Читать книгу: «Песчинки лета»

Песчинки лета

Глава 1

Солнечные лучи разливались по сухой столешнице вдоль и поперек разрисованной школьной парты. Прохладные стены увешаны старыми картами, потрескавшимися, подобно древнему папирусу. За окнами виднелись розовые цветы мелкого олеандра. Что-то яркое среди песчаных стен вечных домов, изгибающихся пустынной змеей.

Сертанка, в джелабе¹ песчаного оттенка, с указкой в темной когтистой лапе, указала на иссушенный пергамент карты на доске.

– Кардшаман является страной контрастов. Географическое положение позволяет поставлять специи и шелк, кожу и керамику. Каждый из вас знает наш теплый климат, что позволяет выращивать фрукты…

Черная мордочка Скарнара, больше напоминавшая дракона, нежели, привычную для здешних мест, ящерицу, пододвинулась ближе, не обращая внимание на рассказ учителя.

– Шу!

Собеседник, которому адресовалось восклицание, увлеченно записывал скребущим пером в тетрадь какие-то неразборчивые каракули. Тогда вновь послышалось шипение:

– Шу! Слышишь меня?

Зеленоватая лапа молчаливого собеседника отодвинула черную морду.

– Не мешай. Я не виноват, что у тебя учитель заболел. Сиди тихо и бездельничай правильно.

Скарнар отсел, скрестив черные чешуйчатые лапы, откинув перепончатые крылья на спинку стула.

– Тоже мне, – он помолчал, бросив взгляд на вырисовывающиеся в тетради буквы, похожие на остывающие под звездным небом барханы. – Значит, в мяч сегодня с ребятами играем без тебя.

– Ну и ладно, – Шу повернул в его сторону бирюзовую морду, только цветом отличающуюся от гурьбы таких же мальчиков и девочек ящериц, заполнивших класс. Осознав, что день без игры в регби не станет чем-то особенно неприятным, мальчик продолжил записывать.

Тогда собеседник пододвинулся ближе, желая понять, что там такого интересного записывалось.

«Широта, долгота, скука!» Звяк. Остывавшие барханы букв исчезли в черноте вылившихся чернил.

– Скар! – Шу вскочил из-за парты, встряхивая испорченный пергамент. – Что ты наделал?

Чернила кляксами шмякнулись на мордочки обернувшихся соседок, черными пятнами разлетелись по изрисованной парте, так еще и брызнули на доску, перепачкав лапу учительницы. И весь класс, все сорок разноцветных мордочек обернулись в сторону пляшущего бирюзового мальчишки. Шу так и замер, пошатываясь на одной лапе. Он аккуратно опустил пергамент, осмотрев класс и сумел заметить только чернеющего Скарнара. Братец, хитро улыбаясь, возил по парте когтями на перепончатых крыльях, прошептав тихое:

– Ой.

Учительница закатала рукава джелабы. В комнатке отбился стук указки о стену.

– К доске.

Дорога стелилась пыльной тропой. Зеленоватые чешуйки переливались в голубой. Бирюзовый сертан и черный высокий кейв, лапа в лапе, шли между лабиринтов песчаных высоких домов, редко прерываемых яркими дверьми. Зеленый взгляд, единственное одинаковое в братьях, смотрел на пыльную дорогу. В тусклых шароварах медленно ступали когтистые пыльные лапы. Первая-вторая, первая-вторая, взметая сухую пыль песка.

– Ну и чего ты добился? – Скарнар повернул темную морду в сторону Шу.

– А что оставалось? Сказали к доске, а значит к доске!

– Ты мог скинуть на меня. Это же из-за меня все теперь в чернилах.

– Ну и что? – собеседник поскреб лапой бирюзовые наросты на морде, больше напоминавшую ящерицу. – Это называется честь и способность защищать близких.

Скар встряхнул перепончатые крылья, покачав мордой.

– Попомни мои слова, в настоящей жизни тебе это еще аукнется, – он поучительно поднял лапу. – Хочешь жить ‒ умей вертеться! Сколько раз тебя учил? Ты вымахаешь беззаботным и наивным настолько, что тебя обчистит даже магот²!

Шу шмыгнул, потер лапой нос и крепче сжал черную лапу.

– Я научусь. Обещаю. Но не буду учиться на своем брате и не буду обманывать родных. Это бесстыдство, а не способ выжить. А еще, это не честно…

– Честно, не честно! – лапа вырвалась из хватки. Он встряхнул брата за плечи. – С тобой никто не будет поступать честно. Никому не будет до тебя дела. Потому, ты должен сам о себе позаботиться. Тебе нужно меняться и, желательно, прямо сейчас. Ты становишься взрослее, Шу, ожидать от тебя будут большего с каждым днем. Скажи, ты хочешь быть бесстрашным?

Зеленые глазки сузились в щелку в пробивающихся лучах солнца. Сертан уверенно кивнул.

– Хочу.

– А хочешь ли ты жить нормально, чтобы над тобой не смеялись? Не смели обокрасть?

Бирюзовая мордочка кивнула и щели ноздрей раздулись, вдыхая нагревающийся на солнце воздух.

– Конечно хочу!

– Хочешь, чтобы тебя уважали, боялись?

– Ну, – он задумался. Зеленый взгляд опустился. – Я не хочу, чтобы меня боялись.

В песчаных лабиринтах домов эхом прошелся вздох. Скарнар поднялся с корточек, скрестив лапы. Лапа на крыле спустилась, ухватила брата, и они в тишине направились дальше.

Они молчали. Молчали долго, переходя арки, сияющие кардшаманской мозаикой, напоминающие вход в мечеть. Братья проходили в переходах, где пройти можно было только узкой вереницей. Уходили туда, где песчаные стены держали вставленные поперек балки со стекающими свечами. Промчались по улочке с нитями, на которых колыхалась яркая одежда, напоминая праздничные флаги.

И в мыслях Шу роились лишь идеи, чем бы заняться на летних каникулах. Как не упустить красоту цветущих пустынь, пока не начались муссоны? Как за три месяца успеть повидать жаркий самум³, как не упустить цветение гибискуса, успеть оцарапаться о шипы алоэ? А прятки в листах жестких колючих веерных пальм? Следить за сменяющимися плоскими кустами опунции, обдуваемой жарой. Бежать по верблюжьему следу с гурьбой мальчишек. Как? Как он все это пропустит? Жара разогретых домов, прохлада чистой безоблачной ночи, зелень кустов и мертвенная сухость песка. Он должен… Нет! Он обязан провести это лето! И проведет его не сидя дома. Ему нужен план.

– Скар, а чем ты будешь заниматься летом?

Брат помолчал, словно не услышав вопроса.

– Я? Я еще не думал над этим. Чем-нибудь. Сейчас придем домой и подумаю. А что?

– Я просто думал, это лето должно быть особенным! – Шу подскочил, вприпрыжку следуя мимо ярких дверей. – Прошлым летом меня наказали, оно в самом начале не удалось.

– Ну так, не нужно было ссориться с учителем всеобщего.

Собеседник повернулся.

– Ты сам сказал, учителю нужно объяснить, что мы все шепелявим на всеобщем одинаково! – он взмахнул лапой. – Нет сертана или кейва, что шепелявят лучше или хуже!

Скарнар кивнул.

– Ну да, я предложил, ты сказал.

Шу остановился, провожая брата взглядом. Ничего не меняется. Бирюзовый хвост медленно осел, волочась по пустынным улочкам. Мальчик поспешил нагнать собеседника.

– Но ты не говорил, что мне за это влетит.

Темный силуэт брата пожал плечами.

– Это тебе наука. У всего свои последствия.

Шу недовольно толкнул его.

– Обманщик.

– Я шучу.

Они остановились у двери, цветом напоминавшей солнечный кумкват. Лапа на крыле оттянула ручку-гонг. Ожидая знакомого шороха двери, Скарнар запоздало потрепал брата по мордочке, но Шу добрее от это не стал. Сделал что-нибудь не так? Скарнар об этом не задумывался. Точнее, если и задумывался, то ненадолго. У него всегда находилось какое-нибудь важное дело, будь то покупка и продажа кактусовых⁴ фиг или помощь с поливом мандаринового дерева у соседки, конечно же, за скромную плату. «Монетки никогда не бывают лишними», – говорил он, складывая в сосуд звенящую чеканку. Но Шу думал по-другому и как говорил его брат: «тратил попусту время», – помогая соседке с покупками на базаре. Бесплатно. Она не была родственником, другом или родителем, а потому, помогать ей просто так казалось, чем-то, определенно глупым. Ничего, Скар все еще надеялся, что его брат образумится и поймет какими глупостями занимался все это время. А Шу, тем временем, надеялся, что Скар поймет, что жизнь не строится исключительно на плате и услуге. И в своих надеждах они ссорились то по одному, то по другому поводу, долгое время не приходя ни к примирению, ни к компромиссу, пока Шу не решался зайти к брату в комнату, предложив другое решение. Но все же, им как-то удавалось жить вместе, так еще помимо этого, относительно неплохо общаться.

Дверь зашуршала, впустив братьев из жары в теплые стены. Папа притворил дверь. У двери по бокам размещались глиняные горшки с мясистым алоэ, вытащившим всем напоказ мелкие иглы листков. В нише стены, в свечах, увешанная сухими ветками, стояла небольшая деревянная статуэтка Агран ‒ умиротворенной сертанки с раскинутыми шестью лапами. На песчаной стене разместились крючки с сумками и одеждой. Там и остались два тусклых мешка с пергаментами. Лапы прошлись по небольшому тряпичному ковру. На маленькой кухне мама в сером кафтане внимательно всматривалась в мешочки со специями. Редкие лучи поблескивали на темно-зеленых чешуйках. Увидев мальчиков, сертанка обернулась, взмахнув лапой.

– А! Уже пришли? Как всегда вовремя, идите сюда!

Скарнар подтолкнул Шу на кухню. Сертан и встали по обе стороны от матери, рассматривая гурьбу желтого риса в чугуне.

– Я, вот, тут думаю, – начала мама, – что лучше будет, – она осмотрела один мешок, потом другой, протянув каждому из мальчишек.

Шу залез носом в специи и пошатнувшись, чихнул. Скарнар повернулся, взглянув на него. Усмехнувшись, он продолжив раздумывать над сочетанием.

– Глупость какая-то, – сертан отложил мешок на стол, вытирая бирюзовые чешуйки и чихая вновь, – ничего в этом не понимаю, – Шу отошел от печи, выискивая пергамент с пером и остатками чернил из мешка на крючке.

С кухни, в скворчании, послышалось восклицание Скарнара:

– Подрастешь, вот тогда и поймешь!

Проволочив за собой хвост, Шу уселся за столом, усердно вскрывая чернильницу.

– И этим ты собираешься летом заниматься? – пропыхтел мальчик.

Скарнар обернулся, пожав плечами, обращаясь к матери, указывая на специи:

– Давай вот эту и эти две.

– Ты уверен?

– Да. Вот увидишь, они будут лучшими, – Скар отошел от печи, присев за стол. Некоторое время он с интересом наблюдал как брат пытался справиться с чернильницей. Когда же кейву надоело созерцать страдания, он протянул черную лапу.

Шу бросил на нее недовольный взгляд и продолжил неравную борьбу.

– Скар, – мать отвлеклась от печи, накрывая ее заслонкой, – ты так и не рассказал как в школе.

Мальчик хотел ответить, но Шу сдался, швырнув в его лапу чернильницу и решил рассказать все самостоятельно:

– Все хорошо. Просто, он сегодня парту оттирал.

Сертанка отвлеклась от раскладывания мешков в ниши.

– Что он оттирал?

– Чернила, – утвердительно кивнул Шу. – Он их опрокинул на мой лист. Меня вызвали к доске, а Скар все оставшееся время оттирал парту.

– Продуктивно, – мама продолжила возиться со специями.

– На, – брат отдал Шу вскрытую чернильницу.

Мальчик аккуратно окунул перо, рассматривая чернеющий кончик подобно истинному чуду. Наконец опомнившись, мальчишка принялся записывать название в середине листа. «Планы на лето». Скарнар заложил за голову лапы с крыльями, откинувшись на стуле, всматриваясь в песчаный потолок.

– Зато я сегодня не получил тройки у доски за незнание столицы. Позор. Тебе следует подтянуть географию.

Зеленые глазки сузились в щелку. Сертан взглянул на брата, оголив ряды мелких зубов, издав короткий звук, похожий на шипение и тут же смолк, продолжив раздумывать над списком. Лист пустовал, а ведь все, что будет написано здесь, должно будет свершиться этим летом. Нужно что-то необычное! Что делают летом? Сказки писали о венках из ромашек. Но он не знал где найти эти ромашки, да и не знал, как они выглядят и растут ли в этих краях вообще. Тогда, он сделает другой венок! В списке появилась первая строка: «Сделать венок из перца». Что еще важно? Нужно сделать что-нибудь для изменения себя. Что он может сделать?

– Нельзя же написать «изменить себя»?

– Можно научиться ценить настоящее, – Скарнар все еще рассматривал потолок. – Ведь, с этой целью создается план?

Шу задумался, почесав бирюзовые наросты.

– Ну да. Но этому я буду учиться все лето, пока исполняю список. Нужно что-то еще.

Скар взмахнул черной лапой.

– Продолжай в том же духе, – он выпрямился, всколыхнув крылья, – чем сложнее будет, тем быстрее ты будешь совершенствоваться.

Шу подумал, представляя варианты будущих пунктов.

– Что может быть сложнее, чем научиться ценить настоящее?

Скарнар задумался.

– Нечто невозможное, – он тряхнул головой. – Не ограничивай себя рамками реальности.

– Невозможное, – Шу задумался. – То, что нельзя поймать, осязать, понюхать… Я знаю только одну вещь, – он развел лапами. – Это время!

– Вот, запиши: «поймать время».

– Так, – сертан принялся чиркать пером буквы-барханы и на миг отвлекся, взглянув на брата. – А поймать куда?

– Да куда хочешь.

– Ага.

Новая строка гласила: «поймать время в клетку». Дальше выстроились пункты: «отыскать цветы ветра», «закупорить запах апельсина», «сохранить первый самум», «запомнить все следы на песке», «как поймать тень?», «написать письмо в будущее лето»… Последний пункт тяжело вычерчивало перо, путаясь в волокнах пергамента, словно боясь дописать. Оно останавливалось, нерешительно и медленно касалось листка и дописывало букву за буквой, пока не закончило. В конце списка выписывалось: «отпустить лето».

Бирюзовая лапа покрутила перо, со страхом и уважением подняв лист пергамента. Глаза пробежались по пунктам. Пергамент улегся на столе. Перо вычеркнуло оглавление листа. Рядом аккуратными барханами и ночными звездами выписалось новое: «Песчинки лета».

Глава 2

Солнце опалило песчаную площадку школы. Мальчишки играли с вытянутым переплетенным мячом, перекидывая его друг другу с непрекращающимися криками. Где-то там бегала Усум, поблескивая на свету чешуей, сливающейся с песчаным полем. Или же это был Алай? Шу уже не пытался различить сертан в одинаковых темных рубахах и шароварах. Что за глупость, одевать близнецов одинаково? Он понимал, когда взрослые одинаково одевают братьев. Наверное, чтобы они больше походили на близнецов. Но, чтобы одинаковых одевать в одно и тоже. Они и так уже как две капли воды! Нет, не капли. Они просто отражение друг друга. Иногда ему казалось, что существовал всего один мальчик, которого, каким-то необычным путем, раздвоили на мальчика и девочку, а их родители хранили появление близнецов в тайне от всех.

Шу вернулся к пергаменту, в начале которого вырисовывалось: «Песчинки лета». Мальчик не задумывался, почему «песчинки». Ни стекла, ни лучи, ни цветы. Ракшид был одним из самых близких городов, расположенных к пустыне. Огромная песочница, занимающая местечко в четыре города, распласталась почти у самых его границ. А, ведь, из чего еще будет сделано лето в этом маленьком городке? И сертан раздумывал. Несколько пунктов. Первый день, самый важный! Как начнется, так и продолжиться, словно песчаный буран. Нужно выбрать, что делать первым.

– Шу! – Скарнар возвышался над группой мальчишек длинной тенью, как каркаданн⁵. – Идешь?

Собеседник лишь взмахнул бирюзовой лапой и уткнулся в список. Он не играл в регби. Да и вообще, все эти игры раздражали, особенно когда группы ошалелых игроков топчут лапы, толкаются и выигрывают только из-за роста, а тебе остается слушать глупые отговорки: «Я тебя не заметил».

Ну, вот, как и сейчас. «Давай, крылатая крыса!» Крики других мальчишек, часто сопровождавшие передачу Скара. Пас Алаю, приближение к линии противника, боковая передача Усуму. «Хватай его!». Ей всегда везло. Эта девчушка была худа, крепка и имела способность бежать длинную дистанцию, почти не чувствуя усталости. Ее с близнецом (точной копией) всегда ставили крайней⁶. Время показало, что именно они достойны этой позиции, ибо эти ребята замечательно уворачивались от препятствий, в виде игроков, желающих повалить и припечатать к песчаному покрытию площадки.

Совершение попытки⁷, сталкивающиеся гурьбы мальчишек, в щелях между которыми виднелся только песчаный хвост. Приближение к линии, клубья пыли и… попытка засчитана. Осталась реализация⁸.

А вот Шу, если и удавалось сыграть, всегда назначали восьмеркой⁹. Больно радостная вещь, понимать, что ты в команде стягивающий. Позор. Единственное на что способна эта позиция, так только на то, чтобы поддерживать замков¹⁰ в схватке¹¹ и иногда иметь возможность ринуться к линии с куанко¹². Но, только иногда.

Когда-то Скар пытался научить его играть в дворовые игры, оббегая, пихая плечом, пытаясь отнять мяч и выкрикивая одно и то же: «Сопротивляйся!» И ответом Шу (который, к своему стыду, не ведал значения слова), всегда было: «Сопротивляюсь!», – сопровождавшееся отскоками и попыткой обойти соперника, но никак не столкнуть его с пути, прокладывая дорогу к победе. Каким образом Усум и Алай успешно выигрывают который раунд для него оставалось загадкой. Они же буквально незаметны и это даже не афоризма. Может, близнецы просто научились пользоваться низким ростом и способностью маскироваться лучше, чем он? Шу мотнул головой, стараясь не расстраиваться понапрасну и снова вернулся к списку, раздумывая. Нужно же что-то выбрать!

– Привет, Шу!

Мальчик повернулся. Его тенью накрывала сертанка в голубоватой джелабе. Прикрыв белую чешую высоким капюшоном, она несла корзину полную корней имбиря и желтой россыпи куркумы. Где-то там, в пергаментах стучал мускатный орех с красными прожилками.

– Я присяду?

Шу закрыл пасть, уткнувшись в лист. Скар говорил, что девчонки никогда не отличались умом и не советовал болтать с ними о важных вещах. Сертанка уселась рядышком, установив сбоку гремящую корзину. Она повернулась к Шу, не снимая капюшона, рассматривая записи на листке.

– Странный список покупок.

– Это не для покупок, – он надеялся, что Скар был неправ насчет девочек, но кажется, не в этот раз.

– Да, понимаю. Есть вещи, которые невозможно купить.

Не стоило ей, после подобной глупости, стараться изображать из себя умную. Когда-то, он, может, и общался с ней, но теперь пришла пора меняться. Он просто обязан послушать брата! Корзина прогремела, улегшись на голубую ткань джелабы. Белая лапа собеседницы загребла горсть орехов.

– Я вот что купила, – девочка протянула поблескивающие орешки в красных прожилках. – Сегодня на базар ходила, для мамы. Она снова лекарства готовит и заготовки делает. Знаешь, сезон уже скоро.

Сезон скоро. Шу, сезон! Когда крыши домов превратятся в водопады, а улицы потекут ручьями, что поспешат слиться в единую реку. В когти больше не зарывается раскаленный песок. Мерно течет вода по колено, а на горизонт приходят свинцовые тучи. Среди бархан рассекает пустыню первая молния. Сезон дождей и холодов. Время, когда лучи солнца считаются чудом. Ты хочешь упустить время щедрого тепла? Пропустить его как прошлое и прошлое, и позапрошлое? Так, как было всегда? Как в те времена беззаботной жары. В те солнечные три месяца, каждый год, которые накладывались друг на друга скукой и бесполезностью существования, пока в один день, в самый лучший из всех, что могли быть, ветер не менялся на холодный. На ветер, который пытался высушить и вытащить душу, что еще теплилась внутри. В тот день. Последний день лета.

– Нет!

По площадке пронесся крик, заглушенный воплями сертан на площадке. Шу подскочил, с шорохом прижав листок к груди. Они еще ничего не знали. Они посмеялись бы над ним, сказали, что несет чушь, бред, глупости. Он рассказал бы, но что толку. Как истошно кричать в иссушенный колодец. Там нет ничего, даже капли влаги, что утолит печаль непонятой души. Он не расскажет, утаит, чтобы не смеялись, чтобы даже не знали. А потом, посмотрит на них, понимающих, как незаметно прошли дни счастья.

– Шу, – к нему протянулась белая лапа, увенчанная бесконечным множеством темных узоров, еще пахнущих хной. На него, из светлой тени капюшона, смотрели голубые глаза. – У тебя что-то не спокойно.

Сертан плюхнулся на песчаную площадку. В тени выжидая смотрели глазки.

– Ним, ты не поймешь, – Шу покачал головой, уложив морду на колени. – Ты же мне не поверишь.

Сертанка придвинулась ближе.

– А если бы я рассказала о существовании белых сертан, ты бы тоже не поверил?

Шу повернулся к ней.

– Если я расскажу тебе, не будешь смеяться?

Ним повертела головой.

– Ты же не смеялся, когда узнал, что моя мама лечит сертан магией.

– Ну да, – он рассматривал перемещающиеся разноцветные лапы, взымающие клубья пыли по площадке. – Лето скоро кончится.

Нимара задумалась, пытаясь понять, над чем здесь можно было смеяться, и медленно протянула:

– Да, все верно. Оно всегда заканчивается. Что удивительного?

– Ничего, просто, хочу провести его не так. «Вот», – он протянул ей пергамент.

Сертанка перехватила листок, вчитываясь в буквы-барханы.

– Так, ты выбираешь?

В ответ послышалось глухое: «угу». Она не удивлялась, ничего не спрашивала, только кивнула, протянув собеседнику лист.

– Как думаешь, – спросил Шу, – что стоит сделать самым первым? – он рассматривал голубые глаза.

Сказки рассказывали о провидцах с глазами, похожими на горный хрусталь. Истории воспевали пророков и шаманов, что в краях пустынь, чистым небесным взором, видели еле зримую нить пути, ведущую к городам. А в маленьких городишках рассказывали о кудесницах, с глазами цвета вод оазиса. Они излечивали раны, выхаживали людей. И часто, Шу с братом раздумывал, видела ли Ним будущее или обладала ли способностями шаманов. Все их теории обычно заканчивались чем-то неопределенным и сходились вокруг закрепившейся идеи о точной и неколебимой необычайности голубых глаз.

– Сделать первым? – сертанка помолчала, пожав плечами. – Либо самое сложное, либо самое интересное, – она улыбнулась всей белой мордочкой. – Я бы начала с интересного.

***

– Друзья, поспешайте! Солнце скоро выйдет на пик! Не пропустите намаз! – Алай, с шемагом¹³ на шее, проскакал в узких дворах, чуть не сталкивая прохожих.

Усум, подобно тени близнеца, медленно и осторожно плелась за ним.

– Обожди, солнце подождет, только начало дня. А нам нужно было позвать еще кого-то, – волоча песчаный хвост по дороге она добежал до брата. – Ты знаешь, в пустыни в одиночку не ходят.

– А это тогда кто? – Алай вытянул лапу в сторону Скарнара и Шу.

– Но этого мало.

Алай пожал плечами и всколыхнув землистую рубаху, бросился дальше по проходу, оббегая взрослых.

– Смотря для чего!

Усум осталась на месте, дожидаясь Скарнара. И все-таки, им не помешала бы большая безопасность. Чем больше сертан в группе, тем лучше.

– У вас споры? – Скарнар медленно подплыл, всматриваясь в даль. Алая он так и не нашел в гурьбе разноцветной чешуи.

Шу медленно осматривал проходы. То тут, то там звенели анклеты¹⁴ на правых лапах сертанок. Мальчик не знал куда направлялась группа. Брат не решился делиться этим. Впрочем, не только с ним. О своих планах он не рассказывал никому, а потому не особо беспокоился за Алая. В конце концов, слишком далеко он не убежит.

– Странно, – Усум закрыла глаза, вслушиваясь в гомон толпы в узком проходе, – боится нападений и краж, а убегает от группы как бесстрашный.

Скар лапами на крыльях, подталкивал группу со спины, направляя через толпу. Шу уже не искал Алая ‒ дело бесполезное. И решил со скуки уткнуться в учебник географии. Мама сказала, если он каждый день не будет проходить по параграфу, на улицу она его не отпустит.

Внутри пожелтевших листов выводились перьевые записи. Строки вились, останавливались, всячески украшались точечками сверху и напоминали бегущее стадо конгони¹⁵. Они, словно, поднимали копытами пыль и пугали встрепенувшихся вяхирей¹⁶, что спешили от суеты. Меридианы, высоты, градусная мера. Это ясно. Вот! Дальше вырисовывалось изображение пергаментной карты. Он никогда не умел ими пользоваться как полагается. Стрелки указывали на рисунок в углу, похожий на звезду. Стороны света указывали острые концы.

Многоконечная звезда тенями и штриховками раскинулась в углу карты. Черные стороны пересекали белые, а между ними шли красные иглы, словно выставленные врагу шипы. Шу смотрел на нее во все глаза. Ни на одной карте он не видел такого указателя. Нет. Все они были начерченными от руки и впопыхах. В них не было ничего подобного. Они бледнели и серели многочисленными сгибами на фоне этой звезды. Ее можно было вырезать, вклеить на пергамент и повесить на стену, чтобы она всегда сияла. Глаза пробежались по понятиям и тучам стрелок, и, наконец, нашли. Та звезда, чьи острые концы, словно когти заботливого зверя, указывали на стороны света называлась роза ветров. Идеально вычерченные углы без единого промаха, без кривизны. Она и правда была розой. Непросто розой, ей подчинялись сквозняки и бураны, легкий бриз и ураган. Она управляла неуправляемым, оттого была так прекрасна и, в то же время страшна.

Роза ветров? Шу задумался. Где-то в воспоминаниях всплыла недавняя встреча с Нимарой: «Я бы начала с интересного», – вот с чего он начнет. Роза ветров. Он обязан найти цветы ветра. И сорвет их. Как только отыщет. Шу снова взглянул на мерцающую звезду на карте. Он не мог вырвать ее из книги. Ему, для выполнения плана нужно хотя бы три цветка. Три, в честь священной цифры. И такой розы, как здесь, он точно больше нигде не найдет.

– Нет, – он покачал головой, – нужно искать другой способ.

В шуме толпы слышался знакомый голос Алая:

– Они сейчас придут! Я ушел слишком быстро, но теперь ты будешь предупреждена, – сертан песчаного цвета стоял у двери, разговаривая с темной сертанкой в бордовом кафтане. Заметив приближавшегося Шу, Алай взмахнул лапой и дверь мигом захлопнулась. – Ребята! Вот и вы! Я вас уже заждался! – мальчишка взмахнул лапой подходящему Скарнару.

– Интересно, как ты узнал куда мы идем, – кейв взглянул на темную дверь, ведущую к цели.

Алай не успел ответить, хотя горел желанием. Его опередила близнец:

– Просто уши всюду развешивает.

Звучало это иронично, с учетом того, что никаких ушей развесить он не мог. Но Алай отмахнулся:

– Только не говори, что обиделась, – он закрыл глаза, пожав плечами. – Ничего не могу поделать с твоей невнимательностью.

Скарнар отодвинул близнецов, больше из желания расчистить проход к двери, нежели предотвратить ссору. Он обернулся, взглянув на брата.

– Так, ты идешь?

Шу замер, так и не дав ответа, всматриваясь в темнеющую дверь. Внутри, за дверью треснуло, словно сухая ветвь. Из щели под дверью тянулся железный запах крови и свежего мяса. Сертан отшатнулся, закрыв нос, согнувшись у стены.

Скарнар без интереса взглянул на брата, выдавив:

– Понятно, – взмахнув лапой близнецам, он подошел к двери, отворяя ее, – последите за ним, – и скрылся.

Алай с насмешкой наблюдал за скатившимся у стены Шу. Он тупо смотрел в виднеющееся из-за песчаных домов небо. Сертаны с нагруженными и воющими ослами с недоумением смотрели в сторону бирюзового сертана в окружении двух друзей. Алай подскочил, метнувшись в другую сторону от пострадавшего.

– Что, боишься мяса?

Усум покачала песчаной мордой.

– Хватит, ему от этого не легче, – она отодвинул близнеца, посматривая на бледного Шу. – Может, воды? – девочка недовольно поправила шемаг¹⁷.

Усум, если так можно выразиться, была средним звеном. Ее нельзя было назвать девочкой, в привычном понимании этого слова. Да и как девочка она и не выглядела. Иногда Шу казалось, родители пошутили, решив выращивать одного из мальчиков по иным стандартам. Но, сколько бы они не старались, Усум знала куда должна идти и чем ей следует заниматься. Хотя, она всегда шла к целям с завидным упорством и сопровождавшим эту черту характера нежеланием слушать отговорки. Да и мальчишкой она была бы отменным. Но, в борьбе за лидерство, в драках, слишком часто инициируемых братцем, она всегда проигрывала. В конце концов, она соперничала с не равными силами. И в этом была ирония, наверное, всей ее жизни. Да и, впрочем, она была единственном представителем девочек, которых стоило поставить под вопрос. Скарнар утверждал, что все девочки глупые. Тогда, почему Усум исключение?

– Да ладно! – Алай выскочил из-за сестры, отпрыгнув в другую сторону. – Оно же такое страшное, —он двинулся ближе и еще ближе. – Свинная туша так и хочет кинуться на тебя! – мальчишка подскочил к Шу, выставив когти.

Собеседник медленно повернулся к нему, слабо качнув мордой.

– Не-а, не страшно.

– Ну и ладно.

Алай скрестил лапы, отойдя к сестре, которая все это время создавала невысокую тень над бледным сертаном. Тень стала шире.

Дверь отворилась, впустив из жары в темный прохладный коридор. В нише стены, окруженная свечами, установилась хрустальная статуя Агран с закрытыми глазами. В шести лапах она держала ворона и сокола, бычий череп и ветвь гибискуса, мешок с семенами и топор. Здесь светили две кардшаманские лампы с резными ширмами и мелкие лучи многоконечными звездами уложились по потолку и ковру на пороге, подобно полупрозрачной ткани. Здесь ютились резные тумбочки и комод. Где-то вдалеке витал запах сырого мяса. Его безуспешно пытались перебить две горящие на тумбочках свечи, отдающие приторным манго.

– Карфа, – одинокий зов застыл в коридоре. Дальше слышался отдаленный хруст и приглушенный разговор.

Резные ширмы, скрывавшие проход, медленно разошлись в стороны. Из темноты выскользнула сертанка в бордовом кафтане. Она скрывалась в тени, появившись вновь у огня свечи. Тонкую строгую морду, покрытую темными чешуйками, освещал рыжий огонек. Она повернулась к гостю. В свете огня блеснули два янтарных камня. Нежным рыжим взглядом она пронизывала полумрак.

– Рада, что ты пришел.

– Да, – Скарнар попятился к двери. Нельзя. Нельзя так отступать! Как ты потом им объяснишь, что тебя испугала какая-то девочка? Да еще и не какая-то, а знакомая. Позор. Скарнар, соберись! Ты пример для брата. – Мы идем в пустыню с ребятами. Хочешь с нами?

Темнеющая фигурка отошла от свечи, слившись с полумраком.

– А что вы там ищете? – послышалось сбоку.

– Да так, змей по следам, – не зная к кому обратиться, он все еще смотрел на цилиндр свечки, отдающий сладкими фруктами.

– Я хорошо разбираюсь в пустынях, – голос оказался с другого бока и удалился. – Тебе стоит спросить у мам, – отдалялся он все дальше, пока свет резной ширмы не перекрылся аккуратной фигурой. – Следуй за мной.

За сумрачным коридором шли темные проходы, один из которых выводил к двери в небольшую кухню. Окна зашторены плотной бархатистой тканью, отчего вспышками в полумраке сияли свечи на столе и столешницах, подсвечивая лезвия ножей и виднеющиеся части крупной туши на столе. Две сертанки, с неясным в темноте цветом чешуи, отрезали кусочки бедер и копыт, раскладывая на пергаменты. На правых лапах поблескивали золотистые анклеты.

– Здравствуйте.

Сертанки обернулись в его сторону.

– Скарнар, рады видеть! У нас тут новая поставка, – она вытерла лапы о фартук, проходя к гостю.

– Да, – вторая сертанка отложила пергаменты, подходя к кейву, отирая лапы полотенцем – скоро пойдет на прилавок, здесь будет чисто. А пока, прости за бардак. Что-то хотел?

Карфа вышла вперед.

– Они зовут меня в пустыню с мальчиками.

Сертанки переглянулись.

– А он разрешит? – спросила первая.

– Надо полагать… – начала вторая.

– Нет-нет-нет, – продолжила первая, подняв лапу. – Надо уточнить, – и она поспешили выйти с кухни.

Вторая сертанка поплелась за ней, неловко улыбнувшись гостю.

– Минутку, – и скрылась в коридорах.

Карфа указала лапой в сторону тоннелей.

– Они всегда спрашивают у мужа. Ну, пойдем в коридор.

Скарнар кивнул, уходя с кухни, лишь раз обернувшись.

– Разве, когтями не удобнее разделывать? Да и потребляют ли в городе мясо?

Карфа свернула в проход.

– Когти слишком короткие и не такие острые как нож. Ими рульку не отрежешь. А в городе есть представители, что предпочитают не просто мясо, а мясо, разделанное по правилам, чтобы без заразы. Мы же держим марку.

Скарнар поспешил за ней.

– Но мы не едим его.

Сертанка пожала плечами.

– Исключения всегда есть. Да и здесь это довольно востребованно, как видишь.

В коридорах послышалось клацанье когтей и звон анклетов. Сертанки вышли в коридор, закрывая резную ширму.

– Он разрешил, – начала первая.

– Но только если ты возьмешь все нужное, – продолжила вторая.

И начались скорые сборы. Из-за чего Скарнар не любил девочек и, скорее, не понимал их, так это долгие сборы. В мешок на лямках полетела карта, любимая Карфой и непонятая Скаром книжка «Язык цветов, чернильница, перо, тары с водой, пергаменты с пайками, веревка, спички, какие-то тряпицы и наконец (наконец!) матери повязали Карфе на пояс красный шемаг. Снаряженные, дети поблагодарили хозяек и направились к двери.

Крученые акации шептались темными листьями. Слоновая трава зеленоватыми участками виднелась из земли, присыпанная дальним песком. Редели низкие и жесткие кустарники. Вяхири ютились на скрюченных ветвях деревьев, не обращая внимание на жару песчаных дорог. Вдалеке виднелись невысокие деревья, обрамленные кустами, а дальше только палящая жара неприкрытого солнца. Шу и Скар, заручившись поддержкой близнецов и неожиданной спутницы в виде Карфы, отправлялись в пустыню.

– Получай! – Алай вскочил с четверенек из-за низких кустов.

С рокотом и шипением змеевидные существа взмыли ввысь на точеных крыльях. Группа ленточек с крыльями, словно забытый сквозняк, бросились в россыпную.

– Они же от жары прятались, – Усум остановилась рядом с близнецом, провожая взглядом согнанных из укрытия созданий.

Алай беспечно взмахнул лапой.

– Здесь не место пустынникам! – и, проследив за скрывшейся стайкой, помчался дальше в поисках новой жертвы.

Скарнар шел позади, медленно, словно зыбучий песок, болтая с Карфой, разбрасывая по дороге уставшие от жары слова. Он остановился, взглянув на горизонт.

– Скоро начнется пустыня.

Карфа обвела рыжим взглядом дорогу.

– Мы уже на границе.

Шу рассматривал свои бирюзовые лапы на потрескавшейся дороге. Голова не хотела работать, оттого мысли и перемешивались. Роза ветров? Ветра роз? Воза ретров? Ее не найти. И он продолжал думать, пока не врезался в что-то темное. Черная лапа преградила путь.

– Осторожнее, – Скарнар остановил маленькую группу, наблюдая за плетущейся Усум, волочащей сливающийся с песком хвост. Алай скакал по песчаным просторам, взметая хвостом сверкающие песчинки.

Карфа с силой опустила черную лапу, медленно повязав на морду шемаг. Скарнар смерил ее недовольным взглядом.

– Поверь, пустыня не съест меня, – сертанка шагнула в раскаленные пески, оставляя за собой не частый след.

Скарнар вытянулся, скрестив лапы. Он, не спуская глаз, следил за тем, как своевольная девочка уходила в сторону вечных песков и утихающей жары.

– Скар, ты же говорил не брать с собой девчонок, – Шу с недоумением взглянул на брата.

– Да, – зеленые щелки глаз впились в отдаляющуюся фигурку в бордовом кафтане. – Вот тебе еще один урок: не нарушай своих правил.

Шу перевел воинственный взгляд на незнакомку. Следы ее пропахли кровью. Запахом, который не могли вытравить даже раскаленные пески.

