в 1942 году из Свердловска, в Москве организовывали концерты для фронтовиков. Один из инициаторов таких мероприятий, друг Марии Михайловны Леонтьевой, моего педагога в балетной школе, предложил мне участие в одном из дневных представлений, при этом сказал – станцуй “Лебедя”.
Я заволновалась, вспомнила Дудинскую, которая танцевала в 1940 году на Декаде ленинградского балета. Она выплывала спиной, и я это запомнила навсегда. Ирина Тихомирнова тоже танцевала “Лебедя”. Она знала, что надо делать, чтобы произвести впечатление, но сама не оставляла его. Мне запомнились два-три момента. Но этого мало для номера. И я обратилась к Мите».
А вот как вспоминает ситуацию с «лебедем» Суламифь Мессерер:
«…Несмотря на привлекательное, исключительно выразительное лицо Майи, я поставила ей выход спиной к публике, дабы отвлечь внимание от невыигрышных стоп и сосредоточить его на Майиных руках, шее. Я опускала Майю на коленку, будто её лебедь пьёт воду из озера. Вставила я в номер и маленький кусочек из “Лебединого озера”, – когда Одетта, появляясь во втором акте, встаёт в арабеск, спускается в четвёртую позицию и как бы клювом чешет крылышко.
К концу миниатюры Лебедь пытается взлететь, взволнованно трепещет руками-крыльями.
Номер не стал бы фирменной маркой Майи, если бы не был созвучен её таланту. Естественно, танцуя Лебедя в течение многих десятилетий, Майя вносила в мою постановку интереснейшие изменения.
В нашем архиве хранится фотография тех давних лет: я работаю с Майей над “Умирающим лебедем”. На четырнадцатилетней Майечке – моя пачка, правда, из “Дон Кихота”. Белая с чёрным узором в стиле модерн. Её делал Фёдор Фёдорович Федоровский, замечательный главный художник Большого.
Изначально идея “Лебедя” и первая постановка, как известно, принадлежат гению Михаила Фокина, но стоит ли мне воспроизводить для Майи подарок, преподнесённый Фокиным в 1907 году Анне Павловой? Нет, такой цели я не преследовала».
Цель была явно другая. Суламифи важно отвоевать место не только в истории театра, но и в той эпохе балетного искусства, имя которой «Плисецкая». Она успешно прошла большую школу Большого театра, жёсткую и жестокую. Где каждый день – борьба амбиций, характеров, где судьбы пожирает пламя интриг и властной воли.
В Большом готовилась премьера балета «Дон Кихот». Центральная партия Китри – у Суламифи Мессерер.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«И вот перед началом генеральной репетиции меня вызывает к себе в кабинет директор Габович. На лице скорбь и сочувствие.
– Понимаешь, – говорит, – какое дело. Я знаю, глупость страшная, ты так это и воспринимай, не обижайся, но Китри будет танцевать артистка Софья Головкина. Она, правда, эту партию не репетировала, но полна энтузиазма. Есть приказ тебя снять и поставить на премьеру Головкину.
– Чей приказ? – сорвался у меня голос до шёпота.
Габович поднял покорный взор вверх. Имея в виду, не Господь. Как и сегодня, балетные интриги порой затевались на государственном уровне. Я – в слёзы. Директор тактично вышел из кабинета, оставив меня переживать беду в одиночестве. Сижу плачу.
Но вы, наверно, уже заметили: есть у меня одно свойство – я норовлю пробивать лбом китайские стены, когда они вдруг передо мной возникают. Возможно, этому меня научил балетный труд, где настойчивость должна быть с сумасшедшинкой. Да и борьба на водной дорожке – во что бы то ни стало приду первой! – пожалуй, закалила. Вижу у Габовича на столе список телефонов кремлёвской вертушки. Культурой тогда ведала в ЦК Розалия Самойловна Землячка, одна из последних старых большевиков, вернее, большевичек, уцелевших после террора тридцатых годов в правительстве. Нахожу в списке её номер, звоню напрямую: отлучают, говорю, от партии. Не коммунистической, правда, – партии Китри. Но тем не менее несправедливо. Землячка попросила подождать у телефона, она, мол, вскоре перезвонит. Минуты через три в трубке действительно рокочет её бас: “Товарищ Мессерер, спокойно танцуйте премьеру. Храпченко свой приказ отменил”.
