Читать книгу: «Уголок моего сердца»

Звернення до україномовного читача

Я довго вагався перед тим, як прийняти остаточне рішення про те, якою мовою видавати цю книжку – українською чи російською, хоча, здавалося б, яке тут може бути питання – звичайно, українською! Тим більш, що остання стала для мене рідною, і особисто для мене тут проблеми нема – українською мовою я володію в мірі, достатній для того, щоб написати цю книжку саме українською. Кінець кінцем, можна було б замовити переклад фахівцю.

Але не все так просто. Справа в тім, що все моє життя пов’язане з російськомовним оточенням: почалося все з сім’ї, так було в школі, де за виключенням уроків української мови та літератури, викладання всіх предметів велося російською мовою, так було на виробництві, так було в колі друзів і приятелів. Почути українську мову в 40-60-х роках минулого сторіччя в Києві, про які переважно йде мова в книзі, можна було тільки на базарі або в театрі імені Івана Франка. Навіть в кінофільмах студії імені О.Довженка про українське колгоспне село селяни чомусь розмовляли на російській. Так було, і з цим вже нічого не поробиш. Тому люди, про яких я згадую в своїх новелах, незважаючи на те, що багато з них вже давно покинули цей світ, мене б, м’яко кажучи, не зрозуміли, а деякі звинуватили б у кон'юнктурництві, якщо б побачили цю книгу, виданою українською мовою. Повага і любов до цих людей, які зробили багато доброго для мене, не дозволяє мені нехтувати їхньою думкою, хоч вона часто-густо не співпадає з моєю. Ці міркування переважили всі інші, тому книга виходить російською…

Автор

Краткое вступление

Наверное, каждый человек, будь то деревенский житель или горожанин, хранит в своём сердце память о местах, где он провёл самую беззаботную пору жизни – детство и юность. Это даже не малая Родина в виде названия села, посёлка или наоборот, большого города. Это скорее улица, дом, двор лучше и роднее которого, кажется, у тебя ничего не было в жизни. Могу сказать, что я один из тех счастливчиков, у которых всё это было: и улица, и дом, и двор. И хотя я родился очень далеко от Киева – в небольшом городке Горно-Алтайске в Сибири, где прошли первые пять лет жизни, успел вместе с родителями пожить и в белорусском Полоцке, и в древнем Смоленске, настоящим своим родным городом я считаю Киев, где живу уже более шестидесяти лет.

Так случилось, что отца перевели на преподавательскую работу в Киевское суворовское военное училище, и мы всей семьёй появились в Киеве в последний день осени 1947 года. Благодаря родителям, собственному любопытству и друзьям я узнал не только свой двор, но и ближние и дальние его окрестности. Более того, на моих глазах они менялись, по большей части к лучшему. Если сравнить эту глухую окраину, до которой сразу после войны и трамвай не доходил, с тем, что мы видим сейчас, то станет ясно, что эта часть Печерского района столицы Украины претерпела колоссальные перемены именно в послевоенный период.

В последние годы интерес к истории Киева растёт на глазах, о чём свидетельствуют и тиражи книг и фотоальбомов, и сайты в Интернете, и совершенно новое дело – энциклопедия старого Киева на компакт-дисках. Как-то принято считать, что старый Киев, это дореволюционный Киев, в крайнем случае – довоенный. Это, безусловно, так, но надо учесть, что поистине неузнаваемо он изменился именно после Второй мировой войны, и сейчас стариной становится то, что по меркам истории было совсем недавно – каких-то 50–60 лет назад. Но если подойти с другими мерками – длиной человеческой жизни, например? Получится два поколения, а третье подрастает, как на дрожжах! За ним уже и не угнаться.

Когда я рассказываю друзьям, знакомым или приезжим гостям, наконец, внуку о том, например, что на площади Леси Украинки, которая стала известна всей стране после славных событий конца 2004 года, была когда-то товарная станция железной дороги, они отказываются в это поверить. Ещё бы! Ведь от неё не осталось никакого следа, кроме как в памяти старожилов. Подобные рассказы-воспоминания, как я заметил, вызывают подчас неподдельный интерес, особенно среди тех, кто интересуется старым Киевом. И я подумал, что неплохо бы написать книжку о том, как это было, как происходили перемены в этой части города, как и чем жили люди. Это всё ушедшая натура, её уже не воскресишь, да и надо ли? Другое дело, оставить рассказ об этом для нынешних и будущих поколений настоящих патриотов древнего города.

Вот так родилась эта книга. В ней любознательный читатель найдёт не только историко-краеведческие заметки, но и воспоминания о некоторых реалиях и деталях быта, без которых трудно представить атмосферу той поры.

Хочу выразить искреннюю благодарность госпоже Наталье Марченко, взявшую на себя труд прочтения рукописи, после чего она приобрела не только более стройную композицию, но и название книги.

Особая благодарность Авдею Пиналову за весьма существенную помощь при издании книги.

Автор

Вот эта улица, вот этот дом…

Мимо неё можно проехать, не обратив внимания. Случайный пешеход, оказавшийся здесь впервые, подумает, что это въезд во двор. Между тем, протянувшаяся вдоль правого бокового фасада военного лицея имени Богуна, исключительно короткая и малозаметная, эта улица хорошо известна жителям Печерского района Киева. Причина проста – тут с конца 60-х годов находится Печерский райвоенкомат, через который прошли тысячи призывников, а с ними и их родители. Совсем недавно стало известно, что на территории бывшего военного городка, где после войны располагалась зенитная часть, среди прочих полезных учреждений находится офис Совета Национальной Безопасности и Обороны Украины. В правоохранительных кругах хорошо известен адрес дома № 2/27 по этой улице, в котором расположилась Киевская областная прокуратура. В доме № 6 тоже находится целый ряд городских учреждений и офисов различных фирм, отчего улица и проезды между домами уже переполнены легковыми автомобилями самых разных марок.

Проницательный читатель уже догадался, что речь идёт об улице Командарма Каменева. Хочу сразу оговориться, командарм Сергей Сергеевич Каменев, прославившийся в годы Гражданской войны, не имеет никакого отношения к известному сподвижнику Ленина Льву Борисовичу Каменеву.

Улица берёт своё начало от бульвара Л.Украинки и, по сути, представляет собой тупик, упирающийся в ворота территории, занятой ещё с довоенных времён военным ведомством. Но так было не всегда. В старину, с момента своего зарождения во второй половине XIX века, улица носила название Церковной, потому что в том месте, где она соприкасалась со Зверинецким кладбищем, стояла старинная деревянная церковь св. Иоанна Предтечи. Вот что писал об этой церкви известный киевский краевед Л.И Похилевич (1816–1893): «Деревянная церковь эта построена от Киево-Печерской Лавры, на место давнейшей, обветшавшей, о которой упоминается в описании Киева 1682 года, с объяснением, что она находится «в виноградном Лаврском огороде». Впрочем, в 1864 году Зверинецкая церковь 1763 г. разобрана и на том же месте оканчивается постройкой новая деревянная же церковь. Выше церкви, на горе, где теперь кладбище, стоял в древности «Красный княжеский дворец», упоминаемый в летописях, а вокруг его парк и Зверинец, давший название предместью. Причт¹ для Зверинецкой церкви и жалование для него назначены по штату 5-го класса сельских церквей, и в пользование его отведено 12 десятин пахотной и 20 сенокосной земли, которая большей частью отдаётся причтом в оброчное содержание от 75 до 90 рублей, для квартир построено два деревянных дома. Приход состоит из предместий: Зверинца, Демиевки, Сапёрной слободы и Мышеловки (в древности село Предславино). В 1860 году было следующее православное население во всех этих предместьях по сословиям: духовных – 17, дворян – 69, военных отставных – 664, мещан – 493, казённых крестьян – 333, лаврских служителей – 325, итого 1901 обоего пола».²

Недалеко от церкви улица Церковная поворачивала направо почти на 180 градусов по склону горы, ныне занятому кладбищем, а затем выходила на нынешний бульвар Л.Украинки. Вблизи кладбища от улицы отходил узенький Церковный переулок, который круто спускался до пересечения с будущим бульваром Дружбы Народов. После возведения на этом месте в 80-х годах прошлого века комплекса зданий лечебных учреждений бывшего 4-го Управления Минздрава часть улицы и переулка исчезли вместе с многочисленными усадьбами частных владельцев, живших здесь с незапамятных времён.

Нынешний свой вид, если исключить выпадающее из архитектурного ансамбля улицы здание под № 6-а и асфальтированную проезжую часть, Церковная-Лейтенантская приобрела после окончания в 1916 году строительства Алексеевского военно-инженерного училища и небольшого жилого городка, расположенного по чётной стороне.

Рассказ об училище впереди, а сейчас лишь замечу, что и все его строения, и здания жилого городка внесены в «Звід пам’яток історії та культури України»³ и числятся под номерами 304.1 – 304.8.

В тридцатых годах прошлого столетия церковь св. Иоанна Предтечи снесли, и на краю плато, где во времена седой древности находился, давно исчезнувший «Красный княжеский дворец», возвели ещё один военный городок, второй после комплекса зданий военного училища. Именно тогда улица Церковная оказалась разорванной, и в своей верхней части превратилась в тупик. В 1940 году этому отрезку Церковной дали название Лейтенантской, под которым она просуществовала до 1977 года. Нижнюю часть улицы Церковной в 1952 году назвали улицей Верхней, а Церковный переулок – Верхним, но эти названия прижились с трудом.

Справочник «Вулиці Києва»⁴ утверждает, что церковь была уничтожена в 50-х годах прошлого столетия. Могу засвидетельствовать, что это не так. Мы с мальчишками хорошо знали все окрестности зенитной части, располагавшейся в тупике улицы Лейтенантской, включая Зверинецкое кладбище. Никакой церкви после войны там уже не было. Кроме того, справочник утверждает, что своё название «Лейтенантская» улица получила от расположенного вдоль неё бывшего Суворовского училища.⁵ Простое сопоставление дат говорит о том, что это ошибка. В самом деле, своё название улица получила ещё до войны, а Суворовское училище появилось здесь в конце лета 1947 года. Скорее всего, название происходит от размещавшейся здесь до войны Киевской Высшей объединённой военной школы имени С.С.Каменева, которая выпускала лейтенантов Красной Армии.

На нечётной стороне улицы ныне расположено, строго говоря, всего одно здание под номером 1. Дело в том, что адрес ул. Командарма Каменева, 3 появился на карте города недавно. Изначально это строение входило в комплекс Алексеевского военно-инженерного училища. Тут был плавательный бассейн, баня, прачечная и большая котельная, обеспечивавшая теплом весь городок. Сравнительно недавно ограду училища слегка передвинули, дабы обеспечить свободный доступ в здание, переоборудованное под офисы.

Вернёмся к дому № 1, вовнутрь которого можно было попасть только со двора через два подъезда. По проекту здание предназначалось для проживания «нижних чинов и холостых служащих» Алексеевского училища. Поэтому планировка второго этажа была сродни гостиничной – по всей длине здания коридор, в который выходили двери комнат. Все «удобства» – умывальники и туалеты, были сосредоточены в одном месте. Было также выделено просторное помещение под общую кухню. Перед войной здание приспособили под красноармейскую гостиницу, после чего в течение долгого времени этот дом иначе, как «гостиница» не называли. На первом этаже кроме нескольких квартир устроили нечто вроде ресторана, который просуществовал до конца сороковых годов. Помню, как мы с отцом заходили сюда после бани: он заказывал себе кружку пива, а мне доставался вкусный пончик с повидлом.

В 1947 году «гостиницу» приспособили под жильё семей офицеров и вольнонаёмных служащих Суворовского училища, и она зажило новой жизнью. Дом наполнился детскими голосами, жужжанием примусов и чадом от вечно сбегавшего молока, пока мамаша в очередной раз бегала по соседям в поисках пропавшего ребёнка. Для всех хозяек места на кухне не хватило, поэтому примуса, керосинки и керогазы заполонили вечно тёмный коридор. С электрическим светом в 1947-48 годах тут вообще творились непонятные, на первый взгляд, вещи – он исчезал каждый вечер с завидной регулярностью, после чего мужская часть обитателей «гостиницы» собиралась в коридоре возле большого мраморного электрощита и при свете лучин пыталась выяснить, какая «пробка вылетела» на этот раз. Выяснив этот непростой вопрос методом «тыка», умельцы накручивали на «пробку» новый «жучок» взамен сгоревшего, после чего вновь появлялся свет. Никакого, конечно, секрета в исчезновении электротока не было. Ни электропроводка, ни предохранители не были рассчитаны на нагрузки, вызванные семейными жильцами, которые начали активно пользоваться электроплитками, электрочайниками и электроутюгами.

Ресторан постепенно превратился в буфет, который тоже долго не просуществовал: очевидно, наличие заурядной забегаловки на территории Суворовского училища никак не способствовало укреплению воинской дисциплины. Помещение некоторое время пустовало. В нём изредка устраивали киносеансы для детей с помощью кинопередвижки. Точно помню, что именно там я первый раз смотрел «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров».

Около 1950 года сюда перевели военторговский магазин, располагавшийся до того в тесноватом помещении на первом этаже в первом подъезде дома № 6. Новый торговый зал магазина отремонтировали, после чего панели засверкали модной тогда раскраской «под дуб». Тогда же устроили вход с улицы, который существует по сей день. Это был едва ли не единственный магазин на всю округу, торговавший не только продуктами, но и промтоварами – одеждой, обувью, галантереей и канцелярской мелочью.

Открытие нового магазина ознаменовалось появлением совершенно диковинной вещи – прямо напротив входа красовался мясной отдел. На крючьях висели куски говядины. Под ними стояла невообразимых размеров колода для рубки мяса. К массивному мраморному прилавку была привинчена огромная мясорубка, а под ней тазик с фаршем. Ценники свидетельствовали о том, что мясо было значительно дешевле того, что продавали на базаре. Праздник продолжался недолго. Отдел подолгу пустовал из-за отсутствия товара. Во всяком случае, на прилавке.

В хлебном отделе работала Миля Романовна Коваленко. Это была пожилая женщина с вечно поджатыми губами, словно она была сердита на весь белый свет. За полтора десятка лет, в течение которых мне приходилось бывать в магазине почти каждый день, я не видел даже подобия улыбки на её лице. Хлеб тогда продавался на вес, и потому Миле Романовне целый день приходилось орудовать ручной механической хлеборезкой, отмеряя каждому покупателю заказанный вес. Хлеб, как товар штучный, появился позднее. Таких понятий, как свежий хлеб, или вчерашний не существовало, потому что он никогда не залёживался. Перебои с хлебом были не редкостью, поэтому за ним приходилось ездить в «Гастроном» на ул. Московской, а то и дальше. Помню, как в первой половине 50-х хлеб в течение краткого промежутка продавали только в хлебном магазине на Миллионной (Панаса Мирного). Очереди возле этого магазина выстраивались огромные. Причин такого странного явления никто, конечно же, не объяснял.