– Не беспокойся, – прошипел мальчик, не отрывая взгляда, – в следующий раз она останется в своей темной норе, а мы отправимся в пустыню самостоятельно.

– Нет, Шу, – черная лапа легла на плечо, – мы взяли ее только как путеводитель и не более того. Так что, не обращай внимания, – лапа потянула за собой.

Шу уцепился за нее, как за темнеющий канат. Единственное спасение среди песка и лживых слов. Укромное место для пережидания палящего дня, несущего месть ночи. Иногда и ему казалось, что они с братом являли что-то вроде смены суток. Утро и вечер, день и ночь, возрождение и смерть. С отсутствием одного, второй элемент рушится, подобно миражу… Или же растет, пока не добьется величия и не заполонит собой все, сметая с пути что попадется, словно смерч. Они балансировали на трости из древесины арганового¹⁸ дерева. Все будет в порядке, пока они вместе. Но что если…

– Шу! – песчаная лапа ударила в плечо. Алай улыбался всей мордой, которая, казалось, растворялась в свете солнца, на фоне песчаных бархан. – Мы нашли следы!

Не успел молчаливый собеседник уточнить, как его уже потащили в сторону, по скользящей и разъезжающейся дороге из сплошного нагретого песка.

– Идем, а то все пропустишь! – Алай ловко взобрался на бархан, волоча за собой Шу. – Что ты там встал как вкопанный? – он наконец отпустил друга, указывая на небольшую группку. – Усум уже выискивает продолжение следов.

Близнец, подметая хвостом песок, согнулась к рыжей дороге, чуть ли не ползая. Алай сбежал по песчаной горке, подбежав к группе, указывая в сторону Шу, осторожно спускающегося с горы. Но, как бы он не старался, лапы зарывались, скользили, пуская по ветру песчаный дым и в конце концов, оступившись, сертан полетел с горы, скатившись у подножья жаркой гурьбой песка. Скарнар искоса глянул на брата, но сделал вид что не заметил, продолжая вглядываться в торопливые штрихи на песке.

Карфа присела, водя когтями по штрихам.

– Размер большеват, может быть ядовита. Либо змея, либо пустынник.

Алай подскочил к следам, пытаясь разглядеть в них хоть что-нибудь.

– Что там? Пустынник?

– Или змея, – добавила Карфа, отодвигая песчаные лапы. – Отойди, след сметешь. Тут и так ветер.

– Чего же ты в свой «Язык цветов» не посмотришь? Цветочки бы точно подсказали тебе ответ.

Усум смерила брата не одобряющим взглядом.

– Ладно, – Алай медленно отошел, плюхнувшись на песок. Выпив половину глиняного сосуда, сертан взглянул на небо.

– Ребят, солнце в пике. Скоро вечереет. Если не найдем ни змеи, ни пустынника, предлагаю обойтись вараном.

– Послушайте, – Усум аккуратно присоединилась к группе с крайне удрученным видом, – я не напала на след.

Карфа задумалась.

– Если пустынник, след мог просто исчезнуть. Дай взглянуть.

Они всей группой направились на место, испещренное следами неудачливой сыщицы. В один момент близнец пошепталась с группой у следов. Карфа обкрутила шемаг на голове, мальчишки сели на песок. Шу сел под барханом. Все кроме Алая обтерлись песком. Лапы, голова, локти. Все молчало. Сертаны подняли лапы, скрестили их, потянулись к теплому песку, кланяясь. Алай подпер щеку лапой, покачав мордой.

– Никогда не мог запомнить молитвы.

Солнце снижалось, песок под спиной ссыпался шипящими ручьями и рассеивался, подхваченный редким ветром. Мальчик успел допить первую бутыль, рассматривая уходящее за песчаные горы солнце. Намаз прошел. И дети снова взялись за следы. Алай оббежал группу следопытов, но скоро, обиженный, вернулся обратно. Он плюхнулся под барханом, допивая бутыль.

– Что случилось? – спросил Шу.

Сертан взмахнул лапами.

– Они потеряли след! Уверяют, что там проползли две змеи, – он помолчал, пытаясь вспомнить. – Или два пустынника. Или же пустынник и змея… Неважно! – он вскинул лапы. – Скоро ночь, ветер усилиться и сметет все их следы к кутрубе¹⁹!

Хоть в чем-то он был согласен с Алаем. Поиск змеей по следам такая себе затея, для истинно скучающих. Хотя, ему иногда казалось, что Алай пытался сделать все, чтобы отличаться от близнеца, но иногда, все равно выдавал мысли мудрее, чем это обычно делала Усум. Иногда. Не часто, но метко.

– Да быстрее стемнеет, чем они что-либо найдут! Кто им потом светильник предложит? Из нас дышать огнем никто так и не научился.

И в этом случае он был прав. Эта мысль была в разы правдивее, чем догадки сертан и кейва, ютившихся у следов. Барханы темнели, песок остывал, ветер подул сильнее, выдувая тепло. На яркое синее небо стразами высыпали звезды. Шу всматривался в искорки на небе, напоминающие легкий платок танцовщиц. На левых лапах у них звенели анклеты, а в лучах солнца искрились тканью юбки и что-то похожее на купальник, в котором было бы невозможно купаться. Во всеобщем звоне поблескивал камушек на стройном животе. Скарнар замирал перед сертанками, танцующими на тряпичных коврах под мелодию музыкантов, расположившихся вокруг. Девушки манили прохожих коготками, сменяли друг друга, скрываясь и выплывая из-за плотной ткани, закрывавшей лавку или заведение. Яркие сертанки ходили по улице, звеня анклетами, общаясь с прохожими и забирая предложенные мешки с монетами, провожая гостей за плотную темно-синюю ткань. Шу спрашивал брата, зачем они танцую и общаются с прохожими, но Скарнар не ответил ничего вразумительного. А на вопрос, зачем им яркие наряды с танцующей бахромой, он ответил только: «Красиво».

И сейчас, Шу понимал, о чем говорил Скарнар. Мальчик созерцал звезды. Обычное ночное небо, которое виднеется из окон каждую ночь. Но, что-то в этом было. Да, они словно пропускают небо, обычную красоту каждого дня, в погоне за «чем-то действительно красивым». Хотя, вот оно! И если бы кто-нибудь спросил, зачем существует небо, звезды, то, он бы ответил: «они красивые».

Небосвод темнел, а звезды становились все ярче. Мелкие, крупные, еле виднеющиеся и неуловимые взором. Он всматривался и… Ему показалось. Нет! Сертан выпрямился. Черный небосвод и по нему единственной искрой неслась звезда. Мальчишка бросился за ней.

– Шу! – слышался вдалеке голос. – Ты куда?

Но он ничего не слышал. Песок разметался. Слышался только звон. Тихий звон падающей звезды. Он должен успеть, это его шанс! Роза ветров, нигде больше не найти. Вот она. Искра блеснула в небесах, дразня и падая все быстрее. Лапы заплетались, утопали в песке. Он взобрался на бархан, сбежал. Позади слышались неясные возгласы, но их заглушал звон, свербящий голову. Звезда ослепляла. Почти поймал. Цветы ветра в его лапах! Один шаг, один звук. Звезда скрылась. Нет на горизонте. И Шу не мог остановиться. Его мечта, пункт. Лето не может так начаться! Песок сыпался сквозь когти, бросался в глаза, скрипел на зубах. Еще один бархан. Шу остановился, всматриваясь в бесконечную даль пустыни, накрытой ночью. Звезда исчезла. На небосводе сияли тучи искр, но ни одна не сдвинулась с места. Мираж? Ему говорили, все возможно в пустынях…

– Постой.

Шаг, еще один. Под лапой что-то осыпалось, подогнулось. Его окутал смерч. Пыль и песок, смешавшись, кружили. Он уже не знал где небо и земля. Видел только чернеющие куски небосвода со смеющимися звездами. Так с оскалом посмеивались сертанки, скрываясь за тканью.

Что-то громыхнуло и ссыпалось. В пыли и песке виднелось ночное безразличное небо, обрамленное краями. Под ним песок, над ним песок. Шу медленно поднялся и вновь рухнул на землю. Яма. Высокая глубокая и сухая яма из провалившегося песка. Сертан с усилием перевернулся на спину, вдыхая запах остывшей пустыни. Далеко вверху слышались голоса Алая, Карфы и Скарнара. Они сейчас придут, а ты тут разлегся.

Шу снова осмотрелся, ухватив лапой горсть песка и кинул ее в стену. Песчинки рассыпались. Он подождал. Нет, не мираж. Мальчик медленно поднялся. Шаровары засыпаны, как и рубаха. Он поднялся на гудящих лапах, врывающиеся в песок и присел на землю, осматривая углы ямы в поисках потерянного мешка с водой. Сертан переполз в один край, в другой.

– Шу! – слышалось высоко над ямой. Но там никого не было.

Голоса ходили рядом и отдалялись.

– Шу! Куда он делся?

Жутко хотелось пить. На языке налипли твердые песчинки. Мальчик переполз в середину, закрыв глаза. Агран. Ему нужна была помощь. Он не хотел даже выбираться из ямы. А если первый пункт… А если все его планы так и не сбудутся? Если все напрасно. Агран учила довольствоваться жизнью и быть к ней внимательным. «Пустыня без песка ‒ это сертан без любви к жизни», – так гласили священные книги. Чтобы любить жизнь нужно жить сейчас. Он открыл глаза, осматриваясь. Темные углы.

– Шу!

Песок. Осыпающиеся углы.

– Где ты?

Тени, песок. Осыпающиеся горки.

– Шу?

Тень, песчинки, блеск. Он всмотрелся в тот угол. Что-то блестело в песке. Шу медленно подполз. Когти вырыли ямку. Свет виднелся все ярче, словно осколки ненайденной звезды. Песок отступал. Лапы рыли быстрее, пока не послышалось позвякивание. В свете звезд, в яме блестели три неровных прозрачных сияющих кристалла. Три битых, сколотых в точеные иглы, словно в указатели. Края кололи лапы идеальными гранями и свет затихших звезд сиял на них, оттеняя, словно шипы неповторимых роз.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 3

– Тебе все-таки повезло, что у Карфы была с собой веревка, – выговорил кейв, достав темными когтями подвешенные у окна разноцветные камушки, звякнувшие в жаре.

Солнце сияло в тонких нитях рек, пронизавших прозрачные желтоватые берега, искрящиеся сколами. Они проворачивались, отражая неясные пятна горизонта, смешиваясь, словно стеклянный орнамент лампад. Углы берегов застыли вечными твердыми иглами.

– Не знаю, что ты в них нашел, – Скарнар темной тенью улегся на кровати, укрывшись потрепанным килимом, рассматривая колышимые ветром подвязанные камни у окна. – Обычное ливийское стекло²⁰.

Шу, не отрываясь, рассматривал на свету прозрачные желтоватые камни. Он сел на стул повернулся к окну, подставил ограненный природой камень к глазу, так и застыл. Реки-трещины ходили по прозрачному ядру звезд, но не раскололи его. Шу поменял камень. Три одинаковые, но в то же время разные звезды позвякивали в бирюзовых лапах. И в каждой, словно, хранился свой неизведанный мир со своими берегами и городами, пустынями и саванной.

Шу не ответил. В лапе звякнули три цветка ветра. Сертан подскочил к парте, рассекая воздух хвостом, аккуратно выложил камешки на полку. Осмотрев сокровища, он, наконец, оторвался от них, спрыгнув на стул, оббивая ороговелым хвостом ножки. Пергамент на столе зашуршал. Чернильница вскрылась и перо чиркнуло по списку, вычеркнув пункт.

– Да и знаешь, – продолжал Скар, – было везением, что мы вообще нашли твой мешок на пути к городу. А то, пришлось бы покупать новые чернила, перо, книгу …

– Да, – Шу внимательно рассматривал продолжающиеся пункты, пытаясь решить, что он будет делать следующим, – Я просто везучий.

Что-то громыхнуло молнией. Скарнар обернулся к беззаботному брату. Да, просто везучий, что-то такое в этом было. Он тряхнул мордой, отвернувшись, но гром внутри не улегся, рокоча, предвещая хлещущий по лапам дождь, гулкую грозу на горизонте, воющий в далеке ураган.

Просто везет. Ему не может все время везти, что за глупость? Скар, не уподобляйся мечтателям, верящим в магию и чудеса. Тебе просто показалось оказалось, ведь, в жизни брата тоже бывают невезения и проблемы. Например… Например, он слаб! Да, Шу просто не способен участвовать в регби, не сможет защитить себя, когда придет время, потому всегда и ходит с тобой. Потому что ты сильнее и лучше.

Ну конечно, несомненно, лучше. Гроза утихла, гремя все дальше, за горизонтом. Как ты вообще усомнился? Он мне не ровня, ему не обойти меня. Он даже не попытается!

– А что бы ты выбрал сделать следующим? – послышалось от Шу.

Он со мной советуется. Видишь, я же говорил. Скар поднялся с кровати.

– А какой выбор?

Шу задумался.

– Ну, тут много: апельсин, его запах закупорить нужно, самум сохранить, следы запомнить, написать письмо в будущее лето. Но, я становился между: «Поймать время в клетку» и «Поймать тень».

Скарнар подошел к столу, взглянув на список.

– Из них бери самое сложное.

Дверь с шорохом закрылась.

***

Жара улочек испарилась, пересев на живую изгородь цветущих лиан, ползущих по стене, подобно клубку кобр. Новые цветы броскими пятнами соперничали за солнечные лучи с иссохшими фонариками старых соцветий. С воем, гремя товарами и колокольчиками, по пыльной дороге ослы тащили возы. Тут, поднимая дорожную пыль и отстукивая лапами ритм дарбуки²¹, тянулись верблюжьи караваны. Песчаные великаны, с двумя подвижными холмами на спинах, тянули друг друга за уставшие веревки и, переваливаясь, тащили тусклые тряпки и мешки. Здесь стоял шум и гам. Главная улица Ракшида полнилась возами и телегами, трещащими от груза, подобно цикадам в сухих кустарниках. Главная дорога. Место, где выстроились посещаемые изо дня в день лавки.

Поблескивая холодной мозаикой, из вьющихся узоров, арки пропускали к сердцу города ‒ Эль-Сэбет – базар на главной рыночной площади Ракшида. Здесь часто лгали. Задирали цены для чужих и нещадно обесценивали для знакомых. Каждый желал перетянуть покупателей себе, забрать местечко получше, предложить те товары, каких не будет у соседа. Даже телеги здесь, казалось, соперничали друг с другом: они косились в сторону, словно бы случайно, закрывая чужой прилавок. Громоздились друг рядом с другом, оттеняя соперников потресканными боками. Телеги разевали огромную пасть, полную специй, пихая их прохожим.

Жара отступала перед бесконечными тканевыми навесами, хлопающими на ветру. Вырисовывались тени деревянных досок на дороге. И казалось, все, что было развешено между домов, по песчаной широкой улице, собиралось вместе в группки, противостоя палящим лучам.

Шу медленно проходил яркие лавки, то посматривая на разноцветные тканевые шатры базара, то пытаясь уловить как можно больше знакомых товаров на прилавках. Скарнар неприступной горой высился где-то там, над всеми. Шу досталась только его лапа. Скар сказал они дойдут до чеканок и будут дожидаться остальных. Алай и Усум сегодня на рынке, они покупали что-то для обеда. Так и получилось, что они встретятся именно здесь, у чеканок, в середине первой линии базара. Шу не возражал. Чего он только не видел! Выстроенные радужными перьями бабуши²², горы пестрящих росписью таджинов²³, мешки муската, ломти корицы, жеоды сахара, крупы, мозайчатые лампы, свисающие со стропил. Там, как слои уложенной инжирной пастилы, высились тканевые барханы яркого бушруита²⁴, тонкого килима²⁵ и возвышающегося свернутого бени уран²⁶, что щекотет кисточками теплый ветер. По воздуху тянулся запах жаренного макруда²⁷, сахарного сфеньи²⁸ и пахлавы.

Гремели возгласы, хрипло выкрикивались цены, шипели сертанки, пытаясь удержать детей за лапы. Толпа сжимала, давила все дальше, вперед. Они подходили к центру. Когда стало жарче, запах сладостей смешался со специями, а в голове застыл грохот, звон и общий шум криков, что-то золотом блеснуло в щелке меж хвостов и лап. Зыбучим песком Шу утянуло в сторону, свозь кафтаны и джелабу. Шум прекратился. Он открыл глаза и обнаружил себя на краю урагана переливающейся чешуи. Сертан стоял на берегу лавок, разделенных со второй половиной бесконечным потоком. Шум не исчез, он, вмиг, стал тише.

– Мы на месте, – Скарнар рассматривал золотые чеканные сосуды и серебряные блюда с гравировкой. – Остается ждать близнецов. Я надеюсь, они найдут нас в этом, – он лапой указал в сторону смерча дорог, дышащего огненной духотой.

Шу уселся рядом с лавкой. Какой толк стоять, если есть брат? Его быстрее заметят. Что-то скрипнуло за спиной. Молодой сертан вышел из-за прилавка, потянув в коричневой лапе тканый квадратик от табуретки.

– Чего на пыли-то сидеть?

Шу кивнул, уложив на пол тканое полотно и устроившись, приготовился мучительно и долго ожидать появления заветных друзей, принявшись пересчитывать цвета чешуи на лапах прохожих. Он желал выяснить какие самые частые. Оказалось их не три. И не восемь. Явно больше десяти, с учетом того, как много встречалось оттенков. Насчитал около двадцати, а потом решил дать всем названия. Проще было бы описать саванну или высохший оазис пустыни. Все, что уловит глаз! Но Шу посчитал это слишком скучным и у него получалось: «Листья пальмы», «Высохшее алое», «Песок», «Песчаная пыль», «Верблюжья колючка», «Теф²⁹», «Какао бобы», «Кора баобаба». Он задумался над различием «Како бобов» и «Коры баобаба», но Шу отвлек воинственный возглас, принадлежащий только одному сертану.

– Вот и мы! – Алай, протаскивая за собой близнеца, продирался сквозь поток сертан и кейвов, прожигавших его гневными взглядами.

Брат и сестра выскочили у лавки, рассматривая поблескивающую чеканку. Усум первая оторвалась от зрелища, медленно произнеся:

– И зачем вы нас позвали?

Шу повернулся к брату.

– Ты не сказал им?

– Не было времени, – он пожал плечами. – Да и место было не то.

Шу уселся на месте, ожидая. Усум покачала головой.

– И потому, мы пришли на неизвестно какое дело, непонятно зачем, – коричневые глаза сжались в щелку, – Верно?

– Совсем нет, – Скарнар присел на уровень сертанки. – Мы будем ловить тень!

Усум не успела открыть пасть, как из-за плеча высунулась вторая радостная морда.

– Ловить тень? – Алай, казалось, был просто без ума от этой идеи. – Я первый! – мальчишка выскочил на край берега перед потоком посетителей.

В вышине базар освещало солнце. Темное очертание выскочило на пыльную дорогу под Алаем. Сертан присел, приготовив когти и накинулся на него, кувыркнувшись и кубарем полетев к лавке. Удар о стенку и звон чеканки. Серебряное блюдо с гулом прокатилось ребром по дороге и шмякнулось на песок. Алай оглянулся на недовольного продавца и хлопнул в ладоши.

– Здорово! Давайте еще! – мальчишка подскочил, но что-то усадило на пол.

– Пожалуй, хватит, – Усум отдала блюдо сертану за лавкой. – Так дело не пойдет, – она обернулся к Скарнару. – Что за глупости?

Кейв пожал плечами, издав непонятный вопросительный звук, похожий на: «м?»

Собеседница взмахнула лапами.

– Ловить тень! Что за глупости? А главное, кто все это придумал?

Шу сжался в бирюзовый комочек под тенью лавки. Идея была настолько плоха?

– Усум! – Алай подскочил к брату. – Не злись так, это будет весело.

– Не думаю.

Алай обошел его по кругу.

– И необязательно же ловить именно свою тень?

Близнец закрыла глаза.

– Меня больше интересует, как ты вообще будешь тень ловить!

Алай задумался:

– Ну, если ловить не свою, а чужую, это будет в разы легче… Не так разве?

Усум ударила лапой по морде.

Скарнар оперся на лавку с чеканкой, рассматривая отблески отражающихся лучей. Изогнутые круги на золотом металле ловили лучи и опускали их на стойку солнечными зайчиками. Золотые пятнышки скользили по черной лапе то вправо, то влево. Под лапой еле видно легла тень.

– Чтобы поймать тень, нужно поймать свет.

Шу поднял голову с колен.

– Что ты сказал?

Скарнар не отвлекся от отблесков на стойке.

– Поймаешь свет ‒ поймаешь тень.

Что-то высунулось из-за Усум.

– Видишь, как просто! – Алай встряхнул близнеца. – Я даже знаю, кто сможет нам помочь!

– Правда? – Шу поднялся с пола.

– Конечно! За мной!

Ветер колыхал музыку ветра у двери. Бамбуковые трубочки постукивали друг о друга, извлекая незатейливую мелодию, танцуя на потоках, вместе с деревянными фигурками верблюдов. Фигурки бились о привязанные зеленые осколки стекол. Дверь скрипнула, закрылась и мелодия осталась далеко позади. Где-то там, под палящим солнцем пустыни.

Здесь было жарко. Ковры заменяли стены, развеваясь орнаментом. Они висели на нитях полотнами до самого пола, лежали вместо диванов, скрученные, словно рулет. Громоздились друг на друге цветными пушистыми горами и украшали стены, подобно картинам. Здесь было все! От бушруита до циновки. И не было ничего не покрытого ковами или не сделанного из них. Квадратные пуфики облачились желтой грядой пятен, высокие кресла покрылись гладкой тускловатой тканью килима, резные ножки деревянного стола покрывало тонкое тканое полотно, нитями вырисовывая вьющийся черный силуэт каравана, шествующий по вечной пустыне в лучах заката. В буйстве красок и цветов полотен, окружающих стол с креслами, это место отдыха выделялось более выцветшими узорами, но, при этом, не спешило полностью выбиваться из окружения.

Солнечный свет из мелких выточенных окошек пробивался через ковры, выливаясь на покрытый полотном стол. Лучи переливались на чеканке ибрик³⁰а. Он, подобно шейху, расположился на золотистом блюде среди сияющих стеклом армуд³¹, слугами окруживших его. Алай вышел вперед, рассматривая пустующую лавку.

– Есть кто-нибудь? – он прошел дальше, приближаясь к столу с ибриком. Мальчик всмотрелся в золотистые бока, кривовато отражающие песчаную морду. Коготь прошелся по железу. Алай выпрямился, взглянув на металлический сосуд с изогнутым высоким носиком. – Он начищен.

– И произносишь ты это так, словно это что-то значит, – в боках сосуда выплыла вторая фигурка. Усум указала на ибрик. – Не у всех сертан хаос в жизни. Многие любят порядок.

– Да нет, ты не поняла! – железо гулко звякнуло от когтя. – Он еще и полон, – Алай обошел сосуд, чуть не уткнувшись в тоненькую прорезь высокого носика. Оттуда шел горячий пар. Сертан обернулся к сестре. – Там кипяток!

Усум промолчала. То ли пытаясь сопоставить данные, то ли ожидая, когда у близнеца пройдет желание побыть детективом. Скарнар слился с тенью, оставшись у входа. Шу замешкался, проходя к близнецам. Он взглянул на сосуд, потом на Алая, все еще скачущего вокруг ибрика.

– И как нам это поможет?

Алай подскочил, выпрямился и странно покосился на бирюзового сертана.

– С чем поможет?

– С тенью.

Послышалось шипение. Усум накрыла морду лапой.

– Мы просто тратим попусту время.

Алай скрестил лапы.

– Это ты попусту время тратишь…

– А вы что? Тень пытаетесь поймать? Как ты собрался это осуществить в ковровой лавке?

– Ты моего плана не знаешь!

– Мне и ненужно, все твои планы летят к кутрубе.

– Куда летят? – Алай приблизился к близнецу, напоминая озлобленное отражение, ысвободившееся из зеркала.

– Глухой? К кутрубе, я сказала!

С шипением и оскалом песчаная гурьба из, когда-то различимых брата и сестры, рухнула на пол, свалилась на висящие ковры, швырнувшие одинаковых сертан в гурьбу бушруита. Шу бросился за ними, спотыкаясь о полотна, путаясь в ворсе, пока в морду не прилетело что-то яркое, всем весом откинув назад. Он плюхнулся в что-то теплое, темное, шерстяное и пыльное. В горячем воздухе слышалось пыхтение, шорох когтей и возгласы: «Извиняйся!», «Еще чего!», «Ты начал!», «Вот ты и закончи!».

Шу пополз вверх или вниз. Он забыл, где какая сторона. Что-то провалилось, и он полетел вниз. Или же это был верх? Под ним холодный пол. Точно не потолок. Значит, все-таки, вниз. Где-то сбоку пробился свет.

Сертан пополз, раздвигая черные мохнатые препятствия, еле вытащив себя наружу. Над ним высились горы ковров. Желая не обрушить их на себя, он пополз быстрее, пытаясь понять, где валяются близнецы. Шу взобрался на очередную гору ковров, балансируя хвостом, пробрался на самую вершину. Вокруг еще строились барханы наслоенных полотен, а после шли руины, разбросанные неясными шмотками, накрытые друг другом.

– Сколько раз говорить? – посередине хаоса стоял высокий пожилой сертан, с чешуей, для которой у Шу не нашлось названия. Нет, уже придумал: «Высыхающая опунция».

Сертан в темной рубахе и выцветших шароварах держал за вороты двух песчаных сертанов. Кто из них был Алай, а кто Усум, Шу так и не понял.

– Что у вас за привычка? Как ко мне в лавку ‒ так драка? Все вас уму-разуму учить надобно, – он потащил близнецов от разбросанных ковров к столу с креслами и отпустил рубахи, когтем указав на сваленные полотна. – Теперь все убирать будете, как было… – он замолчал, странно рассматривая испуганного бирюзового сертана, балансирующего на горе ковров.

Хвост, не слушаясь, повис к полу, когти заскрипели, гора накренилась и ковры с песчаной пылью обрушились на пол.

– И это тоже убрать.

– Все в Кардшамане знают, что главная традиция нашей страны ‒ это…

– Кофе?

– Чай.

– Верно, Усум. Уж кто-кто, а мы с вами имеем потрясающую традицию гостеприимства, которая не обходится без чая.

Алай насупился, глядя на торжествующую сестру. На столе, накрытом полотном с изображением верблюжьего каравана, расставились пустые мерцающие армуды, среди которых поблескивал ибрик. Шу рассеянно осматривал стол, изучил пиалу с сухими листками чая и, наконец, осмелился взглянуть на Скарнара. Черным силуэтом он возвышался рядом, опустив взгляд зеленых глаз на полотно стола. Шу уже не вслушивался в болтовню Гюнема, складывающего полотенца в чеканную посуду. Все разговоры казались глупыми и бессмысленными. Они не говорили о морали, не рассказывали о лжи, не вели долгих размышлений о совести. Все что их окружает, почему-то, не имеет значения, все, что давно смыто временем, почему-то, приобретает ценность. Традиции Кардшамана забыты, вот уже сколько веков, а если где-то и сохранились, то только в местечках для приезжих и чисто из желания поразить гостей.

Кражи, ложь, предательство сплошь и рядом, их никто не прячет, о них никто не молчит. Они не подобны старому рецепту кофе в далле³², что передается из поколения в поколение и держится в секрете, прячась в сундучке ветхого чердака, ожидая пока кто-нибудь вновь вспомнит о нем и возьмет в теплые лапы. Хотя, возможно, именно в этом заключается причина любви к старым обычаям и желание подвергнуть забвению все то, что окружает нас изо дня в день.

– Почему ты не помог?

Скар молчал. И молчал не потому, что сказать было нечего, а потому, что ответ таился в тишине. Он не двинулся, обсидиановым идолом возвышаясь над столом.

– Львиное мужество не годится лисице, – послышался теплый голос, – лисья хитрость не годится льву.

Шу поднял голову, увидев зеленоватую морду Гюнема.

– Не забывай об этом, – сертан протянул мальчику свернутое белое полотенце, отдающее запахом солнечного лимона. – У каждого свой путь, Шу, – он обернулся к близнецам, вытиравшим лапы белыми теплыми полотенцами. – А теперь, мальчики, покажу вам всем, как правильно заваривать чай!

Хозяин лавка поднял ибрик сильными лапами. С тихим шепотом горячего пара армуды наполнялись кипятком.

– Разве ибрик не используют для кофе? – послышалось от Усум.

Алай состроил сестре рожу, передразнивая:

– Разве ибрик не используют для кофе? – хлопнув по столу. – В нем уже давно хранят кипяток!

Близнец терпеливо вздохнул, слушая хихиканье Алая.

– В мое время, – начал пожилой Гюнем, раскладывая сухие листки по чашкам, – кофе варили в далле, а заливали в ибрик только для дальних странствий.

Мальчишки обернулись к рассказчику.

– Да и сосуды раньше были меньше, специально, чтобы в кульки помещались. Да и солнце, знаете, было, ярче, что ли?

Один из близнецов помотал мордой.

– Солнце ярче быть не может.

Гюнем придвинулся к столу, неторопливо вытирая лапы полотенцем, отдающим лимонными рощами.

– Многое возможно, Алай, особенно под конец веков.

Зеленый взгляд сверкнул в коричневых тенях. Шу прижался к столу. Нет, не похоже на зеленый. Цвет агавы, холодный и колющий. Или же… Желтый, как солнце в полдень. Потом, как тени бархан, следом перескочил на мокрый песок, на кору акации и…

– Я видел, – сертан выпрямился, – как солнце гаснет. Как его покидают последние лучи, как будто силу теряет.

Алай и Шу вытянулись в сторону рассказчика, но он поднялся из-за стола, уходя вглубь расставленных горами ковров.

– Нет, – Усум скресила лапы, – солнце не может померкнуть.

Алай повернул голову к сестре.

– А если, все же, померкнет?

Усум провела лапой в теплом воздухе.

– Никогда. Если и так, то нас бы уже давно не существовало, – кулак приземлился на стол. – Вечная мерзлота.

– А если совсем на чуть-чуть? – не унимался близнец. – Солнце ненадолго исчезнет, нигде не будет тени и тогда, считай, мы ее поймали.

– Ну и как ты солнце закроешь? – Усум уже принялась пить чай.

Алай задумался. В голову не приходило никаких идей, а если что и пришло, то, все равно казалось глупым, потому что, пока существует солнечный свет, чем бы они не накрывали лучи, тень всегда будет иметь границы.

– А что, если, – Шу поднял голову со стола, – мы будем не закрывать солнце, а использовать его для управления тенью.

– Что? – Алай отвлекся от размышлений.

– Если мы чем-то управляем, значит что-то контролируем. Мы это «что-то» уже поймали.

– Угу, – Алай покачал мордой, – поймали.

– Сахар?

Послышался вскрик. Усум закрыла лапами рот, грозно посмотрев на Гюнема, из ниоткуда появившегося между близнецами, держа в лапе пиалу с коричневыми кристаллами. Сертан добродушно улыбнулся, в темных глазах заплясал радостный огонек. Пиала звякнула жеодами.

– Сахар?

– Мне не надо – девочка отодвинула миску, указав на брата, – а у него…

– Диабет, – улыбнулся пожилой сертан.

Под недоверчивым взглядом Усум, Гюнем проплыл у стола, выкладывая тарелки с пишмание³³, пахлавой, украшенной грецкими орехами, на блюдцах расположился засахаренный лимон, чередуясь с дольками апельсина. Рядом, горел пустынным огнем рахат-лукум.

– В тот день, всем было понятно, что и солнце умеет стареть. Каждый год оно отсчитывает свой возраст и, в честь этого, гаснет.

– И как вы это узнали? – Усум забрала на блюдце пахлаву. – Что оно гаснет?

– Знаешь, – Гюнем отпил чай из высокой армуды, – я просто смотрел на стекла.

– Стекла? – Алай отставил армуду.

– Да, но не обычные стекла. Прозрачные дают слишком мало тени, я бы не заметил, как тают лучи. Да и смотреть на солнце сквозь прозрачные труднее, потому, в моей комнате у стола висели зеленые, чтобы я никогда больше не пропустил смерть и рождение солнца.

– Ну и любишь же ты слушать всякие небылицы, а потом верить в них, – Скарнар уложил учебник географии на стол.

– Не мешай, – взмахнул лапой Шу, отодвинув в сторону географию, усердно завязывая узелки и продевая нитки. – Все-таки, Алай сказал правду.

– Если заставить солнце исчезнуть, то мы поймаем тень? Абсурд.

Шу смерил брата усталым взглядом.

– Я не об этом.

Послышалось позвякивание. Шу прошел к окну.

– Собираешься праздновать день рождение солнца? – Скар плюхнулся на кровать, укрываясь килимом, – Спешу заверить: оно мимолетно.

Нить, после нескольких упорных попыток сертана, завязалась на гвозде. Вечерние лучи скользили сквозь зеленые прозрачные частицы. Они открывали новый мир, зеленый и яркий. Мир, который не посетить, не почувствовать, который можно только увидеть. Словно, прозрачное невидимое стекло окна разбилось витражом, зависшем в воздухе. И они висели, частицы чей-то мудрости, чего-то детства.

Все равно, что скажет Скар, неважно сколько длится с смерть и рождение солнца. На это уже есть ответ, о нем рассказывает география и астрономия. Солнечное затмение ‒ ровно две минуты. Так говорилось в школьной библиотеке, в учебниках, в тетрадях. Может, в школе мало книг? Может, нужно искать ответ в других? Может, нужно спрашивать взрослых? Никто так и не дал нужный ответ. Может, потому, что на некоторые вопросы ответить возможно только самостоятельно.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 4

Сухая ветвь ударила по морде.

– Шу, можно побыстрее? – Скар четырьмя лапами вытягивал полотна по песчаному полу.

– Я стараюсь! – сертан пополз выше, цепляясь за ветки и сбивая рыжие плоды хвостом.

– Нам еще пирог готовить…

– Подожди!

– Просто, если не успеем к обеду… – что-то просвистело в воздухе и взрезалось в голову. Кейв замолчал, поднимая с пола зеленый абрикос. – Ты же знаешь, что зеленые не срывают.

– Полез бы, лучше, вместо меня!

Скарнар уселся у невысокой теплой стены. Над ним персиковыми разводами простиралось небо. Шесть утра. Всюду по прямоугольной песчаной веранде тянулись холодные агавы, выстреливали листьями ананасы, росли странные кактусы. Одни из них умещались в горшках, размером с хорошее блюдо, другие кучками, словно в стаканах. Растения, цветущие пестрыми соцветиями, были распиханы в глиняные крынки, чашки, чайники. В тени, изморосью на листьях дышали суккуленты. Все растения не превышали роста самого высокого брата. За исключением двух деревьев: апельсина и абрикоса. Скарнар до сих пор гадал, где пожилая женщина, которой они из года в год помогали собирать урожай, нашла такие огромные горшки, чтобы содержать дерево на балконе. Но эти вопросы отступали перед перспективой забрать домой пару ведер с каждого, так еще и бесплатно! Кто от такого откажется? Неважно, что на рынке они стоили не больше медного. Медяк золото бережет!

Встрясать деревья, женщина, в силу возраста, уже не могла, да и что толку. Прилетят на пол три разбившихся фрукта, да и конец с ним. Потому, Скар расстелил полотно и не решился мешать брату вскарабкаться на верхушку. Они вдвоем больше абрикосов подавят, чем собьют. Да и желания лезть на вершину у него, особо, не было. Сегодня, как-то, странно прошла ночь, словно и не спал. Каждый раз, как он пытался сосредоточиться на чем-то, все смеркалось и темнело.

В утренней прохладе, накрывшей город полупрозрачной марлей, тени чувствовали себя султанами, бродящими по вечным окрестностям владений. Ветер тянул за собой горячий запах песков оттуда, где солнце уже встало.

Грохот и скрип веток.

– Скар!

Он открыл глаза, глядя по сторонам. Что-то голубое слетело на несколько веток вниз и, задержавшись на последней, кое-как спрыгнуло на землю.

– Ты снова заснул! – Шу подбежал к поднявшемуся брату. – Все абрикосы на ткани, там уже зеленые валятся.

– Уже иду, – кейв подхватил корзины у стены и абрикосы полетели в плетенки.

Сказать, что урожай был мал? Нет, с абрикоса три корзины, а вот апельсин… Ну, его никогда много не бывало и всему виной был хороший отбор. Если бы на дерево лез Скар, они бы набрали три корзины. Когда же на апельсин взлезал Шу, еле набиралось две.

– Какая разница, очень спелые они или нет, – Скарнар тащил две корзины в передних лапах и еще две в лапах на крыльях.

– Ну знаешь ли, мсэмен³⁴ с кислым апельсином не вкусные. Значит, нужно выбирать спелые фрукты.

– Да все равно, половина пойдет на продажу. Твои недозрелые они скинут на рынок.

Дверь балкона отворилась и братья, скрипя корзинами, медленно прошли по лестнице. В небольшой кухоньке пожилая женщина с острыми ушами варила в кастрюле компот. Шу с усилием поставил корзины на кухонный стол и заметив, что хозяйка не услышала их, поспешил отчитаться на всеобщем:

– Мы сакончили!

Женщина повернулась в их сторону, взмахнув рукой.

– Ай, молодцы! Теперь выбирайте по две корзины, – она прошла к столу, рассматривая рыжие цитрусы. – Самый урожай. Будет мятный чай, да и засахарим все.