Эк оно что! Значит – Храпченко, сам тогдашний министр культуры. Не помня себя от радости, я понеслась вниз, как раз – первый выход Китри. Соня Головкина стоит в закулисье, готовится. “Вон отсюда!” – крикнула я сгоряча и вылетела в прыжке на сцену. Выразилась я на самом деле даже похлеще. Резковата бывала в молодости, что уж тут скрывать. Однако в антракте Головкина подошла ко мне и без всякой злобы сказала:
– Ничего страшного, я станцую следующий спектакль».
И стало ясно, что бой только начался. Но Суламифь не из тех, кто отступает. Могла зубами, как раненый зверь, вырвать свою добычу, уже было утащенную.
А разве Майе Плисецкой не приходилось попадать в такую же ситуацию?! В ещё большем масштабе. Она уже билась не просто за роль, а за каждый свой спектакль – «Кармен», «Чайка». «Болеро», «Анна Каренина»… Трудно не почувствовать стальную семейную породу, неколебимый фамильный характер, с которым действительно лбом стены прошибали.
Когда между ними пробежала чёрная кошка, точно знали только они сами. Существует версия одного из старинных поклонников Плисецкой, который помнит ещё и маму Рахиль. Однажды Майя и Суламифь танцевали вместе в «Дон Кихоте». А какие у Плисецкой там прыжки, баллоны – зал бесновался от восторга. И Суламифь не могла не заметить, кому аплодируют больше, на кого реагируют чаще. И когда они в одной машине возвращались из театра домой, чувствовалось какое-то напряжение. Больше вместе они не выступали.
Но это явно очередной миф. Вместе они никогда не танцевали ведущих партий. Если бы даже такое и было, то один спектакль в их жизни ничего не решал.
А вот как объясняет историю вражды Эра Езерская, любимая двоюродная сестра Майи из Петербурга: «Суламифь хотела, чтобы Майя танцевала с её сыном Мишей. А Майя если чего-то не хотела, то заставить её было невозможно. Плисецкая сама выбирала, с кем ей танцевать. Даже Григорович не мог заставить».
Миша – поздний ребёнок Суламифи Мессерер, единственный. В те времена балерине рожать – ставить крест на сценической карьере. И всё же почти в 40 лет она родила сына. И почти с пелёнок молилась на него, приглядываясь, балетным ли он родился. Чем дальше он рос, тем больше одолевала мысль, что мальчик – новый Нижинский. Она, безусловно, сделала всё, чтобы он выбрал балетную стезю. И когда Михаил оканчивал училище, было ясно, что путь у него один – на сцену Большого театра. Суламифь даже выстроила его дебют – Зигфрид в «Лебедином озере». И очень важно было, с кем он выйдет в паре. Ну, конечно, с Плисецкой, а с кем ещё?! Звезда, да к тому же кузина.
Но не тут-то было. Плисецкая отказалась танцевать с Михаилом. И не потому, что он был младше на 20 лет, – у неё были и такие партнёры. И не потому, что она сама выбирала, с кем танцевать: тут всё-таки родня, как не порадеть. Но Плисецкая всегда сама добивалась своего успеха. И родственник ты или не родственник, покажи, на что способен. Она любила талант. Когда перед гастролями в Будапеште осталась без партнёра, тут же попросила дирекцию театра вызвать молодого Мариса Лиепу аж из Риги! Она видела его на только что прошедших в Москве гастролях латышской балетной труппы. Он танцевал, как бог!