Курьёзный случай с хлебом, точнее, с его отсутствием в нашем доме, произошёл 31 декабря 1950 или 1951 года. Понадеявшись на свой магазин, который в предпраздничные дни работал дольше обычного, мы особенно не переживали. Около 10 часов вечера стало ясно, что надо что-то делать – в магазин хлеб так и не подвезли! Только мои сверстники могут понять, что это такое – сесть за праздничный стол без хлеба. Я был срочно командирован в центр города. Надежда была на хлебный ларёк, устроенный в глухом заборе, который некогда ограждал территорию нынешних Дворца для детей и юношества и гостиницы «Салют» на площади Славы. Окошечко ларька, слава Богу, светилось, значит, хлеб там был. Домой я вернулся минут за двадцать до Нового года. С хлебом!

В отделе гастрономии и бакалеи царствовала Рахиль Исаевна. Она ловко управлялась и с макаронами, и крупами, и с колбасой, и с селёдкой 4–5 видов, и с маслом сливочным и подсолнечным, и с конфетами, и со спиртным. Ассортимент напитков был скудный: водка «Московская особая», «Портвейн», «Кагор» и «Вермут». Подсолнечное масло привозили в 200-литровой стальной бочке, из которой его нужно было доставать специальным черпаком. Тару, в качестве которой использовали бутылки из-под вина или водки, надо было приносить свою. О рафинированном масле тогда ещё не знали, а то, которое продавали, имело не янтарную окраску, как мы видим это сейчас, а представляло собой мутноватую жидкость желтоватого цвета. После недели отстоя на дне бутылки оседал слой хлопьев толщиной сантиметра полтора. Жарить картошку на таком масле было противопоказано, потому что она приобретала горьковатый привкус.

Подавляющее большинство продуктов питания, за исключением рыбных консервов, пакетиков чая и эрзац-кофе с цикорием, поставлялось не расфасованными, а целыми мешками (крупы, сахар и т. п.), ящиками (макаронные изделия), и бочками (селёдка). Поэтому Рахиль Исаевне приходилось весь день пользоваться весами, отмеривая очередную просьбу покупателя. Сливочное масло, например, приходило в картонных коробках весом килограммов 30–40. Редкий посетитель заказывал больше 100–200 граммов по той простой причине, что в те годы ни у кого не было холодильников. Вот и приходилось продавщице сначала тонкой стальной струной с двумя рукоятками разделять огромный масляный брус на части, от которых уже обычным ножом отрезать небольшие куски.

Вдоль стены продовольственного отдела были устроены холодильные шкафы для хранения скоропортящихся продуктов. В качестве хладоагента тогда использовали натуральный лёд, которым периодически наполняли специальные отделения этих шкафов. Выше располагались горки, сложенные из коробок с рыбными консервами. Среди них доминировали жестянки с яркой этикеткой «Снатка», что в переводе с английского означало крабы. В те времена этот деликатес спросом не пользовался, но вскоре стал предметом выгодного экспорта и надолго исчез из продажи, превратившись в очередной дефицит.

Ассортимент селёдки разных сортов и видов мог бы сравниться с нынешним по своему разнообразию: всегда в продаже была жирная и нежирная, простого посола и пряного, копчёная и обычная. Кроме того, существовало такое понятие, как «ящиковая» селёдка, которая пользовалась особым спросом. В отличие от «бочковой», она была не столь солёной и поставлялась в ящиках, отчего и получила своё обиходное название. Кроме того, сельдь разделялась по месту её вылова: каспийская, атлантическая, дунайская. На глазах моих сверстников это изобилие постепенно исчезло.

В дальнем конце торгового зала в отделе промтоваров хозяйничал Иван Иванович, высокий представительный мужчина. Не знаю, покупал ли кто у него костюмы, отрезы ткани или ботинки, но за мелочами обращались часто. Кому-то понадобилось лезвие для бритья, кому-то карандаш или ручка, а кому-то новые погоны после повышения по службе. Мальчишки млели при виде складного, или, как тогда говорили, перочинного ножа. Покупка такого ножичка была для многих из нас такой же недостижимой мечтой, как и карманного фонарика, лежащего под стеклом прилавка. Тут же под стеной сверкали яркой краской и никелем новенькие велосипеды. Тогда они были не по карману большинству населения, и подолгу пылились в ожидании покупателя.

Новый магазин отличался от прежнего ещё и тем, что тут появилась касса с огромным кассовым аппаратом, приводимым в действие специальной рукояткой, которую весь день без устали крутила кассирша.

После открытия целого ряда магазинов на улице Бастионной, 2/1, а потом и на бульваре Дружбы народов, 34/2, популярность нашего магазина на Лейтенантской резко упала, и в середине 60-х его ликвидировали. На его месте открыли магазин «Мебель», но и он просуществовал недолго. В конце 60-х годов жильцов «гостиницы» отселили, и всё здание передали военкомату, который до того квартировал на улице Московской.

Теперь поговорим о чётной стороне. Изначально в соответствии с проектом архитектора Шехонина тут было выстроено три жилых трехэтажных дома для семей офицеров и преподавателей Алексеевского военно-инженерного училища – номера 2/27, 4 и 6. Второй и шестой обращены к улице своими боковыми фасадами, а четвёртый – главным. Прямоугольник образовавшегося внутреннего двора замыкал капитальный одноэтажный каретный сарай с дровяными складами и ледниками. После войны тут уже ни карет, ни дров не было, а здание несколько раз меняло своё назначение. В 1951-52 году его полностью перестроили под жильё. В конце концов, его снесли и на его месте, т. е. на самом краю обрыва над улицей Верхней воздвигли в 70-х годах прошлого века жилую многоэтажку под номером 4-а. Чуть раньше к дому № 4 пристроили монстрика, которому почему-то присвоили номер 6-а, хотя по логике вещей следовало сделать наоборот. Ограничусь только этим замечанием касательно этих двух зданий, поскольку речь у нас идёт о делах более чем полувековой давности.

Итак, начнём с дома № 27/2, если считать по бульвару Л.Украинки, и 2/27, если считать по улице Командарма Каменева. О его архитектурных особенностях распространяться не буду, они прекрасно изложены в упомянутом уже «Своде памятников», куда я и отсылаю любознательного читателя. Замечу лишь, что нынешний ярко-бордовый цвет его окраски появился в последние годы, а раньше его красили в более скромное сочетание жёлтого и белого. В доме было всего восемнадцать квартир, и в этом не было ничего удивительного по меркам дореволюционным. В те совсем далёкие времена каждая офицерская семья занимала довольно обширную многокомнатную квартиру, включающую гостиную, спальню, кабинет хозяина, детскую и т. п. Была комната для прислуги и, конечно же, просторная кухня и ванная. Из кухни был выход на чёрную лестницу, которая вела во внутренний двор.

С такой роскошью было навсегда покончено после революции. Все квартиры превратились в коммунальные, то есть заселённые несколькими семьями. Каждой семье полагалась за небольшим исключением одна комната. К примеру, в нашей шестикомнатной квартире № 4 одно время проживало пять семей. Густонаселённостью отличались все три квартиры в левом крыле первого подъезда. По непонятной причине после войны в некоторых квартирах ванные комнаты сохранились, а в некоторых – нет. Горячее водоснабжение не было предусмотрено проектом, поэтому воду для ванн, где они сохранились, жильцы нагревали с помощью дровяных водогрейных колонок. Конструкция этих незамысловатых аппаратов оказалась настолько удачной и надёжной, что в слегка осовремененном виде их можно увидеть и сейчас в магазинах, торгующих хозяйственными товарами для садоводов и фермеров. На вопрос, откуда брали дровишки горожане, чёткого ответа у меня нет. Наверное, как и многое другое, «доставали». Было в недавнем прошлом такое расхожее объяснение того, откуда брался тот или иной дефицит.

Главный фасад дома № 27/2 от проезжей части бульвара Леси Украинки отделяет сквер, в котором расположился ресторан японской кухни и небольшой продмаг в помещении бывшей диспетчерской городского транспорта. Сквер этот образовался во время прокладки бульвара на месте бывшего, так называемого парадного двора, который тогда же урезали по ширине не менее, чем на треть. От улицы двор отделял аккуратный деревянный забор с просветами между досками. Протиснуться в этот просвет не смог бы и ребёнок, но вечно спешащие мальчишки ухитрялись там и сям выбить одну доску, а образовавшейся дыркой иной раз не брезговали воспользоваться и взрослые.

Вдоль забора со стороны двора росли огромные, в два-три обхвата раскидистые клёны, на которых мальчишки устраивали «тарзанки». Прямо под клёнами через весь сквер осенью 1948 года рабочие вырыли траншею глубиной метра 2 и такой же шириной. В неё уложили трубу диаметром не менее 600 мм магистральной линии газопровода Дашава-Киев. Эта труба вмонтирована в конструкции Печерского моста и тянется вдоль бульвара Леси Украинки, но теперь уже под проезжей частью. Помню, как во время электрогазосварочных работ мальчишки таскали у рабочих карбид кальция. Он применялся в специальных аппаратах для получения газа ацетилена, с помощью которого осуществлялась резка металла. Самая простая забава с карбидом – бросить камешек в лужу и наблюдать, как вода вокруг него начинает пузыриться и выделять вонючий газ. Мальчишки посмелее, набирали этих камешков в бутылку, заливали её водой, затыкали пробкой и бросали подальше, с любопытством ожидая неминуемого взрыва.

В центре двора в те годы действовал, сохранившийся с давних времён, фонтан, который не только радовал глаз искрящимися на солнце струями, но и служил местом летних детских забав. Вокруг фонтана была разбита цветочная клумба. Чуть поодаль, между фонтаном и забором росла ещё не старая груша, единственное фруктовое дерево на весь двор. Спелых её плодов никому попробовать не удавалось – мальчишки обрывали груши задолго до того, как они созревали.

Напротив первого подъезда, на том самом месте, где сейчас ресторан, после войны оборудовали волейбольную площадку, но она не пользовалась особой популярностью из-за хронического отсутствия сетки. Гораздо большим успехом среди многочисленной детской части обитателей двора пользовалась баскетбольная площадка, сооружённая там, где впоследствии построили павильон диспетчерской. Баскетбол тогда входил в моду, поэтому игра прекращалась только в межсезонье.

Проезд вдоль главного фасада здания, как и вся улица, был замощен булыжником, а тротуар вдоль дома заасфальтирован. Между проездом и спортплощадками росли высоченные вязы, которые впоследствии спилили ввиду их старости. Пожалуй, единственным немым свидетелем истории, кроме самого здания, разумеется, остался красавец каштан напротив второго подъезда, который растет с незапамятных времен. Во всяком случае, полвека назад он уже был таким, как сейчас. Если бы каштан умел говорить, то от него можно было услышать немало весёлых и не очень историй, которых ему привелось увидеть за столь немалый срок. Он мог бы рассказать, как под огромным раскидистым вязом, на оголившихся корнях которого могла усесться компания из 5–7 ребят, установили детскую песочницу, и ею тут же завладели «детки» школьного возраста, увлечённо соревнуясь в игре в «ножички». А чуть поодаль на стальной перекладине, закреплённой на двух дубовых опорах, осваивали «склёпку» или крутили «солнце» ребята постарше. Потом кто-нибудь из них открывал на полную мощь кран на поливном водопроводе возле фонтана и, подставив ладонь под сливное отверстие, начинал поливать малышню, которая визжала от восторга на весь двор… Каштан, конечно, помнит и то, как я отметил вселение в комнату с балконом (!) в квартире № 4 осенью 1948 года. От переполнявшей меня радости я … плюнул с балкона. Да-а, каштан мог бы о многом порассказать…

Дом № 27.2 по бульвару Леси Украинки. Осень 2007 года

С конца 60-х годов дом № 2 стали постепенно расселять, но не с целью создания лучших условий для остающихся жильцов, как многим вначале показалось, а с целью вообще освободить здание и передать его в пользование разным городским конторам. Сейчас это может вызвать удивление, но особых протестов со стороны жильцов такое решение не вызвало. Во-первых, дом населяли очень дисциплинированные люди, почти все бывшие военные, а они привыкли подчиняться решениям властей. Во-вторых, многие семьи к тому времени разрослись, количество жильцов в коммунальных квартирах увеличилось, а выселение решало сразу две задачи – получение отдельной квартиры, а если в комнате проживало две семьи, т. е. родители и их взрослые женатые дети, то отдельные квартиры предоставляли каждой из них. Процесс этот затянулся, но к концу 70-х дом окончательно перешел в нежилой фонд. Сейчас в нем кроме облпрокуратуры размещается целый ряд офисов разных фирм. Дошло до того, что перед въездом к дому поставили шлагбаум, и теперь простому смертному туда въехать нельзя.

Дом № 2/27 примечателен еще одной деталью. На боковом фасаде, ниже мемориальной доски в честь командарма 1 ранга С.С.Каменева, чьим именем названа улица, хорошо виден круглый литой диск. На диске надпись: «Точне нівелювання м. Києва. 1936р. 217». Это, не что иное, как репер.⁶ 1936 год означает дату его установки, а число 217 – его высоту в метрах над уровнем Балтийского моря. Таким образом, дом № 2/27 благодаря реперу стал своеобразной печкой, от которой начинают танцевать, когда нужно определить высотные координаты нового строительства, при прокладке дорог и закладке инженерных сетей.

Тот самый каштан полвека назад.

Дома № 2 и № 6 практически ничем не разнятся по своей архитектуре. Существенное отличие состоит лишь в том, что 6-й изначально не был ни оштукатурен, ни окрашен, а потому выглядел мрачновато. Кроме того, в нём не было чёрной лестницы. Из жильцов шестого номера практически никто не служил в Суворовском училище, поэтому их я почти никого не помню за исключением нескольких мальчишек, с которыми вместе проводили время во дворе. В этом доме в третьем подъезде на первом этаже справа когда-то были детские ясли, у которых был собственный небольшой дворик в торце здания. В настоящее время, дом № 6, как и № 2 полностью отдан под офисы.

Дом № 4 короче своих собратьев и имеет всего два подъезда. Есть ещё одно отличие – он четырёхэтажный, но, внимательно приглядевшись, мы заметим, что четвёртый этаж надстроен позднее. Когда надстроен? Автор статьи в «Своде памятников»» на стр. 821 Татьяна Трегубова утверждает, что это произошло в 60-х годах, но приходится с сожалением констатировать, что это не так. Этаж был надстроен либо до войны, либо сразу после войны. Во всяком случае, до 1947 года. Многие наши знакомые, включая семью грозного управдома Селюкова, жили на 4-м этаже уже в конце сороковых. Да что управдом! Мой одноклассник Анатолий Кравченко вместе с мамой, тетей Любой жил там довольно долго.