– Тогда, вот эту и вот эту, – Скар зевнул, стащив корзины, водрузив одну из них на брата. – Всего хорошего, – и неспеша прошел к двери.

– До свидания! – крикнул Шу на всеобщем и скрылся за дверью.

Кусты цветущего гибискуса скрылись в песчаных стенах лабиринта дорог. Пыльные реки троп вели к базару, во дворы, к домам, на площадь. Корзинка скрипела и Скар все время перекладывал ее из одной лапы в другу, клюя мордой. Шу поспешил за братом.

– А что случилось?

– Когда? – Скар поднял голову, пытаясь понять, где они идут.

– Сегодня, вчера и позавчера ночью, – Шу перехватил корзину с абрикосом, – Ты не помнишь?

– Очевидно нет.

Они свернули за угол.

– Встал ночью и сидел у окна, рассматривая мои стекла. Ты их раскачивал, они звенели и тебе они показались глупыми. Кажется, ругался на них. А потом сказал: «Как бы и я хотел верить…»

– А ты, я смотрю, ночью вообще не спал.

Шу задумался и мотнул головой.

– Нет, я как раз спал. Но ты разбудил меня, ворча на звон стекол, продолжая их раскачивать.

– Я понял, – Скар повел лапой, поспешая к оранжевой двери. Лапа на крыле оттянула ручку-гонг и обрушила стук на дверь. – Надеюсь, не опоздаем на намаз.

Тишина.

– Так, все же, – продолжил Шу, – почему ты ночью говорил…

– Мы после это обсудим.

За дверью послышались шаги. Шу взглянул на брата.

– После чего?

Дверь отворилась, за ней показалась мама.

– Вот вы где! Проходите, – она перехватила корзины фруктов, оставив их у порога. – Идите, взгляните что папа выстругал, а после ‒ ко столу.

Скарнар высвободился из хватки, вяло взмахнув лапой.

– Я, может, позже, – кейв потянулся по коридору, волоча по полу хвост и скрылся в комнате, чуть не прищемив его дверью.

– Что с ним сегодня?

– Ничего, – Шу прошел с мамой в кухню, – загляну к папе и вернусь!

Коридорчик вывел к двери. Со скрипом отворив ее, Шу заглянул внутрь. Все напоминало игрушечный магазин: полки, доверху забитые деревянными солдатиками, паровозами, куклами и колясками. Пол, усеянный древесной стружкой и пылью. Громоздящиеся на полу подвижные пустынники, ростом с кошку, деревянные ящики с погремушками, дарбукой, бубнами. Не было здесь порядка, впрочем, как и всегда. От года к году тут сменялись игрушки, полки оставались все теми же, но на них то громоздились вырезанные дощечки сложенного домино, то гурьбы машинок из больших городов. Шу знал куда уходят игрушки. Папа имел маленькую лавчонку, зажатую между ларьком с коврами и лавкой сладостей. Туда вывозились все игрушки и, несмотря на размеры магазинчика, еще и хорошо продавались. На рынке не было отдела с игрушками, потому папа и сидел в мастерской часами, выстругивая новое творение, придавая древесине агарового дерева способность жить, понимать и чувствовать.

– Привет, – Шу аккуратно прошел к столу, на котором, в свете масляной лампы, вытачивалась новая игрушка, – мама сказала, ты сделал новую.

– Да еще какую! – послышалось от мастера. Он подскочил из-за стола и принялся рыться на полках, гремя деревяшками. – Вот! – что-то застучало. Папа сел за рабочее место, уложив на стол вереницу из ниток, в которой были закреплены деревянные изваяния.

Присмотревшись, Шу понял, что на нитях закреплены не деревянные шарики, а выточенные апельсины на ветках с листами. Они держались на своих местах благодаря узлам и при потряхивании стучали, подобно погремушке.

– Я это сделал просто так, приснилось и принялся вытачивать, – продолжил папа, рассматривая рыжеватый свет фитилька, прячущийся в вырезанных плоскостях деревянных фруктов. – Понимаешь, это не на заказ, оттого никто и не купит. Простые плохо продаются, – он уложил вязанку на стол, рядом с высекаемой головой дракона, начинающей выглядывать из бруска древесины. – Вот и подумал, если придешь со Скаром, может, возьмете, – папа продолжил вырезать драконью голову, – Так что, если хочешь ‒ можешь забрать.

Шу застыл, всматриваясь в деревянные апельсины, уложенные на столе. Тонкие листики не застыли, они изгибались, шуршали, играя в солнечных лучах. И древесина, словно кофейная гуща на дне даллы³⁵, не казалась темной. Она наливалась, созревая, становилась все ярче, поблескивая в лучах, на ветках, наслаждаясь теплым ветром пустынь. Апельсины на вершине дерева, до которых тянется лапа с желанием совать. Апельсины, чья шкурка, при малейшем повреждении, пахнет сладким и горьковатым цитрусом. Только попробуй дотянуться. Царап! И ты летишь вниз, к земле, сохранив на когтях горько-сладкий аромат. Сладкий запах апельсина. Но и его горечь вымывается с когтей.

– Ну, так?

– Конечно беру, – сертан схватил со стола брякнувшие апельсины. – Открытие! – он с восхищением взглянул на выточенную игрушку. – Оно поможет мне. Я сохраню его на века! – Шу подскочил, вскружив у отцовского кресла. – Мои планы! Сохраню его, его шкурку, его мякоть!

– На века? – папа изумленно посмотрел на деревянное изваяние, очевидно понимая, как недооценил свое маленькое искусство. – Ну и хорошо, – он устало улыбнулся, потрепав сына по плечу. А затем медленно повернулся на стуле, указав на дверь. – А, теперь, беги на кухню, я скоро приду.

Шу тут же выскочил из мастерской, оставив в воздухе улыбку и стук деревяшек.

Что же делать? Шу брел по дворам, легонько подталкивая перекати-поле, не спешащее обогнать сертана. Скарнар даже не высунулся на кухню. Он зашел в комнату и спал все время. И так же было вчера и позавчера. Так он и все лето проспит. Шу явно не нравилась эта мысль и он все брел и брел, пока не осознал, что по привычке пришел на школьную площадку.

Пыль теперь разгоняли другие сертаны, играя в баскетбол. Несмотря на возраст они были все теми же мальчишками двенадцати лет, бегающими за мячом, сорящимися друг с другом и так же быстро заключающими мир. Что-то здесь объединяло всех, не важно, играет команда друзей или же группа из собравшихся незнакомцев. Площадь объединяла не только игроков.

– Привет, Шу! – под солнечным пеклом к площадке приближалась сертанка в голубой джелабе.

Скарнар говорил не вступать с ними в разговор. Но сам-то он нарушил свое правило, когда позвал в пустыню девчонку. Так еще и Усум. Хотя, стоит ли ее считать за девочку?

В последний раз, когда они виделись с Нимарой, она помогла в выборе первого пункта. Да, большая помощь! Но она тебе поверила. Сделала то, чего не сделал бы кто-либо другой. Думаешь, это тоже мало? Скар говорил, что позвал тогда свою подружку в пустыню только для того, чтобы было проще ориентироваться. Вот и он поговорит с Ним только для того, чтобы спросить, может ли что-нибудь помочь брату.

– Как твои пункты? Уже успел что-нибудь сделать? – с шорохом корзины Ним присела рядом, не снимая высокого капюшона.

– Да, почти, – в лапах прогремели деревяшки на нитках. – Скар в последнее время по ночам бродит, не высыпается. А потом днем спит.

– Лунатит? – сертанка задумалась. – Может, лаванды? Или корки лимона с мятой? Нет, лимон не подойдет, – она порылась белыми лапами в корзине. – Сандал! – и вытащила кусочек пахнущей древесины. – Да, сандал и… – взгляд упал на резные игрушки в бирюзовых лапах. – И апельсин.

– Апельсин? – Шу странно покосился на собеседницу.

– Да, энергия дня! Он теряет свою силу ночью и тогда приходит время сандала. Пойдем! – собеседница поднялась с пола, отряхивая джелабу. – Только, нужно будет собрать апельсины. Но ничего, – скрипя корзинкой, голубая фигура направилась к выходу.

– Куда мы идем? – Шу прошел за ней.

– Мы, – Нимара подняла белую лапу, укутанную коричневыми узорами хны, – ко мне домой, конечно.

***

Дом дышал. Его белые стены принимали солнечные лучи аллеи на окраине городка. Финиковые пальмы опахивали рифлеными лапами, и он жил, не зная бед, словно никогда и не ведал другой жизни. Аккуратный, но все такой же большой, он выходил на гостей шестью окнами и совсем не прятал их за забором, вытягиваясь из-за преграды.

Ним прошла к калитке, прозвенев ключами, впуская Шу в мир дома с белыми стенами. Мальчишка подскочил от ржавого скрипа и грохота калитки. Вверху, посередине белого строения, между двумя дверьми балконов выстраивалась подвесная площадка, огражденная балюстрадой. Она походила на закругляющиеся перила, оканчивающиеся у стен. Оттуда послышался радостный возглас:

– А, Ним дома!

На подвесной площадке дома, у сушилки, сертан выкладывал вещи. Вытянувшись из-за столбиков ограждения, он радостно взмахнул лапой гостям.

Во дворах слышались крики:

– Я первый взял!

– А я первый посмотрел!

– Отдай, нужно по очереди!

– Ты так не умеешь!

Двое кейвов, размахивая крыльями и лапами выскочили на проход, перетягивая мяч. Один из них, наконец, выдернул игрушку и умчался за невысокий открытый забор, созданный когда-то для разделения участка. И кейвы прятались за деревьями, валялись на земле. Через них, проходя, чуть не споткнулась сертанка в косынке, обругав мальчишек на всеобщем, неся ведро с водой. Во дворах слышался стук топора. Из пристройки дома выскочил темно-коричневый сертан, звеня чем-то в лапах. Из желания быть услышанным он оглушительно воскликнул:

– У меня новые украшения! Новые творения! Камни блестят в серебре, ожидая мнений!

Мимо прошмыгнула гурьба разноцветной ребятни, чуть не сбив с пути ювелира. Эхом во дворе отскакивали радостные крики, рассказывающие что-то о пойманном феньке. Тогда, ювелир, наконец, встретил первого «критика». Он подошел к вернувшейся сертанке в косынке.

– Акейр, что думаешь? – но не успел ювелир договорить, как девушка толкнула его, скрипя болтающимся ведром, пробубнив только:

– Кому нужны твои цацки, не бездельничай. Лучше бы помог – и скрылась за домом.

И не успел творец оклематься, как из престройки, отворив дверь, высунулась бедая сертанка, крикнув в сторону ювелира:

– Нужна еще одна корзина! – сертанка скрылась, захлопнув дверь.

Ювелир тяжело вздохнул, направляясь за дом.

– Каму! – Нимара остановилась перед незадачливым ювелиром— Я слышала, – она не успела договорить, ее заглушил гомон топающей разноцветной группы детей, мчащейся теперь уже в другую сторону. Сертанка остановилась, ожидая, пока группа, подобно стаду конгони, пересечет двор.

– Слышала, ты создал украшения.

Каму странно взглянул на гостей.

– А ты когда пришла? Или… Ты вообще уходила?

– Да, – девочка указала на Шу, выделявшегося из общей картины шума и света, – я привела гостя.

От Каму послышалось только невнятное угуканье.

– Так, – Ним отогнулась в сторону, рассматривая пустующую пристройку с кучей веерных пальм в горшках, – какие украшения?

Сертан был не многословен. Он протянул лапы с ожерельями из стеклышек, деревянных бусин, аметиста и агата. Горячие камни блестели отполированными гранями и отдыхали в движущихся тенях пальмовых листов.

– Каму, корзина! – белая сертанка крикнула во двор и хлопнула дверью в пристройке.

– Я пойду, – ювелир тоскливо сложил звенящие украшения в карманы шаровар и поплелся по двору.

– Я позже дам комментарии, – ответила Нимара и еле увернулась от, разбежавшихся из группы, сертан, теперь играющих в прятки.

В пристройке громоздились горшки с пальмами, суккулентами, алое, уместившимися на полках и тумбочках. На полу, в песке, разложились цветками лиан бабуши. За единственным закрытым окном о натянутую плотную сетку бились термиты, размером с финик. Рядом с ними скакала саранча. Дверь в пристройке скрипнула, тяжело открывшись.

– Проходи, – Ним вошла в дом, – придержи дверь.

Но было поздно. Дверь со всего размаху громыхнула о изогнутую раму. Что-то звякнуло. Вздохнув, Нимара сняла голубой капюшон, вставив звенящую вылетевшую защелку. В нише стены стояла невысокая латунная статуэтка Агран с шестью лапами, украшенными узорами. Джелоба повисла на крючке. Дом, словно, пустовал. Пол стелился светлой мозаикой. Впереди проход через арку, оттуда слышалось шипение сковороды. Чуть подальше разместилась тихая маленькая дверца. Дети прошли дальше в большой проход. И тут была дверь. Ним заглянула внутрь, туда, где простирался зал.

– Никого. Видимо, все на улице, – она отошла, взглянув на деревянную лестницу с боку. Подъем вел все выше и выше, на второй этаж.

– Там шипела сковорода, – Шу указал в сторону арки у входа.

– Да, будем надеяться у них собраны фрукты.

Арка осталась позади, и дети оказались в небольшой кухне. За столом, у плиты сертанка с белой чешуей перекладывала финики в корзину. Ей до полной кострюли не хватало еще корзины, набитой плодами пальм. Свет от обширных окон освещал деревянные столешницы. В стенах крепились шкафчики.

– Принес корзинку? – сертанка оторвалась от фиников, с удивлением взглянув на Шу. – А где же Каму?

– Кто? – Шу взглянул на знакомую.

– Украшения, – она отмахнулась, обращаясь к матери, – Он во дворе, – Нимара уселась на перетянутый ковром диван у стола.

Хозяйка с грохотом установила корзину с перебранными финиками на столешницу, скрестив лапы, овитые узорами хны.

– Он что, вместо себя, гостя послал корзины тащить?

– Нет, – Шу мотнул мордой, как-то растерянно усевшись на диван, – сам пошел.

Сертанка отошла к окнам, выходящим во дворы. Звякнув анклетом на правой лапе, она пристально всмотрелась во двор за стеклом. Со своего места Шу смог рассмотреть только фигуры на самых вершинах пальм, покачивающихся в рядах.

– Ну ладно, – хозяйка оторвалась от окна, взглянув на гостей.

– Да, насчет корзин, – Нимара аккуратно указала в сторону горы фиников, – вы еще апельсинами не занимались?

Шу вспомнил про оставленное дома ведро цитрусов. Мог бы и с собой прихватить! Почему не вспомнил? Так спешил?

Хозяйка подошла к столешницам, колупая финики.

– Выйди во двор, ребята только принялись.

При слове «двор» Шу представлял небольшой участок, овитый тропками, которые проходили у грядок и деревьев апельсина. Отчасти, он был прав. Двор действительно был участком с тропами между садовых деревьев. Не важно, что этот самый «участок» был размером с дом. Грядки здесь, межу прочим, тоже присутствовали, да еще какие! Да и деревья были ничего… Вот, скажите, у кого во дворе растут пятнадцатиметровые пальмы? Взрытая почва уходила вдаль длинной полосой, из нее проросли финиковые пальмы. Не просто сад ‒ аллея! На вершинах деревьев, покачиваясь на чешуйках ствола, сертаны и кейвы собирали финики, сбрасывая их в привязанную к поясу корзину. Но и на этом сад не кончался. В конце выстраивались апельсиновые и абрикосовые деревья, возле которых суетились дети, разбирая полные ведра. Мальчишки дрались за самое тяжелое.

На вопрос о длине сада и его обеспечении на ранних этапах (не говоря уже о доме) Нимара рассказала об отце, что съездил в далекую страну, под странным названием Азрак. Там, говорят, с монетами лучше, чем в Кардшамане. И трудился он там несколько лет. А по приезду, решили они с мамой выстроить такой дом, чтобы там могла жить все семья, все родственники, двоюродные братья, сестры, бабушки и дедушки. И родители, на накопленные деньги, принялись отстраивать домище. Теперь же, следить за садом стало проще, потому что в доме всегда полно жильцов, чтобы обеспечивать регулярный полив и сбор плодов. На рынке семья продавала половину собранного, а еще половину варили и складывали в подвал, до времен муссонов.

И пока сертанка рассказывала историю становления дома с белыми стенами, они с Шу уже несли корзину с четырьмя апельсинами, гремя деревянной связкой в кармане шаровар, направляясь в пристройку. Помещение теперь полнилось разноцветной гурьбой маленьких сертан, несущих ведра и корзины с цитрусом.

Дверца скрипнула, они вошли в маленькую комнатку. Окно прикрылось темной шторой, на столах аккуратно выстраивались пергаменты, перья выстроились в глиняном кувшине. Кровать застелена так туго, что на ней можно было играть в нарды. С деревянных шкафов свисали гирлянды сухих трав. Где-то в углу, на подоконнике, ютилась флейта. Здесь не было освещения, потому везде протекали воском затушенные свечи.

– Проходи, – Ним закрыла дверь, уложив апельсины на кровать и принялась рыться в шкафах.

– Так, как с помощью апельсинов ты собираешься помочь Скарнару? – Шу заскочил на кровать, пружинившую под весом.

– Мы используем не только апельсины.

На столе выросла стеклянная бутылка с чем-то прозрачным внутри. Этикетку Шу так и не смог рассмотреть, потому что на стол из корзины выложились деревянные брусочки, а потом еще и апельсины, перемещенные с кровати.

– Мы будем использовать сандал, корки, – Нимара с шорохом оставила пустую корзину на ящике и теперь выискивала инструменты для приготовления. На столе уместилась еще одна небольшая стеклянная бутылка с пробкой и ножичек, – и все встряхнем! Идем, не я же одна буду все делать.

Шу спрыгнул с кровати.

– Вообще-то, бутылка для моего брата.

– Ага, – сертанка отдала Шу ножик и деревянные бруски.

– Разве не я должен контролировать процесс?

– Здесь, Шу, – она вцепилась в апельсин когтями, сдирая шкурку, – процессы никто не контролирует.

Это была глупая идея. Идти к ней домой. После этих слов Шу больше не открыл рта. Больше ничего не спросил. А Ним, как ни в чем не бывало, кромсала цедру, высыпая ее в маленькую бутылку. Следом пошли выструганные сертаном деревянные опилки пахнущего сандала, выжатый сок апельсина, наполнивший банку оранжевым цветом, словно луч солнца. В последнюю очередь в бутылку вылилась прозрачная жидкость, доверху заполнившая все пространство. Только потом, когда высокая бутыль опустела, Шу сумел разглядеть надпись букв-бархан, гласившую: «спирт». Горлышко бутылки со скрипом закрылось пробкой. В комнате щелкнула зажигалка, вспыхнула тонкая и высокая синяя свеча в каком-то неясном ссоре. (Позже выяснилось, что это сухая мята). Синий воск вылился на пробку, тянулся по горлышку бутылки, запечатывал сладкий запах апельсина. Оживившись, деревянные цитрусы простучали в кармане. Наконец, когда бутыль была готова, Нимара протянула ее безучастному гостю, предостерегая:

– Важно, чтобы твой брат не увидел бутыль. Подложишь ее под кровать, поглубже, перед сном, – она отдала бутылку в бирюзовые лапы. – Как сработает ‒ возвращайся.

Шу развернулся к двери. Что-то зашевелилось в груди. «Любая работа всегда должна быть оплачена», – слышался спокойный голос Скарнара. Тогда, для Шу это было открытием. Брат умел не только требовать оплату за свой труд, но и платить за оказанные услуги. Шу обернулся. Ним ждала. В голубых глазах жила девочка. Просто девочка, Шу! Чего ты от нее ждешь? Предсказания судьбы? Ясновиденья? Способности узреть мир твоими глазами? Нет, это просто Нимара, с детства верящая во всякую ерунду. Шу отошел от стола. Как его учил брат? Он выставил кулак, проведя ладонью по ребру, боку, под ним пройдясь, перевернув, провел лапу сквозь кольцо пальцев. Знак благодарности за гостеприимство. Он понадеялся, что все сделал правильно. Земля, вода, воздух, огонь? Да. Ничего не забыл.

– Я пойду.

– Ничего не нужно, Шараф.

Шу остановился, обернувшись к застывшей сертанке. Верно, попутала?

– Что ты сказала?

Нимара покачала головой, моргнула и вновь взглянула на гостя. Глаза, веющие инеем далеких гор, остужающие раскаленный песок бархан.

– Ничего не нужно, Шу. Твой приход ко мне будет платой.

– Где тебя столько мотало? – Скарнар, устало опустив лапы с крыльями за спиной, тащился в комнату.

– Да так, помогал собирать апельсины, – Шу уселся на свою кровать, рассматривая стекла, привязанные на нитках у окна. – У вас получился вкусный пирог, – связка деревянных апельсинов улеглась у кровати на тумбочке.

– Если бы ты еще помог нам, а не болтался в доме с белыми стенами, было бы вообще здорово, – Скарнар укрылся пестрым килимом, повернувшись спиной.

Шу улегся, все глядя в вечернюю темноту под кроватью, надеясь, что брат не обнаружит бутыль раньше времени.

– В каком доме?

– Не знаю кто там живет, но Алай сказал…

Шу вскочил с кровати.

– Ты сам первый нарушил правило.

Темный силуэт под килимом странно двинулся, словно повернувшись в его сторону. Но потом улегся. В комнате темной кошкой выжидающе улеглась тишина. Шу помолчал. Может, стоило молчать дольше.

– Ты, значит, Карфу зовешь, а мне со всеми запрещаешь общаться. Сам-то, небось, в нее втюрился!

Тишина застыла темной жарой. Первый нарушил правило. Для Скарнара это звучало бы как оскорбление, если бы не было правдой. Скар, за все приходиться расплачиваться. Когда ты уже поймешь, что это касается и твоих ошибок? Да, ошибся, но всего раз. Разве я не вправе совершать ошибки? Но, ты пример! Да. Но уже все исправлено. Никакой Карфы больше не будет с ними. А зачем тогда все? Зачем эти глупые правила? Он никогда Шу не объяснял этого. Не рассказывал главного, ведь боялся. Боялся потерять брата.

Тишина смолкла. Темный силуэт кейва пошевельнулся, натягивая одеяло.

– Так, это была Нимара.

Прошел вечер, надвигалась ночь, незаметно начав новый день. Намаз прошел. Всего несколько минут. Шу не смыкал глаз, лежа в кровати, следя за укрытой спиной Скарнара. Скоро час. До этого времени несколько дней подряд Скар бродил по комнате и только потом ложился. Сегодня он не поднимался с кровати. Еще минута. Тик-тик-тик. Час. Скар заворочался, натянул килим на плечо и продолжил сопеть… Пора! Шу вскочил с кровати, брякнув, засунул в карман деревянные апельсины и бросился к двери… остановившись. На столе лежал пергамент с пунктами. Сертан подошел к нему, всмотревшись в буквы-барханы. Открыв чернильницу и взяв перо, он вычеркнул пункт и бросился наутек. В списке черной полоской вычеркивалось: «закупорить запах апельсина».

Ночные улицы летели мимо. Вечерняя прогулка в Ракшиде ‒ не самая лучшая идея. По дворам бродили воры и грабители, в углах поджидали тени. В свете луны, на ультрамариновом небе блестели кинжалы. Шу не бродил по улице. Он бежал. Бежал по крышам. Когда-то, Скар говорил, что если понадобиться выйти в ночь на улочки, то лучше сделать это по стенам и балконам. Шу не умел лазить и лапы у него были не подходящего сложения. Он, как дохлая голубая тень, кое-как карабкался по песчаному кирпичу, со страха, соскальзывая на оконные рамы в форме арок. Еле вытащив себя на балкон, сертан с трясущимися лапами перескакивал между мелкими проемами улочек, надеясь не упасть. Хотя, расстояние между соседскими балконами ровнялись расстоянию между лавками на базаре, страх высоты (даже двухэтажного здания) не отступал. Совсем скоро Шу понял, что балконы зданий ведут к окраине города. Тогда, он, наконец, спустился на землю, как можно быстрее пробежав к аллее домов. Здесь у каждой семьи был свой, да и кражи не так часты. Сертан свернул к калитке, толкнув ее.

Железка прогрохотала, открывшись. Белые освещенные луной дорожки вели к пристройке. Синяя стриженная трава шуршала тенями. Дом спал, мирно выдыхая на аллею клубья прохладного ночного воздуха. Где-то недалеко слышался напев восточной колыбельной. Здесь ее пел каждый, здесь ее знали все. Мелодия, струящая прозрачной кобальтовой тканью. Напев, звенящий звездами ночи. Нимара в голубой джелабе, откинув капюшон, поливала из лейки куст гибискуса.

– Если ты пришел в такой час, думаю, можно назвать тебя храбрым.

Лейка осталась на траве. В ночи голубые глаза казались серыми. В ночи все приобретает другой цвет. И мысли, что раньше крутились вокруг Скарнара, теперь шептали: «Он все поймет».

– Оно работает, – лапа полезла в карман, застучав деревяшками.

– Я рада, потому что это и является благодарностью, – она окинула серым взором кусты, красных днем и бордовых ночью цветов. – Оно работает три дня…

– Неважно, – Шу всмотрелся в переплетения узоров хны на белых лапах. Они сплетались, как судьба сплетается в тканый ковер. Они читали, пророчили, шептали: «все это не просто так». Шу взглянул на сертанку. – Как ты это сделала?

Ним пожала плечами, улыбнувшись в лунном свете.

– Магия, Шу.

Он не верил, он не знал, он не думал. Белая чешуя блестела в лунном свете подобно перламутру жемчуга. Она сияла. Что? Обычная сертанка, просто повезло. Но внутри говорил голос: «Повезло с чем? С магией? С волшебством? Или с сертаном, который поверил в него?» Я не верил в магию. «Почему, тогда, бутыль работает?» Магия. Как смена дня и ночи, как появление первой жизни, как смена времен года. Всюду.

– Почему, тогда…

Нимара подняла с сапфировой травы лейку.

– Никто не верит в то, чего слишком мало, – вода, цвета индиго, впитывалась в землю, синюю, как ночное небо. Бордовые цветы гибискуса. Пурпурные цветы гибискуса. Синие. – И никто не замечает того, чего слишком много.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 5

– Ты сделал что?

Песчаные дома проносились сплошным тусклым ковром, раскрашенным зеленеющими у дверей кактусами и обвившими стены лианами. Скарнар быстрым шагом направлялся свозь редкую толпу улицы.

– Ну подарил, и что? – Шу спешил за братом, радуясь, что Скар идет по земле, а не пользуется преимуществом крыльев.

– Это был папин подарок!

– Но, ты сам говорил, – бирюзовый сертан чуть не сбил детей, – за работу и оплата!

Шу врезался в спину в темной рубахе. Скарнар остановился, всматриваясь в него зелеными стеклышками глаз.

– Оплата должна быть соразмерна труду, – процедил он и зашагал еще быстрее, словно вознамерившись потерять брата.

– Думаешь, нужно было отдать что-нибудь ценнее? – Шу пытался поймать шаг черных лап.

Иногда, создавалось ощущение, что он всеми силами пытался вывести Скарнара из состояния равновесия. Агран общалась с пророками, обладавшими глазами, цвета горного ручья. Она учила их. Провидцы записывали учения в священные книги и передавали в народ, непоколебимыми временем, фолиантами. И книги больше напоминали своды правил. Сложных, не осуждаемых никем доселе. И народы перечитывали, следовали заветам, падая и спотыкаясь о невежество мира. Но есть непостижимые учения. Сертаны и кейвы старались достичь понимания, но хватались за истину бури, удержав в лапе только песчинки былого бедствия. «Говори благое или молчи», «Не злословь», «Не завидуй», «Сохрани дух чистым». Сохрани дух чистым! Скар уже несколько раз нарушал заветы и вновь старался приблизиться к ним, но в какой-то момент, все срывалось и не о каком «сохранением духа чистым» он уже не думал.

– Я спокоен.

– Мне кажется, совсем наоборот.

– Шу!

Брат повесил голову, проследив за замедлившимся темпом шагов. Если они так продолжат идти и дальше, то до ковровой лавки им не дойти к полудню. Шу задумался. Они спешат к ковровой лавке, надеясь, что Гюнем поможет им. Насколько должно быть скучно Скарнару, чтобы он плелся вместе с Шу? Брат рассказывал о кошмарах улицы, грабежах и разбое, и объяснял этим постоянное сопровождение. Но, вживую, Шу никаких грабежей не видел. Может, просто повезло?

Он не решился продолжать беседу, раздумывая над деревянной связкой стучащих апельсинов. Скар прознал от мамы о подарке отца, а по дороге на ярмарку встретил Алая. Глупый мальчишка рассказал историю, что слышал от Карфы. Нимара гуляла с ней, да рассказала о подарке Шу… Может, Алай не хотел, чтобы «щедрому Шу» прилетело от брата. Песчаный сертан вертелся вокруг Скарнара, зная, как Скару нравиться слушать о Карфе. Алай, у тебя есть свой брат! Хватит пресмыкаться. Ты сертан, а не змея!

Что-то застучало. Шу поднял морду. У двери висела музыка ветра, позвякивая стеклами, свистя тростником, стуча фигурками верблюдов. Скар прошел к двери, толкнув ее. Шу шмыгнул в помещение. Здесь, как и в прошлый раз, словно, не было стен. Все было вышито из ярких лоскутов коротких и пушистых ковров, заменявших пол, стены и потолок. Темнеющий кейв выделялся холодным силуэтом от теплой шерстяной тени. Братья прошли к столику, укрытому полотном, все так же изображавшим верблюдов на дюнах. Кресла не изменили положение, по середине стола стоял начищенный ибрик, так же повернутый ручкой вправо. Вокруг неизменно расположились армуды. Шу подошел к столу, когтем трогая чаши.

– Что ты делаешь? – Скар развалился в одном из цветных ковровых кресел.

Шу оторвался от армуд, взглянув на брата.

– Их всего три.

Кейв повел лапой с крылом, лениво вспорхнувшей с подлокотника.

– И что?

Сертан замолчал, задумчиво всматриваясь в высокие чаши.

– Но, тогда их было пять.

– А, Майский жук и Эверест?

Мальчики обернулись. Из прохода между подвешенными коврами, с латунным подносом в лапе, вышел Гюнем.

– Майский жук? – Шу задумался, пытаясь понять, что это значит.

– В Кардшамане нет Эвереста, – угрюмо заметил Скар.

– Не обижайся, – Гюнем описал зеленой лапой круг, – все постоянные посетители имеют имена, – хозяин лавки уложил поднос на стол выкладывая пахлаву слева, рахат-лукум посередине, пишмани слева, засахаренный лимоны и апельсины чуть дальше к краю стола.

У ибрика разместилась пиала с сухими листками чая. Гюнем выдал мальчикам белые теплые полотенца, отдающие запахом лимонного щербета.

– Я зову их Самум и Муссон, – сертан поднял ибрик, разливая кипяток по армудам. – Два бедствия нашей страны. Две противоположности, так похожие друг на друга. Из-за чего их и путают, иногда, – он улыбнулся, раскладывая листки чая по чашам. – Путают, до тех пор, пока сами не познают жару песчаной бури. Путают, пока не окунуться в ледяные воды нескончаемого дождя, – Гюнем присел за стол, раскладывая ложки, блюдца для сладостей. – О, чуть не забыл, – сертан поспешно вышел из-за стола.

Оглянувшись, Скарнар пододвинулся, взглянув на брата и прошептал:

– Не нравиться он мне. Зачем ему дети, да и зачем ему предлагать им сладкое? Может, он что подсыпает в еду?

Но Шу его не слушал. Он осматривал тарелки со сладостями и листами чая снова и снова пересчитывая их. Шесть. Сейчас их шесть. А тогда? Он попытался вспомнить тот день, первый день прихода в ковровую лавку. Засахаренные лимоны, апельсины, пахлава. Шесть. Мальчик распахнул глаза.

– Шу?

Он взглянул на брата. Тогда. Тогда он тоже сидел здесь. Шу повертел головой, осматривая кресла. Раз… Три. Пять? В углу у ибрика в тени ютился пуфик. Шесть.

– Шу, если тебе плохо, идем домой.

– Кутруба.

Скарнар перегнулся через стол, стараясь расслышать брата. Шу медленно закивал.

– Их шесть.

– Кого?

– И всегда было шесть. Шесть тарелок, шесть стульев.

Скар осмотрелся, подсчитав кресла.

– Но их пять.

– Одно из них он прячет.

Кейв плюхнулся на кресло, взмахнув лапами и крыльями.

– Что за бред?

– Ибрик стоит так же, как и в прошлый раз, – Шу указал на чеканный чайник с кипятком. – Тарелки стоят так же, – Сертан указал на посуду. – Кресла не сдвинулись.

Скар пожал плечами.

– Может, к нему никто не заходил?

– И мы сидим на тех же местах, – закончил Шу. – В прошлый раз армудр было пять. Теперь же, три.

Скар задумался. Шу всмотрелся в поблескивающие темным чаем чаши.

– Гюнем знал, что мы придем.

– Сахар?

Шу подскочил и обернулся, увидев счастливого сертана, протягивающего пиалу с друзами коричневого сахара. Мальчик вжался в бок кресла, покачав мордой.

– Ну что же, – Гюнем обошел стол, установив пиалу с сахаром рядом с ибриком. Семь. Ряд разрушен. Хозяин лавки сел за стол, раздавая армуды с чаем. – Шу, ты внимателен, – на него был направлен радостный взгляд голубых глаз. – Но тебе еще следует учиться, – Гюнем всмотрелся в поверхность чая, где ютились чаинки. Из тени поблескивали фиолетовые радужки. Что-то вливалось в них, как молоко в чай и, вот уже, зеленые. Он остановился. Цвет подходит. – Если хочешь заточить время в клетку, придется придерживаться стабильности. Ведь, только постоянство возвращает минувшее время.

– Мы и не хотели жить во временной петле, – Скарнар вырос из тени кресла. – Нам нужно лишь заточить время.

– Интересно. Думал, горы будут мудрее. Как ты заточишь время, не попав в петлю?

Кейв задумался. Гюнем отпил чай, продолжая:

– Не задумывались, что, для заточившего время, доступно будет только настоящее? Из него не сделаешь будущего. Не вылепишь прошлое. Потому что «вчера» минуло, а «завтра» может и не быть. Тогда, придется заточить в клетку «сегодня».

Шу медленно выхватил с тарелки пишмание, пожевывая сладость с чаем, забыв о ранних предупреждениях Скара.

– И даже теперь, – зеленые глаза смотрели в сторону Шу, – вы хотите поймать время?

***

Дома тянулись переулками, выходили мавританскими арками к мелким лестницам, к забытым одиноким кусочкам былого базара, теперь перекочевавшего на главную площадь. Здесь же остались только куски: ремесленники, не знавшие конкуренции. Скар вел под лапу брата. Они спешили. Снова. На этот раз не из-за гнева. Улицы медленно пустели, ремесленники закрывали лавки, сертаны и кейвы спешили по домам. На улицах затихал шум голосов и шипение родного языка. Пустынный жаркий ветер сдувал с дорог песчаную пыль. Братья спешили в кафе. Гюнем поведал о знакомой, что содержит заведение для туристов у базарной площади. «Она расскажет вам все о времени», – слышался спокойный голос. Скарнару казалось, хозяин лавки водит их за нос, но доказать это, пока, не удалось.

– Так, ты мне не поверил? – Шу взглянул на брата.

Но Скар спешил, спускаясь по коротким ступенькам, переходя в улочку.

– Чему я должен верить?

– Ты взрослый. Взрослые никогда не верят детям.

– Потому что они часто лгут.

– Но ведь, это была правда.

Они скользнули в переход.

– На столе шесть тарелок, кресел шесть и армуды…

– Что ты все с этими числами?

Шу взглянул на брата. А он все делал вид, словно не видит его.

– Шесть ‒ число тайн. Шесть ‒ число кутрубы. Гюнем знает, что я догадался. Он разбил ряд тарелок сахарницей. Их стало семь. А шестой пуфик был спрятан под столом. И это объясняет почему тебе у него не нравиться. Ты все понял, но не хочешь себе в этом признаваться!

– Шу! – черная узкая морда выросла перед носом. – Хватит нести глупости. «Шесть, шесть!» – он тряхнул брата. – Давно не перечитывал святые писания?

Сертан всмотрелся в стекла зеленых осколков глаз. «Как бы и я хотел верить…», – звучало в комнате. Скар бродил по комнате, иногда, дотрагиваясь до звенящих осколков. Как бы и он хотел верить в чудеса. Хотел бы верить, видеть скрытый мир через зеленые стекла, как это делал Шу. Только Скар не знал одного: зеленые стекла у него уже были, просто он разбил их, чтобы не дать себе обмануться настоящим миром, проживая в иллюзии.

– Читаю. Каждый месяц, в один из вечеров.

Скарнар поднялся, печально глядя на черные лапы. Ими он сгреб остатки битых стекол, тогда, давно. Еще в детстве. И этими же лапами вышвырнул их далеко за горизонт, пока они не сверкнули новыми звездами алой зари. И теперь это предстояло совершить и Шу. Жаль, Скарнар не мог самостоятельно избавить брата от страданий, совершив все теми же черными лапами. Уход в мир лжи ‒ дело добровольное, совершаемое самостоятельно.