Так что уговоры станцевать с Мишей на неё не действовали. Её смущало всё: и то, что танцевал он, видимо, не столь ярко, как ей хотелось, и то, что ещё до спектакля всё училище знало, что у Миши – дебют в Большом театре с Плисецкой.
«На моё смущение и робкие возражения было отрезано: “Ты мне всем обязана. Это что же, я зря хлопотала за твою мать и воспротивилась, когда пришли забирать тебя в детский дом?”».
Похоже, это и стало последней каплей. Как говорится, запрещённый приём. Позже в своих мемуарах Плисецкая с горечью, но честно расскажет о своих тяжёлых отношениях с именитой тётей-коллегой.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Мои отношения с Митой самые запутанные. И чтобы быть объективной, потребуются усилия. Обещаю постараться. Балерина была техничная, напористая (в жизни тоже напористая), выносливая, танцевала почти весь репертуар в Большом. Но чувства линии не было. Делала людям много добра, но потом подолгу истязала их, требуя за добро непомерную плату. Потому люди сторонились её – ничего, кроме горечи, попрекающий человек не вызывает. У Миты я жила, когда мать посадили в тюрьму. И совершенно обожала её. Не меньше, чем мать, иногда казалось, даже больше. Но она в расплату за добро каждый день больно унижала меня. И моя любовь мало-помалу стала уходить. Это она заставила меня разлюбить её. Не сразу это удалось. А когда удалось, то навсегда. Мита садистски жалила меня попрёками. Ты ешь мой хлеб, ты спишь на моей постели, ты носишь мою одежду. Однажды, не вытерпев, совсем как чеховский Ванька Жуков, я написала матери в ссылку в Чимкент письмо. Запечатала его. Мита почувствовала это, “перехватила” и приласкала меня. Тут же я ей всё простила и письмо порвала. Венцом притязаний было требование танцевать “Лебединое” с её сыном, кончавшим хореографическое училище…»
Вот так, шаг за шагом, они поссорились на всю жизнь. В 1980 году педагог-балетмейстер Суламифь Мессерер и танцовщик Михаил Мессерер попросили политического убежища в американском посольстве в Токио. Казалось, их с Майей дороги разошлись навсегда.
Тётя немало поездит по миру с мастер-классами, в итоге осядет в Лондоне, подружится с Нинет де Валуа, создательницей Королевской школы балета, станет там преподавать. Сведёт судьба и с так любимым Плисецкой Бежаром. Знал ли он о плохих отношениях Суламифи и Майи – не важно. Его всегда интересовало только творчество.
Вообще судьба удивительно выплетает пути-дороги. В 1970-е годы в балетной школе Бежара преподавал Асаф Мессерер. Потом много раз в Лозанну приезжала Суламифь. В то же время в соседнем, что называется, зале преподавал племянник – Азарий Плисецкий. Вот и получается, что знаменитый хореограф работал с целым кланом Мессерер и Плисецких, таких разных, противоречивых, но исступлённо преданных искусству танца.
В Англии Суламифь даже станет кавалером ордена Британской империи за вклад в английский балет. На торжественную церемонию посвящения в кавалеры ордена в Букингемский дворец она позовёт из Москвы брата Александра и племянника Азария. Конечно, для «семейного кворума» не хватало прославленной племянницы. Как бы этому радовалась Рахиль, которая, кстати, продолжала не просто общаться с сестрой, но и бывала у неё в Лондоне. Ведь отец Рахили и Суламифи, дедушка Майи, был фанатиком родства – семейственности. И пока был жив, собирал всех за одним большим столом.
Но сбыться этому было не суждено. И тётя, и племянница сделали для разрыва всё, что могли. Фамильные гены, не склонные к компромиссам, победили.
Когда распался Советский Союз и сменился политический климат, Суламифь Мессерер всё же приехала в Россию. В 1998 году в Большом театре ей вручили премию «Душа танца» – за вклад в искусство. Девяностолетняя балерина не просто поднялась на прославленную сцену – даже показала несколько па из канкана. Вот она, порода! Плисецкой в тот момент в Москве вроде бы не было. Но если бы и была, они вряд ли бы встретились.