Все три дома плюс бывший каретный сарай образовывали просторный внутренний двор строгой прямоугольной формы. Из-за того, что в первые 7–8 лет своей дислокации в Киеве Суворовское училище не имело своего стадиона с футбольным полем, его устроили в нашем дворе. О том, что этот пустырь предназначен для игры в футбол, можно было догадаться только по наличию настоящих футбольных ворот, правда, без сетки. Только по краям пустыря росла трава. В остальном же это была относительно ровная, пыльная земляная площадка, на которой мальчишки с необыкновенным азартом гоняли любое подобие мяча – настоящий футбольный мяч тут появлялся только вместе с суворовцами.

С осени 1948 года здесь квартировали прожектористы: автомашины с установленными на них прожекторами заполнили всё свободное пространство двора. Рота солдат-прожектористов разместилась в бывшем каретном сарае. Туда завезли металлические кровати и несколько грузовиков соломы, из которой солдатики делали себе «перины» и подушки, набивая соломой соответствующих размеров мешки.

Наблюдать учения прожектористов высыпал весь двор, ещё бы! Ночное небо озарялось яркими лучами, которые то сходились в одной точке, то рыскали по небу в поисках объекта атаки. Лучи были настолько мощными, что никто не рисковал заглянуть прямо в «лицо» прожектора. Ослепнуть можно было мгновенно. Ярчайший свет давали дуговые лампы с угольными стержнями-электродами диаметром около 15 мм. На каждой прожекторной платформе имелся ящик с запасными стержнями, о чём мальчишки прознали очень скоро. И хотя вся техника охранялась вооружёнными часовыми, нас это не останавливало, стержни мы «тырили» с завидной регулярностью, следствием чего появились первые «граффити» на стенах наших домов. Так продолжалось около года. В один прекрасный день прожектористы уехали, чтобы больше сюда не возвращаться.

Пустырь вновь превратился в футбольное поле, на котором там и сям ещё долго чернели масляные пятна, оставленные автомобилями. Внутренний двор вновь ожил: мяч там гоняли с утра до вечера! Если не мы, обыкновенные пацаны, то суворовцы. При появлении последних наша игра немедленно прекращалась, потому что мы знали, что наши сверстники-суворовцы живут четко по военному распорядку, и если мы можем собраться в любое время, то они такой свободы лишены. Кроме того, суворовцы приходили полностью экипированные – с настоящим футбольным мячом и обутые в настоящие бутсы с шипами на подошве, поэтому было интересно наблюдать за их игрой.

На лужайке футбольного поля во внутреннем дворе городка на ул. Лейтенантской (ныне командарма Каменева). На дальнем плане бывший каретный сарай. На его месте сейчас дом № 4-а. Снимок сделан не позднее 1953 года.

От наших футбольных забав частенько страдали жители первых этажей и полуподвалов, когда мяч попадал в чье-то окно Хорошо, если просто попадал, а если разбивалось стекло? Потерпевшие забирали мяч и возвращали его только родителям виновника «меткого попадания». Скандалы по этому поводу возникали нередко. Кроме того, футболисты поднимали тучи пыли, которая висела над полем сплошным облаком, а рядом сушилось бельё… Взрослые облегчённо вздыхали только в период межсезонья, когда непогода надолго отрывала нас от улицы.

Зимой, если не ошибаюсь, 1952-53 годов командование училища обрадовало нас неожиданным сюрпризом – на футбольном поле залили каток! Строго говоря, каток – это громко сказано, потому что у пары солдатиков, занимавшихся заливкой по ночам, не было никакого опыта в этом деле, отчего каток получился с многочисленными огрехами в виде ямок и наплывов. Но это было что-то! Зимний двор вновь наполнился детворой, которая спешила испытать свои способности в катании на коньках. Вскоре появился мячик и самодельные клюшки, которыми мы играли до самозабвения. Что такое хоккей с шайбой мы тогда представляли себе слабо.

Вообще, внутренний двор, который жильцы нашего дома называли не иначе, как «черный ход», поскольку попасть туда из квартир удобнее всего было по черной лестнице, пользовался у нашей детворы, да и не только у нее огромной популярностью. Тут затевалось множество игр, начиная с элементарного «квача» и заканчивая прятками и лаптой. Тут у мальчишек и девчонок появлялись первые взаимные симпатии, тут нарождались юношеские романы. В укромных местах процветала игра в «коца» и «пристенок» на деньги. Эти забавы жестко преследовались взрослыми.

Приблизительно в 1954-55 году на территории Суворовского училища появился свой стадион. Главная причина существования футбольной площадки в нашем дворе отпала. Взрослые немедленно воспользовались этим, и весь пустырь засадили саженцами тополей и клёнов. К этой затее они привлекли и тех, кто совсем недавно с упоением гоняли тут мяч. Теперь, спустя более полвека деревья стали большими, пустырь превратился в тенистый парк, и ничто уже не напоминает о его славном прошлом…

Алексеевское училище

Я уже вскользь упомянул о комплексе зданий бывшего Алексеевского военно-инженерного училища, в котором ныне находится военный лицей имени Богуна. Настал черёд для более подробного рассказа об этом далеко неординарном сооружении, но речь пойдёт не об архитектуре, для этого я отсылаю читателя к специалистам, а о его функциональном, так сказать, наполнении и о его некоторых обитателях Поводом для привязки рассказа об этом ансамбле к улице Командарма Каменева служит то, что в течение долгого времени въезд и вход на территорию училища находились со стороны бывшей улицы Лейтенантской, сразу за домом № 1. Вход в училище со стороны нынешнего бульвара Леси Украинки устроили (или возобновили?) уже в 70-х годах.

Прежде чем перейти к рассказу об Алексеевском училище будет уместно заметить, что первоначально в этой части Зверинецкого плато находился механический завод, построенный инженером Фёдором Ивановичем Донатом на землях, арендованных у военно-инженерного ведомства. Завод начал работать в 1862 году, и выпускал машины для сельского хозяйства, винокуренного, сахарного и лесопильного производств. Согласно данным «Календаря Юго-Западного края на 1873 год» завод Ф.И. Доната к тому времен считался основным предприятием металлообрабатывающей промышленности Киева. «В 1893 году завод, значительно пополненный оборудованием и расширивший свое производство, имел уже две паровые машины, 1 паровой котел, 62 различных металлообрабатывающих станка и одну вагранку (чугуноплавильную печь). В этом же году завод переработал 40800 пудов металла и произвел на 200 тысяч рублей различных машин и механизмов. Тогда тут работало 200 рабочих».

В 1894 году на базе завода Ф.И.Доната образовалось «Товарищество Южно-русского машиностроительного завода», которое спустя год подало прошение Киевскому губернскому правлению о разрешении на покупку для размещения производства нового земельного участка, который был бы поближе к железной дороге. Кроме того, по мере развития заводу требовалось все больше воды, доставка которой была сопряжена с вполне понятными трудностями. Нельзя забывать и о том, что предприятие находилось на арендуемых землях, да не у кого-нибудь, а у военных, которые могли всегда найти причину для прекращения аренды. Со столь нестабильным положением, которое, согласитесь, препятствовало дальнейшему развитию завода, необходимо было кончать.

Новый земельный участок площадью 900 квадратных саженей с «благословения» губернского правления был приобретен за 128 тысяч рублей у графа Колон-Чесновского на углу улиц Степановской и Жилянской в районе нынешнего железнодорожного вокзала на берегу речки Лыбедь. Начиная с июня 1896 года «Южно-русский машиностроительный завод», которому после революции дали название «Ленинская кузница», ставшее широко известным далеко за пределами не только Киева, но и Украины, окончательно обосновался на новом месте. Весной 1897 года старые заводские здания на Зверинце продали на слом и прекратили аренду земли.⁷

Прошло еще не менее 15 лет, и на этом участке было решено построить здание для военно-инженерного училища.

Проект его был выполнен архитектором Н.А.Шехониным, и высочайше утверждён летом 1914 года. Строительство было осуществлено в 1915-16 годах, то есть в разгар первой мировой войны. Название Алексеевского новому военному учебному заведению дали в честь цесаревича Алексея. На этом, строго говоря, все и закончилось – грянула революция, которая отменила многое, но не отменила главного предназначения постройки. Она навсегда осталась в руках военного ведомства.

Огромный комплекс зданий училища и сейчас удивляет своей чёткой продуманностью, начиная от строгой архитектуры и кончая всей инфраструктурой военного учебного заведения. Трёхэтажный главный корпус училища в плане напоминает букву Н. Справа к главному корпусу примыкает небольшое двухэтажное крыло, соединённое с главным зданием переходом, оформленным в виде арки над проездом. В этом крыле находился штаб училища и квартира начальника. Перед главным фасадом – парк, который в старину был значительно больше и доходил до середины нынешнего бульвара Леси Украинки. Перед парадным подъездом когда-то был большой фонтан, который ликвидировали перед установкой памятника А.В.Суворову. Фонтан поменьше был и напротив штабного флигеля.

Во времена, когда здесь размещалось Киевское Суворовское военное училище, в главном здании располагались: просторные и светлые учебные классы и кабинеты; большой спортивный зал в цоколе левого крыла; стрелковый тир в подвале правого крыла; столярная и слесарная учебные мастерские; медсанчасть с лазаретом; спальни воспитанников; отличный зрительный зал на 600 мест; отдельно – актовый зал для торжественных церемоний и балов; библиотека на 60 тысяч томов различной литературы и, наконец, кухня и столовая. К настоящему времени за небольшим исключением планировка и предназначение помещений изменились мало.

Макет зданий Алексеевского училища

В отдельном здании размещался большой конноспортивный манеж, который специальным переходом соединялся с конюшней. Этот манеж использовался по своему прямому назначению вплоть до начала 50-х годов. Вначале тут тренировались будущие командиры Красной Армии, обучавшиеся здесь до войны. После войны эра кавалерии окончательно ушла в историю, поэтому в манеже содержали и тренировали лошадей для торжественных выездов во время военных парадов на Крещатике, которые проводили дважды в год. Немало любителей верховой езды было и среди суворовцев, которых тоже можно было увидеть в манеже в свободное время. Потом лошадей убрали, а манеж после небольшого ремонта и оборудования различными спортивными снарядами приспособили под Дворец спорта Киевского военного округа. Существенной перестройке подвергся только переход, соединявший манеж с конюшней – его расширили и устроили в нём просторные раздевалки с душевыми. Однако старое название этого здания – «манеж», по-моему, бытует до сих пор, хотя теперь уже мало кто может объяснить его происхождение.

Дворец спорта КВО стал, по сути, первым крупным спортивным залом в Киеве, который использовался не только и не столько для проведения соревнований разного уровня, включая всесоюзные, сколько для ежедневных тренировок спортсменов по различным видам спорта. Причём, не только армейских спортсменов. В зимнее время здесь проводили свои тренировки футболисты киевского «Динамо», работали несколько детско-юношеских спортивных школ городского отдела народного образования и многих спортивных обществ. Зал не пустовал никогда. Местные мальчишки всегда находили способ проникнуть сюда в дни проведения больших соревнований, поэтому с раннего детства мы могли наблюдать состязания по гимнастике, борьбе, боксу, волейболу, баскетболу и другим видам спорта, в которых участвовали кумиры тех лет. Став постарше, некоторое время в этом зале тренировался и я.

Парадный вход в здание Суворовского училища. Слева хорошо виден фонтан, который позднее снесли, а на его месте установили памятник А.В.Суворову. Снимок сделан не позднее 1953 года.

Между манежем и сквером во дворе училища и сейчас находится огромный асфальтированный плац, на котором проходят различные торжественные церемонии. Когда-то возле небольшой трибуны, на которой стояли лица, принимавшие очередной парад или торжественное построение, стояли два круглых полированных гранитных постамента. Очевидно, что вначале на них стояли скульптурные изображения царствующих особ, а потом долгое время пустовали. Сейчас им вернули их предназначение: передвинули поближе к Дворцу спорта и установили на них скульптурные фигуры спортсменов.

Приблизительно за месяц перед проведением очередного праздничного парада на плац ежедневно приходили строевым маршем слушатели училища связи им. М.И.Калинина, чтобы провести репетицию прохождения своего батальона торжественным маршем перед трибунами на Крещатике. Приходили в сопровождении своего духового оркестра.

Рядом с манежем была устроена котельная, она отапливала не только училище, но и четыре жилых здания на улице Лейтенантской. К ней примыкала баня с прачечной и двадцатипятиметровым плавательным бассейном. Тут же при котельной была небольшая электростанция, снабжавшая электроэнергией все объекты. Позднее, очевидно в 30-х годах её ликвидировали и взамен позади штабного флигеля соорудили трансформаторную подстанцию, которая питала училище от городской сети. Приблизительно до середины 50-х годов она выдавала потребителям ток напряжением 127 вольт. В стране тогда существовало три варианта напряжения: 110, 127 и 220 вольт. В Киеве до определённого времени в разных районах было и 127, и 220. В связи с этим продавались электролампочки на разное напряжение, а также электроплитки и электроутюги. Радиоприёмники снабжались специальной колодкой, с помощью которой вы могли подключиться к сети с любым напряжением. Но, согласно известному закону Ома, напряжение 127 вольт вызывало значительную перегрузку сети, особенно после появления телевизоров. Выход найден был вполне естественный: в ТП поменяли трансформатор, и весь городок перешёл на 220 вольт.

Такой была ограда парка Суворовского училища. Точно такой же забор отделял «парадный двор» дома № 27/2 от улицы Печерской. Весна 1954 года.

Между домом № 1 по ул. Лейтенантской и правым боковым фасадом главного корпуса находится огромный продовольственный склад с подвалом. Когда-то, когда не было современных холодильников, там был большой ледник для хранения мяса и других скоропортящихся продуктов.

Как видим, царская казна не пожалела денег для строительства училища, оснащённого всем необходимым для обучения будущих офицеров.

Сразу после войны здесь разместили военное училище самоходной артиллерии, в знак чего перед главным входом на специальных постаментах установили две самоходки, которых окрестные пацаны ошибочно называли танками.

История появления в Киеве Суворовского училища такова. Как известно, Суворовские и Нахимовские училища были созданы Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 901 от 21 августа 1943 года «…для устройства обучения и воспитания детей воинов Красной Армии, партизан, погибших в годы войны, сирот»⁸. Одно из первых 9-ти Суворовских училищ, Харьковское дислоцировали в 1943 году в городке Чугуеве, что под Харьковом, но условия там были скверные, что стало ясно очень скоро. Начальник училища генерал-майор Томашевский получил приказ выехать в Киев и подыскать подходящее здание в столице. Его выбор пал на комплекс, о котором мой рассказ. Артиллеристов-самоходчиков отсюда убрали, и в конце лета 1947 года бывшее Харьковское Суворовское военное училище стало Киевским.⁹ Любопытная деталь: красных погон для суворовцев с вензелями «ХСВУ» было заготовлено впрок очень много, и их пришлось донашивать уже в Киеве в течение нескольких лет, что некоторых сбивало с толку – что означает буква Х на погонах?