– А если читал внимательно, заметил бы. Числа даны от Агран. Все числа, – кейв оторвался от песчаного пола, зашагав прочь. – Все они священны.

– Не правда! – Шу бросился вдогонку, преграждая путь. – А если и священны, почему кутруба, созданный богиней, всегда идет за шестиконечной звездой?

Скарнар остановился, просверливая его взглядом.

– Учения, – продолжал Шу, – учения говорили о пустынном демоне, что к ночи выбирался из норы в дюнах. Он был создан Агран, как и гули, как пустынники, гиены и львы. Но кутруба отличался. В поисках жертвы он мог идти только в сторону шестиконечной звезды. Шесть ‒ это число, что дает ему движение, жизнь. Другие числа не подходят. Шестиконечная звезда ‒ звезда жизни. Кутруба жил благодаря ей.

– Ты не дочитал заветы. Агран велела забыть о суевериях. Те, кто следуют им, навлекают на себя беды, – Скарнар обошел брата, продолжая путь.

Шу остался на месте, обернувшись.

– Но это не глупо? Богиня создает демона, воплощающего священную цифру. А потом говорит забыть о демоне, ибо навлечем беды? Зачем…

Скарнар остановился.

– На все ответят священные книги, – и темный силуэт продолжил движение в песчаных коридорах.

– Что это у вас за домашнее животное?

Вытянутая приплющенная и почти лысая морда, с ехидством улыбаясь всей пастью, смотрела на Шу. Маленькие порванные ушки двигались, вслушиваясь в разговоры посетителей, в которых не слышался язык Сканди. Тусклая коричневатая шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти виднелись клыки. Существо высунуло язык, часто дыша, изногда, только, издавая гогочущие звуки. Темную шею сжимал кожаный ошейник, цепью вьющийся в лапы хозяйки. Темно-синяя сертанка шкрябала стилусом по планшету на невысокой трибуне из дерева.

– Так, – сертанка чиркнула, перечитывая текст и недовольно взглянула на часы, уместившиеся на лапе, – без пяти полдень?

– Именно, – Скарнар недовольно сложил черные лапы. – Мы тут уже три минуты стоим.

Сертанка задумалась, отвлеклась от экрана, поглаживая животное по загривку.

– Что-то мы совсем запутались, да, Ювха? – хозяйка обратилась к хищнику, гогочущему, как стая ³⁶Хумай птиц. Она отвлеклась, взмахнув лапой. – А, это гиена! – запоздало ответила она на вопрос Шу. – Да. А, откуда вы?

Скар выдохнул, шагнув к трибуне.

– Из Кардшамана.

– Из Кардшамана, – хозяйка вновь зашаркала стилусом, очевидно не поняв шутки. – Городок Ракшид. Шу и Скарнар, братья, – она отвлеклась от гаджета. – А откуда о нас узнали?

Заметив раздувающиеся ноздри брата, Шу оттащил его назад, решив рассказать за него:

– Нам Гюнем из ковровой лавки сказал, что вы можете помочь с одним вопросом… – он не успел договорить.

Сертанка впилась в него желтыми глазами. Они горели метеорами ночного неба.

– Гюнем? Этот сын кутрубы?

– Я говорил, это плохая идея, – Скар развел лапами на крыльях.

Сертанка оперлась на трибуну.

– Он мне всякий раз подбрасывает мальчишек, так они день-два проработают и сгинут! Все. С меня довольно! Сейчас начнется новая волна гостей, приезжих, так «официанты» сразу, шмыг! Как ветром сдуло! – она оттолкнулась от стойки и отвернулась, почесывая довольную гиену. – Не нужны мне более такие находки. Только попусту время тратить.

– Но, мы же пришли узнать насчет вопроса, – напомнил Шу, пытаясь подтянуть себя выше трибуны.

– Я сказала: на работу не возьму. У вас еще вопросы?

Шу неуверенно кивнул.

Сертанка обернулась и подперла темно-синюю щеку лапой.

– Какой еще?

– Мы хотим заточить… – начал сертан.

– Вы будете смеяться, – на опережение предупредил Скар.

– … время в клетку, – закончил Шу, укоризненно взглянув на высокого брата.

Темно-синяя лапа застыла на загривке Ювхи. Сертанка замерла, видимо пытаясь понять, ослышалась ли она или это правда был вопрос, заданный бирюзовым мальчишкой. Она перевела желтые глаза на Шу.

– Заточить время?

Мальчик довольно кивнул.

– В клетку?

Сертан снова подтвердил ее слова кивком. Хозяйка вновь почесала гиену.

– Вы ему поможете? – наконец спросил Скарнар.

– Ну, даже Гюнем, этакая ³⁷гюрза, не справился, – она расплылась ехидной улыбкой. – Да, – Сертанка подняла морду, улыбаясь братьям, – не простая у вас задача. Но я помогу.

– Правда? – подскочил Шу.

Скарнар вздохнул, накрыв лапой морду.

– Правда, – ответила хозяйка, принявшись стучать стилусом по планшету. – Но, есть одно условие, – она перегнулась через стойку, наклонившись к Шу. – В «Вуивру» сейчас будет наплыв гостей, я уже говорила. И официанты не справляются, потому будете с братом помощниками.

– Что? – Скарнар вне себя пододвинутся к наклонившейся хозяйке. – Этому не бывать.

Сертанка выпрямилась за трибуной, подняв темную лапу.

– Подожди, я не договорила. Запишу я вас как помощников официанта. Все просто: застилать столы, сервировать столы, помогать официантам. Продержитесь день в моем кафе ‒ помогу с ответом на вопрос.

Черные крылья хлопнули. Скарнар развернулся к выходу.

– Я к Гюнему.

– Не-а! – пропела хозяйка. В след ей загоготала гиена.

Скарнар остановился, надеясь услышать вразумительное объяснение.

– Никуда ты не пойдешь, – продолжала сертанка за трибуной. – Гюнем дурак, который ничем тебе не поможет. А ты ‒ выжига.

Скар обернулся, просверливая зелеными глазами хозяйку.

– Сомневаюсь, что упустишь возможность заработать, – продолжала сертанка, покручивая в лапе стилус. – Каждому из вас полагается плата в конце дня.

Кейв развернулся, подходя к трибуне.

– Проработаем день.

– Восемь часов, – беззаботно заметила хозяйка.

– И ты ответишь на вопрос?

– Более того, – желтые глаза сузились в щелку, – помогу вам с вопросом.

Скар отошел от стойки, взглянув на брата. Шу, улыбаясь во всю морду, кивнул.

– Отличненько! – сертанка чиркнула по экрану. – Приходите завтра к двенадцати!

Скарнар подошел к трибуне.

– Мы не можем идти.

Хозяйка странно осмотрела его

– Почему это?

Кейв указал на наручные часы.

– Минута до намаза.

– О, это ерунда! – сертанка вытянула лапу в сторону прохода в кафе. – У нас есть отведенные места, – хозяйка привязала Ювху, проводя братьев мимо зала в коридор.

На дверях висели таблички для гостей и персонала. Перед ними выстроились две одинаковые закрытые двери с обеих сторон. Рама блестела мозаикой в огнях свечей. Золотые ручки мерцали пустынным миражем. На входе простирались тканевые ковры.

***

Звонок. Звон. Звон. Бирюзовая лапа выползла из-под килима, неуклюже пробралась к тумбочке и, клацая когтями, плюхнулась на будильник. Черная морда высунулась из-под одеяла. Шу еще валялся в постели. Лучи солнца пробивались в узкое окно, сонно выползая на тряпичный ковер. Кейв стряхнул с головы одеяло, поспешив отыскать одежду, не забыв, заодно, припихнуть хвостом брата. Часы показывали девять.

– Можно считать это достижением? – лапы шлепали по прохладному песку улиц. – Я за это лето еще так рано не вставал, – Шу плелся за братом.

Мятая рубаха свидетельствовала о слепом выборе одежды. Шаровары как-то не так оделись, утро было прохладным на столько, насколько может быть прохладным утро в городке, расположенном у пустыни. В желудке болталась пережаренная яичница. Нет, Шу знал, что его брат не умеет самостоятельно готовить ничего кроме яичницы. Но, он не предполагал, что единственная еда, которую они могли съесть этим утром, тоже вступит в сговор с окружающим миром и непременно скопиться прямо в чугунной сковороде. Или же Скар не умеет готовить даже яйцо? Одно из двух. Шу помнил, как брат проклинал новую сковороду, на которой ³⁸мссемен получался не как квадратный блинчик, а как явно испорченный старый ковер. Мама говорила проблема не в сковороде, а в навыках. А Шу привык разделять папину точку зрения: проблема в лапах.

Тем временем, братья шли мимо дворов или же дворы шли мимо них? Но, в скором времени. из песчаных стен показался выход. Он по прямой вел к центральному базару. Сегодня караванов было так много, что, казалось, они образуют пробки на широкой вытоптанной песчаной дороге. Здесь выли ослы, чвакали верблюды, скрипели крытые телеги с приезжими. Мальчишки с заостренными ушами высовывались из-под навесов, толкаясь и хихикая, рассматривали местный транспорт, следя за жителями. Верблюжий мех нагревался солнцем, отдавая не то овчиной, не то песком. Скар повел брата мимо столпотворения, напрямую, к вывеске с темной змеей, с сияющим рубином на голове. Они приближались к кафе.

– Добро пошаловать в Вуивру! – стулус защелкал по экрану. – Проходите, – Добрый день, у вас сабронирован столик? Сейчас всгляну, – клацнул планшет. – Да, вишу, проходите пошалуйста!

Темно-синяя сертанка за трибуной встречала гостей. Очередь продвинулась и теперь перед ней стояли братья.

– Добрый день, у вас… – она подняла голову, уставившись желтыми глазами на мальчишек. Обеспокоенно звякнул золотистый ³⁹нат. Цепочка от кольца на носу шла к ожерелью. Хозяйка выпрямилась, злобно шепча: – Что вы тут делаете?

Гиена у трибуны разразилась ехидным хохотом.

– Мы пришли к двенадцати, – заметил Шу, еле доставая конца трибуны. – Как вы и говорили.

Сертанка нервно осмотрелась. Никого не найдя, она указала когтем в сторону.

– Идите в обход, через черную дверь. Ждите старшего официанта.

Темно-синяя лапа схватила Скарнара за плечо, отпихнув с прохода.

– Сдравствуйте, у вас сабронирован столик? – улыбаясь пролепетала сертанка молодой паре гостей.

Шу обернулся к брату.

– Я ничего не понял.

– Идем, – Скар потянул его в обход здания, проходя безымянную деревянную веранду, уставленную столами с белоснежной скатертью.

Шу плелся за ним, осматриваясь. В стене выстраивался проход, через который туда-сюда бегали официанты: из кафе на веранду ‒ с веранды в кафе. На стенах у выхода, на веранде, за углом, у входа в черную железную дверь ‒ всюду пялились на них белые камеры. Неприкрытые, выросшие, словно выползшие из нор головы одноглазых змей. Железная дверь пророкотала, впустив в узкий песчаный проход.

– Дорогу! – крепкий коричневый сертан втаскивал из телеги в проход прозрачные пачки с чем-то холодным.

Скарнар взмахнул темной лапой.

– Лед выгружают. У них утренняя поставка, видимо.

– Угу, – Шу потыкал когтем напиханные в мешок кубики льдинок. – А где нам найти старшего официанта?

– Подождем, – кейв оперся лапами на крыльях о черные перила, ограждающие от узкой лестницы, спешащей вниз.

И братья смотрели. Смотрели, как крупный сертан перетаскивал тяжелые мешки льда. Смотрели, как распахивается туда-сюда железная дверца с круглым окошком. Там кухня. Все кипело и скворчало, а по помещению бегали повара. Сбоку примостилась закрытая дверь, которая открылась только раз. Из нее вышла недовольная пожилая сертанка с ведром мутной воды. Она спустилась по лестнице вниз и скрылась.

– Кого вы тут ждете? – сертан, выгружавший до этого пачки со льдом, теперь принялся за ⁴⁰мангостины.

– Старшего официанта, – кейв продолжал всматриваться в дверцу, ведущую на кухню.

– Старшего? Вы, наверное, имеете ввиду старшую? Так она ждет новых в тоннеле для персонала, – коричневая лапа указала на узкую лестницу, спускающуюся вниз. Сертан взмахнул лапами. – Спешите! Она не любит, когда опаздывают.

Лестница была настолько узкой и крутой, что проходить по ней можно было только шарпая плечами о стены и, желательно, ползком, чуть не скатываясь, потому что стена сбоку скоро кончалась, а перил не предусмотрели. Скарнар молился не оступиться и желательно не поскользнуться. У него будет крайне нелепый вид, если он грохнется с лестницы прямо перед Шу!

Дальше шел проход в коридор. Перед коридором на стенах висели подписанные белые ткани: «малый квадрат», «большой круг», «большой овал». Недалеко уместилась раздвижная гладильная доска. Коридор вел мимо дверей, с подписями мужской и женской раздевалок.

Проход оканчивался залом, облицованным белым кафелем по полу и стенам. В середине висела одинокая лампочка. Сбоку стояли совмещенные белые столы и белые пластиковые стулья. У другой стены расположился железный стеллаж с пакетиками чая и пустой корзиной для приборов. Здесь уместились железные полки, огромная раковина, белые столешницы и на светлой стене у раковины кричала буквами-барханами надпись: «НЕ МЫТЬ ПОСУДУ! РАКОВИНА ДЛЯ БАРНЫХ ЗАГОТОВОК! ЛАПЫ ТОЖЕ НЕ МЫТЬ!»

Здесь коридоры не заканчивались. Дальше у столешниц шел проход, но для братьев именно здесь путешествие и окончилось.

– Опоздание на пять минут, – за столом сидела Акейр.

Шу помнил ее. Та сертанка с ведром, накрывшая голову косынкой. Она была одним из обитателей белого дома. Забыть ее, а что еще важнее, ее взгляд, готовый испепелить все и вся, было невозможно. Впрочем «испепелить все и вся», в ее случае, не было метафорой. На братьев смотрели глаза, в которых сам огонь оставил свою частичку. Они были алыми, как пустынное солнце на закате.

– Мы ждали вас наверху, – начал Скар, но рыжая лапа поднялась, клацнув когтями.

Акейр поднялась из-за стола, возвышаясь над братьями. Шу спрятался за Скарнаром, стараясь слиться с тенью.

– Когда вызывают, ты должен быть здесь минута в минуту. Не важно, знаешь где тебя ждут или нет.

Кейв хотел возразить, но старший официант схватила его за лапу, вытаскивая из коридоров к раздевалкам.

– Не знаешь куда идти ‒ выясни!

В сторону Скара и Шу полетели светло-коричневые ткани с ремнями.

– И, желательно, как можно быстрее. Персонал не будет бегать за помощником, – она обернулась к Шу, что рассматривал плотную тряпку с карманом. Акейр подошла, выдернув у него из лап тряпку. – Показываю один раз, – тряпка звякнула пряжкой и странной завязкой перевязалась на поясе. – Ты, – сертанка указала на недовольного кейва, – завязывай монатки и поднимайся. У тебя две минуты.

Скарнар вышел. Чертыхаясь, поднимаясь по узкой лестнице, звеня ремешком. Акейр, с перепуганным Шу, стояла у двери, рядом с кухней. Поясная повязка бряцала потрепанным ремнем, который спускался все ниже и ниже по шароварам. Старший официант еще недолго смотрела на это чудо света, пока ей не надоело и она сама не перевязала эту повязку.

– Как дети малые. Не теряем время, вперед, – она отворила дверь, и они попали в подсобку, из которой когда-то выходила пожилая сертанка. Здесь висели те самые белые ткани, похожие на «малый квадрат», «большой круг», «большой овал». В миниатюрной комнатке еле умещались стол и два стула. Вся стена полнилась счетчиками и десятком черных выключателей.

– Здесь скатерти, – Акейр указала рыжей лапой на висящие ткани. – Еще текстиль, то есть, ручник. Полотенца, это вам не нужно знать, салфетки и покрывала на веранду, – она ухватилась за ручку двери, обернувшись. – Не заденьте выключатели, – сертанка отворила дверь, выводя братьев в зал.

«Не заденьте выключатели», – звучало как шутка, с учетом того, что Скарнару приходилось передвигаться боком, чтобы НИЧЕГО не задеть.

– Не пугайтесь, полная посадка, – Акейр раздвинула темные плотные шторы и перед ними предстал зал.

Десяток столов, все застелены белыми скатертями и у всех по середине стеклянная маленькая вазочка с четырьмя цветочками розовых альстромерии. За каждым столом сидели иностранные гости. Кого тут только не было! Кошки в муслиновых платьях вели непринужденную беседу с зеленоватым мужчиной, у которого поистине необычно выпирали нижние клыки. Мужчина с острыми ушами, допивая вино, увлеченно делился чем-то крайне интересным со смущенной девушкой, из аккуратного платья вытягивалась голова ужа. Где-то у веранды скакали двое мальчишек с козьим телом вместо ног.

Гости болтали на сотнях языков. Весь зал шипел, шептал, шуршал, звенел приборами и смехом. Там, у стены, виднелся солнечный проход через улицу на веранду. По середине зала стояла небольшая столешница, блестящая мраморным покрытием. На ней громоздилась высокая ваза с какими-то кустами, пустившими корни в воду и выросшими до самого потолка.

– Второй зал. Третий ‒ веранда. Здесь стейшн с роксами, ручниками, тарелками. Там, – сертанка указала в сторону еще одной двери на кухню и небольшого деревянного стола с компьютером и кассами, – предметы.

Группа прошла в другой зал, чуть урезанный из-за стойки, пестрящей круасанами, пирожными под странным названием «шу», пончиками в виде фламинго, тарталетками, тортами и винной стойкой позади.

– Как работаем сейчас покажу, – сертанка подошла к пустому столу, указав на скатерть. – Грязная. Тащим малый квадрат ‒ перестилаем. Тарелки ‒ за низ. Приборы ‒ на ручнике. Скатерть ‒ параллельно стулу. Как и тарелки. Ножи ‒ лезвием к вилкам. Близко к началу не брать. За работу, – она скрылась в толпе.

– Что? – Шу с недоумением взглянул на брата.

– Восемь часов, Шу. Восемь часов. Соберись, отработай и мы получим не только ответ на вопрос.

Резкое движение откинуло к стейшену у кондитерской стойки.

– К гостям спиной не стоять, – Акейр звякнула приборами, всучив их Скарнару. – Займись столом, – она обернулась, но не нашла бирюзового сертана.

Шу на всех парах мчался в подсобку. Шаркнули шторы, он открыл дверь, с грохотом захлопнув ее. За одним из стульев, сворачивая ручники, сидела та самая пожилая сертанка, что уходила с ведром. Шу осмотрел развешенные над ней скатерти. Надо, наверное, самую маленькую. Они, сложенные в конусы, висели друг на друге. Мальчик встал перед скатертями, вытягивая одну за конец. Вместе с ней поехали и другие. Он придержал их и потянул снова, но теперь скатывались маленькие. Пожилая сертанка встала со стула, отойдя подальше на столько, на сколько это было возможно в крохотном помещении-коридорчике. Шу снова попытался потянуть, чуть не повиснув на скатертях, но они и не думали отделяться. Тогда он попробовал снова. Сухая лапа дернула скатерть, что, шурша, свалилась на голову Шу. Мальчик стянул с морды ткань, взглянув на усевшуюся на стул уборщицу, снова сворачивающую текстиль.

– Быстрее надо, – проскрипела она.

Мальчишка фыркнул, потащив скатерть, поспешая в первый зал.

– Молодой человек! – девушка с бледными острыми ушами, в шляпе, полы которой накрывали половину лица.

Шу медленно подошел, все еще не уверенный в том, что звали именно его. За столом сидел мужчина и маленькая девочка.

– Принесите раскраску и карандаши, – распорядилась гостья.

Шу растерянно кивнул, уносясь со скатертью в первый зал. И где ему найти раскраску, так еще и с карандашами? Скар все еще разбирался с приборами и стаканами. Шу принялся застилать столик, указав на него брату. Немного пошастав, он нашел Акейр.

– А где раскраски? И карандаши.

– Во-первых, – она вытянула у него из лап грязную скатерть, направляясь к двери в кухню и швырнула ткань в черный мешок, – это сюда. Раскраски ищи у хостес, – сертанка направилась к ближайшему столу, за которым сидел бледный парнишка. Подготовив блокнот для записей, Акейр нагнулась к столу, щебеча: «Чего шелаете?», слушая заказ, кивая и не забывая улыбаться.

Хостес? Что-то явно не на родном языке. Шу прошел в первый зал, все еще раздумывая над значением слова. Скарнара какой-то высокий человек-змей обучал сервировке стола. Заметив знакомую темно-синюю сертанку на входе, Шу медленно подошел к ней.

– Не знаете, кто такой Хостес и где его найти?

Проводив новых гостей, хозяйка обернулась и, заметив мальчишку, покачала головой.

– Хостес не имя, а должность. Что нужно?

– Раскраску и карандаши.

Хозяйка задумалась. После, прицепила гиену у входа и через некоторое время поисков в трибуне выдала раскраску.

– Карандаши разобрали, попроси найти еще, – она взмахнула лапой человеку-змее. – А пока, неси раскраску.

И Шу помчался во второй зал, осторожно положив на стол лист с картинкой. Девушка в шляпе взглянула на изображение. Чувствуя беду, сертан поспешил уйти.

– Стой, – девушка поправила полы шляпы, изгибающееся, подобно извилистому следу змеи на песке. – Это что? – лист зашипел, встряхнувшись.

Шу развернулся, приблизившись к столу.

– Раскраска, конечно ше.

– Я вижу, – лист улегся перед маленькой девочкой, что с недоумением взглянула на мать. – Чем моя дочь должна ее раскрашивать?

– Мы сейчас отыщем карандаши, – Шу отшагнул, чуть не врезавшись в человека-змею, спешившего с грязной посудой на подносе. – Их расобрали, но мы сейчас найдем еще.

– Скажите, у вас одни карандаши на весь ресторан?

Тут Шу задумался. А может и правда одни?

– Нет.

– Ну так, принесите еще. Мы что, пальцами рисовать должны?

– Я сейчас отыщу, – он оглянулся, сделал шаг назад, потом еще и пулей рванулся в первый зал.

Принеся поднос с грязной посудой, у кондитерской лавки стоял человек с головой гадюки. Шу подлетел к нему.

– Нам срочно нужны карандаши!

Темные глазки странно уставились на него.

– Султан, – гадюка протянул чешуйчатую лапу.

– Да, – мальчик шустро пожал ее, – Шу…

– Как пироженное?

Сертан задумался.

– У нас так десерт называется.

– Наверное… Не важно! Нам нужны карандаши!

Чего толкнули в плечо, развернув. Акейр прошла мимо, прошипев:

– Спиной не стоять.

Султан потер лапой морду.

– Забыл. Все верно. Нельзя стоять…

– Карандаши! – умоляюще прошипел Шу.

– Да ладно тебе нервничать, на какой стол?

– Справа, как входишь во второй зал.

– Двадцать пятый, – Султан прошел к стейшену у кондитерской стойки и брякнул пластиковым ведерком с пиками карандашей. – На. И не нервничай, она чует страх, – официант отдал ведерко и принялся вносить заказы в счет.

Шу поспешно отдал ведерко и ушел в первый зал. Лапы уже гудели, горели и жглись. Интересно, сколько прошло с начала работы? Он подошел к Калебу.

– Не подскажешь…

– Час, – отрапортовал официант, занеся заказ в чек. – Здесь нет часов по известным причинам. Советую носить с собой, – он подхватил ручники и приборы. – Отнеси шу на восьмидесятый.

И не успел мальчишка спросить какой стол они номеруют восьмидесятым и как выглядит «шу», тем более, где его взять, как человек-змея ушел. Шу ‒ это пироженное. Пироженные готовят в кандитерской лавке. Что-то он видел. Он подошел к стойке, за которой не собранная девушка с сероватой кожей и острыми ушами разогревала в микроволновке кусок мясного пирога.

– Исвините, – начал сертан, но, кажется, его не услышали.

– Чего, Усум?

Шу задумался. Обернулся. Позади никого не было. Усум? Она тоже здесь работает? Или же…

– Чего надо?

– Я Шу, – заметил мальчишка.

Женщина фыркнула, клацая ногтями по экрану компьютера, на котором высветились прямоугольники.

– На какой стол?

Очевидно «шу» здесь означало исключительно десерт.

– На восьмидесятый, – вздохнул сертан.

Девушка вытащила круглое пироженное с витрины, уложила на тарелку с салфеткой и установила на микроволновку. Сертан помедлил, ожидая разрешения взять, вдруг еще что-нибудь добавят к тарелке, а после возгласа: «бери!», – понесся с десертом узнавать, где восьмидесятый стол. Человек-кот указал на веранду. С десертом справились! Потом Шу не ушел в зал, он учился убирать стол на веранде. Роксами, как оказалось, называли низкие широкие граненые стаканы. И одной сервировкой стола не обходятся. Человек-кот пристально следил как мальчишка пересервирововал стол из раза в раз допуская ошибки. То скатерть маленькая, то стаканы не перевернул, то приборы стоят не параллельно. Тем временем Скарнар перестилал столы и учился терпению, борясь с желанием встряхнуть новую скатерть, сошвырнув на пол неудачную сервировку. Он корежился в первом зале.

Кейв всматривался в белую скатерть, которая могла иметь еле заметные пятна из-за чего весь стол приходилось освобождать от приборов и застилать заново. Поэтому, сложив новую скатерть на стул, он внимательно осматривал старую, желая ничего не упустить. Нет, все-таки, перестилаем. Он покрутился, сворачивая ткань, сложил новую.

– Скарнар, двигайся уже куда-нибудь, – что-то с силой пихнуло в бок. Акейр прошла к столам, раскладывая чашки и чайник.

Выдохнув, он снова попытался застелить скатерть, что было не так просто, потому что подкладка под ней постоянно съезжала. И вот, он снова поправлял ее, надеясь, что лапы не сорвутся и не вышвырнут ее в какого-нибудь посетителя. А, нет. Не посетителя. Гостя! Посетители только на базарах, у нас гости! Не стоять к гостям спиной, не грубить гостям, звать официанта, когда гость желает сделать заказ. Зато, теперь он точно знает, работать в кафе ‒ это не его. Зачем он вообще в это ввязался?

– Что ты делаешь? – скривившись, словно она увидела подыхающего варана, Акейр остановилась у стола, который пытался застрелиться, благодаря терпению кейва.

– Тебя раздражаю. Хорошо получается?

Уж что-что, а больше прироженных «шу» посетители здесь любили скандалы. Это внегласное правило, внегласная любовь. И удовлетворить их жажду зрелищ Скарнар мог сполна. Акейр выпрямилась, смерив его высокомерным взглядом красных глаз и по-царски указала на скатерть.

– Она чистая.

Дверь хлобыстнула.

– Я так больше не могу!

На него уставилось две пары глаз. Пожилая сертанка кое-как уместилась по середине маленькой подсобки с поющей чащей и стеком в лапах, надеясь не задеть ни один из десятков выключателей на стене. На стуле рядом, в одежде официанта, сидела Усум, некоторое время назад слушавшая медитативное пение чаши, сопровождавшееся мантрами пожилой сертанки. Скарнар замер у двери, с интересом рассматривая пантомиму.

– А вы что тут делаете?

– У меня тот же вопрос, – развернулась к нему Усум.

Дверь громыхнула снова.

– Отстаньте от меня! – Шу крикнул на дверь, спрятавшись за спиной брата.

Кто-то постучался. Кейв открыл дверь лапой на крыле. За дверью стоял недовольный человек-кот, одетый в синий пиджак. Он поднял пушистую лапу, желая сделать выговор.

– Он сейчас выйдет, – отстраненно ответил Скарнар и медленно закрыл дверь перед недовольной худощавой мордочкой.

Сертанка с поющей чашей осмотрела братьев, в замешательстве спросив:

– Может, их тоже очистить нужно?

Усум внимательно осмотрела «гостей».

– Думаю, не помешает.

Кое-как уместившись на полу, гости рассказали, что здесь забыли и это несомненно успокоило Усум. Они здесь всего на один день. И задерживать их здесь не хотелось ни ей, ни кому-либо еще, кроме хозяйки. Хотя, и она вскоре прознала от кота в пиджаке и Акейр об отвратительном поведении помощников и их неспособности в обучении чему бы то ни было. В пении чаши пожилой сертанки, что очищала звуком маленькую подсобку, Скарнар и Шу узнали о том, как и Усум когда-то давно поступила сюда помощником, а продержавшись два месяца, была назначена официантом. Как она продержалась здесь день, для братьев оставалось загадкой. «Терпение», – улыбнулась собеседница. – «Проживая с братом в одном доме я почти достигла в мастерства в этом качестве». Она украдкой взглянул на часы в кармане.

– Скоро время обеда. Спустимся?

Обед вне дома. Это звучало достаточно привлекательно. Гурьба мальчишек вывалилась из подсобки к лестнице в тоннели для персонала. Один за другим сертаны и кейв пробрались в коридоры и проследовали за Усум к большой кастрюле. Нет, лучше назвать это чаном. Чан с наваристым рыжим бульоном. На глубине горой лежал рис, на поверхности плавали зеленые островки какой-то травы. Где-то в коридорах мальчишки отыскали тарелки, ложки и половник и теперь довольные сидели за белыми столами на светлых стульях в рябящей кафелем комнате. И Шу смущало только одно. В углу, между кафельных стен выросла белая голова змеи, пялящаяся на обеденную комнату единственным черным глазом.

– Зачем здесь так много камер?

– Кражи, – не отрываясь от тарелки ответила Усум.

– Они что, везде? – Шу валял горстки зелени по пустой тарелке. – Камеры в раздевалках.

– Это чтобы вещи не крали, – снова ответила песчаная сертанка.

– Камеры на поворотах коридоров персонала.

– Следят за производительностью.

– Ну а камеры в обеденной зале зачем?

Усум клацнула ложкой, двинул скрипнувший стул, поднимаясь из-за стола с пустой тарелкой.

– Чтобы не прохлаждались, – она указала на пустую посуду из-под супа, в которой Шу продолжал развозить зелень. – Не советую засиживаться, если не ешь.

Скарнар тоже доел суп, поднимаясь из-за стола. Небольшая группка двинулась к выходу и лишь Шу, уходя, обернулся, глядя на темный глаз огромной камеры, напоминающий черную дыру.

– Обнови цветочки, – Султан отдал Шу стеклянную округлую вазочку с розовыми альстромериями, очевидно выдохнувшимися во всеобщей красоте, пышности залов, смехе гостей, уличной жаре.

– Конечно, – Шу поплелся к распашной двери в кухню. Лапы жглись с каждым шагом все больше и больше. Он уже привык. Пол напоминал раскаленный бархан в полдень.

Вот и стойка. Здесь, обычно, забирали заказы, но, он чаще возвращался сюда для уточнения местонахождения скатертей или подставок для сумок (как оказалось, в обязанности помощника официанта входило предложение этих самых подставок).

– Приветик, малыш! – За стойкой, пару свежеприготовленных блюд виднелось знакомое лицо. Крепкий мужчина без примечательных черт, простой, как его белая рабочая одежда. Он был человеком. Простым обычным человеком, любящим гостей. Не было в нем ничего такого, за что можно было зацепиться, хотя, Шу интересна была бы его душа, если бы не усталость и боль, растекавшаяся от лап вверх по всему позвоночнику. Кажется, уже даже спина готова была прошипеть: «Сколько времени?» И действительно, прошипела. Или это был Шу?

– А? Время? – этот человек, кажется, не имел понятия усталости. Он повертелся, покружился, в поисках чего-нибудь на стене и через несколько минут, которые сертан занял вытряхиванием в мусор старых цветов и заполнению водой вазы, наконец повар вернулся, узнав от коллег радостную весть: «Восемнадцать ровно!»

– Восемнадцать? – Шу попытался задуматься, но, у него не получилось. Восемнадцать ‒ это один и восемь. Ага, наверное, это хорошо.

– Малыш, если тебе цветочки нужны ‒ спустись в подсобку. Там сбоку от обеденной…

Но Шу его не расслышал, а если и расслышал, то не понял ни слова. Он понял, что ему нужно спуститься вниз.

– Спасибо.

Он потянулся в сторону плотной шторы, двинул ее. За дверью подсобки слышался смех. Шу потянул ручку, дверь скрипнула. Хоть что-то, что взбодрит. Перед ним застыла пантомима. Акейр, хихикая, прильнула к стене под весом какого-то достаточно крупного и, очевидно, далеко не умеренного работой сертана, что приблизился к ней достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание. Они обернулись в сторону Шу, взглянув на него так, словно он ворвался в подсобку, закрытую на ключ.

– Я, пожалуй… Позже, – Шу захлопнул дверь настолько быстро, насколько только мог и покачнувшись, оступился, шлепнувшись прямо у преграды, разделявшей мир камер, шума и спешки от островка тишины и безвременья. Лапы взвыли, отдавшись волной позабытой жгущей боли, призывая более не двигаться с места. Шу отложил в сторону наполненную водой вазочку. В последний раз он ощущал что-то подобное дома, во время простуды. Таз со жгучей горячей водой. Окунать туда лапу ‒ испытание. Но, еще хуже ‒ двинуть ей, когда кожа привыкнет.

Шу закрыл штору получше, колени вытянулись, прокатив онемевшее жжение выше к голенищам. Лапы истоптались, облезая лоскутьями. На лопнувших мозолях появлялись новые, когда горела, подобно затухающим углям.

Где Скар? Шу не знал. Когда время подойдет к концу? Так хотелось закрыть глаза, а открыв, обнаружить себя на крепких лапах брата, и чтобы все было позади. Хотелось спрятаться, сжаться в клубок, уткнув морду в темнеющую рубаху, слушая мерный стук сердца.

– Как же я хочу домой.

– Я больше сюда не приду, – Скарнар, довольно спешно, снимал светло-коричневую тряпку, странно завязанную на поясе.

Шнур, который должен был быть ремнем, завязался так, что развязать его было просто невозможно. Но кейв не терял надежд снова и снова дергая концы, казалось бы, бантика. Когти мешали, но он не оставлял попыток. А когда надоело дергать, Скар рывком спустил повязку по шароварам и зашвырнул на верхушку одного из железных подписанных шкафчиков.

– Что ты с ним церемонишься? – он так же спустил повязку по брюкам Шу, зашвырнул на шкаф и громыхнув дверью раздевалки, потянул брата за собой на лестницу. – Если бы я знал, что помощник официанта не только «застилает столы», никогда бы не пришел сюда.

– Зато, – решил успокоить его Шу, пытаясь взобраться по узкой лестнице, – мы получим ответ на вопрос. А еще, заработаем.

Братья выбрались на улицу, остановившись у выреза в стене ‒ выхода на веранду. Небо уже темнело, на веранде гирлянды покрывали столы теплым светом. Хозяйка сказала ждать здесь, и братья ждали. Точнее, Скарнар топтался на месте. Он бы с великим удовольствием сбежал отсюда как можно быстрее, по дороге проклиная все кафе, в которых когда-либо бывал. Но его удерживали чаевые. Даже злит, что держат их тут какие-то монеты. Еще и так долго.

В кафе еще принято давать чаевые в руки или же лапы. Но не в ресторанах! Как выяснилось от Усум, личные чаевые сеют раздор в коллективе. (Будто коллектив сам по себе не конфликтен). Потому была придумана система включения чаевых в стоимость заказа. Чтобы каждому сотруднику, по окончанию рабочего дня досталась одинаковая сумма.

Шу спросил время у проходящего на веранду официанта. В ожидании хозяйки они стояли у входа уже десять минут. В шуме незнакомых языков гостей послышался знакомый гогот. Свет ламп подсвечивал вздыбленный жесткий загривок. Вытянутая морда накрылась темнотой вечернего неба. В дымке гаснущего солнца поблескивали черные глаза. На улицу выходил личный черт хозяйки ‒ Ювха. За ней, прозвенев цепью, вышла темно-синяя сертанка. ⁴¹Нат цепочкой поблескивал в свете гирлянд.

– Ну что, за работу и оплата, – она протянула лапу с двумя серебряными монетами.

Скарнар выхватил монетку, пихнув в карман шаровар. Шу рассматривал переливающуюся грань, отражающую рыжий свет фонариков веранды.

– Как вам у нас? – улыбнулась хозяйка. – Понравилось? Не сбились со счету?

– Да, отлично, – ответил кейв. – Всегда мечтал попасть в гадюшник.

– Вот видишь, мечты сбываются.

Скарнар шагнул к сертанке, столкнувшись о бок преградившей путь гиены.

– Одними монетами все не кончится. У нас договор. Где ответ на вопрос Шу?

– Ответ? – сертанка странно осмотрев собеседника желтыми глазами улыбнулась и захихикала с Ювхой в один голос. – Скарнар, ты не внимателен. Ответ на вопрос сопровождал вас весь день.

Глава 6

Лучи утра скакали по комнатке с двумя кроватями, укрытыми килимом. Солнце бросало свет в зеленые стекла у окна, раскидывая салатовые отблески, напоминающие крону акации. На полке у стола поблескивала выростами «роза ветров». За окном, вдалеке, слышалось пение удода, сидящего на ветке дерева. Ветер нес по тропкам песчаных дворов поземку из песка. Шелестела страница учебника.