Незадолго до очередной встречи-интервью с Майей Михайловной мне попалась некая публикация, в которой Суламифь резко отзывалась о книге Плисецкой.
– Она иначе реагировать и не могла, – пресекла Майя Михайловна ненужный ей разговор. – О ней сказано то, чего бы она крайне не хотела. Я написала, что было, и отвечаю за каждое слово. Но ей это неприятно. И поскольку у неё очень скандальный характер, она это высказала. Она всегда хотела, чтобы я числилась её ученицей. Она меня даже отговаривала ехать к Вагановой. Была одна из виновных, почему я не поехала. Кроме этого, у неё было ко мне огромнейшее количество адских совершенно претензий. Чтобы я бросила Фадеечева и танцевала бы с её сыном. Это была её очередная задача. Я ни одной её задачи не могла осуществить. Все они были невыполнимы… Конечно, она обозлилась на меня на всю жизнь. Она это высказала. А это её право.
Я был не рад, что и спросил: по интонации можно было понять, что весь прошлый раздор всё ещё жив внутри. И до сих пор чувствуется горечь куска хлеба в тёткином доме. Такое не забывается.
Сын Суламифи Михайловны – Михаил Григорьевич Мессерер – постоянно живёт в Лондоне. Не раз приезжал в Россию. Десять лет был главным балетмейстером Михайловского театра, какое-то время работал приглашённым педагогом-репетитором Мариинки. Иногда давал интервью. О Плисецкой говорил очень скупо. Общались мало. Виделись редко. Майя была первой балериной, которую он увидел на сцене. Его убеждение, которое останется навсегда: Майя – проявление высшего мастерства и красоты. И мудрое решение: ни слова о родственных скандалах.
Что, впрочем, не помешало ему подать в суд на Плисецкую. Она расценит это как запоздалую месть: «Мой несостоявшийся партнёр, мой единокровный кузен Миша Мессерер приехал в Москву и подал на меня в московский суд, чтобы отобрать гараж, когда-то принадлежавший ему и Мите. Подал, даже не поговорив со мною. Как жгуче велико желание мести за мой отказ танцевать с ним тысячу лет тому назад».
Тень лондонской тётки будет преследовать Майю едва ли не до конца жизни. В конце 1999-го – начале 2000-го в одной из популярных московских газет появится публикация о якобы внебрачной дочке Плисецкой.
Сражённый «новостью», я тут же позвонил в Мюнхен:
– Майя Михайловна, только не падайте в обморок, у вас есть тайная дочь!
Плисецкая не растерялась – и, смеясь, поведала чудную историю:
– Тайный сын у меня уже был, даже нанёс визит домой на Тверскую. Это был пожилой провинциал. Сверив даты наших годов рождения, визитёр покорно согласился: да, что-то напутал. Я произвела его на свет белый в 11 лет…
– И с нежданным сыном вы так серьёзно говорили?
– Вид у него был жалкий и обтрёпанный, даже грубить не хотелось. К тому же он тужил, что в дороге, – а он в материнские объятия ехал несколько суток, – украли шапку. Дело было зимой, так что мы с Родионом отдали «сынишке» тёплую щедринскую ушанку. И очень миролюбиво распрощались. Больше желания свидеться с «мамочкой» у него не возникало. А что же теперь за дочь у меня объявилась?
Я ей сообщил, что потенциальная дочь проживает в Израиле, учится там балету. Судя по газетному фото, сходства мало. И предложил выслать по факсу публикацию.
История, безусловно, была списана с типового бразильского сериала. Плисецкая якобы рожала в спецроддоме КГБ в Ленинграде. В соседней с балериной палате находилась жена некого кагэбэшника, который в своё время якобы сопровождал балетную труппу на заграничных гастролях. У них беда – рождается мёртвый ребёнок. Жалея бедолаг и желая скрыть от ревнивого Щедрина тайно рождённую дочь, Плисецкая отдаёт им своё дитя. И тут же летит в Париж танцевать «Болеро»!