Стать суворовцем было очень не просто. Туда принимали детей воинов, погибших на войне, сирот, прибившихся к военным частям, которых называли сыновьями полков. Среди воспитанников были и недавние юные партизаны. Я хорошо помню мальчишек-суворовцев с медалями на груди. Принимали и так называемых «блатных», то есть детей крупных военачальников, к примеру, в Киеве учился сын маршала Советского Союза Р.Я.Малиновского Герман. Все поступающие должны были иметь начальное 3-х классное образование и сдать вступительные экзамены по русскому языку и арифметике.

Одним словом, отбор был довольно строгий, но и конкурс был приличный. Это и понятно, условия жизни и учебы в суворовском училище не шли ни в какое сравнение с положением вечно голодных детдомовцев или учащихся ремесленных училищ. Это удивительно, но в те трудные послевоенные годы, когда в дефиците было всё, начиная от тетрадей и карандашей, суворовцы абсолютно ни в чём не нуждались.

Киевские(!) школьники в 43–47 годах не могли купить тетрадей, поскольку их не было в продаже. Писали между строк на старых газетах, да-да, я ничего не придумываю, именно так и было! Ничего подобного суворовцы не знали и не испытали. Преподавание велось на исключительно высоком уровне, воинская дисциплина и требовательность сочетались с тем, что у воспитанников училища было решительно всё, что нужно для здорового образа жизни и учёбы.

Учебные классы и кабинеты было заполнены множеством наглядных пособий, о которых не могли и мечтать учителя обычных школ. Помню, с каким благоговением я, сын одного из преподавателей, заглядывал в кабинет физики, шкафы и стеллажи которого были заполнены диковинными аппаратами, приборами и моделями. Но, возразит знающий читатель, эка невидаль, физкабинет или химкабинет не показательны, они всегда и везде наполнены аппаратами и препаратами. На это можно ответить так: во-первых, не забудем, что речь идет о событиях шестидесятилетней давности, когда даже далеко не в каждой столичной школе вообще были такие кабинеты, а во-вторых, могу привести пример с кабинетом географии, в котором «хозяйничал» мой отец, и где я бывал не однажды. Все новое, что появлялось в те годы в методике преподавания географии или техническом обеспечения наглядности – все тут было: диапроекторы, диаскопы, множество обычных карт, таблиц и иллюстраций. Но и это не все, руками суворовцев были изготовлены электрифицированные географические карты-тесты и рельефные карты стран и материков, которыми восхищались специалисты. Была и своя метеостанция, где ребята вели ежедневные наблюдения за погодой и состоянием атмосферы.

Изучению географии придавалось большое значение, ибо какой же это будущий офицер без знания географии и её существенной части – военной топографии? Кроме того, география рассматривалась как предмет, воспитывающий любовь к своей необъятной Родине, гордость за её просторы, природные богатства, многочисленные народы, её населяющие, за её экономическое могущество, наконец.

Библиотека училища уже в конце сороковых годов насчитывала около шестидесяти тысяч томов, включая школьные учебники для суворовцев, и постоянно пополнялась новыми книгами и журналами. Этим богатством пользовались не только воспитанники, но и весь штат училища, включая членов семей. Надо помнить, что эра телевидения еще не наступила, книги занимали первое место и в познавательном, и в развлекательном смыслах, без них не обходился досуг, поэтому наличие столь богатой библиотеки невозможно переоценить.

Позади штабного флигеля располагался большой опытный участок с теплицей и оранжереей. Тут хозяйничали преподаватели биологии вместе с ребятами, проявляющими интерес к возне на земле. К услугам желающих заняться столярным или слесарным делом были две великолепные мастерские. Не были забыты и те, кто хотел себя проявить в художественном творчестве, для них работали многочисленные кружки по интересам, включая музыкальные и танцевальные, которыми руководили профессионалы. Выпускников отдельно обучали по полной программе бальным танцам. В клубе училища не только регулярно демонстрировались новые кинофильмы, но и организовывались концерты мастеров искусств. Кто только не выступал с этой сцены! Солисты оперы и филармонии, циркачи, актёры драмтеатров. Знаменитых юмористов Тарапуньку и Штепселя (Ю.Тимошенко и Е.Березина) тут тоже принимали. Для суворовцев старших классов регулярно устраивались танцевальные вечера под духовой оркестр, на которые стремились попасть все окрестные девчонки, напрочь забывая о своих сверстниках-мальчишках из обычных школ.

Кормили ребят три раза в день на славу, мясо в рационе не переводилось. Не было, разве что, птичьего молока. Суворовцы были прекрасно одеты и обуты.

Невообразимое количество людей разных чинов, званий и профессий денно и нощно заботилось о воспитанниках. Командиры рот, офицеры-воспитатели, преподаватели, старшины, лаборанты кабинетов, библиотекари, медики, клубные работники, повара, посудомойки, официантки, портные, сапожники, прачки, слесари, электрики, водители автомашин, военный оркестр, в просторечии «музвзвод». Всех невозможно перечислить!

Создатели суворовских училищ, лучшим из которых по уровню обеспечения учебного процесса, несомненно, было киевское, руководствовались самыми лучшими побуждениями и предусмотрели решительно всё. Они хотели создать (и создали!) идеальные условия для подготовки будущих офицеров.

Конечно, пока эти ребята были суворовцами, они оставались такими же мальчишками, как и их гражданские сверстники. Далеко не все одинаково хорошо учились, всегда были готовы созорничать, но при всём притом, в них всегда присутствовало ощущение принадлежности к иной касте. Я не помню, чтобы между кем-то из суворовцев и нами, их сверстниками возникала дружба. Мы, дети работников училища не водились с суворовцами, хотя многих из них знали по именам и фамилиям. Вражды не было, но было неуловимое нечто, разделявшее нас.

И всё-таки идеальная замкнутая атмосфера военного учебного заведения несла в себе негатив, который заключался в том, что воспитанники росли в полном отрыве от реальной действительности, отгороженные от неё не только оградой парка и стенами училища, но и всей стерильностью обстановки, в которой не оставалось места для суровой послевоенной реальности. Редкие выходы в город не могли компенсировать дефицита правды. К настоящей, не киношной жизни ребят не готовили, они ничему не знали истинной цены. Многим из них искренне казалось, что так, как живут они, живёт вся страна.

Да, они в большинстве своём обладали хорошими знаниями предметов обучения, были физически развиты, почти все занимались спортом, обладали, подчас, потрясающей эрудицией, но всё представление об окружающем мире они черпали только из книг, газет, кинофильмов и наставлений своих учителей которые не доносили настоящей правды.

Мне могут возразить, что в те времена все читали одни и те же газеты и книги. Все то все, но кроме газет, все, или почти все, ежедневно сталкивались с мучительными проблемами нехватки еды, одежды, жилья; с болезнями детей, с нищенской зарплатой и т. д. и т. п. Суворовцы в массе своей были страшно далеки от всего этого. Пока они в течение шести-семи лет набирались знаний, будучи на всём готовом, никто из них совершенно не предполагал, что за стенами училища их ожидает совсем другая жизнь, непохожая на ту, о которой им толковали годами. Проблемы начинались тогда, когда наступала пора выпуска.

Предвижу заранее несогласие бывших суворовцев, ставших кадровыми военными и прошедшими нелёгкий жизненный путь армейского офицера, а таких было очень и очень много, с высказанными выше размышлениями.

Всё дело в том, что постулаты и догмы марксистско-ленинской идеологии, основы «внешней и внутренней политики КПСС и Советского правительства» довольно методично и систематично вдалбливали в головы и сердца будущих офицеров на протяжении всего времени обучения, начиная с суворовского училища и заканчивая военными академиями. Все эти «знания» так прочно оседали в сознании кадровых военных, что заставить их отказаться от всей этой мути не было никакой практической возможности. Именно бывшие военные были и остались наиболее ортодоксальной частью компартий там, где они сохранились на территории бывшего СССР. Только единицы из них смогли осознать всю пагубность величайшего социального эксперимента, названного социалистическим и коммунистическим строительством, который был навязан стране Лениным и подручными, и привёл к гибели десятки миллионов безвинных людей в бывшем СССР. В лучшем случае эти люди способны признать «отдельные ошибки», «искривление линии партии» отдельными нехорошими личностями. Но признать простой факт бесчеловечности всей системы созданной большевиками?… Это равносильно крушению всех жизненных идеалов и установок. Они не привыкли мыслить критически, чему способствовала обстановка армейского единоначалия, которая исключала любую возможность вольнодумия и дискуссии. И это, оговорюсь специально, не вина этих людей, а беда, рождённая той самой системой, которой они привыкли гордиться.

Чтобы не быть голословным, приведу одно единственное «откровение». Его автор – бывший суворовец, выпускник КвСВУ 1955 года Валентин Борисович Самарин. Вспоминая своё суворовское детство в Киеве, он перечисляет любимые фильмы тех лет, которые: «…воспитывали у нас любовь к Родине, закаляли нас в духе патриотизма и ненависти к врагам любимой Отчизны.

Поэтому враги были всегда обозначены чётко как на картах, с которыми занимались на тактических занятиях в своих классах, так и в нашем сердце. И немцы, и американцы, и французы, англичане, итальяшки, франковские (так в тексте! – авт.) испанцы, мадьяры, румыны и японцы – все они были нашими заклятыми врагами. И для меня они остаются врагами до сих пор, несмотря на их иезуитские улыбочки и подачки!» (курсив мой, – авт.).¹⁰

Это поразительное признание настолько красноречиво само по себе, что любые комментарии тут излишни. Веру в то, что их воспитывали безукоризненно, невозможно пошатнуть в душах бывших суворовцев.

Вернёмся, однако, к выпускникам. Бывали случаи, когда некоторые не дотягивали и до него. Старший брат моего одноклассника Эдика Фесенко был суворовцем. Отец их погиб на войне, а мама служила в штабе училища машинисткой. Что уж там приключилось, я не помню, знаю только, что Эдькиного брата за весьма серьёзный проступок отчислили из училища где-то за год до выпуска. Не желая садиться на шею матери, он пошел работать простым кровельщиком. Вот тут-то он почувствовал, почём фунт лиха, когда столкнулся с тяжёлой и опасной работой, низкой зарплатой, не позволявшей молодому человеку прилично одеться. Поговаривали, что он пристрастился к выпивке…

Случаи досрочного отчисления были редкими, и, конечно же, на картину положения дел в училище существенного влияния не оказывали, но и забывать об этом нельзя.

Как правило, выпускники направлялись в средние и высшие военные учебные заведения, если позволяло здоровье. Несмотря на прекрасные условия, не все ребята преодолевали последствия лишений, перенесённых в годы военного лихолетья. Некоторые наживали новые болячки, что вполне естественно. Кроме того, шестилетнее пребывание в обстановке строгой армейской дисциплины у многих отбивало охоту к военной службе. Поэтому, далеко не все выпускники становились в дальнейшем кадровыми военными. Избрав свою дорогу в жизни, очень многим из них пришлось на себе испытать все прелести столкновения с суровой действительностью.

Чуть выше, рассказывая об оснащении кабинета географии, я упомянул рельефные карты материков и отдельных стран. Инициатором их появления был мой отец, прочитавший об опыте изготовления подобных карт из папье-маше¹¹ в какой-то брошюре. Надо сказать, что отец был чрезвычайно предан своей профессии учителя географии и всегда стремился сделать урок интересным, используя для этого самые различные новинки в методике преподавания. Рельефные карты заинтересовали его своей необычностью, так как давали трёхмерное, то есть объёмное представление о рельефе той или иной части света. Горы и равнины представали на этих картах вполне осязаемыми. С другой стороны, технология изготовления подобных карт казалась исключительно простой: возьми лист фанеры, нанеси на неё контуры будущих возвышенностей, после чего лепи их из папье-маше, соблюдая масштаб, естественно. Вокруг этой увлекательной идеи удалось собрать несколько суворовцев, которые своё свободное время частенько проводили в кабинете географии. Среди них был и Юра Беленький, высокий худой подросток, потом юноша, не по годам серьёзный и сосредоточенный на учёбе. Помню его выразительные тёмные глаза на бледном лице. Последнее свидетельствовало о том, что у него не всё в порядке со здоровьем.

Кажущаяся простота лепки карты обернулась на практике немалыми сложностями. Пришлось изрядно повозиться, прежде чем удалось достичь вполне приличных результатов. Наибольших успехов в этом деле достиг именно Юра, очень скоро превзошедший своего учителя. Но и это ещё не всё! Здоровье не позволило ему продолжить карьеру военного, да он и не особенно стремился к ней. По окончании училища Беленький поступил в университет на… географический факультет, где покорил преподавателей своим искусством создания рельефных карт.

Годы учёбы в университете дались ему нелегко, поскольку мать не в силах была помочь сыну материально, и пришлось вытягиваться на одну стипендию. Несмотря на всё, он успешно окончил университет, и его направили на работу в Тирасполь. Самое любопытное в этой истории то, что и свою кандидатскую диссертацию он защитил на основе своих достижений в создании рельефных карт. Я столь подробно рассказываю об этом, потому что Юра был частым гостем в нашей семье, и мне известны обстоятельства его первых шагов в самостоятельной жизни не с чужих слов.

Вот рассказ ещё об одной чрезвычайно интересной, и в то же время трагической судьбе. И сейчас по разным телеканалам повторяют фильм «Я шагаю по Москве». Этот настоящий киношедевр был выпущен на экраны страны в 1964 году, и запомнился ролями молоденьких Никиты Михалкова, Евгения Стеблова, Галины Польских, Владимира Басова и других, а также задорной песенкой «А я иду, шагаю по Москве…».

Автором сценария и песни, а также постановщиком фильма совместно с Г.Н.Данелия был поэт и сценарист Геннадий Фёдорович Шпаликов (1937–1974).

Отец Геннадия погиб на войне в 1944 году. Ответственность за судьбу мальчишки и его семьи взял на себя родной дядя, генерал Семён Никифорович Перевёрткин, Герой Советского Союза, участник штурма Берлина в мае 1945 года. В 1947 году Геннадий был принят в КвСВУ, а в 1955 году окончил его. Уже в Киеве явно проявился его литературный талант, тем не менее, после окончания училища в 1955 году он становится курсантом Московского общевойскового училища имени Верховного Совета РСФСР, Их ещё называли «кремлёвскими курсантами», поскольку дислоцировалось оно на территории Кремля. Тут с ним происходит беда – в 1956 году на учениях Геннадий повредил ногу, что привело к демобилизации из рядов армии.¹²

После этого он приходит к неожиданному для его друзей решению стать профессиональным литератором, и поступает на сценарный факультет ВГИК¹³, который успешно оканчивает в начале 60-х годов.