Шу отчайно пытался сосредоточиться на географии. Последние два дня он напросто забыл о ней и, прознав об этом, мама (не тяготеющая к серьезным наказаниям из-за строгой бабушки ее детства) сказала сыну читать два параграфа. И чтобы это хоть как-то напоминало наказание, добавила: «Пока не прочитаешь ‒ гулять не пойдешь». А впрочем, это было лишним. Шу и так не вышел бы за порог. Совесть ‒ было единственное угнетающее чувство, которое он так ненавидел и из-за которого так завидовал брату.

Скарнар же считал, что совесть ‒ это единственное чего не хватает ему, такому потрясающему игроку в регби. Игроки в команде сменялись, подобно цветам лиан. Скар уже устал слушать выкрики мальчишек, что поливали словесными помоями его чувство правоты и правды. Да, что сказать? Он и сам бы себя полил. Точнее, вылил бы ведро словесного мусора на свою душу, совесть и принципы. Кто-то сказал, что святые книги лечат внутренний мир. Кейв читал писания, в то время, когда за чтением его не мог засечь Шу. Скар надеялся, что следование предписаниям священных книг поможет вернуть совесть на прежнее место, забыть о лжи и больше никогда не ставить подножки оппонентам.

Может, писания и помогли, а может и нет. Злосчастная черная лапа уже лучше слушалась разум и не кидалась под ноги кому попало. Но, до совершенства было еще далеко. Лапа на крыле каким-то образом то ли по привычке, то ли из желания выиграть, обязательно пихалась. Причем, ни в кого попало, а именно в конкурентов, желавших выхватить ⁴²куанко. Кто бы ни обвинял Скарнара, недовольные либо выставлялись из группы, либо вступали в дебаты с Алаем. И песчаный сертан отстаивал лидера команды как только мог, не брезгая оскорблениями и дракой. Точнее драка ‒ это завершающий элемент дебатов, намечающийся либо когда оппоненту нечего было сказать, либо когда Алай уставал от спора. И второй вариант встречался чаще, потому что терпения у дебатирующего оканчивалось в течении минуты. Взрослым, по обыкновению, не было дела до дворовых ссор мальчишек (а если быть точнее, мало кто выносил ссоры из двора). Потому, мальчишки уходили из группы, нашептывая проклятия. А после, на ближайших улочках, плыл слух о кейве, который чуть не забил игрока.

Все это было известно стабильным членам команды, точнее Алаю и Усум. И сколько бы Скар не просил неугомонного сертана не вступать в споры, постоянный участник просто не мог отказать себе в подобном развлечении, обычно, привлекавшем столько народу.

Дверь открылась, на столе оказалась тарелка с высоким куском пирога, до отказа начиненного апельсинами. Шу бросил взгляд на кусок и усерднее зашелестел страницами, вчитываясь в монотонные строки параграфа. «Дэсерт ‒ столица Кардшамана. Город, расположенный на широте…», «Климатические условия и близлежащая пустыня позволяют выращивать фрукты и заниматься скотоводством. Ремесленники и фермеры обеспечивают продукцией другие города страны. Большее количество продукции идет на экспорт в близлежащие страны». За окном все еще заливался удод.

Параграф читался с трудом. Скарнар плюхнулся на свою кровать, вытирая лапы о килим. В скором времени, осознав, что апельсиновая начинка оставляет липкие следы на лапах, кейв принял серьезные меры.

– Ну отвлекись ты уже от книжки, – Скар усердно вылизывал лапу.

На странный взгляд обернувшегося брата он только пожал плечами.

– Чего доблу плоподать?

Шу покачал головой, пытаясь вспомнить, на какой строке остановился. Скарнар, очистив лапы, принялся за когти.

– Ты, вон, все пироги трескаешь, – отозвался Шу, с шорохом приставив тарелку с куском к книге, заложив край страницы, – а я, тут, умственным трудом занимаюсь.

– Ага, – кейв вытер чистые лапы о килим, подскочив к столу. – И то, из-за маминого приказа.

– А, может, это совесть?

– Совесть, не совесть. Лучше бы она тебе подсказала как заточить время в клетку, – Скарнар отошел к тумбочке у кровати Шу, встряхнув звякнувший будильник. – А то, мы с тобой встали в такую рань, отработали восемь часов, а из договоренностей получили только по серебряной.

Книга по географии шелохнула листом.

– Она все равно ответила на наш вопрос.

– Весьма косвенно, – Скар уселся на кровать брата, болтая на когте будильник. – Это как если тебя на уроке спросят: «Где располагается Дэсерт», – а ты такой: «В пустыне, конечно!» Ответ сопровождал вас весь день. Меня, вот, много кто весь день сопровождал. От Акейр до гадюки в официальном костюме. Может, она, конечно, имела ввиду столовые приборы? Они в этот день общались со мной без устали! А впрочем…

Книга захлопнулась. Звякнула вилка. Шу взялся за пирог.

– Что, совсем голодно?

– Нет, – сертан мотнул головой, – просто, второй параграф дочитал. Да и ты третий начать не дашь.

– Так, что нас могло сопровождать весь день, за исключением гогота Ювхи?

Шу вздохнул, запихнул в пасть остатки куска и плюхнулся на кровать, рядом с кейвом, задумавшись пожевывая корку пирога. «Вазы цветов? Они были на каждом столе. Если цветы, как символ скоротечности времени… Они же вянут! Нет, так они точно не поймают время, оно просочиться через решетку. Что еще было? Поющая чаша, обеденная, куча камер, приборы, скатерти, карандаши, Султан?» И, все-таки, он запомнился Шу. По крайней мере, добротой и отзывчивостью. Акейр не способна дать ответ даже на самый простой вопрос, она бы просто взорвалась на месте.

– Султан сказал в кафе нет часов.

– Да, их там действительно нет, – кивнул Скар, покачивая на когте будильник. – Место безвременья, – он повернулся к Шу. – Может, нужно было накрыть клеткой «Вуивру»?

Шу покачал головой, подперев щеку лапой, рассматривая потрепанный ковер на полу.

– Или же…

Скарнар всмотрелся. На когте, подобно маятнику временных часов, чьи шестеренки отсчитывают вечность, качался из стороны в сторону старый будильник.

***

– Алай!

Стук в дверь.

– Усум!

Дверь затрещала снова.

– Откройте! – Шу вновь заколотил бирюзовой лапой по деревянной хлипкой дощечке, что в этом домике называли дверью.

– Может, их нет дома? – Скарнар стоял позади, потряхивая в лапе старый будильник.

Сертан отошел от двери, задумавшись.

– Нет, Усум точно там, она работает по сменам. Сегодня не ее день, – и Шу продолжил долбиться в трещащую дверь.

Насколько бы хлипкой она не была (или же им так только казалась), выломать ее еще никто не решился. В местных дворах песчаных домов о грабежах не слышали уже несколько месяцев, а приличные сертаны и кейвы не входят в дом, даже если дверь открыта и свисает на петлях. И уж тем более они не выламываются в двери. Но, глядя на брата, Скарнар мог сделать вывод, что его целью было как раз лишить дверь способности открываться и закрываться. У него неплохо получалось. Еще чуть-чуть и дверца вывалилась бы на порог, если бы Шу не обдало ветром открывшегося прохода, ударив по морде.

– Чего ты верещишь? – Усум терпеливым барханом надвинулась из-за двери.

Шу не ответил, пытаясь растереть морду, получившую шлепок от увесистой лапы.

– Ну наконец-то, – Скарнар выплыл из тени, пройдя к входу, присаживаясь перед маленькой сертанкой. – Алай дома?

– А что? – Усум задрала голову как можно выше, наградив собеседника грозным взглядом. – Ждешь, пока он прибежит за тобой и будет вертеться у лап, как птенец ⁴³ибиса?

– Нет, – Скарнар поднялся, выпрямившись, – скорее, как молодая гиена, от которой, между прочим, трудно отвертеться.

– Ну а зачем он тебе еще мог понадобиться?

Кейв оперся лапой с крылом о стену.

– Помнишь, начитавшись книжки по биологии, он решил ловить в пустыне бабочку.

– Ну?

– А поняв, что бабочек не сыскать, решил найти попугая, но, в итоге, пошел за пустынником. Алай, тогда, купил на рынке замызганную клетку, но, не поймав заветного существа, оставил дома. Он несколько раз пытался продать ее, да не вышло. Так вот, нам нужна эта клетка.

Усум, сохраняя серьезное выражение морды, хотела что-то ответить, пока из коридора не послышалось звонкое: «Кого принесло? Мы в нарды не доиграли!» Угрюмая сертанка тяжело вздохнула и не успела крикнуть: «Сейчас!», – как в проеме уже появилась точная копия песчаной морды.

– О, Скарнар, ты тут! – мальчишка повернул голову к сестре. – А чего сразу не сказала? Играем в регби?

Усум толкнула близнеца в сторону.

– Он тут по делу.

Алай снова высунулся в дверной проем.

– Куанко принес? – близнец все дальше исчезал за проемом, пока его выталкивала сестра. – А то, мой ножом прорезали в прошлый раз. Обидно было!

– Интересно, как это было, – Прошептал Шу.

– Да ты пропустил, там кому-то Скар не понравился. А мой мяч тут причем?

Облегченно вздохнув, Усум отошла с порога, потирая морду.

– Язык распускать меньше надо, – она задумалась, вспоминая куда бы они могли деть клетку. – Ее теперь, поди, отыщи. У Алая все теряется.

«Не правда!», – послышалось издалека, – «Нарды-то я сберег». Дверь, а точнее то, что от нее осталось, со скрипом закрылась, перед этим пропустив гостей. В нише стены у входа расположилась высеченная деревянная статуэтка Агран, умиротворенно покоившейся в позе лотоса в окружении затухших свечей и засохшего гибискуса.

За первой дверью перед входом все кипело и скворчало. Усум провела гостей через коридор, выходя в комнату с открытой дверью. Комнатушка разделилась на две части, неровно раздвоившись. Стол и стол, кровать и кровать. Здесь у каждой уместились одинаковые тряпичные коврики, один из которых был поглубже запихан под кровать. У каждой тумбочка. На одной стояла в глиняном горшке верблюжья. Только небольшое окошко с землянистыми шторками в этой комнате было одно. Здесь стояла дверь, пробираясь к которой, Усум лапами распихивала разбросанные рубахи, шаровары, сдутый куанко и разложенные нарды. За дверью уместился заваленный склад. Это они называли кладовой.

– Не обращайте внимание на…

– Срач, – закончил довольный Алай.

Усум одарила его снисходительным взглядом, словно признавая полоумие брата и жалея, что оставшуюся жизнь придется провести с ним в одной комнате.

– Извиняемся за отсутствие надлежащей уборки.

Сертанка кое-как просочилась через груды ящиков с пыльным ⁴⁴бататом, перевернутый верх колесами велосипед, пустые ящики, разбитые кувшины и крынки. Чего там только не было: стопами сложенные перевязанные книги, ростом достигавшие Шу, манекен с приколотой булавками тканью, собирающейся в сари горчичного цвета, свитки в ящиках, завявшие кусты ананаса и веерная пальма. Здесь грудились мешки с чем-то неясным, подносы и ибрики, сервизы пыльных армуд, не затронутых временем, проведенным в кругу семьи. Высились высеченные из дерева статуэтки Агран без веера лап или же без морды.

Алай прошел последним, осматривая небольшое помещение.

– Да, просто, после папиной смерти никто не убирался здесь, – поймав на себе укоризненный взгляд близнеца, сертан пожал плечами. – Это была его обязанность.

Шу всмотрелся в недоделанные статуэтки богини.

– Ваша мама занимается резьбой?

– Да не, – Алай выхватил из лап статуэтку, водрузив на полку, – папа занимался, все никак Агран доделать не мог. Но доделал, как оказалось. И неплохо, так, вышло.

Усум столкнула велосипед в сторону, разгребая со Скарнаром ящики.

– Ничего страшного, это не было великой потерей, – произнесла сестра, бесстрастно отодвинув ящик с розоватым картофелем.

– Да, – Алай двинул другой ящик, пропуская Шу, – он расхрабрился и готов был создавать ее лики из древесины, желая продать. А потом, на скупке чурбаков, его задавило срубленное ⁴⁵удовое дерево.

– Это был несчастный случай, – добавила Усум.

– Думай как хочешь, – отмахнулся Алай.

Они уперлись в ящик, друг напротив друга, двинув его в сторону. За нагромождением коробок и мешков, в укромном местечке не до конца задвинутого ящика покоилась клетка с проржавевшими прутьями.

– Ну что, – Алай с грохотом вытащил увесистую клетку, – и до нее добралось время, – он с трудом двинул рычажком, открыв скрипящую дверцу.

Скарнар, с чувством выполненного долга, поставил внутрь старый будильник. Дверца с грохотом закрылась, рычажок щелкнул. Усум, скрестив лапы, наблюдала за торжественным моментом. Следила за тем, как Шу, словно ужаленный, скакал вокруг клетки с часами, чуть ли не подпрыгивая.

– И в чем суть всей этой процессии?

Они молча восторженно смотрели на пошарпанный бордовый будильник, пересеченный тонкими рыжими, осыпающимися песком, прутьями.

– Безвременье.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 7

– Скарнар вставай!

Бирюзовый силуэт прыгал и вертелся, дергая килим.

– Уже утро! Вставай!

Солнце, переливаясь в зеленых стеклышках, спешило в комнату, бросаясь на кровать. Сговорившись с Шу, оно светило прямо в глаза еще сонному кейву, принявшему тщетные попытки укрыться сползающим одеялом.

– Отстань, – черная лапа взметнулась в воздух и упала на кровать, возясь из стороны в сторону в поисках килима.

– Ты обещал сплести со мной венок.

Скарнар повернулся на другой бок.

– А ты обещал, что я высплюсь после кафе.

Шу швырнул килим на пол и задумался. У окна прозвенели стеклышки. Скарнар наконец раскрыл зеленый глаз, всматриваясь в песчаную стену. Что-то блеснуло, пробежалось по ней. По стенке скакал беззаботный солнечный зайчик, поблескивающий зеленым боком. Шу! Когда он оставит в покое… Кейв медленно обернулся. Сертан на оконной раме приветственно взмахнул лапой. Солнце сверкнуло в стеклышке.

– Ой.

С шорохом усевшись на кровати Скар закрыл глаза, бормоча что-то бессвязное.

– Я не специально.

Стеклышки звякнули.

– Зато, ты проснулся, – Шу замолчал, походив туда-сюда и наконец остановился. – Очень больно?

– Оставь меня в покое, – кейв спрыгнул с кровати, поклацал к двери и громыхнул ей.

Сертан постоял у кровати еще немного, не отрываясь от закрывшейся дверцы. Шу обернулся к окну, рассматривая неподвижные стекла.

– Видимо, придется мне плести венок одному.

На кухне в корзине лежали почти те же апельсины, которые раньше принесли в ведрах ребята. Почти те же потому, что от апельсинов от них остались лишь шкурки, ведь вся мякоть ушла на пироги. Цедру следовало определить как можно быстрее, потому, мама с раннего утра нарезала их кубиками, складывая в кастрюлю. Скарнар угрюмо поедал плов, что грудой высился в ⁴⁶лягане. Встал брат сегодня совсем не с той лапы. Шу, позабыв о горке риса с шафраном, изучал список дел на лето. Торжественно окунув перо в чернильницу, он вычеркнул: «заточить время в клетку». Теперь, настало время венка.

– Не пожалею на него времени. А я сегодня венок из перца сплету.

Его оптимистичный настрой остался безответным. Скарнар повозил вилкой по тарелке, пробубнил что-то и продолжил завтракать. Нож у столешниц продолжал стучать, разрезая корки. Вот и в кастрюлю посыпался новый водопад оранжевой мозаики.

– Хорошо милый, делай как задумал.

– Делай как задумал? – Шу уткнулся в тарелку с рисом. – Это не утешает.

– Если выполнять собственный план для тебя трагедия, – Скарнар сложил лапами на крыльях посуду в раковину, – то не понятно зачем тебе он вообще нужен, – кейв исчез за поворотом, скрывшись в комнате.

Мама вздохнула.

– День у него сегодня не задался.

Нож снова застучал, со скрипом свежей корки разрезая цедру. Кухня продолжала наполняться свежим запахом цитруса.

Песчаные тропки дворов вились мелкими дорогами пустынь. Горячее солнце уже облизывало верхние окна домиков. С недалекой песчаной пустоши долетал, отсеянный домами, жаркий ветер молодого самума. Все замерло. В небесах лениво пролетала стая ибисов. В теплых стенах слышался шорох песка. Удоды только распускали хохолки на ветках акаций. Пустынники, зарывшись в ямы, боязливо вытягивали мордочку из песка. На окраине городка Ракшид, не далеко от центральной ярморочной площади высились руины былого храма.

Песчаные колонны его утопали в песке, а над начинающейся пустыней возвышался кобальтовый купол, занесенный годами муссонов. Когда-то, сюда приходили жители былого Ракшида, моля Агран об обильном урожае, здоровье скота и спокойном безмятежном дожде. Сколько лап оббили порог храма можно было высчитывать по царапинам, трещинам и сколам, запечатлевшим веру народа. Но храм старел и трещины колоннад теперь просили жителей смилостивиться, оставить молитвы, зная, что осталось священному месту совсем не долго. Высокие кариатиды сертанок рыдали в отчаянии. Но жители городка приходили снова, в таких количествах, словно каждая новая трещина звала в храм еще троих. Народ знал, народ чувствовал незримые слезы колонн и, все же, спешил, предсказывая скорейшую смерть священного места, словно, пытаясь проститься с ним в последний раз.

В один из дней, в первый день начала муссонов, грянула гроза. Дороги окутал золотой туман пыли. Гром слышался на другом конце городка. И рокот не унимался еще долго. Сертаны и кейвы высыпали на улицу, дороги перекрыты, караваны остановлены, повозки застыли на путях. Жители смотрели на пораженный купол, сброшенный ослабевшими переломанными колоннами.

Остатки храма, что забирала себе мать-пустыня, выглядывали из мелких бархан. Вокруг них умерло все, кроме рассыпчатых крон шинуса. Длинные гибкие ветки с листочками, похожими на вечнозеленые перья, колыхались на ветру. На солнце поблескивал в красноватой бумажной оболочке перец, гроздями увивший ветки. Бывает, ветер покачивает ветви, а они с шорохом ссыпают пряные зерна на песчаную дорогу и жаркий пустынный аромат пыли и песка смешивается с терпким запахом пряностей.

Они любили сидеть здесь. Шу и Скарнар на краю мира, на заре цивилизации. Здесь, в тени гибких ветвей, поющих мантры под шорох ветра, братья проводили часы, наблюдая за многовековой борьбой пустыни с временем. Здесь прошли вечера, когда они, прислонившись спинами к крепкому бугорчатому стволу, следили за кричащим клином пустынников, пролетавшем черными силуэтами змеек. А там, вдалеке, за темным неясным разрушенным храмом, садилось горящее солнце. Оно, словно далекий создатель, приблизившись к миру, удовлетворенно кивало и со спокойствием уходило все дальше, за горизонт песков, уступая место прохладной ночи.

Здесь слышались рассказы. С утра до вечера, поддавшись размеренному ритму жизни пустынь, они сидели под поющим перцем. Шу, Алай у Скарнара и Усум в сторонке, почитывая энциклопедию о кактусах. И черный кейв, обхватив брата и Алая лапами на крыльях, указывал когтем в темнеющее небо.

«Видишь, созвездие, похожее на неровный четырехугольник? Это кутруба». Тогда, Алай, еще более нетерпеливый в детстве, поворачивал песчаную морду к рассказчику. «Кутруба?», – слышалось знакомое слово, навевающее благоговейный страх. Скарнар медленно кивал, вновь указывая на небосвод. «А там, кривая линия из звезд». Алай подскакивал, оборачиваясь к кейву. «А это кто?» Но, к его огорчению, на вопрос отвечала Усум.

Захлопнув книгу, она взглянула на звезды. «Ювха. Дева со змеиным телом. Она с кутрубой якшается, да непослушных детей к нему таскает». Близнец обиженно надувался, падая спиной на грубый ствол шинуса. Усум тихо посмеивалась, да снова шелестела листами энциклопедии. В тон Скарнару, стараясь не мешать рассказу, в сухих кустах пели цикады.

– Цикады!

Где-то недалеко слышался зов.

– Я знаю, вы где-то здесь!

Шу обернулся, всматриваясь в песчаные долины саванны, накрытые то высокими сухими травами, то редкими деревцами акаций. Трава шуршала. Бирюзовый сертан отшатнулся. Кто здесь только не обитал! Гиены, мелкие львы, шакалы, а то и… гюрза! Спрятавшись за стволом шинуса Шу помотал мордочкой. Как же он не любил змей! Кусты раздвигались, подгибая колосья ⁴⁷слоновой травы. Голос слышался близко:

– Удод поет на ветке, – шорох. Все замерло и колосья вновь ходили под потоками ветра, – львица лезет к деткам, – трава прогнулась в другую сторону и замерла, – гиена стала громко выть, – песок зашептал, – выходи ‒ тебе водить! Поймал!

Песчаная гурьба кубарем вывалилось из высоких зарослей колосящейся травы. На занесенную дорогу начинающейся пустыни вывалился Алай. Он держал лапы вытянутыми и сомкнутыми. Не заметив Шу, сертан всмотрелся одним темным глазом в кулак из лап и печально разомкнул их, обернувшись в сторону слоновой травы.

– Ушла, значит.

– Привет, Алай, – Шу медленно вышел из-за дерева.

Собеседник подскочил, обернулся и злобно уставился на сертана коричневыми глазками.

– Чего, теперь еще и приличных сертан выслеживать вздумал?

Шу ухватился за низкие ветки перца, медленно взбираясь на дерево.

– Кто бы говорил.

Собеседник фыркнул и уселся под деревом, вытаскивая из кармана шаровар что-то завернутое в пергамент.

– Будто тебе есть в чем меня винить.

Ветка под лапами прогнулась и Шу выбрал другую. Устроившись поудобнее, он рассматривал самые длинные лозы.

– Говорят, кто-то рассказал Скарнару о его брате, что вертелся у дома Карки.

Алай задумался, прошуршал пергаментом. Отыскав что-то похожее на бутерброд, мальчишка принялся жевать, взмахнув лапой.

– А! Это. Чистая случайность. Усум, начитавшись энциклопедий, заявила, что ей обязательно нужна верблюжья колючка и без нее она не проживет. Потому, пришлось тащиться с ней на базар, чтобы дома со скуки не подохнуть. А то: «помой посуду!», «вымой пол!» А как домой возвращались, там и ты шмыгнул в аллеи. Так что, больно ты мне нужен.

– Ага, – присмотревшись к веткам, Шу вырвал несколько штук и полез вниз, в поисках новых. – И мой брат, хочешь сказать, тебя тоже не интересует.

Алай взмахнул лапой с хлебом и чем-то красноватым.

– Он другое дело!

– Как же.

Ветка треснула, подарив еще с десяток гибких прутьев с осыпающимся перцем.

– Нет, правда, – песчаный сертан запихнул пергамент в карман. – Он мудр. А еще, знает, что такое ответственность. Ну и лидерских способностей не занимать! У него многому можно научиться. Я, даже, завидую.

Шу спрыгнул с шинуса, всколыхнув облака песчаной пыли и плюхнулся у дерева, разгребая сорванные ветки.

– Зря завидуешь, – он украдкой взглянул на последний кусок с хлебом, которой заглотил его собеседник. – Это что?

Алай повернулся.

– Чефо?

– То, что было в пергаменте.

– А, – мальчишка снова свалился на ствол дерева, – грудинка со специями.

Шу задумался, медленно складывая ветки перца друг на друга, пытаясь переплести.

– Чья грудинка?

– Не, Шу. Ну, ты странный, – сертан всмотрелся в виднеющиеся остатки храма, там, впереди. – Свинная, конечно.

Шу подскочил. Да так, словно место его наполнилось раскаленными углями.

– Свинная?

– Ага.

– Сдурел, что ли? – он походил туда-сюда по песку, что уже нагревался дневным солнцем. – А как же Агран? И заповеди? Нам нельзя мясо!

Алай все продолжал всматриваться в разрушенный храм, заносимый песком.

– Папа говорил: «неважно, что мы едим. Важно лишь то, как мы относимся к религии и следуем ли ее духовным заповедям». И даже если мясо нельзя, с диабетом, что, подохнуть что ли?

Шу замолчал, медленно усевшись у дерева, задумчиво сплетая ветки шинуса.

– Да и потом, – песчаный сертан накрыл пергаментом солнце, что стояло высоко над необъятной пустыней, – даже если солнце закрыть, оно сиять от этого не перестанет.

– Солнце? – бирюзовый сертан взглянул на лучи, что просачивались среди гнущихся ветвей, облепленных мелким красноватым перечным виноградом. – Солнце не престанет. Причем тут это?

– Я не перестану верить в Агран, даже если буду есть свинину или курицу, или, даже, говядину. Да и кто бы познакомил Карфу со Скарнаром, если бы не я?

– Ну да, у нас одна такая лавка.

– А еще, я сегодня, пока собирался цикад ловить, видел твоего брата.

Шу вслушался, не отвлекаясь от переплетения веток.

– Он шел к лавке. Влюбился, дурачок.

Шу печально вздохнул. От этого никуда не деться.

– Дурачок, – кивнул он. Желая отвлечься, мальчишка задумался. – А зачем тебе цикады?

– А, – Алай наконец повернулся к нему, – я варана на днях поймал! В пустыне, представляешь! – он замолчал. – Еще имя ему не придумал. Но это позже! Сначала накормить надо, вот я и искал цикад, да только они днем спят. Надо ночью искать, чтобы трещали.

– Варана?

– Ага, под кровать забился и шипит. Ну я и попросил приглядеть Усум. Она все равно на флейте играет, бездельница. Вы у меня клетку забрали, так бы я варана туда посадил.

Шу хотел заметить, что клетка им с братом, на самом деле, не так уж и нужна, но Алай отмахнулся.

– Да ладно, я ему коробку найду, будет домик. Лучше скажи, что ты тут забыл.

Бирюзовый сертан прошуршал погремушками перца, сплетающегося в венок.

– Еще один план на лето. Лето. Уходящее лето. Я хотел венок из ромашек, но они тут не растут.

– Это такие цветки с желтой середкой? Не смотри на меня так, просто Усум перечитала все энциклопедии по родным краям и принялась за ботанику других континентов. Неймется ей.

– Ага.

А впрочем, если бы Шу когда-нибудь встретил Усум в качестве официанта, никогда бы не пришло в голову, что эта сертанка играет на флейте, знает ботанику, знакома с кутрубой и ювхой, созвездиями и даже уживается в одной комнате с таким переменчивым братом.

– Кутруба, – звучал шепот сквозь постукивающие ветки гремящего перца.

– Чего?

– Мне нужно кое-что уточнить у Гюнема.

– А, у него постоянно кто-то что-то хочет уточнить. Ну пойдем, мне как раз к дому, провожу, – Алай поднялся с песчаной тропы, стряхивая с рубахи и шаровар занесенные ветром песчинки.

Шу взглянул на готовый венок. А что толку нести домой? Здесь оставить ‒ жалко. Воспоминания. Иногда, ими нужно делиться с окружающими. Он подошел к песчаному сертану, что тщетно пытался стряхнуть весь песок с брюк, и водрузил ему на голову венок, топорщащийся ветками. Он был подобен клубку гремучих змей, предупредительно выставивших хвосты. Алай покрутил у когтей опадающие красные горошки перца, тряхнув головой, поправляя венок.

– А это за что? Луше бы из пустынной мяты сплел.

– Это, – Шу указал на венок, – за оказанное внимание.

***

Деревянные фигурки верблюдов покачивались на теплых порывах ветра, пытаясь сбежать с ним в другие края, подальше от осени. Но их удерживали нити. Пошарпанная дверь стойко выносила порывы песчинок, шлифующих поверхность.

– Ну вот, – Алай нетерпеливо постоял, поднимаясь с пятки на носок и шаркнув, развернулся, продолжая путь во дворах. Постукивал перцем венок. – Удачи! Может, еще увидимся, – песчаная лапа ненадолго поднялась на прощание. Фигурка медленно отходила все дальше и дальше, пока не исчезла за углом.

«Может, еще увидимся». Может? А может и нет?

– Подожди, – Шу обернулся.

Во дворе проходили одинокие сертаны. Он осмотрелся. Алай ушел.

– Ничего.

Мальчишка прошел к двери, с силой толкнув ее. Верблюды, на последнем издыхании, боднули поющие соломинки. Здесь было обманчиво тепло и безветренно.

Лабиринты шерстяных ковров скрывали голые стелы лжи, а в середине завешенной килимами комнаты ютился покрытый стол с креслами. Сертан осмотрелся. Тишина выжидающе затаилась в углах. Он прошел к столу, рассматривая поблескивающий ибрик, что отражал красный калейдоскоп тканых ковров. Узоры перетекали по металлической поверхности, подобно ярким рекам, вплетая пятна неразборчивого орнамента. Они кружили, извивались, образуя хищные щелки змеиных глаз, стараясь ввести в забытие. Шу тряхнул головой, стараясь отвести взгляд. На столе у ибрика стояли только две армуды на тонких блюдцах.

– Подождите…

– А, Шу!

Сертан подскочил и оступился, плюхнувшись в кресло. Гюнем проскользнул мимо заученной дорожки коврового лабиринта с двумя пиалами в зеленоватых лапах. С интересом взглянув на гостя, он добродушно улыбнулся.

– Все верно, располагайся, – хозяин лавки со стуком уложил пиалы у ибрика. – А я за сахаром.

Шу еле нащупал подлокотники кресла, вцепившись в них, пытаясь подняться. Он рассмотрел стол, накрытый полотном с барханными и караваном.

– Всего, – он взглянул на поблескивающие армуды, – две?

– О, да! – ковер отогнулся и из-за него выплыл Гюнем. – Мне подумалось, сегодня отличный день для всего лишь двух. И, смотри какая удача! Ты пришел.

В лапах у него громоздились пирамиды тарелок. Чего там только не было! На пиале с кристаллами сахара уместилось блюдо с лукумом, на нем восседала пахлава. В другой лапе на тарелке с горячим мсэменом воздвиглись облачка пишмание. Сертан разложил тарелки и блюда, а Шу следил за сладостями, подсчитывая посуду. Один, два… Пять, шесть… Гюнем замер, задумавшись, удерживая навису тарелку с пишмание. Фиолетовые глаза сверкнули в теплом мраке.

– Что же тебя привело, Шу?

Тарелка стукнула, улегшись на столе. Семь.

– Я? – сертан уселся поглубже в кресло. – Хотел спросить насчет Вуивры.

– А-а-а, – протянул Гюнем, улыбаясь, – тогда, я за полотенцами.

Спина в темной рубахе скрылась за коврами и Шу со вздохом скатился с кресла. Он аккуратно поднял длинное полотно стола, заглянув под него. В тени, стоял шестой пуфик.

– Конечно, – сертан опустил скатерть, болтая лапами и рассматривая пиалы у ибрика.

Чай, друзы сахара и какие-то листки. От них тянуло мятной горечью, высушенной палящим солнцем. Скрученные листья поблескивали серебряным налетом молодости, стертым пустынной пылью. Гюнем присел напротив, установив поднос с двумя теплыми свернутыми полотенцами. Они наполняли комнату дурманящим запахом лимонного щербета.

– Ты сказал что-то про Вуивру? – сертан отер лапы, отложив полотенце, ожидая гостя.

Полный поднос спрятался под столом.

– Да, мне показалось…

Шу следил за тихим кипятком, наполняющим армуды. За темными листками чая, опадающими на дно тонкой стеклянной чаши. Дальше, словно лодочки по реке, поплыли незнакомые листочки, припорошенные пустынными инеем.

– Интересно? – Гюнем расставил армуды по блюдцам, звякнув, расположив перед гостем чашку. – Пустынная мята. Прекрасна, не так ли?

– Ага, – Шу подтолкнул когтем листок, и он закружился по поверхности темного маленького озера.

– Мне удалось отыскать ее на рынке у одного продавца, что вел караван. Бедуины. Достаточно интересные личности, а сколько историй они могу поведать…

Серебристый лист крутился все медленнее, все неохотнее попадая в мелкие водовороты, указывая концом-стрелкой то на один край чаши, то на другой. Как компас. Как часы.

–… он сказал, что везет товары из одного города в другой, а однажды, даже, случилось ему пересечь границу…

– Часы.

Гюнем смолк, складывая кристаллы сахара в армуду, не сводя зеленых глаз с мальчишки.

– Часы?

Шу мотнул мордой и, вышвырнув не утонувший листок из чаши, принялся за чай. Теплая жидкость горечью обожгла горло. Армуда звякнула о блюдце, а Шу все следил за длинной ложкой, перемешивающей тающие кристаллы на дне чаши.

– Время летит достаточно быстро, Шу.

Здесь жарко.

– События сменяют друг друга со скоростью стада конгони.

В горло вцепилась пустынная сухость, прижав язык.

– Время неисчеслимо в цифрах, для него свойственны поступки.

Полотно стола вытекло на пол, разъезжаясь оазисом.

– Сколько всего. Воспоминания. А, ведь, мы запоминаем только важное.

Воды пустынного озера тянули за собой теплыми кристальными потоками.

– Время исчезает, когда мы исчисляем его в поступках. Не значит ли это, что его не существует вовсе?

Две голубые искры сверкнули. Тепло, бирюзовая темнота, шум воды.

– Но ведь, ты пришел совсем по другой причине. Тебе не интересно время, ты бежишь от него. Не сбежать, увы. Не спеши отчаиваться, потому что мы способны останавливать его. Не к этому ли ты шел?

Сертан осмотрелся, но голубая тьма молчала, пропуская, вместо тишины, звуки волн. Здесь не было ничего. И ничего же и составляло пространство. Из него здесь строилось окружение, перспектива, близкая и дальняя темнота, спокойно шуршащая ручьями.

– Я не говорил об этом, – ответил Шу. – Откуда вам знать?

Звуки волн накрыл добродушный смех.

– А откуда нам знать о существовании времени?

Откуда?

– Некоторые вещи мы слышим от общества, некоторые запоминаем из опыта, а до каких-то просто догадываемся. У каждого свой путь, Шу. И, ведь, это я говорю тебе не впервые.

Синяя тьма молчала. Мальчишка улегся на ней, свернувшись, слушая шум воды.

– Это не ответ.

– Может и нет. Почему я должен отвечать на твои вопросы? Лучше, скажи, разве, время для тебя не замерло на Скарнаре?

Сертан подскочил, осматриваясь.

– Это не правда, – он медленно поднялся, шагая подальше от того места, где был, приходя в то же самое «ничто», звучавшее точно так же. Непонятно, ушел он с того места, где лежал, или же остался там, не сдвинувшись ни на шаг.

– Ты уверен?

Вода медленно шуршала, плеском оседая в пустой голове. Рот открывался, но язык не ворочался. Шу знал, что хотел ответить, но мысли вылетели из головы. Он метался где-то там, внутри, в поисках таких простых слов. А потом, они вернулись. Мальчишка послушал их и мотнул гловой.

– Они же не мои.

Где-то там, в глубине, послышался другой голос: «Я отвечу». Сертан бросился в сторону, но рядом никого не было. Он хотел крикнуть: «Нет!», – но было поздно. В темноте загоралось изображение, как в кинотеатре, огромный экран из самодельного проектора. Когда-то, они с братом приходили на просмотр фильмов в одном из домишек. В этот раз это был не фильм. В темноте на экране отражался стол. Ничего не изменилось. Так же застелен полотном с верблюдами и на нем тарелки со сладостями, и блестящие темным чаем армуды. И по другую сторону Гюнем, беззаботно позвякивал чайной ложкой, перемешивая жеоды сахара.

Шу подошел ближе к освещенному экрану, рассматривая картинку. Он взмахнул лапой, но на экране она не появилась. Он повернулся, но картинка не изменилась.

– Эй! – крикнул Шу в голубую темноту и эхо плещущихся волн ответило тишиной. Он отпрянул от экрана. Изображение все уменьшалось и уменьшалось. – Где я?

Картинка на экране показала чашку с листками. В скором времени она звякнула, встав на блюдце. Экран чуть поднялся и на настоящего Шу смотрела пара темных глаз Гюнема. Он смотрел, видел, понимал. Мальчишка подскочил к экрану, уперевшись в него лапами.

– Ты уверен? – послышался знакомый голос владельца ковровой лавки.

– В чем? – прошептал Шу.

Но экран молчал, а тот, кто теперь говорил за мальчишку, не решился отвечать на вопрос.

– Замерло ли время на Скарнаре?

Шу вслушался в голос из экрана. Мыслей ответить так у него не было. Мысли могут разделиться? Если так, то, теперь здесь вмещаются мысли двоих. Раньше, когда говорил и думал Шу, он отвечал только своими мыслями, а идеи и просьбы откуда-то изнутри, чужие мысли, которые ему не нравились, уходили на задний план и оставались неозвученными. Кажется, теперь неозвученные мысли выставили Шу на задворки памяти. Какого это, забытие?

– Да, есть такое.

Шу поднял голову, глядя на экран. Гюнем с интересом слушал. Когти со скрежетом прошлись по изображению.

– Это не так!

Шорох волн заглушил крики.

– Я не это хотел сказать!

Но не его голос продолжал:

– От этого никуда не деться.

Шу рухнул у экрана, вслушиваясь в чужую речь.