И ничего, что Плисецкой тогда было 50 лет. И что в это время она находилась на гастролях в Австралии.
А теперь самое интересное. Оказывается, новоявленная дочь уже побывала в Лондоне, встретилась с Суламифью, и та прямо с порога увидела сходство с Плисецкой. А кузен Михаил подтвердил, что если мама левша, то и дочка левша: мол, любой специалист по генетике подтвердит – «левизна» у женщин передаётся только по материнской линии. А Плисецкая действительно левша. Но уникальная. Не как все. Хлеб резала левой рукой. Писала правой, танцевала тоже вправо. Маникюр делала обеими руками. Так что, строго говоря, она и не левша – амбидекстр. Явление ещё более редкое.
Внебрачная дочка у Плисецкой? Что вы говорите?! Вслед за газетами телеканалы тут же подхватили «жёлтую» сенсацию. Имя балерины дорогого стоит! Словечка «кликбейт» в нашем языке ещё не было, а само явление цвело пышным цветом.
Майе Михайловне не было смысла теряться в догадках, кому и зачем понадобилась такая белиберда. Явно родственная месть из Лондона, где живут тётя и её сын: они открыто фигурируют в публикации. «У тётки была мечта – насолить мне!» – заявила она безапелляционно. Правда, упомянула, что есть ещё один персонаж, живущий на земле обетованной, который явно причастен к сотворению мифа. Но имя его называть так и не стала. Можно лишь догадываться. В Израиле жила еще одна её тётя – Эрелла, дочь деда от второго брака. Они почти не общались. Ну не хватало Майи на всех…
Плисецкой казалось, история не стоит выеденного яйца. Вывести авантюристов на чистую воду – проще пареной репы. Ведь неправда здесь всё – от начала до конца. Она никогда не рожала, а петербургский роддом подтвердил, что в дни, указанные в публикации, никакие дети не умирали. Отец девушки (имя, фамилия были реальные) работал в отделе снабжения небольшого ремонтного завода, а не в КГБ…
Псевдодочка, приехав из Израиля в Россию вместе с матерью, женой мнимого сотрудника госбезопасности, интервью раздавала направо-налево. У девушки даже был заученный ответ на то, что балерина в ту пору гастролировала в далёкой Австралии. «Всё просто, – с увлечением рассказывала настырная авантюристка. – Я родилась недоношенной, вот же Матильда Кшесинская танцевала до восьмого месяца беременности».
Это дело тянулось несколько лет. Всё-таки в России надо жить долго, чтобы добиться истины. Майя Михайловна, как поборница справедливости, пройдёт весь малоприятный путь доказательств. Чтобы полностью развеять предположение, что она тайно завела ребёнка, решится даже на поход к гинекологу. Получит справку врача о том, что никогда не рожала. Ответчики поднимут шум: справку выдал немецкий доктор в Мюнхене, нет ей доверия. Пришлось ещё раз обращаться к врачам – уже в Москве. И в России подтвердили: у Плисецкой никогда не было детей. Балерина даже не возражала, чтобы пресловутую справку опубликовали со всеми физиологическими описаниями. Готова была и на это: чего не сделаешь, чтобы добиться правды.
– А зачем справки брать? – завела новую шарманку «дочка лейтенанта Шмидта». – Надо пройти тест ДНК, три капли крови, и всё будет ясно.
«Моей крови на всех аферистов не хватит!» – с присущим ей остроумием ответит прославленная балерина журналистам, которым никак не хотелось отпускать «вкусный» инфоповод. Такой славы у Майи Михайловны ещё не было. Ток-шоу на главных телеканалах готовы были у её знаменитых ног валяться, только бы она пришла в студию. Можно ничего не рассказывать – хотя бы попозировать. Её московский адвокат, опытный и известный, станет уговаривать Плисецкую согласиться. Она в ответ пришлёт ему факс, где крупными буквами восемь раз написано слово «НЕТ». В такой защите её правда не нуждалась. Да и зачем доставлять удовольствие лондонской тёте?