После выхода фильма «Я шагаю по Москве» к нему приходит всесоюзная слава, но следующие сценарии Шпаликова с трудом пробиваются на экран в силу необычности и несоответствия содержания и идейных мотивов партийным установкам. При его жизни не было выпущено ни одного сборника его стихов, которые не утратили своей поэтической ценности до настоящего времени.

Геннадий был, безусловно, выдающейся творческой личностью, оказавшей заметное влияние на кинопроцесс в стране. К сожалению, он не выдержал ни напора славы, ни критики недоброжелателей из числа партбонз и чиновников от искусства: его всё чаще и чаще видели пьяным, а 1 ноября 1974 года он повесился на собственном шарфе в Доме творчества писателей в Переделкино под Москвой, будучи в состоянии алкогольного опьянения. Случилось это в 37-летнем возрасте. Символическая цифра для русских поэтов…

Киевлянам будет небезынтересно узнать о том, что выпускник Киевского суворовского 1957 года Владимир Безруков ныне является член-корреспондентом АМН Украины, доктором медицинских наук, профессором и директором известного всему миру Института геронтологии.

Судьба ещё одного бывшего суворовца показалась мне столь необычной, что рассказу о ней посвящена следующая глава.

Балерина и Комсорг

Романтическая история, свидетелем которой отчасти был и я, произошла в Киеве более полвека назад, а если ещё точнее, то весной 1954 года. Но, для начала о том историко-политическом фоне, который в данном конкретном случае вышел на первый план и стал первопричиной событий, о которых мой рассказ.

О том, что 8 января 1954 года исполняется трёхсотлетняя годовщина Переяславской Рады, на которой было принято историческое решение о «воссоединении Украины с Россией»¹⁴, «весь советский народ» узнал из Постановления ЦК КПСС, обнародованного месяца за три до события. В нём, конечно, подчёркивалось «всемирно-историческое» значение Переяславской Рады, а потому было предписано широко и торжественно отметить эту великую дату. Но мало кто мог представить себе тогда, что этот юбилей станет поводом для потрясающей пропагандистской кампании, продолжавшейся несколько месяцев.

С самого начала в дело включились буквально все газеты и журналы. В многочисленных статьях и очерках, подписанных видными советскими историками и партийными деятелями разного ранга, не столько излагалась фактическая сторона событий трёхсотлетней давности, сколько прославлялась на все лады великая дружба братских славянских народов.

Вслед за прессой в работу включились художники, композиторы, писатели, поэты, кинематографисты, одним словом, вся, как тогда писали, художественная интеллигенция, создавшая массу произведений на заданную тему. К примеру, на либретто А.Корнейчука и В.Василевской украинский композитор К.Данькевич написал к юбилею вторую редакцию оперы «Богдан Хмельницкий». Она тут же была поставлена в киевском оперном театре. Кто, кроме специалистов, сейчас помнит оперу и имя её автора? Был переведен на все языки народов СССР и переиздан несметными тиражами недавно написанный украинским писателем Натаном Рыбаком роман «Переяславская рада». Создавалось такое впечатление, что ничего важнее, чем празднование 300-летия, в стране нет! Торжества растянулись на всю зиму и весну.

Но нет, говорит мудрая пословица, худа без добра. Пик торжеств пришёлся на весну. По такому случаю в начале мая в Киев приехал Государственный Академический Большой театр (ГАБТ) Союза ССР и другие художественные коллективы, а в Москву выехали лучшие мастера искусств Украины. Надо заметить, что имена московских знаменитостей были у всех на слуху. Во-первых, по радио очень часто передавали арии, романсы и песни в исполнении солистов ГАБТ. Во-вторых, выпускалось множество грампластинок с записями их голосов. В-третьих, незадолго до этого, в 1951 году по киноэкранам страны с успехом прошёл художественно-документальный фильм Веры Строевой «Большой концерт», благодаря которому вся страна узнала в лицо выдающихся солистов Большого театра. Мы увидели и услышали незабываемых Александра Пирогова, Марию Максакову, Веру Давыдову, Алексея Иванова, Валерию Барсову, Сергея Лемешева, Ивана Козловского и других звёзд. Авторы фильма показали чарующий танец Галины Улановой в балете «Ромео и Джульетта». Теперь киевляне могли увидеть своих любимцев, так сказать, «живьём».

Пожалуй, впервые в истории молодого украинского телевидения была организована прямая трансляция из Киевского театра оперы и балета им. Т.Г.Шевченко оперы Д.Шапорина «Декабристы», привезенной москвичами. На маленьком экранчике первых телевизоров с трудом можно было различить лица всенародно любимых оперных кумиров. Краткое содержание следующего действия оперы в перерывах читал, если мне не изменяет память, молоденький Николай Николаевич Рушковский, ставший вскоре любимцем почитателей нашего театра русской драмы.

В оперном же театре состоялся большой праздничный концерт, в котором опять блеснули москвичи. Концерт прошёл «на ура», но многих разочаровало выступление едва ли не самого выдающегося русского тенора Сергея Яковлевича Лемешева. Публика его хорошо помнила по довоенному фильму «Музыкальная история». А в мае 1954 года на экране телевизора появился располневший певец, в котором невозможно было узнать киношного красавца Петю Говоркова. Больше всего поразила лорнетка, которую певец то и дело подносил к глазам, чтобы прочитать в крохотной записной книжечке слова русской народной песни «Дуня-тонкопряха».

Вполне понятно, что политическое руководство Киевского Суворовского военного училища никак не могло остаться в стороне от празднования 300-летия. Были разработаны и утверждены планы мероприятий, которые выполнялись по-военному чётко в срок. Но не хватало изюминки, мощного завершающего аккорда. Вот и собрались у начальника политотдела полковника В.М.Гудимова его ближайшие помощники, чтобы обсудить, какими силами организовать праздничный концерт, да так, чтобы он запомнился надолго. Среди других присутствовал и помощник Гудимова по комсомолу 23-хлетний Комсорг, назову его так, поскольку, по сути своей должности, он был именно комсомольским организатором.

Надо сказать, что Комсорг был не простым помощником начальника политотдела. В 1949 году состоялся второй выпуск КвСВУ, когда ему была вручена золотая медаль № 1 за отличные успехи в учёбе! После этого он окончил пехотное училище, и очень скоро вернулся в родное Суворовское, хоть и в чине старшего лейтенанта, но на серьёзную должность.

Но всё это мелочи по сравнению с тем, что он был молодым человеком удивительной красоты. Особый шарм его лицу придавал румянец, который не сходил с его щёк. Если добавить, что он был (и остался!) исключительно обаятельным, располагающим к себе эрудированным и общительным собеседником, то выйдет портрет идеального офицера, но поверьте, это было действительно так.

От глаз обитателей маленького военного городка на улице Лейтенантской, не укрылось и то, что он ухаживает за весьма миловидной дочерью майора М-ского, бывшего в ту пору одним из преподавателей Суворовского училища. Поэтому свадьба этой пары, на которой, между прочим, присутствовал сам начальник училища генерал-майор Андрей Михайлович Томашевский, была воспринята, как совершенно естественное дело. Поселились они у родителей жены в коммуналке во втором подъезде уже знакомого читателю дома № 27/2. Вскоре у молодых появилась дочь. У меня до сих пор хранится их семейное фото, сделанное моим отцом. На снимке все трое, включая туго спеленатую новорождённую.

Вернёмся на совещание. Во время обсуждения разных вариантов программы и участников концерта в голову Комсорга пришла совершенно дерзкая идея. Он вспомнил о том восторге, с каким недавно смотрел фильм «Мастера русского балета» и о том, какое незабываемое впечатление на него произвёл танец Балерины. И вот сейчас она в Киеве среди прочих звёзд Большого театра! До звания Народной артистки Советского Союза Балерине оставалось ещё пять лет, а до Ленинской премии и того больше, все десять, всемирная слава была впереди, но она была второй в Большом после гениальной Галины Улановой!

Реакция собеседников на предложение Комсорга пригласить для выступления на сцене клуба училища Балерину была естественной, мол, несбыточная мечта. И в этом нет ничего удивительного. В атмосфере тех лет выдающиеся артисты были небожителями в прямом и переносном смысле. Телевидение делало первые робкие шаги, абсолютному большинству населения лицезреть их хотя бы в театре не было никакой возможности. Оставалось только кино, но опера и балет редко становились его объектами. Писали о них редко, только в театральных рецензиях и обзорах, в которых они представали только исполнителями ролей, а всё личное оставалось тайной. Оттого всем казалось, что они недоступны простому смертному.

– Гм, ну, и как вы себе это представляете, пригласить Балерину? Вы хоть подумали, кто Она, и кто вы? – не без иронии спросил полковник, сделав многозначительное ударение на слове «она».

– Так ведь в нашем деле главное – быстрота и натиск, как учил Суворов, – мгновенно нашёлся Комсорг.

Против такого довода было трудно возражать, и инициатору идеи было поручено её осуществить.

Старший лейтенант понимал, что для успеха дела необходимо было сделать так, чтобы приглашение исходило от суворовцев, ведь училище-то суворовское! Поэтому он вызвал самых смышлёных: из пятой роты малыша Балашова и второго – Гальченко, который был постарше. Поставил перед ними задачу, распределил роли и заставил отрепетировать тексты речей. Приказал привести себя в порядок, чтобы не ударить в грязь лицом перед знаменитой москвичкой. Решили ехать немедленно, предварительно запасшись букетиками цветов. Путь тогда до гостиницы «Украина» на бульваре Шевченко от училища был неблизкий, тогда ведь бульвара Леси Украинки ещё не было и в помине. Сидя в громыхающем на стыках рельсов трамвае, Комсорг в сотый раз проигрывал мысленно будущую ситуацию, но в одном он был уверен – все трое вернутся на щите.

В гостинице представительной делегации сразу же подсказали, где расположилась Балерина, и все трое двинулись в направлении её номера. Остановившись перед дверью, Комсорг в последний раз осмотрел своих спутников, всё ли у них в порядке с выправкой, и решительно постучал. Услышав: «Войдите!», вся группа зашла в номер. Сказать, что Балерина не ожидала ничего подобного, значит не сказать ничего. Она даже слегка опешила при виде мальчишек, одетых в чёрные с широкими красными лампасами брюки и сияющие белые гимнастёрки с алыми погонами на плечах. Но гости не дали ей придти в себя, а, церемонно поздоровавшись, сразу перешли в атаку.

Начал маленький Балашов. Громким мальчишечьим голосом он сообщил, как всё училище радо приветствовать уважаемую Балерину в Киеве в эти знаменательные дни. Как все в восторге от её искусства, как все хотят её увидеть у себя в гостях. Тут же были вручены цветы, а Гальченко солидно подтвердил, что мы, мол, все мечтаем воочию увидеть Ваш гениальный танец. Едва придя в себя, Балерина только повторяла: «Конечно, конечно!».

Комсорг молчал и только пожирал Балерину глазами. Похоже, он сам не верил, что видит всесоюзную знаменитость вот такой простой и почти осязаемой. Да и она, как настоящая женщина, несмотря на всю необычность ситуации, сразу обратила внимание на красавца старшего лейтенанта, на потрясающий юношеский румянец его щёк. Короче говоря, как показали дальнейшие события, это и решило исход дела. Балерина не только сразу согласилась выступить, но и вызвалась собрать своих коллег по театру, чтобы дать полноценный концерт! Тут пришлось изумиться гостям, такой успех им и не снился! Оставалось согласовать чисто организационные детали…

При всём напряжённом, как можно догадаться, графике выступлений московских артистов, для концерта в зале Суворовского училища они выкроили пару часов. Весть о том, что в клубе выступят знаменитые артисты Большого театра, мигом облетела городок. Офицеры вместе с семьями, среди которых был и я с родителями, задолго до начала концерта заняли места в зале. Несколько первых рядов было оставлено лучшим суворовцам. Всем, ясное дело, места не хватило. Концерт происходил в дневное время, поэтому в сверкавшем после недавнего ремонта зрительном зале клуба отсутствовала приподнятая атмосфера вечернего концерта, когда в зале потушены огни, а сцена, наоборот, ярко освещена. Всё было до обидного буднично.

Но об этом все позабыли, как только начался концерт. Хорошо помню выступления баритона А.Иванова и баса А.Пирогова. Они исполняли популярные, ставшие хрестоматийными вещи, но это были прекрасные живые голоса. Но больше всех запомнилась она, Балерина. В тот раз она исполняла знаменитого «Умирающего лебедя» на музыку Сен-Санса. Её танец под аккомпанемент рояля и виолончели очаровал всех. Даже я, совершенно неискушённый в балете, и то разобрался в сюжете и его удивительном воплощении средствами танца. Поразили её руки-крылья. Балерину долго не отпускали.

В довершение всего, на сцену из-за кулис вышел чётким строевым шагом крохотный, уже знакомый нам Балашов в сверкающей белой гимнастёрке и протянул Балерине букет живых цветов, склонив почтительно голову. Всё произошло настолько неожиданно, что Балерина от удивления вскинула брови, но мгновенно справилась с собой, присела в изящном реверансе, приняла букет, прижала его к груди и поцеловала галантного кавалера в стриженую «под ноль» макушку. Зрители были растроганы до глубины души. Ещё бы, офицерские традиции были соблюдены!

Тут же за кулисами поклонники искусства Балерины попросили сфотографироваться с ней «на память». Она согласилась, но прежде пригласила сесть рядом с собой Витьку Балашова. Счастливчик!

Провожал Балерину в гостиницу, естественно, Комсорг. Оба иного не представляли. Для решения этой непростой по тем временам задачи был мобилизован капитан Константин Филиппович Чернышенко, известный в те годы фехтовальщик, преподававший в училище физподготовку. У него уже тогда был «Москвич», на котором и поехали. Обратно Чернышенко вернулся один. Комсорг явился домой только под утро…

Случилось это под занавес декады русской литературы и искусства на Украине – так официально называлось это необыкновенное по массовости и представительности мероприятие. Дальше потекли будни. Они скрашивались праздниками, которые дарила почта. У Комсорга не было никакой возможности ездить в Москву – служба. Да и начальство, от которого не могли укрыться пикантные подробности, никак не одобряло продолжения романа. За моральным обликом офицеров следили строго. А тут ведь не просто офицер, а помощник по комсомолу! Какой пример для подопечных?!

Настало лето. После экзаменов всё училище отправилось в летние лагеря под Бровары. Солдатские палатки посреди соснового леса, 600 гавриков в возрасте от 9 до 16–17 лет… Занятия по военной подготовке и военной топографии, тренировки по ориентированию на местности… А были ещё должники, которые осенью должны были держать переэкзаменовку. С ними занимались отдельно. Работы хватало всему офицерскому и старшинскому составу на все 24 часа в сутки, ибо одетые в военную форму, воспитанники оставались в душе мальчишками, которым могло взбрести в голову всё, что угодно. Особенно ночью.