– Как бы он не старался уйти или сбежать это осознание всегда догоняет.

Мальчишка взглянул на недрогнувший экран.

– Ты меня слышишь?

Голос продолжал:

– Иногда, что-то мне говорит, словно, так и должно было случиться. Это неизбежно. Брат все равно будет меньше обращать на него внимание…

Сертан подскочил, громыхнув кулаками по экрану.

– Выпусти меня.

–… всему свое время.

Чужой голос замолчал. Прозвенела чайная ложка.

– Неизбежность, – продолжал рассказчик, – иногда, она нас двигает вперед. Так что, может, оно и к лучшему?

Вода смолкла. Потоки исчезли, экран погас. Похолодало. Что-то обожгло лапу. Шу отдернул ее. Рядом стояла стеклянная вытянутая армуда. На столе поблескивали пучки пишмание и масляный мсэмэн. Шу двинул лапой, и она, с клацаньем когтей, согнулась. Потрогал голову, взглянув на Гюнема.

– Мудрые мысли, – собеседник еле заметно кивнул, отпивая чай.

Полотно с караваном, обжигающие чаши.

– Какой кошмар, – прошептал Шу, с удивлением обнаружив, что его мысли и слова теперь слышны. – Это «не я».

Армуда звякнула. Гюнем выпрямился, усмехнувшись.

– Что, «не ты»?

Шу подскочил с кресла. Чаша упала, разливая на силуэты караванов темный чай и лодочки мяты. «Что, «не ты?»», – хихикнул голос где-то в мыслях. Лапа больно ударила по голове. «Осторожнее, так и до сотрясения не далеко!», – предупредил «не я». Лапы гулко впечатались в голову.

– Тихо, тихо! – шаг-другой, он врезался в стул. – Вы!

Коготь указал на Гюнема, мирно допивающего чай.

– Это все вы и эти листья!

– Ну что за глупости? – сертан добродушно улыбнулся.

– Вы ‒ кутруба! Шесть стульев, шесть тарелок…

Армуда звякнула, встав на блюдце.

– Семь, – аккуратно поправил владелец лавки.

– Это вы заставили… Ненавижу!

– Кого?

– Вас, его, «не я»!

– Ты испытываешь такую ненависть к себе.

Шу замолчал, остановившись. «А, ведь, он говорит правду», – заметил «не я».

– С меня хватит!

Дверь захлопнулась. Звякнули верблюды.

***

Похолодало. Прохладный ветер пробирался в тени дворов, накрытых песчаными домами. Сквозняк трепал развешенные на нитях одежды, колыхал шаровары, напоминая о муссонах. Приближался сезон муссонов, а из списка не лето была выполнена только половина. В лучше случае у Шу был еще месяц. Широкая дворовая дорожка полнилась прохожими: дети бегали друг за другом, взметая пыль. Уставшие взрослые несли корзины, ломящиеся от специй базара. В толпе бегали тощие собаки. Шерсть их напоминала черствый полежавший на солнце хлеб. Они клацали когтями, высунув язык, трясли мордами, пытаясь стряхнуть с себя песчаную пыль и, наконец, зевая, укладывались небольшой стайкой у теплых стен.

Шуршал песок под когтями. Проходы и мавританские арки стен тянули за собой, просили сойти с пути, убежать в неизвестность, сокрытья в глинобитных стенах. Провести разгоряченной лапой по прохладным барельефам стены, заглянуть во дворик невысоких ⁴⁸риад и, забыв обо всем, следить за тенями резной лампы, покачивающейся во время мимолетных дуновений пустынного ветра.

Шу осмотрелся. Туда ли он шел? Стены, коридор двора, сертаны. Он сделал еще шаг, обратив внимание на дверь. Чем-то она ему показалась знакомой. Сырой запах тянул туда, внутрь. Кажется, он здесь уже был… Показалось? Мальчишка вслушался. Нет и правда! За дверью слышался шепот, восклицания и возмущенный вскрик. Шу попятился, что-то с силой тянуло назад, подальше от двери. Он оглянулся, позади никого. Он сам тянул себя назад, словно зная, сейчас что-то…

– Мерзавец!

Темная дверь громыхнула и с треском приложилась к стене. На дорогу улицы вывалилось нечто черное и ощерившееся, подобно морскому ежу. В тени проема распахнувшейся двери сияли оранжевые глаза. Карфа закрывала морду.

– Чтобы лапы твоей здесь не было!

Дверь захлопнулась, взметнув клубья песчаной пыли. Расправившись, черный чешуйчатый клубок раскрылся, вырисовывая на песочном фоне длинную темную морду. Нефриты глаз застыли на закрытой двери. Если бы Шу был на месте кейва, он бы скрыл в них надежду, желавшую ожидать открытия двери, обиду за пыль, пущенную по двору, так еще и при свидетелях, сожаление… Нет. Камень таил злобу. Он сверкал ядом змеиных клыков, застыл пустельгой над саванной, воинственно выл в ночи одинокой гиеной. Он ненавидел, сжигал и резал.

– Недотрога, – Скарнар подскочил с места, отшагнув в сторону, но не собираясь уходить.

Шу постоял немного, все еще с недопониманием глядя на закрывшуюся дверь. Что-то шевельнулось внутри. Он обернулся. В темнеющем переулке, у арки, за поворотом. Карие глаза на песчаной мордочке. В лапах лежали окровавленные свертки пергамента с вытянутыми шерстяными копытами. Знакомые глаза смотрели на него, сверкая темным взглядом. Как узоры ибрика, как отсветы чаинок армуды, как блеск лучей на сахарных жеодах. Алай хихикнул, перехватил багровые свертки и скрылся.

На ветке печально пел удод. Зелеными волнами колосилась пыльная слоновая трава. Пустынники скакали у стволов высоких акаций, ворча, извиваясь и крякая. И все ожило, вышло из укрытий, вилось и танцевало, вдыхая дурманящий запах прогретой мятной горечи. Листья акаций шелестели, передавая весть о приходе вечера от одного дерева к другому. Нити змей, как пустынная поземка, выползли из нор, притаившись в сухой траве. Два силуэта, две угасающие тени, разлегшиеся на высушенной, покрытой трещинами земле. Лапа в лапу братья брели по чистой нетронутой природе. Сбоку, совсем недалеко, шумел вечерний город. Лучи солнца укрывали песчаные домики лоскутьями шафрановой органзы, вились кружевом в крытых переулках, падали на пол, пробираясь через деревянные решетки эркерных окон.

Прохладный ветер сметал пыль дорог. Между когтями возились песчинки. Братья шли поодаль от городка. Акации забирали гостей большими пушистыми ветвями с собой, в пустынный мирок летнего мгновения.

– И что она сказала? – Шу медленно шагал по просохшей земле, иногда рассматривая уставших рыжеватых птичек на ветках дерева.

– Что-то о… Ее мамы болтали. Кто-то сказал, что я прихожу к ней от скуки, просто так. Ради развлечения.

– И ты ее недослушал и…

– Хватит, – когти рассекли воздух. Темные лапы ускорили шаг. – Если ты здесь для того, чтобы насмехаться надо мной…

– Но, ты сам сказал, – Шу догнал брата, ухватившись за рукав, – к девчонкам не ходить. А теперь что? Ты говорил, что они глупые. А выходит, наоборот? А, вот, Усум…

– Да если бы ты знал, – Скарнар замедлился. – Я бы не считал их глупыми, если бы они не верили сплетням.

– Она и не верила.

Все замерло. Скар обернулся, взглянув на брата.

– О чем ты?

– Она услышала от матерей историю, хотела рассказать тебе. Потому что хотела знать правду от тебя, а не от…

– От кого?

Шу мотнул головой.

– Ты должен был послушать, поговорить, как это делают наши родители. Ты поспешил.

– Еще учить меня будешь?

Черная лапа потянула за собой. Природа отдалялась, закрываясь песчаными стенами домов. Они снова здесь.

– Почему все так сложно? Вот, нельзя было без истерик?

Шу молчал. Скарнар поступил не верно и это было ясно. Агран говорила: «Любовь едина». Для нее нет лишних проявлений. Но все должно держаться в рамках. И это звучало смешно. Богиня утверждала единство чувств и стремлений, а святые книги говорили, что свое сердце девушка отдает тому, с кем готова провести вечность. И отдать сердце она может только один раз. Что, если ее сердце забрали? Она хотела отдать, но не решилась. Это глупые вопросы, которые не должны тебя заботить, Шу! Но все же… Почему анклеты носят только сертанки, ведь, в браке состоит пара? Кто придумал эти правила? Кто писал святые книги? Кто создал традиции и что будет, если их не соблюдать? В чем виноваты те, у кого сердца забрали силой? Почему нет подобных свещенописаний и традиций для мальчишек? Наверное, есть, только, они не в свитках. Тогда, где они хранятся? И почему негласны? Ведь, если бы существовали писанные правила для всех, жизнь была бы справедливее. Но и сложнее, потому что правила нужно соблюдать, а создатели священных книг не хотели усложнять себе жизнь.

И они шли. Шли мимо улочек, проходили одинаковые дверные проемы. Дорога, покрывшаяся тенью лабиринта, петляла между арками. Бирюзовые лапы брели сами. Сначала медленно, потом быстрее. Шу отвлекся от мыслей, пытаясь притормозить, но лапы не слушались. Они мчались, спешили за братом, словно чужие. Песчинки и дорожная пыль уже не чувствовались. Лапа в лапе. Вскоре и ощущение знакомого тепла, и шорох когтей о ладонь исчезли. Жаркие всполохи безветренного воздуха пустыни не чувствовались. Ни холодно, ни жарко. Шу хотел встряхнуть головой, вспугнуть сонное состояние, но и голова не поворачивалась. Он все смотрел, смотрел на бегущие сами по себе лапы. «Поздно, Шу. Моя очередь», – слышался приближающийся голос.

Шорох воды, синяя темнота. Там вдали виднелось изображение. Шагающие лапы и, вот, уже виден и Скарнар. Угрюмый, он плелся по дороге, уставившись зелеными глазами в песчаную тропу. Интересно, он тоже иногда выпадает из самого себя? Скоро шорох воды прервал знакомый голос:

– Скар, ты сделал большую ошибку.

Черная морда медленно повернулась, всматриваясь в экран. Нет. Он смотрел дальше, глубже. Он смотрел на настоящего Шу.

– Какую еще?

– Ты забрал у нее сердце.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 8

Эль-Сэбет. Дороги, тропы и закоулки, подобно несущим жизнь венам, вели жителей в самое сердце городка. Сертаны и кейвы стекались в центр. Прогревающиеся ларьки, оттененные подвешенными покрывалами, вечный звон керамики, шорох ковров.

Шу сидел за прилавком, тоскливо разглядывая поблескивающие банки, доверху заполненные апельсиновыми цукатами. Посетителей сегодня было больше или же ему так только показалось? Мама попросила посидеть за лавкой, иначе не видать им сегодня обеда. А есть хотелось всем. Причем всегда и, со странной синхронностью, одновременно.

Кто бы знал, что они арендовали местечко зря? Прохожим было все равно на цукаты. Шу сначала предположил, что у гостей базара сформировалась какая-то необъяснимая ненависть именно к засахаренным апельсиновым коркам.

Когти бессмысленно перелистывали учебник географии. Текст нечитаем.

– Она говорила, что он сам уже ест! Я ему что, мамка? Ничего этот малыш, кроме бутылки, не ест! – темно-коричневая сертанка стояла перед ошеломленным кейвом, отогнувшимся от прилавка, надеясь, хоть таким образом, снизить обрушившуюся волну криков.

– Тут не может быть ошибки, – продавец развел зелеными лапами на крыльях.

– Ошибки? Ошибки, – сертанка перегнулась через прилавок, размахивая лапой так, словно вознамерилась разодрать лицо продавцу. – Я отправляла сертана сюда. Спрашивала: «Уши висят не вертолетом?» А в итоге что? – она вновь взмахнула лапами, указывая куда-то ниже прилавка. – Купила. А уши ‒ вертолет! – покупательница, дернув плетеную веревку в лапе, принялась покручивать длинным концом. – Еще, говорят, дети мощные, крупные! А он ‒ набор костей! Видимо, как должен выглядеть упитанный, она не понимает! Это не ошибка. Это сплошное шарлатанство!

Шу вслушался в беседу за соседним прилавком, прикрываясь учебником географии. Все равно дальше «азимута», в первом предложении параграфа, он ничего не прочтет.

– Вы, наверное, ошиблись, – кейв попятился, спотыкаясь о многочисленные клетки с птицами и живностью. – Я ее замена. Все претензии к вашему продавцу.

– Ну, так, покажите мне этого подлого продавца! Я верну ребенка, а вы мне золотой.

– Ничего не получится, она сегодня не работает, – продавец развел лапами. – Возвращайтесь завтра. Она тут будет, вы с ней все и обсудите.

– Конечно! – сертанка рывком выпрямилась, быстрым шагом направляясь подальше от злосчастной лавки, по дороге дергая веревку в лапе. – Вернусь я. Размечтались.

Шу, осознав, что все-таки высунул морду, вновь накрылся книжкой.

– Почем продаешь?

Мальчишка высунулся из-за книжки, глядя на ту самую сертанку.

– Пять медяков банка.

– Ишь че, по дешевке, – она потянулась к торбе, выбирая монетки из кошеля.

Послышался латунный звон колокольчика. Сначала Шу подумал, что так звенят монеты, а потом перегнулся через прилавок, ужаснувшись. Полотно, цвета хурмы (мамина гордость), радостно жевала мелкая уродливая тощая коза. Точнее, вполне себе можно было сказать и «козел». Только, опознавательных рогов у него еще не выросло. А потому, ютился он взъерошенным комком с длинными обвислыми ушами, тянущимися к земле. Коза (или козел) мирно опробовала покрывало, блея так, словно вместо ткани действительно уплетала хурму. Застыв, то ли от умиления, то ли от ужаса, Шу опомнился и бросился выдирать покрывало из цепких зубов. Увидев это, хозяйка дернула за веревку, сильными лапами раскрывая в разные стороны козью пасть.

– Эк, чудо! – она со злостью выдернула изжеванный конец покрывала, закинув его на прилавок. – Жрать, что ли, научился?

Шу поднял сброшенный конец, рассматривая через дырки сертанку с козой.

– Меня убьют.

– Ну ничего, – покупательница потрепала козленка по голове, звякнув монетками, – в праздники не убивают.

– Так, сегодня нет праздника, – сертан аккуратно сложил в торбу покупателя две банки цукатов.

– Ты что!

Сумка звякнула.

– Сегодня еще какой праздник! Во-первых, этот, – она указала на козла, – жрать научился наконец-то. А потом, сегодня верблюжьи скачки, – собеседница нагнулась к лавке, шепча: – Говорят, днем на площадь посланники сокола явятся! – она выпрямилась, с важным видом дернув веревку от козла. – Но, как по мне, они просто расфуфыренные сухари. Ладно, бывай! – она схватила торбу, взмахнула лапой на прощанье и повела козла дальше, оглашая базар звоном латунного колокольчика.

– Скарнар!

Кумкватная дверь распахнулась, хлопнув ставнями.

– Шу, – мама отвлеклась от вышивки, – не кричи так, садись за стол.

– Позже! – он звякнул мешком с банками и свернув за угол, распахнув дверь. – Скарнар!

Скар вытянулся, повернувшись к брату, разведя лапами на крыльях.

– Чего?

С шорохом из-под стола выкатилась раскрашенная лозами глиняная ваза. Лапа пихнула ее обратно.

– Расписываешь?

– Нет, – Скар вскочил со стула. – А ты чего…

– Но расписываешь же, – не унимался Шу. Он отогнутся чуть в сторону, рассматривая груды расписанных кувшинчиков, ваз и…

– Чего раскричался? – Скар шагнул, закрыв обзор.

– Кричал? А, ну, скачки скоро! – мальчишка взмахнул лапой перед далекой мордой собеседника. – Открывается, – Шу скакнул к кровати, – сезон скачек! – и плюхнулся на нее.

– Ага, – Скар скрестил лапы, – и ты хочешь, чтобы я пошел с тобой.

Мальчик поднял голову, задумавшись.

– Ну почему только с тобой? Можно и Алая с Усум позвать, – вспомнив недавние события, Шу помедлил: – Или только Усум…

Скарнар вздохнул, усаживаясь за стол.

– Не, Усум без Алая не берем.

– Но…

– Ты только подумай, – кисточки звякнули в банке, – это как ⁴⁹курабье без джема.

– Ну, – Шу попытался представить себе печенье с пустой серединкой, – это, уже получается, просто печенье.

– Да.

Хлопнул ящик с красками,

– Очень пресное и скучное печенье. Так что, нравиться тебе бегать ‒ иди, сбегай, позови и их.

– Еще чего.

Когти лап взбивали дворовую пыль.

– Ну, может, и нравиться бегать.

Дворик тянулся знакомой лентой цвета песчаных бархан.

– Зато, точно узнаю, что там было в голове, – Шу задумался, вспоминая захлопнувшуюся во дворах дверь и восклицания Карфы. – Ну что за глупость? Мы даже в одной команде играем, всегда! – бирюзовая лапа стукнула по сероватой двери. Шу сделал шаг назад, под звон банки в котомке. – Интересно…

– Уже иду! – послышался глухой голос. – Да? – На пороге стояла песчаная сертанка в зеленоватой джелабе. Хрусталь голубых глаз поблескивал на лучах, отражающихся от охровых стен. – Шу? Чем могу помочь?

– Я? – мальчик застыл как вкопанный.

Он никогда не видел отца близнецов и это ясно, не получилось, да и он уезжал, а потом… Но Шу никогда не видел и их матери. Сколько лет дружбы, а он не знал в лицо ни одного из родителей. Только брат с сестрой иногда жаловался на впечатлительность мамы или рассказывал, как путь в кухню был перекрыт из-за разлитого воска. Более того, Шу и не знал, как их звали…

– Я Амейко, – хозяйка протянула когтистую лапу собеседнику, что еле ухватился за нее для рукопожатия. – Ребята рассказывали о тебе. Ты, наверное, пришел звать их, проходи, – Сертанка приветственно открыла дверь.

– Нет, понимаете, – Шу аккуратно зашел в дом, зная как глупо и неучтиво стоять на пороге, – я искал Усум и… я не нашел их на площадке и на базаре сегодня не было, так что, подумал…

Коридор пронзил визг. Шу подскочил, ухватившись за хвост. Амейко смущенно подергала рукава, проходя по коридору.

– Дверь забыла закрыть.

Сертанка тут же захлопнула дверцу, пока новый истошный визг с хрипом не врезался в преграду. Амейко подперла дверь спиной.

– Не обращай внимания. Сима, как видишь, здесь, – хозяйка устало взглянула на дверь, из-за которой, словно в возмущении от закрывшейся двери, вырвались новые визги. – С флейтой разбирается.

Шу покосился на дверь.

– С флейтой?

– Да, – сертанка, наконец, боязливо отошла от двери, не спуская с нее глаз, словно побаиваясь, как бы она не открылась, – Сима говорит, это отпугивает Цикаду.

– Флейта?

Сертанка нагнулась, прошептав:

– Цикадой Алай назвал пойманного варана. Бедняжка целыми днями сидел в коробке, а как решил поползать, они придумали удерживать его в пределах коробки всякими способами. В том числе и флейтой.

– И это… идея Алая?

– Нет, – Амейко выпрямилась, – совсем нет. Сима говорит, что следует практиковаться больше.

Из комнаты вылетел протяжный хрип.

– Тут, думаю, она не только Цикаду отпугнет, – задумчиво протянул гость, невольно вслушиваясь в звуки, напоминающие гиену, подавившуюся костью.

При новом визге Амейко вскинула лапу.

– Пожалуй, попрошу отвлечься ненадолго. Как раз расскажет, где Алай.

Через некоторое время уговоров «оружие отпугивания Цикады» было отложено на тумбочку и Усум, во всем своем недовольном виде, определенно считая, что ее отвлекли от важной миссии, вышла в коридор.

– Пойдем, – она взмахнул лапой, направляясь в кухню, – поболтаешь, пока готовлю.

Дверь в кухню медленно закрылась. В коридоре послышался глубокий вздох матери.

***

Дворы и стены из песчаника. В них не было ничего нарядного, яркого или примечательного. Ничего необычного или чего-то, что заставит остановить взгляд. А, ведь, здесь было что добавить! Чего бы стоили барельефы бархан или ⁵⁰петроглифы акаций. Лозы вечноцветущих лиан и колючие плоды опунции. Запечатлеть, выбить в стене горячий ветер самума. Запечатать в песчанике минувшее лето. И каждая стена, каждый двор, стены риад и переходов выстроились бы в бесконечную летопись Ракшида, на стенах которой выбивались все новые и новые дни старого лета. В этих горячих оттененных переулках. Лапа прошлась по стене, слившись с ней чешуей. Проскрежетали когти. Стена оборвалась.

Словно от отчаяния одинаковых оттенков, кто-то до него, столетия и столетия назад, прорубил путь из вечных лабиринтов. В природе никогда не было чего-то недостающего. Бесконечный горизонт саванны прерывался невысокими ветвистыми акациями, что накладывали кронами тени. Беспокойный шелест слоновой травы прерывался гуканьем удода. Следы на потрескавшейся песчаной земле замывались быстробегущими лапами скорпиона и заметались изгибистыми волнами змеиного тела. Все менялось, все жило и только Ракшид замер, оставив жилое место только в сердце городка.

Алай еще раз окинул взглядом далекую акацию, выставившую тысячи зеленых, еще закрытых бутонов. Совсем скоро они распустятся, выпустят на палящее солнце белые грозди цветов, что накроют кроны белоснежной фатой. Уже издалека, по улочкам несся тонкий сладкий и манящий аромат прогретых бутонов. Но еще рано. Не стоит спешить.

Он сделал шаг, потом другой, еще один и саванна накрылась шторой выцветшего песчаника. Мальчишка задумался, ни сделать ли шаг назад? Не вернуться ли, не застыть еще на минуту? Он мотнул головой.

– Нет времени.

И зашагал быстрее прежнего. Сколько времени, он не знал, но точно чувствовал, что его осталось слишком мало. Секунды сыпались песчинками на дно часов, беспощадно насмехаясь над тем, что было названо «сегодня», «завтра» и «вчера», стирая цвет стен, запах нетронутой пустыни, грезы о настенных летописях ‒ все ненужное.

А вдалеке уже слышался приветственный перезвон деревянных верблюдов. Вот и дверь. Вот и скрип. Вот и две армуды.

– Надо же, снова гости! – где-то из угла и вечного тумана ковров слышался знакомый голос.

– Добрый день, Гюнем, – Алай встал у стола, дожидаясь прихода хозяина.

– Интересно, кто бы это был? – зеленоватая пожилая морда вытянулась из-за ширмы ковра.

– Не притворяйтесь, – мальчишка насмешливо покачал головой. – Вы, ведь, знали.

– О, Алай! Ну конечно знал! – Гюнем выложил на стол пиалу с сухим чаем и поднос, полный скрученных теплых полотенец, наполнявших маленькое помещение запахом цитрусовой корки. – Иначе, зачем же мне две чашки? – хозяин аккуратно вытер лапы, ожидая гостя.

– Скажите, – Алай отложил полотенце, проследив за сертаном, скрывшимся с подносом, – как вы узнаете, кто придет к вам?

– Знаешь, – Гюнем медленно присел за стол, пододвигая армуды, – чем взрослее ты становишься, тем четче тебе слышен голос времени.

Мальчишка замолчал, подперев щеку, наблюдая за листками чая, бесцельно кружащимися и отплывающими от одного края чашки к другому.

– Хотите сказать, время говорит с вами?

– Нет, – Гюнем пророкотал, пододвигая армуду к гостю, – оно говорит со всеми. Только, слышит его не каждый, – сертан всмотрелся в узоры подвешенных на нити ковров, окружающих стол. – К старости, к сожалению, не все приобретают мудрость. А если повезет, твой слух накроет бархатная паутина. Но не стоит пугаться, ведь, это не конец.

– Значит, дело в паутине?

– Совсем нет. Есть вещи, Алай, которые принимать нужно не так, как это делаешь ты.

Мальчишка встрепенулся, вытянулся, недоверчиво посмотрев на хозяина лавки.

– Уж что-что, а восприятие мира и вещей у меня проходит неплохо.

Гюнем печально усмехнулся.

– Но времени тебе не услышать.

Алай, насупившись, откинулся на спинку кресла.

– Это еще почему?

– Ты слишком самодовольный, время такого не терпит. Это проходит с годами, когда приобретаешь другие цели и видение мира. «В конце концов, все мы платим», – заметив возмущенный взгляд гостя, Гюнем кивнул. – Даже те, чей слух обрел паутину. Они хуже слышат мир, в котором живут, но, взамен, получают другие вещи. Но, мне интереснее будет узнать, почему ты сейчас здесь, а не на окраине городка или в высокой траве, в поисках цикад для питомца?

– Ну, – мальчишка потянулся к чаю, но обжегся, отдернув лапу, – есть вещи поважнее еды для Цикады.

Гюнем внимательно вслушался, отпивая чай.

– Скарнар. Я его предал. Да и не только его, на самом деле.

Зеленый взгляд блеснул в теплой тени. Но хозяин лавки ничего не ответил.

– Я знаю, вам уже известна эта история. Да, я наболтал Карфе всякие глупости про Скара. Она поверила, осталось только наблюдать. Зачем я рассказываю, вам известно все о каждом жителе городка.

Гюнем отставил армуду.

– Ты прав, Алай. Но не путай знание о жителях со способностью менять последствия чужих действий. Я не волшебник.

– Да, – мальчишка наконец взял в лапы чашку, отпивая обжигающий чай, – вы очень скромный кудесник, Гюнем. Мне ли не знать?

– Кем бы я ни был, не в моих силах изменить прошлое.

– Я знаю.

Армуда звякнула, встав на блюдце.

– Но, у вас наверняка найдется способ, благодаря которому я исправлю содеянное.

– Ты умный мальчик.

Зашелестели страницы. На свет явилась потрепанная старая маленькая книжечка, на обложке которой распускался цветок лианы.

Алай вскочил из-за стола.

– Не может быть! Но, она же была…

– Выброшена Карфой с бархана в неизвестном направлении. На власть ветрам и бурям матушки-пустыни, – Гюнем взглянул на потрепанную обложку, на которой вензелями и звездами выписывалось: «Язык цветов». – Вот твой ключ.

Мальчишка потянулся к книге, но она отдалилась.

– Но сперва, ответь на вопрос.

Алай рухнул в кресло, выжидая.

– Зачем ты это сделал?

А действительно, зачем? Зачем солгал? Зачем утаивал? Из злобы? Ненависти? Или же тоски?

– Из зависти.

Ковры вздохнули пылью, всколыхнулись, желая отстраниться от лжеца. И только островок стола остался не колеблем. Его бы уже ничто не потрясло. Ни ложь, ни крики, ни восторг. Так много он выдержал за эти года. За все года, что Алай приходил в ковровую лавку. За все года, что он был знаком с кудесником пустыни.

– Из зависти. И все. Шу повезло с братом в разы больше, чем мне. Да и у них семья, а не высыхающий оазис. А когда я понял, что Скарнар теперь больше времени будет проводить с кем-то кроме меня, с кем-то вроде Карфы, мне захотелось все вернуть. Только, знал бы, что совесть покоя не даст, оставил бы затею. Но, теперь поздно, – Алай вытянул песчаную лапу. – Теперь нужно все исправлять.

Теплая книжка легла в лапу гостя.

– Ты очень честный гость, Алай, – улыбнулся хозяин лавки.

Кресло прошуршало, звякнула армуда. Мальчишка жестом отблагодарил Сертана, отходя к выходу.

– Буду рад заглянуть в следующий раз.

В тени блеснул аметистовый взор.

– Сопроводит тебя сокол.

***

– Хочешь сказать, – мы должны посетить скачки?

– Скарнар без вас не пойдет, – Шу нервно поглядывал на печь, в которой булькал котелок. В пламени огня шерсть, на высовывающихся копытцах, вспыхивала яркими клочками. –  Мне без него нельзя.

– Ну-ну, – ложка прозвенела в чашке, закручивая воронку, бурю из обломков рыжего корабля. – Если хочешь, пойди, поищи Алая. Он часто роется у руин. Но, сомневаюсь, что поиски увенчаются успехом. В конце концов, он никогда не мог долго заниматься одним и тем же.

Ну а что оставалось? Скучать в четырех песчаных стенах Шу не хотелось, продавать на базаре цукаты тоже. Он пододвинул когтем вскрытую банку апельсиновых корок. Усум кивнула, отодвинув ее в сторону. Подарок должен быть подарком, нельзя же ходить в гости с пустыми руками.

На языке плясала горечь цитрусовой корки. Обычная маленькая кухня, печь в разноцветных потеках воска. То тут, то там на полках и в еле закрывающихся ящиках располагались маканые столбики свечей и мешки, полные воска. На маленьком подоконнике крохотного окна водопадом расплывались руины огарков.

Шу потянул к себе чашку, но она не сдвинулась. Мальчишка снова потянул. Армуда проскрипела. Шу подвигал ее из стороны в сторону, рассматривая, пытаясь понять в чем проблема. Что-то звякнуло, чашка двинулась к гостю. Усум вычистила из-под когтя зеленоватые слепки воска и пожала плечами.

– Мама на кухне работала.

Шу покачал мордой, допивая чай. Делать нечего, придется искать.

– Ладно, поищу.

Мальчик вышел из-за стола, жестом отблагодарив «маленькую хозяйку». Усум кивнула, рассматривая горку цукатов на дне чашки.

– Сопроводит тебя сокол.

***

Шероховатые бока ваз укрывались кружевом. Кисть медленно выводила ⁵¹арабеску у кромки, вырисовывая в сплетении лоз плоды граната. На кухне свистел чайник, позвякивала глиняная посуда.

– Нет, я тебе говорю, каждый год они совершенно разные! – за стеной слышался голос отца: – Я не зря покупаю билеты. Животные, они, знаешь, такие непредсказуемые. Это же не роботы! А лавка… Ну что, лавка? Скачки ‒ это как праздник! Так еще и Ракшид выбрали в этом году. Это уже двойной праздник! А в праздники не работают. Тем более в двойные.

Папа наконец вышел из комнаты на кухню. Сперва, чтобы явить миру деревянный караван из коллекции игрушек, что будут продаваться еще несколько дней после праздничного события. Потом мама рассказала о тажине и показ каравана плавно перетек в обед. А после, речь зашла о скачках. Мама никогда не понимала, почему отца так тянуло купить билет на это «грандиозное событие», – как он любил выражаться. И не важно, в каком городке оно проходило, папа мчался туда, с желанием посмотреть на верблюдов и сделать ставки «исключительно из спортивного интереса».

Иногда, баталии родителей были довольно интересным зрелищем. И вот, когда новый отцовский возглас заставил кисточку дрогнуть, Скарнар решил отвлечься. Может, конец терпения ознаменовал начало обеда, которое, под натиском музы, было сдвинуто уже на целый час. А может быть, в кухню его манило искреннее желание оценить оппонентов и мысленно выдвинуть ставку? В таком случае, он непременно поставит на отца!

Дверь комнаты медленно закрылась, скрыв за собой черный хвост. Пусто. Створки окна, скрипнув, двинулись и Алай со вздохом сорвался с карниза. Шлепнувшись сначала на стол Шу, а следом, соскочив на пол, сертан подошел к столу Скарнара. Швырнув находку к ножке стула, гость перескочил стол и скрылся, закрыв створки.

– Алай! – Шу бродил у развалин храма. – Алай! Я знаю, цикады ‒ это очень важная задача, но нам нужно поговорить.

В руинах бродил сквозняк, проносивший с собой поземку с песчинками. Отколовшиеся головы кариатид утопали в песке по шею. Надломанные колонны укрывались одеялом саксауловых кустов, подвязываясь накидкой из кружева шинуса. Пустота, шорох песка, умиротворенное гуканье далекого удода, но Алая здесь не было.

– Да, – Шу поскреб бирюзовые наросты, – видимо, без скачек в этом году.

Храм отдалялся. Все дальше и дальше. Все ближе и ближе была саванна, а там и город. Лапы медленно брели. Вперед-назад, вперед-назад. Он остановился. Под когтями на песке елочкой вырисовывались насечки. Шу присел, всматриваясь. Не лапы. Следы напоминали ровные выточенные палочки, следующие друг за другом. Они уходили все дальше и дальше. Шу поспешил за тропой ровной елочки, пока она не загнулась в сторону. Рядом с ней образовалась вторая. Нет, это не змеи. Он всмотрелся во вторую полоску, но она была такой же, как и первая. Они шли друг с другом, рядом, все это время. Шу попытался отыскать яму или нору, откуда пошли следы, но не найдя ничего, поспешил проследить куда они ведут.

Следы, не отставая друг от друга, обогнули небольшую стену городка с мелкими входами в улочки и направились к центру, на широкую дорогу. Здесь они почти исчезли. Тысячи лап прошли по еле видным насечкам на протоптанной дороге. Но если в город заползли змеи? Или еще что похуже? Надо, хотя бы, попытаться их выследить.

– Следы, – он походил из стороны в сторону, – как в списке! Я найду их, помогу городу и можно вычеркивать.

Пустынный ветер предупреждающе взвыл, подталкивая вперед, туда, быстрее, крича: «Время! У тебя мало времени! Лето, оно…»

Шу бросился по следу, накрыв голову, не желая слушать важные слова старого ветра. Сертан поспешил, но так быстро, как он рассчитывал, справиться с выслеживанием у него не получалось. Вот, он нашел насечки, поспешил за ними, а это когти от ступни. Стоило ему наткнуться на другой след, как тут же оказывалось что это просто два смешавшихся следа лап и приходилось возвращаться на место, где еще виднелись елочки, которые стали исчезать от такого количества возвращений.

Сначала Шу казалось, будто кто-то специально разбрасывал какие-то вещи, закрывающие следы. Киски разбитых глиняных изделий, обрывки газет, объявление с крайне странной сертанкой в офисной одежде. сертан поднял листок, осмотрев его. Оглавление буквами-барханами печатало жуткую прогнившую мысль столицы: «Операции по подрезанию языков. Вы житель Кардшмана, но вынуждены общаться на других языках? Вам надоело шепелявить при разговоре на всеобщем? Мы поможем вам! Одна операция и проблемы нет!»

– О, Агран! – Шу откинул листок на землю, засыпав песком и поспешил вернуться к следам, которые, как все еще ему казалось, кто-то намеренно затаптывает.

Но, когда он отвлекся от дороги и осмотрелся по сторонам, стало понятно, что главная дорога давно опустела и некому кроме него было затаптывать следы.

– Главная дорога. Дорога в центр города. Пустая? Не может быть, – он походил из стороны в сторону, раздумывая.

«Это все из-за змей», – послышался голос «не я».

– Точно, змеи! Надо их срочно найти, они уже на базаре!

Он бросился бежать. Мимо пустых ларьков, опустевших лавок, мимо кафе.

– Шу, куда ты? – усмехнувшись крикнула хозяйка Вуивры.

– Очень спешу! Змей ловить!

– Каких еще змей? – слышалось издалека, но Шу ее уже не слышал. Он бежал!

– Шу, привет!

– Позже!

Что-то врезалось, отшвырнув на дорогу. В клубьях рассеявшейся пыли виднелась знакомая фигурка. В песчаных лапах жалобно стрекотали коричневые кузнечики. Подергивая помятыми крыльями и усиками, они тщетно пытались покинуть клетку из когтей.

– Спешишь куда-то? – хихикнул Алай. – А я, вот, кузнечиков купил. Такие дешевые!

– Каких еще кузнечиков? Ты же цикад искал.

– Ну, они днем не поют, – сертан развел лапами, в которых с ужасом замолчали зажатые в когтях, преждевременно похороненные Шу насекомые. – Да и вообще, их трудно отыскать. Только ночью, а вечером мне некогда. Так что, проще купить…

– Змеи! – Шу схватился за морду и бросился по главной дороге.

– Змеи? – Алай обернулся, взмахнув лапой с пискнувшими кузнечиками. – Не, Цикада змей не ест, они враги! Куда ты?

Шу выбежал через мозайчатые ворота на базар. Какая здесь шумиха! В жарком воздухе разлеталось многократное эхо микрофона, толпа двигалась и толкалась.

– Шу, – Алай, дотронулся до его плеча, – О каких еще змеях ты говоришь?

– На базар, в город заползли широкие большие существа! – он поспешил протолкнуться к выстроенной сцене, надеясь расслышать предупреждения выступающего.

– Откуда ты знаешь? – Алай проталкивался через коридоры зрителей.

– Я видел следы.

– И как они выглядели?

– Елкой, насечки, как веер пальмы, только иначе.

– Елкой? Насечки. Две змеи? Шу, постой!

Но они уже пробились к сцене. Сбоку стояли несколько железных крупных блестящих машин. На сцене у микрофона стоял высокий сертан горчичного цвета в темном пиджаке. Полуденное солнце блестело на бордовом галстуке. Шу задумался только об одном: «Как же. Ему. Жарко».

– Шу, – Алай наконец высунулся из толпы, – тут нет никаких змей.

– Но следы…

– Это шины! – он указал в сторону огромного серебристого внедорожника.

Крупные горячие колеса, опаленные пустынным солнцем, стойко выдерживали невзгоды, удерживая начищенную машину. Подобно слонам, несущим на спинах землю, они ждали своего часа, чтобы покачнуться, промять под своим весом истоптанную дорогу, прийти в движение, унося на себе металлическую конструкцию.