Глава шестая
Эра езерская. «Один свет в окошке»
«Один свет в окошке – моя ленинградская двоюродная сестра Эра Езерская, дочь Лизы. Красивое, бесстрашное, участливое, чистое существо».
И это своё трепетное отношение к Эрочке Майя не изменит никогда. Ленинградская кузина оказалась единственной из близких родственников, в ком Майя Михайловна не чаяла души до конца дней своих.
Трудно было в это поверить. Кротостью она не отличалась. Кротость – это «возлюби ближнего твоего, как самого себя». А смирение – не её стихия. Сама признавалась. «Кротким нравом я никогда не отличалась, а чаще всего была так просто несносна. Всю жизнь этим доставляла массу проблем близким».
Она действительно была реалистом. Причём честным.
– Так Эра жива! – сказал мне Азарий Михайлович Плисецкий в один из своих приездов в Москву. – Я на днях с ней разговаривал. Ногу только сломала, выходя из машины.
– Простите, а сколько же ей лет?
– Да уже за девяносто. Могу дать номер телефона.
И я понял, что дорог каждый божий день. Адрес был истинно петербургский. Улица Таврическая. И дом тоже – знаменитого архитектора Хренова. Правда, и вид был типичный для современного Петербурга: лепнина осыпается, кованые решётки тусклые. Но выяснилось, что из дворового колодца попадаешь в другой корпус этого дома, и уже не столь роскошный. В нём в царские времена жили люди победнее. И вход не столь парадный, а главное – крутейшая винтовая лестница. Лифта нет. О-ё-ёй, как же по ней Плисецкая поднималась, у неё же совершенно измученные ноги?!
– Она шутила, что это вместо класса. Она любила здесь бывать, даже останавливаться. Вот её комната. – Эра Иосифовна открывает дверь в небольшую, как говорили в старые времена, светёлку, метра три на три. – Если её что-то радовало, то радовало, а если нет, то нет. Для Майечки в жизни всё было в двух цветах: или чёрное, или белое, – вспоминает Эра Езерская.
– Почему? – пытаюсь осторожно расспросить, надеясь услышать какую-то феерическую историю.
– А вот так, – чеканно отвечает она, не оставляя никаких надежд на объяснения.
Хотя она как никто знала все тайны легенды балета. Они дружили с самого раннего детства. Есть чудом сохранившаяся старенькая, размытая временем фотография, на которой запечатлены две безмятежные глазастые девчушки, они даже не догадываются о своём потрясающем будущем. Майя в Ленинград приезжала с детства: тогда ещё бабушка была жива.
Эре Иосифовне за девяносто, в конце 2024 года она сломала шейку бедра, выходя из своей машины в заснеженном питерском дворе-колодце. Бог ты мой, водит машину, причём зимой! После травмы, которую в её возрасте, да и люди помоложе обычно с трудом переживают, она уже бодро спускается по винтовой лестнице своего старинного дома. Сама ходит в магазин. Одним словом, живёт обычной жизнью.
У меня, когда я поднимался первый раз, сильно закружилась голова. А ведь Плисецкая столько лет ходила по этой лестнице, закрученной так, что звёзды в глазах сверкают и хочется иметь крылья, чтобы взлететь на площадку у двери, где-то там высоко-высоко. Но ничего, Майя Михайловна до конца жизни преодолевала высокие ступеньки на пути к той квартире, где в любое время дня и ночи её всегда ждали.
Для Плисецкой это было родное место. Не Мариинский театр, не Эрмитаж, не Летний сад, а эта сильно перестроенная, не слишком просторная, но очень петербургская квартира, расположенная в задней части знаменитого доходного дома. С окнами в классический питерский двор-колодец. Не изысканный, фасадный, с ажурным архитектурным плетением, а простой, дворницкий. Даже будучи знаменитой, приезжая на гастроли или концерты, она любила здесь останавливаться. Никаких гостиниц. И с аппетитом ела всё то, что готовила Эра.