Лето было жаркое, земля пересохла, отчего офицерская летняя полевая форма, которую называли просто «хэбэ», что значит хлопчатобумажная, пропитывалась пылью мгновенно.

Неожиданно в лагерь на имя нашего героя доставили срочную телеграмму из Москвы. В ней было несколько слов: «Буду тогда-то самолётом». Времени до прилёта оставалось в обрез. Удалось быстро уговорить полковника Гудимова, чтобы тот разрешил увольнение на сутки. Попутными машинами, как говориться, «на перекладных» Комсорг добрался до КП – будущей Ленинградской площади. Тут уже начиналась городская цивилизация – трамвай. Несмотря на то, что вагон мчался на максимальной скорости мимо бесконечных пустырей и диких зарослей Левого берега и по мосту Патона, молодому офицеру казалось, что конца этой дороге не будет. Путь на троллейбусе до аэропорта занял ещё не меньше часа. За цветами на Бессарабский рынок, единственное в те времена место, где их можно было купить, Комсорг уже не успевал, и без того чуть не опоздал к прилёту. Недолго думая, сорвал цветок с клумбы на площади перед зданием аэровокзала. Так и вышел на лётное поле в простом, цвета пожухлой зелени «хэбэ», начищенных до блеска сапогах, фуражке и единственным цветком в руке.

Подрулил самолёт, возле трапа собралась солидная группа встречающих московскую гостью. Суетливый администратор недоумённо поглядывал в сторону незнакомца, который в этой компании казался пришельцем из другого мира. Когда в дверном проёме самолёта показалась Она, Комсорг первым встретил её у трапа, вежливо, но твёрдо оттеснив прочих штатских. Галантно вручил цветок, сказал несколько слов приветствия. Спустившаяся с небес Богиня, оперлась на его руку, и они пошли сквозь строй встречающих, как бы не замечая их. Слишком долго они ждали этой встречи. В тот момент весь мир сосредоточился в них двоих…

Красивый и яркий роман продолжался недолго, слишком многое их разделяло. Спустя четыре года Балерина вышла замуж за известного композитора, который специально для неё сочинил музыку для балета, которому рукоплескал весь мир. Что касается нашего героя, то судьба распорядилась с ним слишком сурово. Практически в те же самые годы, он начал стремительно терять зрение. Естественно, о продолжении воинской службы речи не было, но ему дали возможность поступить и окончить Киевский университет. В настоящее время это уважаемый коллегами и студентами профессор одного из киевских вузов, который сумел победить недуг.

«Монах»

Мой рассказ об уголке Киева, прилегающем к улице командарма Каменева будет далеко не полным, если я не упомяну об одной достопримечательности, которая осталась лишь на старых картах Киева да в памяти старожилов.

Если взглянуть на этот район с высоты птичьего полёта лет 15–20 назад, то чуть юго-восточнее станции метро «Печерская» можно было увидеть большое зелёное пятно одичавших зарослей. Это пятно и было тем, что издавна называлось урочище «Наводницкая Балка». Приблизительно с середины 80-х годов прошлого века эту местность начали застраивать современными жилыми многоэтажками. Квартиры улучшенной планировки тут стали получать далеко не рядовые граждане, поэтому в народе этот микрорайон метко окрестили «Царским селом». Но так было не всегда.

Во времена, о которых я веду свой рассказ, это было настоящее полудикое урочище, хотя окрестные жители называли его иначе. Очевидно из-за старинной принадлежности этих территорий монахам Киево-Печерской Лавры, в ходу были названия: «Монастырский сад», «Монашенский сад», а если ещё короче, то просто – «Монах». На юге он граничил с территорией Суворовского училища и детского садика (сейчас на его месте по адресу Бульвар Леси Украинки, 23 воздвигли уродливую башню), а естественной северной границей служила улица Старонаводницкая. На востоке «Монах» упирался в Зверинецкое кладбище, а на западе… На западе крутой обрыв урочища начинался недалеко от того места, где сейчас стоит памятник великой поэтессе. Из-под этого обрыва вытекал ручей. Он растекался по низине, образуя болотца, густо заросшие тростником. По сути дела, «Монах» был остатком древнего Зверинца, где охотились на диких зверей князья со свитой.

Спуски и подъёмы в «Монахе» чередовались с глубокими оврагами и обширными полянами. Часть урочища, примыкавшая к училищу, была окультурена, там росли фруктовые деревья, в основном яблони. В другом углу, поближе к улице Старонаводницкой в её верхней части, находилось подсобное хозяйство училища. Его работники выращивали огородные культуры, возделывали фруктовый сад и, кажется, откармливали свиней отходами кухни и столовой училища.

Уж не знаю кому, но в начале 50-х кому-то пришла в голову идея часть свободной для возделывания земли раздать работникам училища под огороды. Сказано – сделано. Записали всех желающих, среди которых оказался и мой отец, нарезали участки размером около сотки, и работа закипела. Меня тоже мобилизовали для этих семейных сельхозработ. Надо признаться, что возню на земле я никогда не любил. Меня это занятие никогда не увлекало. Скрепя сердце, под давлением родителей мне пришлось научиться владеть лопатой, граблями и тяпкой. Как правило, все огородники выращивали помидоры, которые не требовали особого ухода. Была, правда, одна забота – они требовали регулярной поливки, а для этого нужно было таскать вёдрами воду из ручья.

«Так что будем сажать на огороде?» – советуются мама, Федор Иванович Никольский и его жена, моя первая учительница Ольга Георгиевна (справа). «Монах». Весна 1953 года.

Спустя пару лет начальству показалось, что оно выделило слишком хорошую землю. Чтобы огородникам «жизнь не казалась мёдом», было решено переместить их на непаханую целину возле кладбища. Вот уж где пришлось попотеть! Но нет худа без добра. Эти участки были значительно ближе к водоёму, который был кем-то выкопан в незапамятные времена. В Украине такие мини-пруды называют копанками. Со временем эта копанка превратилась в болотце, в котором мальчишки по весне ловили на удочку тритонов. Просто так, ради забавы. Для меня семейно-огородная эпопея закончилась летом 1962 года. Родители с братом уехали отдыхать в Крым, а мне было наказано систематически поливать помидоры. Делали это мы вместе с моей будущей женой.

Большая же часть «Монаха», в особенности крутые склоны и овраги, была запущенной, одичавшей и, по существу, ничейной местностью, поросшей различными деревьями и кустами. Некоторые места заросли так густо, что сквозь них невозможно было продраться, без риска порвать одежду или исцарапать в кровь лицо.

Понятно, что «Монах» не мог не стать излюбленным местом наших детских игр и забав. Здесь, в относительной дали от жилья и взрослых, мы были полностью предоставлены сами себе. Сюда, на свободу, мы убегали практически в любое время года. Исключение составляли лишь периоды весенней и осенней распутицы.

«Где-то тут тритончики плавают…». Болотце-копанка в «Монахе».

Весной, едва сходил снег, а земля ещё не просохла, мы приходили сюда открывать сезон. Перед этим запасались картошкой, краюхой хлеба и, обязательно, щепоткой соли. Выбирали полянку посуше, и разводили костёр. Влажный хворост разгорался медленно, глаза лезли на лоб от наших усилий раздуть огонь, но какова была радость, когда языки пламени уверенно охватывали дровишки. После того, как набиралась приличная груда раскалённых углей, в неё закапывали картофелины. Готовность проверяли, протыкая картошку тонкой хворостиной.

Наконец наступал торжественный момент, когда испеченная в углях картошка покрывалась чёрной коркой. Поминутно обжигаясь, мы очищали её измазанными сажей руками, посыпали солью и, с наслаждением, ели. Пьянящий весенний воздух, зелёная травка, дым костра, восторг от незамысловатой еды, разговор ни о чём и обо всём, ощущение полной свободы в компании друзей… Что ещё нужно для полного счастья?

Летом здесь разыгрывались сражения игры «в войну», которая пришла на смену «казакам-разбойникам» и «сыщикам-разбойникам». Игра в войну стала популярной после недавно отгремевших битв Великой Отечественной. Интерес подогревался кинофильмами, в которых «наши» всегда побеждали немцев. Детей особенно привлекала кажущаяся романтика партизанской борьбы с её лесной жизнью, тайными тропами, засадами, внезапным нападениями на врага. Противоборствующими сторонами были, конечно же, «наши» и «немцы». Выступать в роли немцев никому не хотелось, поэтому всё решал жребий. Никаких игрушечных автоматов и винтовок ни у кого не было, поэтому обходились воображаемым оружием из всякого подручного материала. Подражая киногероям, мы выскакивали из тайных засад и, очертя голову, шли в атаку на врага с криками «Ура!». Побеждённые должны были в страхе поднимать руки и молить о пощаде – «Гитлер капут!». После таких игр мы возвращались домой исцарапанные ветками кустарника, перемазанные глиной, потому что частенько, согласно неписаному сценарию игры, нужно было пробираться ползком сквозь непролазные дебри «Монаха».

В качестве оружия использовались также и трубки, через которые выстреливались, точнее, выплёвывались ягоды бузины, кусты которой заполонили склоны оврагов. Сначала из стебля борщевника изготавливалась трубка. Потом стреляющий набирал полный рот ягоды и выплёвывал их через трубку. В пору созревания ягоды бузины были твёрдыми и не оставляли никаких следов на одежде. Хуже обстояло дело, когда ягоды наливались темно-красным соком и становились мягкими. Последствия стрельбы такими «зарядами» были самыми плачевными – сок бузины был практически не отстирываемым. Зная, что за такие «подвиги» нас дома по головке не погладят, мы раздевались до трусов. Все тогда носили чёрные или тёмно-синие сатиновые трусы, на которых пятна от бузины были не так заметны, зато тела наши были разукрашены с ног до головы.

Уже в средине лета наступала пора набегов на сады. Редкие сторожа не могли нас остановить, они только подогревали интерес к самому процессу. Нужно было преодолеть холодок страха, тихо подкрадываясь к деревьям, а потом, в звенящей тишине, набивать пазуху недозревшими плодами. Это называлось «тырить» или «канать». Не помню, чтобы яблоки и груши там когда-нибудь вызревали. Совсем зелёные яблоки были такими кислыми, что сводило челюсти, но мы их с наслаждением грызли, несмотря на опасность нападения дрисни, то есть элементарного поноса. Нельзя сказать, что делали мы это с голодухи, хотя, строго говоря, фрукты не часто были на столе. После долгого межсезонья остро сказывалась нехватка витаминов, которая рефлекторно заставляла нас рвать и грызть зелень. Но более всего привлекала романтика воровских приключений. Впрочем, никто из нас в тот момент не думал о том, что мы занимаемся воровством. Просто это было очередной забавой, проверкой на смелость, преодолением страха в предчувствии возможного наказания.

В «Монахе» и других окрестных садах было немало деревьев грецкого ореха. Благодаря пацанам орехи никогда не успевали вызреть окончательно. Их обрывали до того. Толстая и сочная зелёная кожура, покрывающая скорлупу, ещё крепко держалась на ней. Приходилось её обдирать всеми возможными способами. Сок источал запах йода и намертво въедался в наши ладошки, окрашивая их в коричневый цвет. Краска эта не сходила очень долго, порою несколько недель. Многие из нас появлялись первого сентября в школу с чёрными, как у негров, ладошками. По ним можно было безошибочно определить, чем мы занимались в последние дни школьных каникул. Досадно было то, что ядра этих незрелых орехов едва намечались, представляя собой студенистую массу, которую мы называли «сопли», а такие орехи – сопливыми.

Зимой заснеженные склоны урочища были усеяны детьми и взрослыми, катающимися на санках и лыжах. Самые лихие мальчишки ухитрялись скатываться с горок по укатанному снегу на коньках «снегурках». По бедности катались на всём, что оказывалось под рукой, точнее, под ногой, – на листах железа, на фанерках, в проржавевших корытах и ещё, Бог знает, на чём. Особую остроту при спусках с горок придавали тут и там растущие деревья, которые нужно было на полной скорости объехать.

В «Монахе» мы заигрывались так, что забывали обо всём на свете. Родители обычно знали, где мы, поэтому не особенно переживали за нас. Важно было не злоупотреблять их доверием и не загуливаться до потери сознания. В противном случае можно было напороться на временный запрет на походы в таинственные чащи «Монаха».

Последний раз в зимнем «Монахе» я был вместе с дочерью зимой 1969-70 года. Как-то мы приехали в гости к родителям, у которых, пока мы с женой учились в вечернем институте, жила и воспитывалась наша дочь. После обеда, который не обошёлся без ста граммов, меня потянуло на подвиги. Мы с дочерью оделись, взяли санки, и пошли в «Монах». Снегу было по колено, урочище было заполнено лыжниками и саночниками, как во времена моего детства. Досконально зная эти места, я сознательно выбрал горку покруче. Садились с дочерью вдвоём и неслись вниз с бешеной скоростью. Санки подскакивали на неровностях так, что того и гляди, чтобы не вылететь в сугроб. Встречный ветер с колючим снегом бил в лицо, голые ветви кустарника хлестали по рукам. И что же? Едва мы оказывались внизу, как дочь, с горящими от восторга глазами, требовала: «Папа, давай ещё!».

Сейчас от бывшего «Монаха» ничего не осталось. Ничего! Об этом уже мало кто помнит, но первым, кто после войны повёл наступление на урочище, было Суворовское училище. Его командование было озабочено проблемой создания собственного приличного стадиона. Оно и добилось разрешения засыпать часть склона в тылу манежа. Года два туда самосвалами свозили грунт из фундаментных котлованов различных строек города. На этом насыпном основании и построили стадион. Спустя 8-10 лет пришла очередь наступления на урочище со стороны будущей площади Леси Украинки. Казалось, что на этом власти остановятся. Ан нет! Прошло ещё лет двадцать, и на «Монах» повели генеральное наступление. Овраги засыпали, холмы сровняли. На их месте появилось Царское село, которое вплотную приблизилось к Зверинецкому кладбищу.

Ничто уже не напоминает о былой прелести этого, прекрасного в прошлом, уголка Печерска, с которым связано так много воспоминаний давно ушедшего детства. С карты города можно смело убирать и зеленое пятно, и его название – урочище Наводницкая балка.

Люди городка

Своё детство, как и детство моих сверстников невозможно представить без коммунальной квартиры, а это, прежде всего соседи и отношения с ними, а уж потом все остальное. Когда осенью 1948 года мы поселились в квартире № 4 дома № 2/27, кроме нас там проживало еще четыре семьи.