– Значит, не было змей? – Шу не спускал глаз с шин. Как он раньше не догадался?

– Ага, зато здесь посланники сокола, – мальчишка протиснулся к борту сцены, поглядывая на сертана в пиджаке. – Явились ‒ не запылились.

Шу отвлекся от машин, взглянув на сцену. Позади выступающего выстроились полукругом все те, кого он с трудом знал и еще половина неизвестных сертан. В маленьком строю оказались монахи из храма при Ракшиде, всего три. И все. Кто остальные, Шу пытался определить по одежде. Но, судя потому, что все они носили исключительно пиджаки, можно было сказать, что они из Дэсерта. Двое в темных костюмах, скорее всего стража. А остальные…

Шу наклонился к Алаю.

– Кто это?

– Это? – он указал на сертана у микрофона. – Это мэр столицы. Вон там прихвостни, – он указал когтем в сторону молчаливых высоких сертан в темных костюмах. – Там спонсоры, – это замечание касалось участников строя в самых ярких пиджаках. – А остальные ‒ шейхи, – он перешел на шепот, наклонившись ниже: – это только половина. Еще потом съедутся. Как они могут пропустить скачки?

Шу покивал, пытаясь вслушаться в речь на родном языке, что лилась от сертана у микрофона.

– Для нас огромная честь… – микрофон выключился, но выступающий речи не прервал, – новый сесон скачек в нашем любимом городе. Огромную благодарность стоит вырасить достопочтенным и, – прибор издал оглушительный свист, похожий на дельфина, но продолжил работу, – вклад в нашу программу. Благодарность стоит вырасить – тут мирофон устал слушать надменную речь и решил, что и зрителей утруждать этим не стоит. – Собранные средства пойдут на улучшение инфраструктуры Ракшида.

Алай, скрестив лапы, покачал головой.

– Никто не скажет, что на «улучшение» пойдет одна треть.

Шу дернул собеседника за рукав.

– Тебя же услышать могут.

– Ну и пусть услышат. Плохая работа микрофона как раз заслуга одной трети части «финансирования». Видел я уже, проводились когда-то тут скачки. У нас храм в руинах, а они починить не могут.

В тишине, пройдя кожными начищенными ботинками к краю сцены, сертан замер. Ко всеобщему удивлению микрофон сработал.

– У нас объявился претендент на личное посдравление для города! Прошу! – горчичная лапа ухватила Алая из толпы, вытащив на сцену. – Этот молодой сертан, патриот и сащитник ценностей и традиций Ракшида, непременно хотел посдравить всех пришедших со столь снаменательным прасдником. Что ше, дадим ему слово!

Микрофон был передан в песчаные лапы, из которых повываливались скачущие кузнечики. Вдалеке, на середине толпы, два знакомых силуэта пробивались к краю сцены. Шу с испугом и восторгом смотрел на сменившегося поздравителя. Город. Весь город смотрел на него. Вот, в толпе возвышался отец Карфы, по обоим бокам нарядные жены. Рядом, насупившись, стояла сама Карфа. Чуть с боку уместилась почти половина семейства Карки, с любимицей в сияющей белой джелабе. В толпе то тут, то там, как крупа, разбросаны знакомые мордочки мальчишек со двора. На углу, рядом с хозяйкой Вуивры, гиена, изредка издававшая гогогчущие возгласы. Тут же стоял Гюнем. Усум и Скарнар пробрались к Шу. Сестра воззрилась на нового ведущего, прошипев: «что ты устраиваешь?»

Весь город. Весь город перед ним.

– Как защитник ценностей и традиций Ракшида, скажу две вещи: после проведения скачек, докажите, что жители Ракшида отправили свои монеты на починку города, а не на желание отправить их в ваши карманы, – Алай повернулся к строю сертан и былому оратору. – И, как защитник традиций, скажу, что в отличии от вас, здесь никто не подрезал язык.

Усум накрыла лапой глаза. Скарнар не шевельнулся. Шу медленно перевел взгляд со сцены на шины грозных автомобилей-горилл. Нет, все-таки, в город заползли змеи.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 9

Ветки гнулись и трещали. Солнце палило так сильно, на сколько только могло палить солнце в раннее утро над саванной. Воздух укутал приторно сладкий, бьющий в нос запах цветущих гроздей белоснежной акации. Цветы были везде! Их лепестки слетали с верхушек. Бутоны, свисая виноградом, путались у лап, а ветки с листьями смахивали на голову целые веера гроздей. От запаха голова шла кругом. «Ненавижу акацию», – думал Шу и продолжал перебираться между ветвями, выбирая лучшие свечи с цветами, отламывая их. Жаль, только, не для того, чтобы поумерить благоухание, долетавшее аж до улочек Ракшида. Внизу, в тени объемного густого зонта дерева, учитываясь маленькой книжкой, сидел Скарнар, покручивавший в лапе блестящую монетку.

Шу пересчитал собранные ветки.

– Тебе сколько надо?

– Ровно семь.

Шу вновь пересчитал свечи цветов, раздвигая мешающиеся объемные, словно пишмание, цветки. Недосчитав, он вырвал рядом торчащий белоснежный пик, усыпанный бутонами. Вложил в букет и спрыгнул с дерева, с чувством выполненного долга избавителя города от назойливой вони.

– На, – он протянул брату куст (а по-другому этот букет назвать было невозможно).

Скарнар перехватил ветки, осмотрел их, сравнив с изображением из карманной книжки. Удовлетворенно кивнул и отдал добытчику серебряную монету. Шу упоенно разглядывал серебряную, неспеша уложив в карман шаровар.

– Хочешь еще заработать? – протянул Скар, не отрываясь от букета, покручивая его то в одну, то в другую сторону.

– Так? Думаешь, ей мало будет?

– Нет, – кейв отмахнулся кустом веток. – Просто, всегда следует сделать больше. Так вот, принеси мне до сегодняшней ночи что-нибудь особенное.

– Особенное? Особенное для кого? Если для Карфы, то, боюсь, особенным для нее уже ничего не будет. Она столько повидала.

– Ну так, – куст веток нагнулся в его сторону, качнув гроздьями, пустившими по ветру едкий запах, – найди для нее что-то такое, что будет особенным. Принесешь ‒ с меня серебряная. Идет?

В жарком воздухе вытянулась бирюзовая лапа.

– По рукам.

***

– Принести ему что-нибудь особенное, – лапы шаркали по изъезженной дороге. – Ладно бы, для него особенное или для мамы. А что особенного может быть для Карфы?

По главной дороге, фыркая мыча, тянулся на ярмарку караван. Нагруженные спины несли на себе ковры, свисающие между гнущимися горбами. Вереницу, чертыхаясь, объезжали торговцы на ослах. Вспомнилось, как недавно дорога была совершенно пуста. Нет! Уж лучше, чтобы она полнилась повозками! Какой праздник был! Папа в восторге. Конечно, любой будет в восторге, если поставит на нужного. Хотя, многих выигрыш подталкивает к желанию больших ставок, папа забрал выигранные монеты и поспешил подальше от суматошной ярмарки, когти который возносили игроков на пьедестал, а затем, во мгновение, превращали его в руины, вместе с азартом былых победителей. Деньги пойдут на закупку древесины, часть уйдет в семью, заставляя маму смягчить недовольство, вызванное столь рискованными развлечениями мужа. Жаль, только, папа пришел под конец открытия, когда перерезалась пылающая оранжевая лента. Так и не увидел, как Алай был выпихнут со сцены сертанами в черных костюмах. Потом, Усум, Шу и Скарнар долго собирали в толпе скачущих кузнечиков, что вывалились из лап нового оратора. Но, зато, теперь близнецы не посетят скачки в следующем году. Хорошо ли это? Не придется искать для брата собеседников. Может, в следующем году он согласиться пойти с Шу?

Мысли обрезал знакомый гогот и звон цепи. Шу повернулся, но его уже свалило на дорогу нечто массивное, придавив к песчаной земле. Умные круглые глаза радостно смотрели на друга. Издавая клокот, напоминающий бурление адских котлов, и оглушая гоготом, Ювха со всего разбегу свалилась на Шу, тыкаясь в щеку мордой, накрытой решеткой намордника.

– Я тебе что сказала! – хозяйка кафе, блистая пламенем рыжих глаз, ухватила цепь гиены, силой оторвав питомца от сертана. – Не вини ее, Шу, – хозяйка потрепала гиену темно-синей лапой, – она слишком привязывается к знакомым.

– Я заметил, – собеседник с трудом поднялся, следуя за хозяйкой к маленькой трибуне у входа.

– Чего ты тут забыл? Не замечала, чтобы ты часто гулял по главной улице.

– Она достаточно шумная, – насупился Шу. – Предпочитаю прогулки по саванне.

– Ой, Шу, – отмахнулась сертанка, звякнув цепью, – ко всему привыкаешь.

– Я успел заметить, – он проследил за Акейр, что, бросив на него взгляд, продолжила укрывать столы белоснежными скатертями. – Как ваш змеюшник? – Шу замолчал, накрыв пасть лапами. – Нет-нет, это… Я не это имел ввиду.

Хозяйка Вуивры залилась знакомым смехом. Ювха, поняв не очевидную шутку, запрокинула морду, протяжно взвыв.

– Да, Шу, – отсмеявшись ответила хозяйка, – с моим змеюшником все в порядке. Я ответила на твой вопрос, а вот на вопрос: «что тут забыл?», – ты так и не дал ответа. Тут тебе не саванна, она в другой стороне.

– Понимаете, – он качнулся с пятки на носок, – мне нужно нечто особенное. А где еще искать особенное, если не на главной улице?

– Так-так, – сертанка присела на уровень собеседника, прокручивая золотистый нат, – что же ты к, дурню, Гюнему не пошел?

– Пусть он и хороший советник, но я сомневаюсь, что Гюнем сможет посоветовать что-нибудь особенное для сертанки. Тем более для Карфы.

– О-о-о! – хозяйка качнулась, – Правильно говорят: «Лето ‒ время любви»!

Шу отскочил, взмахнув лапами.

– Нет, это для брата.

– Ой, да знаю я, – собеседница выпрямилась, звякнув цепью от чешущейся Ювхи. – Твои лапы всегда приводят в нужное место, в нужное время. У меня есть, что предложить тебе, но, с одним условием.

– И что же это?

– Не-е-ет, Шу! Так не интересно! Сначала ты должен согласиться, а уж потом спрашивать об условиях.

– Но я соглашаюсь, в таком случае, на…

– Нет, я не могу рассказать, если не соглашаешься. Это слишком связано с моей репутацией. Почему? Ну, когда ты соглашаешься, то даешь обещание, что все останется только между нами. А значит, ты никому ничего не расскажешь. А вот если не давал обещаний, то ничего не подтверждено. Ну, так, что?

Шу подумал, немного помялся. Но это единственный шанс получить дополнительно серебряную до вечера. Где он еще найдет такую возможность? А, ведь, он копил на подарок матери. Нельзя же в день рождения оставить ее с пустыми лапами? А знаменательный день приблежался. Она долго мечтала о лимонном дереве. Накопит монеты и дело в когтях! Он согласился. Дал обещание, сродни клятве.

– Отлично! Подожди, поставлю кого-нибудь на замену.

Шу сделал поспешный шаг.

– А условие?

В теплой тени кафе блеснул рыжий огонек глаз.

– А условие ‒ когда дойдем до места.

***

Время медленно приближалось к обеду. Шу следовал за сертанкой, раздумывая над пунктами планов на лето. Он уже вычеркнул из списка поиск следов. Следует заняться еще одним.

В полупустых улицах Ювха разносила по стенам одинокий вой и гогот. Казалось, ей приносило удовольствие действовать на нервы. Или же она получала удовольствие, слушая эхо собственного гогота?

– Вам она, разве, не надоела? – наконец спросил сертан.

– Совсем нет. Я уже, даже, не обращаю внимание на ее бубнение.

Бубнением эти крики черта, вой койота и вопль подыхающей птицы, Шу никак назвать не мог.

– Видимо, привычка, – безнадежно произнес собеседник, топая по песчаным улочкам, опаленным солнечными лучами.

– Ато! Мы с ней не разлей вода, вот уже лет пять, если не семь. Ювха мне обязана, между прочим.

Сертан отвлекся от мыслей, взглянув на косматый, топорщащийся загривок питомца. Щетина шерсти совсем не подразумевала, что ее носитель будет кому-то чем-то обязан.

– Это еще как? – Шу нагнал собеседницу, поглядывая на гиену в наморднике.

– А вот так! Спасла я ее. Это было еще до того, как уехал брат.

– У вас и брат был?

– Я, смотрю, ты обо мне вообще ничего не знаешь. А, ведь, именно я содержу лучший в городке ресторан!

Это была потрясающая возможность пополнить голову легендами, которые можно рассказать брату, получив медяк. Как известно, все рассказы, баллады, полученные от Шу, Скарнар потом передавал Алаю, который, в свою очередь, платил рассказчику два медяка. А позже, ушлый сертан заскакивал в лавку Гюнема, за три медяка рассказывая обо всех происшествиях и небылицах маленького городка.

Шу знал, куда утекают его рассказы от брата, но как не старался самостоятельно передать сказки Ракшида Алаю за два медяка, скупщик отказывался, ссылаясь на то, что у Скарнара получается лучше пересказать. Сказочнее, что ли? Смирившись с перспективой получать медяк за рассказ (конечно, Скарнар, поначалу, даже не предложил монеты за легенды. Шу повезло вспомнить учение, по которому за все полагается награда и выставить условие. Жаль, только, медяк. Позже, на большую ставку брат не согласился) Шу продолжал, как подвернется случай, расспрашивать о слухах и происшествиях на базаре и у дворовых мальчишек, не зная, куда дальше понесет Алай полученный сказки.

Долгое время мальчик думал, что брат жуткий скряга (хотя, отчасти, это было так), раз уж не готов за такую тяжело добываемую вещь давать больше медяка. Но, вскоре стало понятно. Алай не готов был выплачивать больше двух. Тогда, звание скряги перекочевало на близнеца. И песчаный сертан с гордостью носил звание дворового проныры и алчного торгаша, скрывая за собой тень Гюнема. Хозяин ковровой лавки был до жути нелюдим, редко ходил на базар и еще реже общался с жителями Ракшида. Но когда Алай пришел в лавку с предложением повысить цену за собранные сказки, сертан предложил изменить условия. Три медяка и помощь от кудесника. Мальчишка подумал и согласился, оставив цену и выплаты неизменными. Да, вот, только, о договоре Алая и кутрубы никто знать и не знал.

– Ну, так, рассказывайте! – воскликнул Шу, переводя восторженный взгляд с темно-синей сертанки на довольную гиену и обратно.

– Ну, тогда слушай. Мы с братцем переехали из мелкого городка (даже Ракшид покажется мегаполисом на его фоне) в этот. И дали мы тогда обещание, умчав без родительского согласия, что откроем свое дело и вместе будем управлять им. И долгое время мы грезили о собственном кафе, где-нибудь на главной улице, чтобы вся округа собиралась к нам.

Стоит ли говорить, что заработок не позволял открыть заведение, масштабом превышающее захолустную ковровую лавку? Да и о какой главной улице мы говорим? Но, тогда он сказал рискнуть. Маленькое заведение могло значительно приблизить нас к мечте. Пришлось сменить несколько мест, несколько заведений, каждое из которых было все ближе к главной площади. Название никогда не менялось. Мы с братом придумали его в самом начале, когда еще детьми в родительском доме грезили о будущем в кроватях друг напротив друга. Вуивра вызывала у меня восхищение, а братец брал с нее пример мудрости, честности и, некой, загадочности. Гигантская мудрая змея с рубином на голове, она стерегла сокровища, указывала путешественникам дорогу, делилась балладами и сказами, хранившимися и ожидавших слушателя столько лет.

Вскоре, округа сама стала пересказывать легенды о перемещающемся кафе Ракшида. Когда же открытие кафе на главной площади наконец свершилось к нам собрался чуть ли не весь город. Это был знаменательный день, пик успеха, триумф и ажиотаж ожидал заведение еще ближайшие месяцы.

Хозяйка замолчала, переходя по мелким ступеням в крытый переулок.

– Но на этом же все не кончилось? Где ваш брат? Я бы задал ему несколько вопросов, если он готов будет на них ответить! – воскликнул Шу, чувствуя очередную нить, что принесет больше историй. Да и познакомиться с новым собеседником было бы довольно интересно.

Ювха протяжно взвыла.

– Где-где? Пойди, разбери, где он сейчас.

Шу смолк. Надежды рассыпались песчаным иссушенным замком.

– Он уехал?

– Уже давно. Буквально как наше заведение обзавелось успехом и славной молвой в городке. Он продержал кафе месяц, а после, сказал, что не может жить вечной рутиной. Ему, видите ли, было скучно сидеть в этой дыре, душа рвалась к открытиям!

Обещание было выполнено, желания и мечты исполнены. Да, вот только, желанием расширять клиентуру, улучшать дело и вести его, горела только я. Он собрал вещи, (только самое важное, остальное осталось в доме. На этих крупных остатках: одежда, глиняные самодельные чашки, любимые духи, стояла словесная печать: «делай что хочешь») купил билет до ближайшей к Кардшаману стране и рано утром улетел, оставив после себя на столе вазочку с розовыми альстромериями.

Стояла тишина. Ее почтенно не решилась нарушать даже гиена, которой любые правила не были законом. Она, свесив морду, лишь изредка и с преданностью поглядывала на хозяйку.

– Ну а потом, – вздохнув, собеседница потрепала Ювху по загривку, – у меня появилась она. Как-то, еще мелкая, забрела в город. Наверное, из любопытства. Жила на базаре, таская ломти мяса с прилавков. Позже, когда за мной принялся ухлестывать Гюнем, я сбежала от него и так получилось, что вмешалась в ссору на базаре. Мясник, поймав вора, хотел отколотить ее дубинкой, ну я и сказала, что заберу животное себе. Так Ювха прижилась дома, а потом и в кафе, которое я решила отремонтировать. В то время начался огромный поток туристов и некоторые даже заезжали к нам, а значит и ресторан должен был ориентироваться на приезжих. Вот так и появилось то место, в котором ты провел целый рабочий день.

Шу молчал, угрюмо шагая по тропе.

– Кто бы знал, что змеюшник обитает в здании, имеющем такую длинную историю.

– Ну, – собеседница пожала плечами, – персонал тоже пришлось сменить.

Риады сменялись арками в проходы, переходили в узкие улочки, в которых пройти можно было только по одному и город снова выводил на сияющие просторы маленьких дворовых базаров.

– А Гюнем вам чем не понравился? – наконец спросил мальчик.

– Ну, для начала, я уже тогда нашла кое-кого получше. А потом, он приезжий. Хотя… Нет, не в этом была причина.

– Он вам чем-то насолил?

– Нет, совсем нет! Просто, он как конкурент, довольно способный. У него, поди, собственное маленькое заведение прямо в ковровой лавке. Но мне он не ровня.

–Тогда…

– Он напоминает мне брата. Такой же спокойный. Знает, что ему нужно и как получить желаемое. Такой же… Когда в голову что придет ‒ не отступит. Да и мне Гюнем не пара.

Дворы упирались в дверь.

– О, смотри! Уже на месте! Вперед! – хозяйка подбежала к сиреневой дверце, латунная ручка начиналась павлином, что овивал дверь хвостом из перьев. – Смотри, – обратилась она к Шу, – здесь работает лучший из лучших мастеров Ракшида! Как и говорила, условие: ты заходишь, смотришь товар, а как тебя заметит хозяин мастерской, заведи разговор, скажи: «От Аго по старой дружбе», – получишь без монеток все, что нужно.

Шу кивнул, стараясь запомнить все, а потом задумался.

– А какое условие-то?

– О, точно, – собеседница пихнула в сторону подвывающую гиену, – там у него давно лежат духи, в фиолетовом флаконе в форме цветка. Когда-то, у них была длинная история, но из-за меня они так и не нашли хозяина. Он их давно куда-то положил, но потом нашел и поставил на полку со старыми эфирными маслами. Принеси мне их и будем в расчете.

Шу нахмурился.

– Разве, это не называется кражей?

– Нет, же, – сертанка подпихнула собеседника к ручке. – Совсем нет, это не будет кражей.

– Подождите…

– Все, иди, – она дернула ручку и впихнула мальчишку в помещение.

Приглушенный свет. Зашторенные окна. В воздухе витал запах сандала. Окрашенные белым тадилактом стены собирали на себя акварельные сиреневые пятна от светильников-кристаллов. У стен, повторяя изгибы древней лепнины, свисали с потолка клубья туч темно-синих лоскутьев. В воздухе проскользнул легкий звон. Многоярусные полки аккуратно придерживали бортами темными колбочки, огибая стол. На тонком столе, с витыми ножками, скрученными вензелями лежали свитки. Здесь расположились сосуды, до запечатанной пробки забитые срезами имбиря, апельсиновой корки, обесцвеченными лепестками и высушенными корнями, рисовавшими кружева на стекле. В стеклянном высоком стакане стояли пипетки, в вазе разместился букет из засушенных цветов акации. В другой части комнатки слышались невозмутимые рассуждения:

– Совсем не так. Не пять, а значит, четыре. Но четыре уже было, – шорох свитков попеременно заглушал голос, – значит, понизим до одной.

Шу медленно подошел к скрытой шторой комнатке. Пурпурная плотная ткань не могла скрыть яркие всполохи огня. Там горела свеча и ее пламя было единственным чужеродным оттенком в аметистовой пещере мастерской. Гость отогнул ткань и в воздухе послышался звон, похожий на перекликание кварцевых друз.

В окружении книжных полок с разложенными фолиантами, свитками и перламутровыми перьями сидел за резным столом сертан. Тонкие, но устойчивые вензеля ножек столика удерживали на себе целую лабораторию из кучи разноцветных стеклянных бутылочек, перьев, свитков. Стопка книг возвышалась крученой тонкой башенкой, сухие растения разложились веером гербария в окружении вскрытых колбочек. Мастер отвлекся от записей.

– Здравствуй, чем могу помочь? – он аккуратным движением отложил перо и выскользнул из-за стола. – Вы за заказом или желаете взглянуть на товар?

Его чешуя цветом напоминала цветки ⁵²левкокорины или же Шу показалось, и она просто впитала в себя все оттенки пурпурных отсветов стен. Миндалевидные глаза ювелирно огибали темный агат зрачков. На торсе, сквозь наслоенную полупрозрачную ткань, виднелись темные узоры виноградных лоз, переплетавшихся в едином потоке. В приглушенном освещении не были заметны только шаровары, струящиеся боковыми вырезами.

– Я от Аго. По старой дружбе? – гость обернулся, разглядывая ⁵³киссею из нитей.

Она наполнялась полупрозрачными бусинами и резными кубиками, напоминавшими граненый лунный камень. При легком колыхании шторы кубики касались друг друга, распространяя по мастерской звон кварца.

– По старой дружбе? – мастер проплыл к шторе, подвязав ее. – Полагаю, по крайне запыленной, древней, старой дружбе, – лапой он отодвинул киссей, так останавливают плавный поток водопада. – Но я всегда крайне рад побеседовать с новым собеседником. Пройдем, посмотрим, что я могу предложить тебе.

Шу лишь раз взглянул на горящую синюю свечу, оставшуюся в одиночестве на серебряном витом подсвечнике, и поспешил за хозяином мастерской.

– Подождите, вы так и не сказали, чем занимаетесь.

– Ах, да, – сертан провальсировал к полкам с флаконами, аккуратными когтями поглаживая фибулу с узорами арабески. – Дорогой мой, – флаконы звякнули в тонких лапах, – Я – сертан витиевато, не спешно взмахнул тонкой кистью, – парфюмер.

***

Флаконы звенели, перекликаясь под скользящими когтями. Шу рассматривал льющиеся ручейками записи на свитках стола. Не понял ни слова, но что-то подсказывало, что речь шла о дозировках. То ли это подсказывали цифры, то тут, то там встречающиеся в письме, то ли окружившие стол темные пузырьки. Парфюмер за столом перебирал бутыли на полочках. В мастерской царила тишина.

Наверное, зря Шу сказал, что нужно нечто «особенное». Схватил бы первую попавшуюся красивую бутылку, да и конец с ним. Нет, «если нужно нечто особенное, придется создавать чудо здесь и сейчас». Он понимал, профессионализм и все остальное, но времени было не так уж много. Да и потом, как понять наступление вечера, если окошки мастерской были плотно завешены синими полотнами? Не выбегать же каждый раз на улицу?

– Как для тебя звучит «особенность»? – умиротворенную тишину согнал голос.

Шу повернулся к фигуре мастера, что продолжала безмолвно перебирать флаконы.

– Особенность? – переспросил мальчишка, скорее, чтобы убедиться, что ему не послышалось.

Парфюмер медленно взмахнул лапой.

– Особенность, не как слово. Как чувство. То, что можно осязать, не дотрагиваясь.

Гость задумался. Есть ли слова, которые можно перевести с языка букв на язык чувств?

– Возможно, есть способ понять, но я его не знаю. Не видел книг, которые могли бы помочь в изучении.

По мастерской прошелестел смех. Парфюмер разложил снятые с полок флаконы.

– Нет книг, что тебе помогут. Нет свитков, что поведают. Это знание, – он медленно повернулся к Шу. В пурпурных отсветах поблескивали камни на наростах, – которое передается из уст в уста, по роду. Музыкой слов, щебетом букв, стуком когтей по столу, – он приложил лапу к груди, – биением сердца.

Биением сердца. Если бы сердца умели говорить… Нет, если бы Шу умел слушать и понимать язык сердец. Все было бы проще. Стало бы понятно, что привлекло брата к этой несносной особе. Можно было бы послушать проповедь сердца Карфы и понять, отчего она так сурово относится к миру. Не нужно было бы гадать, думать, не пришлось бы спрашивать. Можно просто слушать.

– И где найти того, кто готов будет поведать?

– Иногда, жизнь сама нас учит. Иногда, на пути встречаются личности, что готовы учить. Я не дам тебе всего, что знаю сам. На это бы ушли годы и годы. Но я могу дать тебе часть. Важную часть, на которой ты построишь свой островок. Свой оазис, который, при желании, сможешь расширять.

– Мне не казалось, что слова можно превратить в чувства.

Мастер покачал головой. В тишине, прозвенели камни.

– Ты, когда-нибудь, видел флакон ⁵⁴аттара?

Аттары, в свое время, были крайне популярны в Ракшиде. Они были везде! На базарах и ярмарках, мозаикой сосудов строились на прилавках, в скромных теплых улочках разносились их терпкие ароматы. Городок полнился лавками мастеров и начинающих продавцов священного, если так можно выразиться, элексира. Молодые сертаны и видавшие виды кейвы наперебой расхваливали товар, приписывая ему чудодейственные свойства «укладывать ухажеров штабелями», «водить за собой караваном, подобно зачарованным», «подчинять волю и разум, как заклинатель змей подчиняет себе гадюку». Но и эта волна, походящая на красную бурю пустыни, вскоре улеглась. Блестящие звонкие пузырьки исчезли с лавок, многочисленные «мастера своего дела, что посвятили жизнь парфюмерии и имели стариннейшие рецепты семьи», внезапно, куда-то пропали. Переулки вновь запахли саксаулом и овечьей шерстью. Но в закоулках, за поворотами длинных лабиринтов улочек, сохранились давно существовавшие крытые лавки парфюмеров. К ним еще очень долгое время, после утихания красной бури, приходили клиенты, которым так полюбились аттары. Но скоро и парфюмеры стали закрывать лавки, уезжая в столицу. Ракшид беднел мастерами и сохранил крупицы искусных парфюмеров в уголках городка, передавая информацию о мастерах из уст в уста. Аттары для Ракшида стали элексиром прошлого.

– Только один раз. Это был подарок маме на день рождения. Она ими никогда не пользовалась, сложила в шкаф, так они там и стоят.

– Ты обратил внимание как выглядел флакон?

– Ну, – Шу попытался вспомнить. Дело было всего два года назад, но ничего кроме цвета запомнить не удалось. – Синие. Может, еще что было.

– Ай-яй, – Парфюмер выстроил флаконы полукругом, раскладывая старые на полку, – а, ведь, внешний вид ‒ это первое, что позволяет превратить слово в чувства. Знаешь, я работаю с лавкой стекольщиков, – флакончики звякали, напевая древнюю колыбельную пещерных сводов, – и я бы не решился нанимать мастеров для изготовления флаконов, если бы можно было разлить парфюм куда попало. Ведь, ничто так ярко не расскажет о запахе, как флакон. Синий ‒ повеет муссоном, запахом дождя, грозы и мокрого песка. Красный ‒ и ты в пустыне, у бедуинского костра. Желтый ‒ окажешься на базаре перед лавкой специй, учуяв яркую куркуму. Ты не поверишь, но ничего из того, что ты почувствуешь, не будет во флаконе. Если хочешь создать нечто особенное, определись, что для тебя «особенность».

Нечто особенное индивидуально для каждого. Кафа, что может быть особенного? Первый день лета. Уже так давно. Тогда, они пошли в пустыню, что может выделяться в пустыне? Песок, охра барханов, коричневые коряги верблюжьей колючки, раскаленное солнце. Красный шемаг. На поясе кольцом огня повязывался алый пояс.

– Пусть флакон будет красным. Любой формы, но он должен быть красным, горящим, алым, пылающим стеклом.

– Пылающим, – пропел Парфюмер, выписывая лавандовым пером на свежем свитке. – Как пламя. Полагаю, у меня есть, что предложить. Значит, пустыня? Не простая у тебя задача, в пустыне мало интересного, на первый взгляд. Что это будет? Яркая шкурка плодов опунции? Шелест слоновой травы? Удушающий запах цветущей акации?

– Только не акация.

В носу зарябило. Нет, пусть ее сдует ветер, буря! После сегодняшних поползновений на дерево он еще пять лет к акации не притронется. А Карфа любила эти цветы. Может, стоило бы перебороть ненависть к белоснежным соцветиям? Нет, мало того, что в букете акации, так еще и духи с ее запахом! Нужно что-то…

– Особенность кроется во впечатлении, – пропел Парфюмер, рассматривая этикетки пузыриков. – Не думай. Чем больше думаешь, тем меньше впечатления останется.

И Шу, не внимая предупреждениям, все же, задумался. Может, сделать духи с запахом хрящей? Будет напоминать о доме.

– Давай так, – мастер повернулся к сертану, – меня этому научили еще в подмастерье. Для кого ты создаешь духи?

– Для Карфы. Но, вам это мало что даст.

– Это так только кажется, – мастер провел лапой по наростам, прозвенев свисающими камушками в оправах. – Давай, раз, ты делаешь духи для Карфы, попробуем научить тебя одному методу. Представь себе Карфу. Вот. А теперь говори слова, которые с ней ассоциируются.

– Ну, красный. Платок.

– А еще?

– Терракота.

– И это все?

– Это сложно.

– Это сложно, – мастер поднял лапу, – только когда ты пытаешься думать. Не думай.

– Ну хорошо. С ней. Коричневый, красный, кости, трава, хлопок, кожа, следы, суккуленты, угли, костер, акация. Все?

Парфюмер покачал головой. Шу только лапами всплеснул.

– Куда больше?

– Чем больше ‒ тем лучше. Дальше ‒ неординарнее.

– Так. Карфа, ну, охра и перламутр. Еще оранжевый и мандарины с апельсинами. Кофе, ящерицы, варан, песчинки, барханы. Еще день и солнце, и ветер, и режущие предметы. Ну, грубость, суровость, неукротимость нрава.

Парфюмер повертел в когтях флаконы с маслами.

– Самум. Летний самум.

– Самум? – Шу подскочил с места.

Парфюмер окинул его спокойным взглядом и развел лапами.

– Есть возражения?

«Эй, сам подумай, как ты будешь свой самум сохранять!», – прошептал встрепенувшийся «не я». Самум, из его списка. А, за всеми этими поручениями Шу чуть не забыл про него! Что такое! Самум, как в пункте. А как он его сохранять будет?

Поняв длительность размышлений, мастер принялся за подбор флаконов. А в голове Шу все вертелся диалог. «Ну самум и самум!», – вскрикивал голос «не я», – «Подумаешь! Может, все так и было задумано? Судьба!» Судьба? Значит, он не просто так тратил время? Скитался по городку в поисках «того, не знаю чего». Помогать, не смотря на окончание лета. Помогать, не глядя на стекающие по воронке песчинки. Не думая. За это вознаграждают. Будь то Агран или сама судьба. Самум. Пусть, пусть будет самум.

В воздухе сумрачной мастерской пар вальсировал с запахом сандала. На столе устроился стеклянный кристальный чайник, рядом две тонкие чашки, какие-то расплющенные, с плоским дном, больше напоминающие распустившиеся цветы. Шу рассматривал диковинный сервиз. Не было здесь высокого ибрика, изогнувшего носик, подобно статным ибисам. Да и цветы чашек, хоть и поражали щедростью доверху наполненной чаши, не шли в сравнение с изящностью бутонов армуд. Было в сервизе что-то другое, чужеродное, неизвестное и далекое. Словно, низковатые купальни чаш приехали познакомиться с бушующим солнцем Кардшамана, не понимая, почему их держат в сумрачной тени.

– И запомни, никогда не растирай ни ⁵⁵абсолюты, ни аттары. Они меняют гамму, – Парфюмер поднял чайник и из точеного носика в еле заметные чашки полился зеленый чай.

Шу снова всмотрелся в чайник, установившейся на столе. Было в этой чужеродной статности что-то близкое. Словно, откуда-то из-за морей, очерченных географическими картами учебника, к родному жаркому ибрику привезли хрупкого братца.

– Нет-нет, не пей сейчас, – мастер отодвинул чашку на блюдце, – он еще пригодиться, чуть позже. Когда будем работать с маслами, смотри чтобы не закружилась голова, – в мастерской звякнул смех, слившийся с мелодией камней на наростах. Сертан мягко двинул лапой, – Будь умничкой, принеси флаконы из запасного ящика, – вьющие фиолетовые лозы проползли по лапе, указавшую в сторону шторы. – Вон там.

Шу аккуратно слез со стула, прошел к занавешенному проходу и оглянулся. Парфюмер вензелями выписывал пером по свитку, иногда, с кротким звоном, окуная стержень в аметистовые чернила. Штора прошуршала плотной тканью, пробежав бархатом меж когтей. В полумраке, освещенном единственной лампой, в конце маленькой комнатки строились стеллажи. Пурпурная мозаика лампы выпускала тонкие лучики колышущегося огня, освещая блестящие янтарем флаконы. Чего тут только не было! Стаканы с пипетками, стеклянные тонкие трубки, полированные щепки и кусочки, словно выкатившиеся из замысловатой сочной мозаики. Здесь же располагались мешки с чаем, фильтры всех видов, бумага, перья, примостились использованные флаконы из-под масел. Наконец, Шу добрался до увесистых деревянных ящиков с пустыми флаконами. В полумраке дрожащего огонька темные бока напоминали пещерные сокровища, доверху забитые драгоценными камнями.

– Ну и как в таком освещении определить нужный цвет? – он обратился к фонарю, что продолжал безмятежно колыхать огонек. – Видимо, на ощупь.

Лапы принялись перебирать позвякивающие сосуды. Слишком много попадалось витиеватых, изогнутых, как виноградная лоза, скрученных, подобно узорам песчаной бури. Но это не то. Карфа никогда не напоминала ему лозу или цветок. Ведь, если бы она была чем-то похожим, это была бы не Карфа, терпящая странный бизнес семьи и утренний скрежет свиных хрящей. Но и бурей ее не назвать. Если бы его спросили, какая фигура, Шу бы ответил: «ромб». Подумав над этой мыслью, мальчишка принялся рыться в поиске ромбов, но, очевидно, подобные фигуры популярностью у клиентов не пользовались. На полу разложилась долина пузырьков и бутылок, но ни одна не подошла. Зачем он вообще ввязался в это?

На дне оставались несколько сосудов. Он пробежался по ним взглядом, в углу что-то блеснуло. Мальчишка пошарил лапой в ящике и в полумраке явился крупный фиолетовый флакон в форме странного цветка, напоминавшего звезду. Шу внимательно осмотрел его. Внутри еле слышно плескалась давно созданная композиция. Заточенная на веки мелодия, так и не нашедшая своего хозяина. На боку уместилась привязанная тонкая приписка: «№20 А. Сирень». На дне флакона из стекла вырисовывалось единственное слово: «Шарги». Шу поспешно осмотрел дно разложенных вокруг флаконов. И правда, у каждого из стекла витиеватыми барханами и звездами выписывалось одно и то же.

– Что-то ты долго, – штора заглушила голос.

Шу запихнул флакон в карман, звеня, складывая разложенные сосуды.

– Просто, выбор огромный!

– Что? – послышались шаги. Штора с шорохом сдвинулась в сторону. – Запомни, за такой тканью мало что слышно. Особенно изнутри, – Парфюмер прошел к ящику, в который еще докладывались сосуды. – Ничего не нашел? Возьми соседний, там точно будет что-то подходящее.

Шу кивнул, поднялся с пола, ухватил ящик. Что-то звякнуло, и он установил ящик на место, намериваясь вытащить второй.

– А это что такое? – Парфюмер поднял с пола недавно найденный флакон, рассматривая его в полумраке так, словно мог рассмотреть что-нибудь, кроме формы.