– В молодости, когда Майя приезжала, мы шли гулять по городу. И она часто предлагала: а давай в булочную заглянем, хочу сушки погрызть. Целый день могли грызть.
Даже потом, после президентских приёмов и королевских раутов, высокой кухни и невиданных деликатесов она не требовала для себя ничего вельможного. «Варила борщ, и она ела с удовольствием», – говорит Эра Езерская.
Нет, конечно, было и такое, что Плисецкая с Щедриным жили в Ленинграде (Петербурге) в шикарных отелях. Тогда Эра садилась в свою самую немодную машину «запорожец» и ехала к ним, возила по городу. Да, они могли воспользоваться полагающимся лимузином, но с Эрочкой было приятнее и радостнее. Когда Щедрин и Плисецкая впервые приехали в Ленинград уже как муж и жена, Родион попросился сесть рядом с ней, – чтобы увидеть, хорошо ли Эрочка водит, можно ли ей доверить его драгоценную Майю. Ничего, остался доволен. Больше не волновался.
– Майя, правда, могла настаивать, когда спешили, проехать на красный свет, но я отказывалась.
– Она не обижалась, не требовала?
– Да нет, всё спокойно. Тем более я успевала доехать быстро.
Вся ее квартира в фотографиях Плисецкой. Ей до сих пор интересно всё, что о Майе пишут и показывают. Эра Иосифовна помнит её премьеры. Первый раз она была как раз на «Раймонде».
– Понимаете, она на сцене жила: если надо ликовать – ликовала, если требовалось грустить – грустила. Но при этом что-то своё придумывала, ей на сцене было лучше, чем в жизни, можно сказать и так, – вспоминает Езерская. – Мои родители говорили: «Мишина дочка очень музыкальная оказалась».
И конечно, разговор не мог не зайти об отношениях с родственниками.
– Вот вы за всю жизнь не разругались ни разу, она очень любила вас, но с другими – прямо-таки война. Как с той же тёткой Суламифью.
– Это из-за Миши. Мита хотела, чтобы Майя с ним танцевала, а Майя – ни в какую. Рахиль разрывалась между дочкой и сестрой. Но Майя непокорная. Если не захочет, то не захочет. Она ведь бунтарка. А нам было просто хорошо друг с другом. Значит, я «белая» оказалась, понимаете? Если что случалось, я садилась в поезд и ехала к ней в Москву. Сидели на кухне, разговаривали.
В квартире Майи в Щепкинском переулке, рядом с Большим театром, Эра не раз бывала. Да, там было очень шумно, в театр или из театра постоянно возили декорации большие грузовые машины. Майя не могла спать. У неё от этого грохота и бессонница хроническая появилась. Она потом всю жизнь будет на снотворном. Шутила: «Я за жизнь один раз только нормально спала – в поезде из Вены в Рим». Эра как-то ей пожаловалась, что плохо спит. Она тут же отсыпала ей своих таблеток.
– Знаете, когда я вышла замуж и поменяла фамилию, она была немного расстроена. Зачем ты сделала это?! Езерская – это так хорошо звучит для сцены.
– А вы собирались в актрисы?
– Нет. Но она вот так рассуждала.
– И не было желания стать балериной?
– А зачем? У меня хорошая профессия была.
Эра всю жизнь занималась Арктикой. Преподавала в единственном в мире училище, где готовили полярных моряков. Оно в советские времена размещалось в Стрельне, в Константиновском дворце.
Пытаюсь приоткрыть ещё одну семейную тайну. Майя, как и Эру, очень любила брата Александра, который сестру не просто любил – заботился. Занимался её бытом, когда она ещё не была замужем, организовывал концерты. К сожалению, Александр рано умер. На похоронах Майи не было. Хотя она из Москвы не уезжала.