Две большие соседние комнаты занимала семья командира роты суворовцев, майора Ивана Ивановича Родина. Окна их комнат, как и наши тоже выходили на солнечную сторону. Светловолосый, худощавый и необычайно высокий, Иван Иванович был в жизни очень добрым человеком. Я всегда удивлялся, как он справляется со своими подопечными при таком характере. Со своей женой Анной Андреевной он познакомился в осаждённом Ленинграде, в самый разгар блокады. Их встреча произошла в госпитале, где он лечился после ранения, а она служила медсестрой. Тётя Аня всегда с ужасом вспоминала о тех невероятных невзгодах, которые ей пришлось пережить в период войны.

Своего огромного мужа она почему-то называла не иначе, как Ян. У них росла дочка Лариса, одногодок моего младшего брата. Чуть позднее у них родился сын Саша. Практически постоянно с ними жила мать Ивана Ивановича, рослая крепкая старуха, имени её я, к сожалению, не помню, все дети её звали просто – «бабушка». На ней держалось всё хозяйство семьи Родиных, поэтому тётя Аня, как привыкли называть её соседские дети, смогла окончить курсы кройки и шитья, после чего устроилась на работу закройщиком в «Ателье мод», которое находилось на улице Московской.

У Родиных была одна страсть, которая почему-то врезалась в мою память. Они страшно любили отварную картошку с селёдкой. Анна Андреевна собственноручно чистила картошку, ставила на плиту большую кастрюлю. Пока картошка варилась, она, с едва скрываемым предвкушением удовольствия, чистила не меньше трёх жирных селёдок. Потом обильно украшала ломтики селёдки кольцами репчатого лука. Всё это великолепие поливалось подсолнечным маслом и уксусом и торжественно подавалось на стол.

Иван Иванович был относительно молод, поэтому в 50-х годах с согласия начальства получил заочно высшее военное образование в одной из московских военных академий, что дало ему возможность впоследствии перейти на службу на военную кафедру Киевского университета и выйти в отставку в чине полковника. Умер он сравнительно недавно. Анна Андреевна благополучно здравствует и живёт вместе с дочерью, которая служит в управлении метрополитена. Младший её брат в детстве долго болел полиомиелитом, но выздоровел. Стал учителем, долгое время работал директором школы.

Из короткого коридора, в который выходили двери нашей и Родиных комнат, был проход во второй, параллельный первому коридор, который, к тому же, был подлиннее. Повернув направо по этому коридору, а затем сразу налево, мы попадали в небольшую и чрезвычайно заставленную мебелью комнатушку, которую занимала семья старшины сверхсрочной службы Леонида Хаина, а его жену мы дети звали просто – тётя Тоня. Старшина, как это и положено еврею, заведовал продскладом училища и ещё со времён войны был очень близок к начальнику училища, генерал-майору Томашевскому. Родом он был из Херсона, где у него жили братья. Они его навещали раз в год в конце лета, приезжая на собственном «Виллисе», загруженном под завязку арбузами. У старшины подрастал сын Боря, чуть младше Васи и Ларисы. Тётя Тоня, как и остальные жёны соседей не работала, но зарплаты мужа им всегда хватало. Вполне очевидно, что старшина имел и кое-какие иные доходы… Хаины в нашей квартире надолго не задержались. В стране начались гонения на космополитов, читай – евреев, и их начали выдавливать из армии. Ждать помощи от генерал-майора уже не приходилось, поэтому старшина после увольнения уехал с семьёй к братьям в Херсон, а в комнату поселили семью нового начальника продсклада, старшего лейтенанта Котова.

Пройдя по коридору дальше, мы попадали во владения семьи полковника Николая Михайловича Желнова. Они занимали одну, довольно большую комнату с двумя окнами во двор. Слово «владения» я употребил потому, что вдоль их комнаты коридор продолжался и только метра через 4 заканчивался тупиком. Вполне естественно, что Желновы использовали этот коридор по своему усмотрению под кладовку и другие надобности. Это обстоятельство лишний раз подчёркивало некое особое положение, которое занимала эта семья среди всех остальных соседей благодаря чину хозяина, солидному возрасту обоих супругов и их весьма приличному достатку. Полковник читал лекции по философии в училище связи им. М.И.Калинина и получал очень большую зарплату, около четырёх тысяч рублей.

Его жена, Ирина Ивановна, будучи самой старшей по возрасту по сравнению с остальными соседками, была немногословна и старалась, как и полагалось супруге полковника, постоянно держать дистанцию.

Желновы были страстными рыболовами. Каждое погожее летнее воскресенье они ранним утром отправлялись на Днепр, чтобы отдаться любимому занятию. Возвращались поздно, когда уже начинало смеркаться и всегда с уловом. По вечерам в будни полковник вместе с младшим сыном Володей сосредоточенно налаживали снасти, ремонтировали повреждённые складные удилища, распутывали леску на спиннингах. Готовились к очередному воскресному походу. Иногда, в часы увольнений, к ним присоединялся старший сын Геннадий, курсант танкового училища. Казалось, что семья вообще не мыслит жизнь без своего увлечения. В самом начале пятидесятых годов они обзавелись деревянной лодкой-плоскодонкой, оснащенной мотором, после чего их рыбацкие возможности ощутимо возросли, и они стали выбираться на рыбалку в конце дня в субботу.

Вся обстановка комнаты Желновых свидетельствовала о богатстве хозяев. Сверкал навощёный и натёртый паркетный пол, украшенный ковровой дорожкой. Ковры на стенах над кроватью хозяев и над диваном; весь в узорах шелковый абажур над круглым столом посреди комнаты; книжный шкаф, заполненный дорогими изданиями; трёхстворчатый одёжный шкаф, отделанный под орех; буфет, за остеклёнными дверцами которого просматривалась дорогая посуда; вышитые салфетки и салфеточки; масса симпатичных мелочей; гардины на окнах и тяжёлая занавесь у входной двери; огромный куст китайской розы.

И все же главной достопримечательностью этого жилища были аквариумы, стоявшие на широком подоконнике. В них плавали и резвились удивительной красоты рыбки. Я тогда впервые увидел это чудо и не мог не восхититься. Собственно говоря, именно аквариум и стал поводом для моего первого появления в комнате Желновых. Ирина Ивановна сама позвала меня посмотреть на рыбок, когда узнала, что я не знаю, что такое аквариум. Но прежде чем впустить меня в комнату, Ирина Ивановна заставила меня разуться в коридоре. Мне тогда это показалось верхом барства. Дело в том, что на первых порах жизни в Киеве никто в нашей семье не имел домашней обуви. Целыми днями я ходил, не снимая ботинок или сандалий. Естественно, что вся грязь с улицы неслась в комнату. Урок Желновых пошёл впрок, и мы стали обзаводиться легкой домашней обувью, которую можно было купить только в одном месте – на барахолке или толкучке, что одно и то же.

Благодаря Желновым все соседи познакомились с телевизором и телевидением. Произошло это в 1951 году, когда они купили исключительную по тем далёким временам редкость – телевизор «Ленинград Т-2». Название ни о чём не говорило, на самом деле его делали в Германии. Огромный тяжеленный ящик с экранчиком 19 сантиметров по диагонали. Всего! Но какое это было чудо! Осенью, а точнее 6 ноября 1951 года киевский телецентр начал свои пробные передачи. В то время на весь Киев было всего 662 телеприёмника!¹⁵

Сейчас в это трудно поверить, но когда я рассказал своим одноклассникам о том, что накануне видел кино по телевизору, они подняли меня на смех! Абсолютное большинство не знало, что это такое! Дело чуть не дошло до драки. Пришлось звать на помощь Володьку, который учился на класс старше, чтобы он внёс ясность.

Передачи тогда ограничивались показом старых кинофильмов по субботним и воскресным вечерам. Изображение нужно было постоянно подстраивать, так как пропадали то фокус, то яркость, то контрастность. Но главная особенность была в другом. Эти сеансы телепередач собирали в комнате Желновых всех соседей! Каждый нёс свой стул или табуретку. Особой радости хозяевам это нашествие не доставляло, но даже они, при всей своей чопорности, были вынуждены смириться с такой участью. Ведь телевизоры были в диковинку, своего рода аттракционом, увидеть который хотели все. Стоили безумно дорого, такую покупку мог позволить себе только очень богатый человек, поэтому коллективные просмотры стали явлением повсеместным. Мало того, они остались в памяти нашего поколения как некая фишка, своеобразный знак тех далёких лет.

Положение стало медленно меняться после появления в продаже знаменитых КВНов. Название его складывалось из заглавных букв фамилий ленинградских авторов-конструкторов – Кенигсона, Варшавского и Николаевского. Не буду утверждать, но почему-то уверен, что это был самый массовый телевизор за всю мировую историю телевидения. Экран у него был ещё меньше, чем у Т-2. Для компенсации этого недостатка в продаже появились огромные линзы, наполняемые водой или, что лучше, глицерином. Линзу на специальной подставке устанавливали перед экраном. Увеличивая картинку, линза значительно сокращала угол зрения, поэтому зрителям приходилось усаживаться в затылок друг другу, чтобы хоть что-то увидеть.

Именно такой телевизор появился года два спустя у Родиных. Обстановка в их семье была попроще, чем у Желновых, поэтому походы «на телевизор» к тем сразу прекратились – все не сговариваясь переместились к Родиным. Прошло лет 5 или 6, прежде чем телевизор перестал быть диковинкой. К примеру, в нашей семье он появился в 1958 году. Походы к соседям постепенно сошли на нет.

Ещё несколько штрихов к портрету Желновых. Они были настолько обеспеченными людьми, что одними из первых в нашем доме приобрели холодильник «ЗИЛ», который только появился в магазинах. Они же, опять таки, одними из первых в нашем городке обзавелись «Москвичом», что по тем временам было вообще из ряда вон. И это притом, что в городке жили не самые бедные люди.

К середине 50-х годов Желновы построили себе дачу в городке Остер на Десне. Весной 1954 года я напросился к ним в гости. Ирина Ивановна не возражала по той простой причине, что одному Володьке там было скучно. В Остер мы добирались целый день по извилистой Десне на теплоходе. Строительство большого кирпичного дома, который скорее был не дачей, а нормальным жилым домом, заканчивалось, в пустых гулких комнатах пахло свежей краской. Вокруг дома подрастал сад, тут же красовались тщательно возделанные грядки с редиской и луком. Каждое утро на протяжении недели мы с Володькой вставали в 5 часов утра и шли на берег той же Десны, где за пару часов успевали наловить штук 30–40 небольших плотвичек и красноперок, которых Ирина Ивановна жарила и подавала на завтрак. В этом доме Желновы жили всё тёплое время года, как только Николай Михайлович ушёл в отставку. В Киев они возвращались в конце августа, потому что Володе надо было продолжать учёбу в школе. После её окончания он поступил в военное училище, и родители окончательно переселились в Остёр, хотя комната в нашей коммуналке была ещё долго за ними. Именно в этой комнате, из которой к тому времени вывезли почти всю мебель, происходила моя свадьба.

Поездка с соседями по грибы осенью 1955 года. Полковник Н.М. Желнов, как и все военные, за руль садился в военной форме, потому что к военным милиция относилась благосклонно. В кадр не попал «Москвич» фотографа.

Я столь подробно рассказываю о Желновых по той причине, что благодаря им, вольно или невольно, но уже в детстве мне удалось познакомиться со многими вещами, которые в начале 50-х только-только входили в повседневный быт.

Побывав в гостях у Желновых, вернёмся в коридор. Пройдя в другой его конец, мы упрёмся в дверь туалета, или уборной, как это полезное заведение называлось тогда. Направо от туалета был вход в кухню, где царили наши мамы. С дореволюционных времён чуть ли не четверть площади кухни занимала большая, сложенная из кирпича, плита, которую нужно было топить дровами. До революции не знали ни примусов, ни керосинок, поэтому в те давние времена плита «трудилась» изо дня в день. Собственно ради этих плит и были когда-то отделения для хранения дров в каретном сарае. После войны плитой этой пользовались очень редко, только перед праздниками, когда нужна была духовка для приготовления выпечки. После того, как все наши дома оборудовали газовыми плитами, сначала на привозном газе в баллонах, надобность в плитах отпала, и их разобрали. Дверь из кухни на чёрную лестницу закрывали на примитивный засов только по вечерам.

Сценка на коммунальной кухне. На переднем плане Ирина Ивановна, застигнутая фотографом врасплох. Хохочет тётя Хаина. Справа дверь на черную лестницу. В углу стоит баллон со сжиженным газом. Приблизительно 1953 год.

Прямо в кухню выходила дверь ещё одной жилой комнатушки, в которой жила лейтенант Вага с дочерью Эллой. Мама служила в Суворовском училище, где преподавала немецкий язык, а Элла училась в мединституте. Комнатка у них была крохотная, когда-то, до революции она предназначалась для кухарки. Эта семья недолго была нашими соседями. Года через два-три, маму куда-то перевели, а Эллу вместе с мужем Стёпой после окончания института направили в Донецк. Комнатку отдали Котовым, у которых к тому времени появился второй ребёнок. Котовы дверь со стороны кухни замуровали, отчего тут сразу стало посвободнее.

На кухне была единственная на всю квартиру допотопная эмалированная раковина с краном холодной воды. Этой раковиной пользовались все жильцы как для чисто кухонных нужд, так и для совершения ежедневного омовения, скажем так. Выше и правее раковины в толстой капитальной стене была ниша с полками для туалетных принадлежностей. где все соседи держали мыльницы, коробки с зубным порошком (зубной пасты тогда еще не было) и зубные щетки. По утрам к раковине выстраивалась очередь из двух-трёх соседей, но ропота никогда не было. Естественно, что у каждой хозяйки на кухне был свой столик, возле которого поначалу стоял на табуретке керогаз. Окончательно они вышли из употребления только после того, как в наши дома в середине 50-х провели природный газ и кухню оборудовали двумя четырёхконфорочными плитами.

За день-два до праздников кухня преображалась: от раскалённой печи жар растекался по всей квартире, а вместе с ним повсюду разносились запахи сдобного теста, ванили, свежеиспеченных пирожков, булочек, пирогов и тортов. Первенство в приготовлении различной праздничной вкуснятины держала Ирина Ивановна, которая умела это делать отлично. У неё учились все наши хозяйки печь коржи для «Наполеона», готовить тесто для тёртого пирога, сбивать крем для тортов и тому подобным премудростям. Мама, которая до этого никогда ничего подобного не знала и не делала, постепенно переняла опыт соседки и научилась делать превосходные вещи. Важной деталью, точнее будет сказать обычаем, этой предпраздничной суеты на кухне, был взаимный обмен свежеиспеченными пирожками и булочками, когда все соседи участвовали в снятии проб.

В те годы вошли в моду так называемые «чудо-печки». Так назывались особой конструкции приспособления для выпечки тортов и пирогов. Чудо-печка устанавливалась на конфорку керогаза или газовой плиты и, благодаря своему устройству, способствовала равномерному прогреву всего выпекаемого изделия. Нужно ли говорить о том, что первая чудо-печка в нашей квартире появилась у Желновых.

Летом кухня и коридоры наполнялись ароматом варенья, которое наши хозяйки варили в широких тазах.

В кинофильмах, особенно кинокомедиях, авторы которых показывают быт коммунальных квартир той поры, очень часто мы видим несколько выключателей возле туалета (по числу соседей), лампочки над столом каждой хозяйки в кухне, стульчаки для унитаза, которые каждый сосед нёс в туалет и прочие забавные «приметы» времени. В нашей квартире ничего такого не было никогда. Более того, я не помню, чтобы подобное было в соседних квартирах, а я бывал во многих. Происходило это, во-первых, потому, что народ тут жил вполне интеллигентный и редко опускался до дрязг и склок. Во-вторых, что касается электросчётчиков, то появились они далеко не сразу. Долгое время после войны о них никто не имел понятия. Плату взимали «за точку». Точкой считалась электролампочка или электророзетка. За каждую лампочку, если мне не изменяет память, платили пять рублей в месяц, а за розетку – десять. Установка каждой новой легальной розетки тянула за собой увеличение платы за электроэнергию. Поэтому жильцы в целях экономии старались обойтись минимумом розеток, как правило, одной на всю комнату, чтобы подключить утюг или настольную лампу. Шли на разные ухищрения, чтобы электроплитку, подключенную, как правило, нелегально, спрятать подальше от посторонних глаз. Наша плитка стояла в комнате под папиным рабочим столом. Мама частенько поручала мне караулить закипающее молоко. Надо заметить, что плитки были слабенькие, оттого молоко нагревалось до кипения очень долго. Поэтому стоять на карачках под столом приходилось по 15–20 минут, прежде чем пена подымалась, что свидетельствовало о готовности. А сколько раз молоко убегало! Эти проблемы исчезли после того, как появились счётчики.

Первый электросчётчик, импортный, к слову сказать, в нашей квартире установили, конечно, Желновы. Хорошо помню, как два курсанта училища связи подключали этот аппарат на стенке «желновского» коридора. Постепенно счётчики установили все соседи, потом появился и общий на всю квартиру. По поводу платы за места общего пользования никогда не спорили, а делили, исходя из количества членов семей.

Уборку мест общего пользования поручали какой-нибудь приходящей тёте Нюсе. Постепенно эти «тёти Нюси» куда-то исчезли. Нашим мамам, волей-неволей, пришлось заниматься субботним мытьём полов каждой по очереди.

В общем, жили мы без скандалов. Дружбы особой не было, у каждого был свой круг приятелей, мы никогда вместе за одним столом не отмечали праздников, но старались поддерживать ровные отношения. Маму соседи уважали, звали только по имени-отчеству – «Алесан Васильна», не иначе. По возрасту старше её в квартире были только Желновы. Младшие дети часто затевали шумную возню в коридорах, играли в прятки. Иногда к ним присоединялись и мы с Володей. Мужчины никогда не вмешивались в дела на кухне за исключением тех случаев, когда нужна была мужская сила что-то поднять, поднести и т. п.

Разъехавшись впоследствии по разным районам города, мы ни с кем не встречались, за исключением семьи Родиных. С ними мои родители поддерживали связь. Во время редких встреч мы всегда вспоминали одну и ту же уморительную картину: малолетние Вася, Лариса и Боря одновременно высаживаются в коридоре на горшок «по большому» и затевают игры, перемещаясь по коридору вместе с горшком и, забывая о главном. Наконец, после нескольких напоминаний родителей о том, что, дескать, пора заканчивать, раздаётся на всю квартиру протяжный крик: «Ма-ма-а-а, я уже-е-е!». Это означало, что мама должна бежать подтирать задницу своему ребёнку.

Покинем квартиру и вспомним о соседях по городку. Самым колоритным жильцом нашего дома был Фриц Андреевич Залюм, живший вместе с женой в 13-й квартире в первом этаже третьего подъезда. Полковник или даже генерал-майор в отставке, он отличался необыкновенной полнотой. Сейчас толстыми мужчинами никого не удивишь, таких даже слишком много, а в первые послевоенные годы это было редкостью. Отцы наши, прошедшие войну, были относительно молоды, да и неоткуда им было набирать вес, не те были харчи. Кроме полноты Залюма отличало его несколько вызывающее немецкое имя. Были в те годы Эдуарды, были даже Адольфы, но Фриц… Дело в том, что с чьей-то легкой руки еще со времен войны всех немцев стали называть презрительно фрицами. Многие забыли, а многие просто не знали, что это обыкновенное имя, как Иван в Украине, зато все твердо усвоили, особенно дети, что фриц – значит фашист, враг. Скорее всего, Фриц Андреевич, учитывая его фамилию, был из обрусевших немцев. Несмотря на то, что пенсия вполне обеспечивала ему с женой вполне безбедное существование, он продолжал где-то работать. Соседи по дому относились к этой паре с почтением, но старались соблюдать дистанцию.

В третьем этаже этого же подъезда жила семья Ивана Никифоровича Анисимова. Сам он был тренером по легкой атлетике, специалистом в барьерном беге, продолжая служить в армии, хотя в военной форме я его видел всего пару раз. Кем была его жена, я уже не помню, зато знаю их сына Василия, который старше меня года на четыре. Когда Вася был уже в юношеском возрасте, отец приобщил его к занятиям барьерным бегом. Так получилось, что мы с Василием почти одновременно тренировались у его отца, правда, в разных группах. Мои занятия спортом быстро прекратились, а Василий достиг весьма значительных высот, став рекордсменом Советского Союза в беге на 110 метров с барьерами.

Там же в третьем подъезде жил полковник в отставке Высочин с семьёй. Это был весьма чопорный человек, державшийся как-то обособлено. Высокого роста, по-военному подтянутый, он никогда не позволял себе вольностей в одежде, появляясь на людях исключительно в костюме и при галстуке. В прохладную погоду он надевал дорогой бостоновый плащ-пальто серого цвета – непременный атрибут руководящих работников, неизменную шляпу и выходил на прогулку. Я не помню, чтобы его кто-то называл по имени-отчеству. Только «товарищ полковник». Была у него одна слабость – он был заядлым и довольно сильным шахматистом. На этой почве отставной полковник сошёлся с моим отцом, устраиваясь за шахматной доской во дворе на лавочке. Наблюдая за их игрой, я всегда поражался выдержке полковника, по его лицу не пробегала даже тень эмоции. Папу он считал достойным соперником, редко играл с другими партнерами, а отец искренне радовался, когда ему удавалось обыграть Высочина.

В 14-й квартире проживала семья капитана Федора Ивановича Никольского с женой Ольгой Георгиевной и дочерью Раей, а также семья начальника строевой части Суворовского училища полковника Ткаченко. Федор Иванович, высокий и худой, служил преподавателем русского языка и литературы, а Ольга Георгиевна была моей первой учительницей в школе. Наши семьи были дружны благодаря общительному и доброму характеру Федора Ивановича, но, несмотря на близкое знакомство, Ольга Георгиевна не делала мне никаких поблажек на уроках, скорее наоборот. Их дочь Рая старше меня на год. Был у Никольских сын Шура, но тот был старше меня на целых 10 лет и в то время учился в Ленинградском военно-морском училище.

Жену полковника Ткаченко заглаза называли «Ткаченчихой» за весьма шумный нрав и невероятную полноту. Она запомнилась тем, что была инициатором борьбы против строительства кооперативных гаражей, которые стоят в торце дома и по сей день. Незадолго до этого она родила второго ребенка и не хотела, чтобы под ее окнами дымили легковушки, забыв о том, что на месте гаражей стоял неказистый сарай, куда сносили нечистоты, а до того там вообще было отхожее место, исторгавшее соответствующие запахи.

Прямо под Ткаченко в полуподвале третьего подъезда, куда можно было попасть только с черного хода, жил мой одноклассник Леша Щекачихин с матерью и младшим братом. Отец их погиб на войне, мама работала в училище в числе обслуживающего персонала, поэтому жили они небогато, если не сказать бедно. Учился Лешка средне, был бедовым мальчишкой, зато имел прекрасные способности к спорту, которые он с детства проявил и в баскетболе, несмотря на небольшой рост, и, особенно, в футболе. Худенький, подвижный, он с легкостью «обматывал», то есть обводил, своих старших соперников, прорывался к воротам и забивал гол, за что пользовался всеобщим уважением. Учась в старших классах, он всерьез занялся прыжками в воду, где достиг успехов. Часто выезжал на соревнования в другие города, отсутствуя на занятиях в школе. Даже на один из выпускных экзаменов опоздал. После окончания школы все разлетелись кто куда, и я долго не имел о нем сведений, встретившись только двадцать лет спустя. Леша, теперь уже Алексей Алексеевич заметно раздался, пополнел, подрос, появилась первая седина. В первый момент я его даже не узнал. Конечно, о регулярных занятиях спортом уже речи не было, но форму он поддерживал, купаясь до поздней осени в Гидропарке. Мы и сейчас с ним поддерживаем постоянную связь.

Во втором этаже второго подъезда жила семья начальника учебой части училища полковника Лаврентия Семёновича Педана. Убеленный сединой и начинающий полнеть, он внушал уважение не только чином, но всем своим обликом. Отец всегда отзывался о нем с уважением, хотя не всегда был согласен в делах преподавательских.

Надо заметить, что отношения в училище, основанные на военной субординации, невольно переносились на отношения между семьями, жившими в одном доме. Поэтому и отношение к жене Педана было несколько отстраненное, хотя, как выяснилось, она была очень милой и приветливой, хотя и сдержанной женщиной, заметно тяготившейся, как мне кажется, положением жены начальника, которое ставило ее на ступень выше остальных соседей.

В третьем этаже жили добрые друзья нашей семьи Бочмановы – капитан, преподаватель математики Даниил Матвеевич и его супруга Евгения Ивановна, учитель химии и биологии в нашей школе, весьма уважаемая и авторитетная личность. В течение нескольких лет она была завучем школы № 88 и даже избиралась депутатом не то райсовета, не то горсовета. У них росли двое детей: дочь Таня, старше меня и сын Шура, младше меня года на три-четыре. Их семья занимала две просторные комнаты, что позволило им поселить у себя старушку маму Даниила Матвеевича, которая вела хозяйство. Вообще, работающие жены в офицерских семьях были скорее исключением, чем правилом. Таковые чаще были там, где домохозяйничали и присматривали за детьми бабушки. В семьях, где работали жены, достаток был заметно выше. Даниил Матвеевич был неизменным партнером отца по шахматам, обоих часто можно было видеть у нас на балконе, склонившимися над доской с фигурами.

Друзья-соперники за любимым занятием у нас на балконе. Справа Даниил Матвеевич Бочманов.

В квартире напротив жили Носовы. Отец Носов был могучим черноволосым мужчиной, подполковником артиллерии. В противоположность ему, его жена тетя Лида была небольшого росточка, очень похожая на цыганку, женщина симпатичная и очень активная. У супругов росло двое сыновей, почти погодков. Младший Виктор, весь в маму, год или два учился в нашей школе и был моим одноклассником. За год до окончания нами школы старшего Носова перевели служить в Харьков, и мы надолго расстались. Зато сейчас мы встречаемся часто – Виктор не пропускает ни одной встречи одноклассников, приезжая из Харькова, хотя, повторяю, проучился он с нами недолго.

В полуподвале второго подъезда жил с мамой еще один мой одноклассник – Валя Приходько. Учеба давалась ему с неимоверным трудом, отчего Валентин был всегда под угрозой либо второгодничества (в наш класс он попал именно таким образом), либо августовской переэкзаменовки. Мне довольно часто приходилось бывать в их полутемной комнатушке, помогая Вале разобраться с какой-нибудь теоремой из геометрии или задачей по алгебре. Тогда я с удивлением узнал, что Валентин пишет под диктовку мамы письма в высокие инстанции с просьбой предоставить нормальное жилье. Эти обращения возымели действие – году в 54–55 им предоставили комнату в одном из домов нового жилого микрорайона в Дарнице, названном Соцгород. В этой квартире я был всего один раз, и она осталась в моей памяти исключительно солнечной и радостной. Еще год Валентин проучился с нами, а потом бросил школу и пошел работать электросварщиком. О дальнейшей его судьбе мне ничего неизвестно, к сожалению.

В квартире над нами жила семья майора, преподавателя русского языка и литературы Анатолия Евгеньевича Каменского. Его я запомнил как человека весьма сдержанного. Создавалось впечатление, что он высокого мнения о своей особе, впрочем, тут я могу ошибиться. Упоминаю его здесь в связи с тем, что после увольнения из армии он долгое время работал директором нашей школы № 88, но уже после того, как я её окончил.

В соседнем доме № 4 тоже проживало немало сослуживцев отца, поэтому я многих запомнил.

Так, во втором этаже второго подъезда жила семья преподавателя биологии подполковника Ивана Ивановича Цуканова. Его жена или мать, точно не помню, подрабатывала тем, что шила одежду на заказ. Именно ей мама заказала для меня костюмчик из вельвета, весьма популярной в те годы ткани. В этом костюме я проходил добрых года три, пока окончательно из него не вырос, после чего его донашивал братишка. У Цукановых рос сын Анатолий, который был старше меня года на 4. Эта семья в числе первых в нашем городке обзавелась новеньким «Москвичом». Подполковник оказался весьма хозяйственным и предприимчивым мужиком, он первым построил гараж для своей машины прямо под домом на том самом месте, где позднее выстроили дом № 6а. Дело в том, что до постройки этого здания, на этом месте был деревянный забор, отделявший улицу от внутреннего двора. Первый гараж аккуратно вписался в угол между домом № 4 и забором. Пример оказался заразительным, постепенно там образовалась цепь из 5–6 гаражей, но все они были построены без официального разрешения, а потому впоследствии снесены без проблем.

Соседями Цукановых были Клюевы. Майор медицинской службы Клюев служил начальником медсанчасти училища, а потому был первым врачом детей многих сослуживцев. Он и меня лечил. Именно от него мы услышали впервые слово пенициллин, обозначавшее название чудесного лекарства от всех хворей, как тогда представлялось, настоящей панацеей. Эдик Клюев старше меня на год, с ним мы сошлись на почве радиолюбительства, когда он учился уже в 9-м или 10-м классе. Последний раз мы с ним виделись в конце 1998 года, когда наш класс отмечал в школе 40-летие ее окончания. Вместе со своим приятелем и одноклассником Валерием Челпановым они пришли в школу, прослышав от кого-то, что тут что-то затевается. Несмотря на то, что они окончили школу годом раньше, мы их с радостью приняли в свою компанию.

Как раз под Клюевыми жила семья капитана Бовкуна. Он командовал взводом кавалеристов и всей конюшней при манеже. Небольшого роста, слегка кривоногий, как многие конники, он, тем не менее, источал море чванства. Еще бы, ведь он был приближенным высокого окружного начальства, включая командующего, готовя для него лошадей не только к параду, но и просто для прогулок.