– Вы знаете, почему так случилось, что она не попрощалась с любимым братом?
Молчит. Чувствуется, подбирает слова.
– Она накануне попрощалась. Не хотела, чтобы его похороны превратились в представление. Она ведь была уже очень популярна. Все бы её обсуждали. Алик умер во время операции на сердце. В «кремлёвке». Знаете, когда он танцевал и поднимал партнёршу, за него всегда переживали, чтобы он смог благополучно её опустить, – сердце начинало учащённо биться. У дяди Азария Азарина тоже было больное сердце. Алик ждал вызова на операцию за границу. Но в документы закралась ошибка. А времени было в обрез. Решились делать в Москве. Но после операции сердце не заработало. Я выехала в Москву. Что творилось с Рахилью – сына-то каково хоронить?! Народу было столько! В Доме искусств, где панихида проходила, всё время слышалось только: «Где Майя? Нет её…» Я держала Рахиль под руку. Она сквозь слёзы и говорит: «Майя в Москве, но не придёт. Иначе это будет спектакль с участием Плисецкой».
А когда умерла Рахиль, ни Майи, ни Родиона в Москве не оказалось. И не смогли приехать вовремя.
Робик (так Эра по-прежнему, как в молодости, называет Щедрина) звонил, приезжая в Петербург: «Я в городе, повидаемся». Останавливался он в «Астории», приглашал Эру на спектакли к Валерию Гергиеву. При встречах оба плакали, вновь и вновь вспоминая Майю.
«Когда мне 80 лет исполнилось, были с Майей на торжестве. Букет был – что-то невообразимое. Майя с людьми очень просто общалась. Никаких “свысока”.
Однажды мы зашли здесь у нас в рыбный магазин, это было так давно, там паника случилась. Майю не узнать было невозможно. Через несколько дней я опять зашла туда, ко мне бросается продавщица: “Это была Плисецкая?! Я так люблю балет! Если вам что-то нужно, то ко мне”. Вот так я поимела блат, – смеётся она задорно. – Я всегда, когда ехала в Москву, заходила туда. Что-то брала. В Москве была её выставка в Бахрушинском музее, костюмы выставлялись. И она предложила подписать буклет: “Как зовут продавщицу рыбного?” – “Анна Павловна”. Да ещё и Анна Павловна!
За ней всегда поклонники ездили. Я захожу как-то в наш двор, иду с работы, мне навстречу моя приятельница:
– А что, Плисецкая приехала?
– А ты откуда это взяла?
– Так в садике полно поклонников. Прослышали, что Майя должна зайти в квартиру 13.
Может быть, это было тогда же, когда Майя приезжала со Славой. Первого, кого я увидела рядом с ней, был Слава Голубин, её партнёр. Красавец был.
Она с ним к нам несколько раз приезжала. И я очень хорошо помню, что в один из приездов она вдруг говорит, что нет Славы больше, повесился. Что-то запил. От него начали все уходить. У них уже не было отношений. Вот с Лиепой они расписались действительно, но быстренько разошлись.
А поклонники толпой так и ездили за ней. Их была целая группа, во главе с Шурой. В 1965 году я с сыном Мариком была на её даче. Так там находилась не только Рахиль, но и Шура. Марик и она очень подружились. Она была одинокая, эта Шура, а Майя и Робик стали ей как семья…»
Как там у Майи про Эру было сказано? «Красивое, бесстрашное, участливое, чистое существо…» Такой она и осталась.
Она всю жизнь пребывала рядом, но держалась в тени. Для неё великая балерина – просто «моя Майечка».
– А почему вы всю жизнь молчали, никогда не давали интервью? Что, Майя не разрешала?
– А не просили!
И я чувствую этот, словно высеченный из гранита плисецкий стиль разговора. И эта гордая, несмотря на годы, осанка, и невероятная лебединая шея. И вся эта несгибаемая порода, которую за версту видно…
Бесплатный фрагмент закончился.