– Это, – Шу пошарил по карманам, потянулся к флакону, но отдернул лапу. Выскользнул все-таки.

– Помнится, он был на полке.

– Может, упал?

– Может, – мастер оставил его на одну из полок. – Ну так что, осмотришь второй ящик и идем?

Шу кивнул, установив на полу вторую коробку, принявшись разбирать ее. Пурпурный сертан направился к выходу, предусмотрительно зашторив проход. Шу посидел, звякая флаконами, а потом вскочил, отойдя чуть подальше, чтобы увидеть на какой полке оказался сосуд в форме цветка. Почти как тот, о котором говорила хозяйка Вуивры. Он медленно отсчитал. Третья. Подождав, сертан толкнул хвостом звякнувший ящик, вслушиваясь в шаги за шторой. Далеко. Хвост поерзал по бутылкам, знакомо звеня стеклом. Разбежавшись, Шу подскочил, вцепившись когтями в древесину полки, ухватил сосуд, наконец оказавшись на полу. Теперь не сбежит. Стеклянный цветок снова оказался в кармане. Шу сел у ящика, разгребая флаконы. В один момент на свет явственно, настойчиво и упрямо выставилась острая крышка. Шу потянул за нее из гурьбы разноцветного стекла с бряканьем явился бордовый сосуд. Четкие грани ромба утягивались в горлышке и закупоривались такой же строгой крышечкой в форме неграненого осколка. То, что надо! Он выхватил бутылку, запихнул в ящик остатки и взгромоздил деревянную коробку на место. Что-то звякнуло, но мальчика уже бросился из маленького оттененного склада, боясь не успеть ко времени.

– Знаешь, именно на органе создаются все мелодии. Но наша уже имеет нотный стан и надлежащие ключи. Основную мелодию. Нам остается расставить лишь диезы и бемоли ‒ изюминки нашего творения. Ведь, мы создаем духи по заказчику или для того, кому будет подарен аромат. Создаем композицию души, как когда-то была создана сама душа. Не забудь, на записке к флакону пишем номер заказа, букву имени и название аромата.

Полукруглый стол с изогнутой грядой полок уже пропах чем-то смешанным и неопределенным. Сандал? Или же над ним кружился тихий лепет жасмина? Горечь песчаной пустоши или свежесть оазиса? Шу уже не различал. Он пытался уловить мысли, сбившиеся в одну кучу, подобно запахам над столом.

– Что думаешь?

– Мне кажется, – о чем он говорил? Шу попытался поймать хотя бы одну здравую мысль, – кажется, что подойдет корица и ваниль.

– Корица и ваниль? – Парфюмер смерил ученика странным взглядом, но позволил себе улыбнуться. – Давай, лучше, отвлечемся, – по столу с шорохом проехали стеклянные чашки с зеленым чаем. – В нашей профессии есть важный промежуток, Умница: вовремя выпить чай. А, между прочим, кофе, как могли рассказывать, нисколько тебе не поможет.

Запах листков вился остывшим паром. Стекло причудливых чашек уже не обжигало. Из головы, мыслей, языка пар вымывал и пустыню, и оазис, оставляя чистый лист. Через некоторое время Шу привычно задумался, чего не хватает чаю. Мальчишка подскочил, коленями ударив содрогнувшийся звякнувший стол.

– Знаю!

Парфюмер отвлекся от чашки, отставив ее в сторону. Он медленно повернулся к собеседнику, готовый услышать все, что угодно и кажется, принять все, что угодно с примерным спокойствием.

– Лимон.

– Осторожнее.

На столе расположился выбранный граненый темный флакон. Крышка от него лежала рядом. Над горлышком восседала воронка, в которую неторопливо переливалось янтарное творение. Бирюзовые лапы подрагивали, но Шу усердно выливал из темного флакона произведение, предавая ему законченную форму.

– Не пролей ничего, – напоследок посоветовал Парфюмер, отходя от стола, скрывшись за темной шторой склада. Некоторое время оттуда доносились только тихие отзвуки звенящего стекла. Вскоре мастер вернулся к столу, всматриваясь в процесс.

Что-то перевесило шаровары с одного бока. Темный сосуд чуть не сдвинулся с воронки, но Шу вернул его на место, стряхивая оставшиеся капли.

– Правильно, – Парфюмер кивнул, усаживаясь за стол с новым пером. – Каждая капля нашего творения важна для композиции, – он витиевато взмахнул лапой. – Это же оркестр.

Но сосуд опустел. Воронка обронила последние терпко пахнущие капли и флакон закрылся.

– Ну что же, Умница, теперь ты знаешь, как создавать мелодии, – Парфюмер окрутил горлышко веревкой, закрепив на нем записку: «№54 К. Самум». – Будем надеяться, ей понравится.

– Спасибо вам большое, – Шу схватил флакончик, сложил лапы в знак благодарности за гостеприимство и, выйдя за дверь сумрачной мастерской, припустил по дороге.

Солнце слепило. Во флаконе, то тяжелея, то становясь легче, плескались чувства слов, а в кармане… Шу затормозил, подняв песчаную пыль. Ощупал карман шаровар. Внутри лежал холодный стеклянный флакон в форме странного, для здешних мест, цветка. И, то ли Шу показалось, то ли действительно во флаконе что-то изменилось, словно, новая веревка. Мальчишка взглянул на рыжие стены улиц, окрашенные садящимся солнцем. Времени мало! Он бросился по улочкам, бежал по лабиринтам, спешил по проулкам.

Вечером Вуивра, как и подобает всем змеям, выползала из укрытия и начинала хищную жизнь. Всем было известно, что в самый лучший ресторан Ракшида большинство клиентов заходят ближе к вечеру, когда поутихнет разбушевавшееся полуденное солнце. И чем ниже садилось светило пустыни, тем шумнее и ярче представал перед главной дорогой ресторан, по которому местные определяли время.

И сегодняшний день, а точнее, вечер, ничем не отличался. Заведение полнилось гостями, из обширных окон на ультрамариновую улицу квадратами выливался рыжий свет. У входа расположились небольшие полностью занятые столики, а изо всех дверей и проемов лилась музыка, которая и по сей день обитает только в вечерних улочках Кардшамана.

Шу, запыхавшись, переводил дух у оглушающей арки входа.

– Все занято, – Акейр смерила его испепеляющим взглядом алых глаз.

Шу выпрямился, пытаясь забыть сливающееся с музыкой замечание.

– Позовите Аго! – он попытался перекричать музыку, но, после еще одного испепеляющего взгляда, понял, что местный персонал обучился общаться даже в таком шуме.

– Здесь нет таких.

Шу задумался, осмотрел вход и снова повернулся к стойке.

– А, хозяйка заведения?

Акейр сделала вид, словно не услышала его.

– Где Ювха?

Акейр закатила глаза, указав лапой куда-то назад. Мальчишка задумался и предположил, что это могло означать черный вход.

– Спасибо.

Он побрел в проход, выходя к знакомой темной двери. И действительно, там, где была Ювха всегда находилась и ее хозяйка. Темно-синяя сертанка, удерживая на цепи гиену, болтала с официантом.

– Нет, я говорю… Послушай меня, – она указала на веранду, что примостилась сбоку, отсвечивая желтыми лампочками гирлянды, – роксы на улице ‒ вверх дном, роксы в зале ‒ дном вниз.

– Но мне сказали… – начала низкая собеседница.

– Нет. Что бы тебе не говорили! Всегда, – хозяйка встряхнула темной лапой, – Всегда. На улице ‒ вверх, в помещении ‒ вниз. Ясно?

Собеседница быстро кивнула, топчась на месте и вздрогнула, потому что гиена решила подтвердить слова громогласным хихиканьем.

Хозяйка взмахнула лапой.

– За работу.

Собеседница подскочила и поспешала удалится. Аго, которую все знали как хозяйку личего заведения Ракшида, стояла, потирая наросты, наблюдая за скрывшимся в здании официантом.

– За что мне все это? – она вопросительно взглянула на гиену.

– Здравствуйте, – Шу медленно обошел питомца на цепи.

– А, Шу! – сертанка распростерла лапы. В вечернем сумраке горели веселые рыжие глаза. – Ну как все прошло?

– Лучше некуда, – пропыхтел мальчишка, доставая из кармана флакон. – Этот, верно?

Хозяйка взяла флакончик, осмотрев его.

– Да, это он. Ну что же, – она отвлеклась от сосуда, – мы в расчете. Надеюсь и ты получил то, чего ожидал.

Шу взглянул на рмбовидный граненый сосуд.

– Надеюсь.

Аго взмахнула лапой.

– Ну, теперь ты свободен. Беги, пока не поставила тебя в зал. А то загруженность сегодня така-а-а-ая…

Не успела она договорить, как за поворотом мелькнул только бирюзовый хвост. Аго постояла в проходе еще немного, потерла золотистый нат. Потом взглянула на камеру, уютно пристроившуюся на углу. Неслышно брякнула цепь. Ювха пошла следом в оттененный проулок. Рыжее сиянье глаз отблесками плясало на гранях лепестков. То, что заставило сердце дрогнуть, как в прошлый раз. На горлышке веревкой привязывался скрученный крохотный свиток. Она медленно распустила ленту, разворачивая лоскут бумаги. В отсветах глаз аметистовыми чернилами вырисовывались вензеля бархан: «№20 А. Сирень. Руины храма у шинуса, полдень. Шарги».

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 10

Шу критически осмотрел список под шепчущим названием. «Песчинки лета» собирались крупицами в океан пустынных вод. Впечатления, желания, идеи, находки, палящее солнце, достигнувшее своего пика и теперь опускающееся за барханы. Муссоны неминуемо приближались. Об этом стрекотали пустынники, печально угукали удоды, шептали змеи и пели ибисы, все медленней перелетающие от оазиса к оазису, предчувствуя затопление пустыни.

Он так много сделал! Мальчик просмотрел зачеркнутые пункты. Это достойно похвалы, это лето было совсем другим. Отличным от остальных. Он взглянул на маленький флакончик. Скар нашел сосуд, поддерживая идею сохранения впечатлений о уходящем лете. Нельзя создать духи и не иметь их частичку у себя, хотя бы в глубине души. И стеклянная вытянутая бутыль переливалась в лучах, разбросанных зелеными стеклышками у окна.

Перо, со скрипом и брызгами, победной чертой запекшейся крови чернил вычеркивало пункт «сохранить первый самум». Все. Под грудой вычеркнутых пунктов разместились последние. Нет, это еще не конец. «Написать письмо в будущее лето». Что сделает этот пункт отличным от других?

Шу осмотрелся. На кровати валялся скомканный килим, под кроватью груда расписанных кувшинов, которые Скар надеялся спрятать от лишних глаз. Еще ни в одном пункте брат не принял участия, за исключением верблюжьих скачек и то, не охотно. Пора бы это исправить…

– Ай-яй, Шу! Говорила же, не приходи на кухню с листками, – мама уложила на стол тажин, – замараешь же.

– Это? – Шу потряс листком с вычеркнутыми пунктами. – Нет. Это уже не замарать. Это, теперь, только в огне сжечь, не меньше.

Он сунул коготь под крышку рыжеватой посуды. Пар со жжением прошелся по лапе, спорхнув запахом печеных овощей.

– Не суй лапы, – Скар выплыл из полумрака отцовской мастерской, на ходу подняв крышку тажина.

– Время фруктов уже на исходе, – тихо заметила мама, словно надеясь, что лето не услышит ее слов. – А потому, не самое ли время радоваться тому, что имеем?

– В таком случае, радоваться выгодно каждый день, – кейв вывалил разноцветную гурьбу овощей в тарелку, присаживаясь к столу.

– Как раз насчет лета, – Шу поскреб древесину стола. – Скоро дожди и ветер, и… конец жары.

Мама выставила башенку глиняных тарелок на край стола.

– К чему ты это?

– Надо бы проводить лето как следует, – он поднял листок из-под стола, выложив среди тарелок. – У меня два пункта и я хочу соединить их. Предлагаю устроить костер под шинусом, позвать всех и написать письмо в будущее лето. Совместно.

Некоторое время в кухне слышался лишь скрежет вики о тарелку.

– Ну, вот, ты всех соберешь и, может, тогда…

– Нет, – кулак впечатался в стол, – Ты пойдешь со мной всех собирать.

Кухня молчала.

– Мальчики, – мама, прошуршав тарелками, разложила их на места, – мы не будем ссориться по таким пустякам. Шу прав, если и провожать лето, то только вместе. Да и вам было бы полезно провести время не только под предлогом заработка, – сертанка укоризненно взглянула на Скарнара.

– Может и так.

Мать довольно кивнула, направляясь к столешнице.

– Вот и хорошо. Поедите и пойдете искать ребят. А намаз… – она задумалась, неся ибрик к столу. – Намаз совершите у шинуса.

Вот так, просто и без пререканий, была решена судьба предпоследних дней, который, по иронии судьбы, всегда хотелось провести без указаний и рамок. Но, день распорядился иначе. Собрав с собой шемаг, котомки, листы с перьями, братья уже готовы были выйти за порог. Но, как всегда это и бывает, мама напомнила об учебнике по географии. Потом, не забыла сложить куски хлеба, два килима, стащенных с кроватей. По-солдатски прошествовали связки бананов, прокатились горсти фиников, проскакали мандарины и, когда братья поняли, что вместо котомок несут мешки, что обычно грузят на караваны, мама довольно закивала, взмахнула лапой и проводила спасенных от мора детей.

– Ну так, – начал Шу, – она простила тебя?

Вокруг стелились стены и перегородки песчаных улиц, еще занесенных тенью поднимающегося солнца.

– Простила, конечно, – Скарнар взбивал лапами пыль дорог. – Как не простить, после такого?

– Ну конечно, аттары все любят.

Они свернули за угол, в терракотовую тень арки, к знакомому переулку.

– Не все. Откуда ты знал, что ей понравится?

Знакомая дверь выстроилась неприметной копией в стене.

– Это… Ты это чувствуешь.

Черная лапа постучала. Первым дверь, ко всеобщему удивлению, открыла Усум. Подняв вверх песчаную морду, она осмотрела сначала одного гостя, потом перевела взгляд на другого.

– Алай занят, у него арифметика.

– Нам не только он нужен.

Сертанка потопталась, вслушиваясь в пыхтение из соседней комнаты. «Я не понимаю!», – послышался призывный вой. Под выжидающими взглядами, временная хозяйка квартирки отошла в сторону, прикрывая дверь за гостями.

– Проходите. Сейчас закончит, там намаз. Потом поговорим, – она прошла по короткому коридору и завела братьев в распиленную пополам комнату. – Вы тут или на кухне? Чай будете?

– Не, Усу, мы быстро. Шу нужно собрать вас на пикник у храма.

– Пикник? – Алай подскочил с разобранной кровати, учебник слетел на пол.

– А ты решаешь, – собеседница подобрала с пола книжку и подхватила варана, вот-вот готового схватить ускакавшего кузнечика. Все добро полетело на неубранную кровать.

Алай снова усажен за арифметику. Шу и Скарнар ждали, не решившись проводить намаз без ребят. Через некоторое время входная дверь открылась. Это мать близнецов принесла в корзине специи. Не увидев никого на кухне, она медленно зашла в половинчатую комнату, из которой плыли негромкие размышления:

– Почему тут черточка?

– Потому что дробь.

– Почему дробь именно черточка?

– Не отвлекайся. Номер два, – Усум терпеливо выжидала, пока брат запишет на листке пример и выцарапает пером условия.

Разместившись на кровати, они почти спихнули на пол одеяло и подушку. В другой стороне комнаты, чуть-чуть подальше от кровати, за двумя стульями сидели Шу и Скар. Чернеющий кейв нагнулся к полу. Вонзив коготь в подкрылок кузнечика, Скарнар наблюдал за крадущимся вараном. Рептилия все двигала головой, да высовывала язык, иногда, делая несколько нерешительных шагов в сторону жертвы. Шу за это время успел сбросить огромную сумку в угол, куда свою сложил брат и, перечитав список летних дел, принялся поедать финики, просверливая стеклянным взглядом поверхность стола.

В тишине комнаты послышалась дробь. Когти отстукивали по дверной раме.

– Сима, – Амейко указала на отвлекшегося Скарнара, впервые увидевшего хотя бы одного из родителей близнецов и на Шу, погрязшего вне пространства и времени, автоматически закладывая в пасть финик за фиником, – что это?

– Они хотели позвать на пикник, но Алай не может справится с дробью. Ребята согласились подождать и…

– Почему они здесь, без чая и сладкого, дожевывают финики?

Усум глянула на Шу, заметив длительное поглощение пальмовых плодов. Потом виновато взглянула на мать и пожала плечами, шепнув:

– Они отказались.

Амейко отчитала дочь за дверью, приплетя к этому еще и Алая, потому что не исключала, что они могли поменяться местами. А после короткой перепалки дверь распахнулась. Скар отпустил бедного кузнечика, наблюдая сначала за проворным скачком варана, сжевавшего прыгающую тварь, а затем наблюдая за сбором ненавистных Алаю учебников, перьев и пергаментов. Перед тем как усесться за кухонный стол Усум закрыла дверь к выходу, указав на собравшихся.

– Мама велела сначала намаз. Только потом на кухню.

И, зная, насколько фанатичной сестра может быть в исполнении повелений, Алай плюхнулся на пол.

– Садитесь, это на долго.

– Лучше бы молился честно и правильно, – Усум вытащила из-под кровати свернутый длинный рулон и погрозила когтем. – Придет судный день и Агран увидит все как есть.

На полу близнецы раскатали ковер. По очереди, дети совершили омовение. В комнате замерла тишина и только еле слышный треск бревен в печке на кухне нарушал застывшее мгновение. Мать молилась в своей комнате. Что странно. Шу всегда думал, если у взрослых есть возможность, они вместе с детьми совершают намаз. Но, видимо, в каждой семье по-своему. Да и можно ли сказать, что кто-то молится не верно? Кто написал правила? И, если они писаны для всех верующих, то, почему сертаны и кейвы, переехавшие в другие страны, не так жестко соблюдают правила? Разве им позволено предавать веру, с которой их связала жизнь? И, ведь, это не считается предательством в других местах. Стоило сказать, поблажки для переехавших, делали больше. Может, потому что в других странах нет мечетей? Там жизнь не замирает во время молитв. Жизнь в другой стране сковывает в клетку традиции, душу и веру.

Дверь стукнула. Комната опустела, наполнившись мертвой тишиной. Шу осмотрелся.

– Ребят, подождите меня!

***

– Так, куда нам? – Усум подскочила, встряхнув рюкзак на спине.

– Я же сказал, сейчас проведу по короткому пути, – Алай, гремя ранцем, проводил группу все дальше и дальше в неизведанные глубины родного городка.

И чем глубже они продвигались, тем больше в голове Скарнара проявлялась идея о том, что они окончательно и бесповоротно заблудились и теперь плывут совсем не туда, куда должны. В конце концов, в голове не укладывалось, что самый короткий путь к руинам у шинуса ведет через темнеющие улочки.

– Алай, ты уверен?

– Тише, – сертан поднял песчаную лапу, – не сомневайся, еще наугукаешь беду.

Кейв вытянулся, покачав головой.

– Как же, наугукаю.

Шу волочил увесистый мешок, удивляясь, как брату удается так легко тащить свой на плече.

– А это «скоро», скоро будет?

– Кажется, – Алай поскреб затылок, прошелся по наростам, – здесь! Поворот! – коготь указал в очередную арку, отличавшуюся от остальных только еще более темной распахнутой пастью. Она стояла неподвижной границей между миром обыденным, известным доселе и миром, который еще предстояло познать. Арка тянула жаркий сквозняк с тонким ароматом ⁵⁶танжеринов. Теплый сумрак манил, дурманил, клубьями дыма утягивал все глубже и глубже.

Позвякивание, ехидный хохот, лоскутья переливающихся тканей. Пышный танец юбок, звон ⁵⁷монисто, манящий притронутся к золоту дураков. Клубья дыма, как редкий туман над вечерней остывающей пустыней. Он полз по земле, стелился на волнах ветра, въедался в полупрозрачные костюмы. Открытый потолок перекрывали лоскутья тканей, дощечки, навесы. Как паутина, они наслаивались над ночным городом, сияющем в середине дня.

Сертаны и кейвы, здесь, подобны силуэтам былых граждан солнечной страны. Оголенные торсы, облаченные в фалды стекающей ткани, созданной отнюдь не для палящего солнца бархан. Блеск колец, гюрзой переползших с когтей на немыслимые участки тела. Складки тканей бра, в цвет звенящих юбок. Блеск бронзы, пламя свечей. Бурные аплодисменты, звон монет. Клыки скользили по сияющему мундштуку. По змее, что источает обманчивый яд. Из пастей вырывались щупальца тумана, скрываясь в воздухе призраком минувшего дня.

Солнце меркло. Тропы несли по улочкам тесным и широким, по дорогам, полнящимся зрителями и местам, пустующим во мраке. И объединяло их одно: смех, музыка и пламя свечей, разгорающееся все дальше, все ярче, вглубь, где солнечный свет покидает ночные улицы.

Здесь властвует сабра тьмы и шелк сладкого тумана, извивающегося на языке. Манящая темнота в миг оборачивается накидкой, распахивая ассортимент на пестром фоне искрящейся ткани. Звенят анклеты на левых лапах. По улицам, поднятая танцами подолов, тянется, знакомая еще со времен дневных улиц, песчаная пыль.

– Да, наверное, – протянул Алай, попеременно останавливаясь каждые двадцать шагов, завороженно взирая на тонкие талии, окруженные сиянием и звоном.

– Наверное что? – выпалила Усум, стараясь не отрывать лапы по бокам морды. Она повернулась к брату. – Наверное, ты забыл, откуда пришел и где здесь выход? – но Алай не отвечал. Усум отвернулась от собеседника, не желая одаривать окружавший мрак кошмара хоть малейшим вниманием. – Ты вообще меня слушаешь?

Песчаная лапа легла на плечо.

– Только взгляни, – прошептал собеседник.

– Что там? – Усум развернулась и…

– Ребята! – Шу с трудом дотащил за собой мешок с вещами. – Может, у кого-нибудь есть карта? Потому что, – он осмотрел верхний слой вещей, кое-как сложившийся в мешковину, – потому что мы взяли все, кроме нее, – погремев чуть-чуть, он вытащил сверток, протянув его в сторону окаменевших собеседников. – Финики будете? Ну, что вы как неживые? – он, наконец, отпихнул мешок в сторону, достал финик и, обернувшись, остановился.

Скарнар вальяжно проходил по улочкам, одним глазом послеживая за двумя песчаными пятнами и бирюзовой бусинкой, что бегала за ними по пятам. Но, стоит заметить, внимание его больше привлекали лавчонки и прилавки, танцовщицы на пестрых коврах и сертанки, утягивающие прохожих в глубины тканевых шатров.

В воздухе витал запах подвешенных ибисовых черепушек, белых, как снежные верхушки гор в далеких странах. Кости койотов, шакалов, челюсти гиен, высушенные скорпионы. Рядом приютился столик с перчатками, ножами, кинжалами, карманами и платками.

– Ей, малец! – одноглазый сертан заговорщически глянул на гостя, – Хочешь стать невидимкой?

– Нет, спасибо, – отмахнулся кейв, отходя от прилавка, поглядывая на песчаные и бирюзовые пятна, в миг остановившиеся и замершие.

– Покупай ножики и обманки у меня, коли у кого красть вздумаешь! – хрипловато крикнул торговец.

– Конечно.

Коготь изучающе прошелся по столам, под пристальным взором продавцов. Ничего интересного. Скар быстрым шагом направился к пятнам, что теперь все четче и яснее превращались в близнецов и Шу, одинаково выпрямившиеся, подобно истуканам.

– Что, идем дальше?

Но они молчали. Усум замерла в крайнем замешательстве. Шу так и остановился с фиником в лапе, выражая стыд от ли от того, что видел, то ли от того, что не успел накрыть глаза лапами. Алай замер в азартном предвкушении. Скар обернулся и больше не двинулся.

На сооруженном из деревянных ящиков подиуме, накрытом коврами, кружилась и танцевала в такт музыке сертанка. Нет, не танцевала, растекалась по коврам, стягивая с бедер пестрые ткани юбки, выставляя на пламя свечей чешую, сияющую переливающейся ржавчиной. Отшвырнув в сторону ликующей толпы ткани юбок и, на удивление, сохранив на себе звенящее бра и что-то наподобие урезанных шорт, она извернулась и закружилась в танце.

Как пламя жгучего костра, она бросалась то в сторону зрителей, делящих меж собой юбку, то в сторону гостей, щедро сыплющих медяки в жестяную кружку, в надежде, что в следующий раз емкость будет оригинальнее и привяжут ее в нужном месте.

Она плясала, танцевала, на зло конкурентам, у которых, по правде, было на что сетовать. Такая толпа и все ей! И чем так заслужила это излишнее внимание? Но что бы они не говорили, Скар понимал.

И дело было совсем не в тонких лодыжках, стройной талии, не в изящных ступнях со звенящим крупным анклетом. Подтянутые, пылающие чешуей бедра и блестящее украшение на животе, ничто бы не вызвало столько интереса, сколько вызывал хрусталь глаз.

Она не знала мира, не видела красок, но это было не важно. Кружась с ритмом, слушая вибрацию скрипящих досок под коврами, не нуждалась в подсказках, помощи. Ей чужд был мир сомнений, построенный на ядовитых взглядах и неслышном осуждении. Для нее существовала лишь музыка, незримый край подиума, подгибавший ковры, подобно водопадам. Ритм, аплодисменты, шепот и звон.

Звон монет. Как злорадствующая чечетка копыт сатиров, поймавших грешников, не смотря на изъяны. Да, не смотря на изъяны, не смотря на хрусталь, накрывший глаза, не смотря на мир, она чувствовала себя единой, единственной, лучшей.

Что в ней было особенного? Чем она заслужила столько внимания? Она не служила ему. Она не знала подобострастного отношения к толпе. Она жила танцем.

– Усум, – наконец выдавил не тронувшийся с места Алай, – ты тоже это видишь?

Но ответа не последовало. Все как один приковали взгляды к чему-то чарующему. Сколько усилий бы понадобилось, чтобы отвернуться. И вот, граница пройдена. Хрусталь холодной черты треснул, лапа скользнула по банту, лямки бра скатились по плечам.

– Мы уходим! – темнота застигла врасплох еще не опомнившихся близнецов и Шу.

Все трое, вылупив глаза, молчали. Скар, ухватив лапами на крыльях два мешка, потащил детский сад в охапку, по возможности закрывая обзор. Он уносил их с места преступления, все дальше и дальше от звона монисто сползшей одежды. Толпа еще долго свистела, ликовала, аплодировала, эхом одаривая ночные улицы неясными возгласами.

– Алай, – кейв всмотрелся в гурьбу, которую тащил. Замешкав, попытался разобрать, кто из этих статуй Усум, а кто Алай, но безуспешно. Он перехватил хворост из детей, удивившись их весу и продолжил терпеливо утаскивать ношу, – где здесь выход?

– Где-то в арке, – пробубнил один из песчаных сертан.

– Где-то, – вторила ему близнец.

– Да, где-то!

– То есть, попасть сюда совсем не входило в твои планы? – морда Усум вытянулась из гурьбы.

– Ну нет, конечно, – ее отражение точно так же вытянуло морду. – Я и не знал, что в Ракшиде есть такие потрясающе места, – Алай отвлекся от дискуссии, рассматривая все вокруг.

Черная лапа кейва запихнула морды обратно.

– Не высовываться, пока не покинем этот подвал.

– Между прочим, – теперь за мордой (уже точно Алая), высунулась еще и лапа, – это никакой не подвал.

Скар остановился, отпустив гурьбу. Вытащил из мешков тряпки для фруктов, распорол их и завязав мальчишкам глаза, собрал сертан в караван. Шу, вытаскивая за собой мешок (что трудно, когда ничего не видишь), держал Алая, Алай Усум, а Усум, ухватившись за лапу на крыле Скарнара, вела вереницу. Скар тащил за собой хоровод, на плече нес мешок и ловил странные взгляды прохожих.

– Во имя Агран, чтобы еще раз я послушал тебя.

– Я не виноват, – ответил Алай, натыкаясь на прохожих. – И вообще, вам надо было взять карту с собой.

– А, ну, одел повязку, – встряла Усум, шлепнув лапу брата, что пыталась приподнять мешковину с глаз.

– А, ведь, нам так и не пригодились финики, – сетовал Шу, где-то далеко, замыкая шествие.

Скар вздохнул, смирившись со своей участью, и зашагал быстрее, устав от насмешливых взоров. За спиной все не умолкали голоса:

– Я говорил, пошли отсюда, а ты все отнекивался. Все. Это твоя вина.

– Ничего не моя.

– Ребят, не ссорьтесь. Еще подеретесь, а со завязанными глазами…

– У меня уже морда чешется.

– Потерпи.

– Кто знает, может в мешковине вши завелись.

– Вши живут на шерсти. У тебя чешуя.

– А может это особый вид вшей?

– Специально для тебя выведенный.

– Драться вслепую неудобно.

– А ты проверял?

– Нет, но я слышал…

– Слышали? Говорила же, дождь пойдет, а ты все не верил. «Какие дожди летом?» «совсем сдурела, Усум!»

– У нее уже миражи пошли. Может еще и оазис увидишь посерди пустыни?

– Я вообще ничего не вижу.

– Ну, не ругайтесь вы!

– О, это мы только начали!

– Тихо! – Скар развернулся к замершей веренице, стащил с каждого мешковину, отпустил Усум и широким шагом направился в сторону знакомого места.

Алай обернулся. Позади были лишь дворы и арка, выходящая из «крепостной стены» родного городка. Он пробежался обратно и вернулся к группе.

– Нет. Ничего нет. То место, оно испарилось.

Но ни Усум, ни Шу не ответили ему. Они смотрели. Сгустившиеся тучи, словно аметист в небесах. Песок, впервые за год, стал глинистым, рыжеватым и слякотным. Небо кинжалом пронзала далекая молния. Из глубин, некогда засушливой пустыни, слышались отдаленные раскаты грома. Солнце скрылось, спрятав палящие лучи. На Ракшид медленно надвигались первые муссоны.

Черная фигура Скарнара повернулась к ним, взмахнув лапой. Он стоял под широкими, редкими, но не менее полезными во время дождя кронами шинуса, украшенного теперь только нечастыми красными плодами. Позади покоились обширные королевские руины из минаретов и кариатид, рухнувших когда-то точно в такой же день, как и сегодня.

– Идем, – Усум подхватила близнеца, вытаскивая его под моросящий теплый дождь.

Шу медленно пошел следом. И, ведь, это еще и не весь дождь. Больше половины капель в самом начале разбилось об палящий пустынный барьер, испарившись еще при приближении. Так яростно и остервенело защищала пустыня-мать свои владения. Шу поднял бирюзовую лапу, обернулся. За ним, впервые за это лето, остался мокрый след, дорожкой прошедший от арки до руин.

Шинус шептал гибкими ветвями под тихими порывами теплого ветра. Скар разложил небольшие колотые полена под сенью деревьев, защищающих сухой клочок песка. Он щелкнул зажигалкой и сел напротив костра, прикрывая занимающийся огонь от резвых, лишь иногда ослабевавших, порывов ветерка. Шу выложил на мешковине все, что нашел, в один момент остановившись. На дне лежала чернильница, потрепанное перо, книжка по географии и список. Он бережно поднял список с принадлежностями для письма, перечитал последние пункты. Как же написать письмо в будущее лето?

– Нам нужно письмо, – начал он, взглянув на собравшихся.

– Письмо? – Усум задумалась. – А что должно быть в письме?

– Смотрите! – Алай, запихав финики в пасть, вскочил с места. Прижавшись к стволу дерева он указывал куда-то в даль. – И, ведь, им не страшен дождь!

Там, на границе саванны и городских стен, неспешно, словно, упиваясь выпавшим моментом дождя, прогуливались два сертана. Раскинув аккуратный зонт над темно-синей спутницей, рядом с ней, вальсируя, шла светло-фиолетовая фигура, с переливающейся чешуей, цвета засушливой лаванды. По спине скатывалась полупрозрачная ткань, не скрывая вьющихся темно-фиолетовых лоз, продолжавшихся от плеч по спине, до самых разрезанных шаровар.

– Это же Аго, – Усум внимательно всмотрелась в пару, неспешно прогуливавшуюся под дождем. Под градом капель, под погодой, которая считалась ненастьем.

– Да и с каким-то сертаном. Странно выглядит, – Алай все никак не мог оторваться от этого изысканного, простого зрелища истинной детскости.

– Иногда, – Усум медленно села на место, у костра, – действия передают в разы больше, чем слова.

– Больше, чем слова? – Шу всмотрелся в собеседницу.

– Ну, раз больше, чем слова, – Алай шлепнулся на место, рядом с сестрой, громыхнул рюкзаком и вытащил оттуда маленький раскладной ножичек, – тогда, зачем вам письма? Давайте, лучше… – он замолчал, посматривая на ножик. – Вот! Оставим письмо на дереве! – Он указал в сторону ствола шинуса.

– Ну и зачем, – Усум одарила его странным взглядом. – Ему же больно будет.

– А вот, мы сейчас, попрощаемся с летом, на стволе выпишем слово, чем оно нам запомнилось. А потом, каждое лето, в его конце, будем возвращаться к этому же дереву и записывать новые. Вот! – он вскочил к дереву и принялся чиркать. – Я начну.

– А, Усум, – прошептал Скар, не отрываясь от костра, – не будет больно. Шинусу столько лет, что, его кора заросла новыми слоями как нават обрастает кристаллами.

Усум и Скарнар подняли головы, внимательно следя за его усилиями добровольца. Шу открыл чернила, окунул перо и вычеркнул последний пункт. Ножичек передали Усум. Она педантично вычерчивала символы бархан и звезд. Следом шел Скар. Он лишь почиркал глубокие борозды в коре. И, наконец, блестящее лезвие было передано Шу.

Он отложил перо с чернилами, подошел к коре. До него на стволе ярко сияли слова: «Приключение», «Варан», «Акация». Неужели, теперь и он сможет поставить свои слова рядом с остальными? Не ради этого ли он столько делал, трудился, создавал список. Шу оглянулся. Алай доедал финики, предлагая последний сначала сестре, потом Скару. Усум подталкивала упавшей веткой полена в костерке. Скарнар непрерывно следил за пламенем. Отсветы костра играли рыжими мазками на черной вытянутой морде. Зеленые глаза поднялись в немом одобрении. Шу взглянул на неспешно проходящую пару. Аго и Шарги. Он многому научился от парфюмера и от хозяйки, они многое ему рассказали. Так, не это ли должно запечалится на века? Ножик блеснул и на коре, разлетаясь щепками, вычертились блестящие барханы: «Особенное».

Шу сел у костра, предав ножик хозяину. Скар раздал фрукты. Ветер утих, шелестели ветки, прощаясь с утомленным солнцем. Кариатиды плакали каплями дождя, вспоминая первое посещение забытого храма. Алай рассказывал истории о Цикаде, Усум достала из рюкзака флейту, тихо и убаюкивающее играя какую-то колыбельную, созданную для покоящихся в корзине гадюк. Скарнар внимательно слушал одного из близнецов, подперев щеку лапой, дожевывая танжерин. Шу взглянул на список, полный горизонтальных черт. Это лето было особенным. Он знал. Это лето было другим. И теперь, когда все именно так, как должно быть, он должен сказать…

Бирюзовая лапа потянулась вперед. Пламя обожгло теплом, список аккуратно улегся между бревен. Огонь благодарственно вспыхнул искрами, окрашивая сворачивающуюся бумагу в чистый черный цвет. «Песчинки лета» остались там, где и должны были остаться. Шинус тихо и незримо аплодировал. Легкий ветер подул, раздувая костер. Список исчез, мелкими остатками скатившись вниз, под кровлю костра. Ему пора на отдых.

Пустыня готовилась ко сну. Красный перец, еще отдавая запах ветру, медленно и бесшумно падал на песок. Минареты храма возвышались в темные небеса стрелками часов, напоминая о минувшем времени.

– Прощай лето.

Глоссарий:

Кардшаман ‒ жаркая страна, омываемая единственным морем. Огромное количество пустынь, редкие дожди. Основными коренными жителями являются сертаны и кейвы

Ракшид ‒ небольшой городок Кардшамана. Находится на границе пустыни

Дэсерт ‒ столица Кардшамана, туристический центр. Развитый город, процветающий мегаполис. Славится уникальным видом ковров

Эль-Сэбет ‒ главная площадь Ракшида. На ней расположен основной базар, к которому ведет торговая дорога. Проход на площадь идет через мозаичные врата из трех арок разных высот

сертаны ‒ кличка, созданная для обозначения жителей Кардшамана, людей-ящериц. Прижилась в языке из-за сложности изначального обозначения жителей страны.

Кейвы ‒ кличка отдельного вида сертан с перепончатыми крыльями. Эмигрировавшие в горные районы сертаны, получившие пару крыльев. Считаются редкостью. По легендам принимаются как самые подобные драконам существа.

Алай и Усум ‒ близнецы, сертан и сертанка с чешуей песчаного оттенка

Амейко ‒ мать Алая и Усум. Сертанка с голубыми глазами. Создает маканые свечи

Шу и Скарнар ‒ братья. Сертан с бирюзовой чешуей и темный кейв.

Карфа ‒ сертанка с темной чешуей, дочь владельца мясной лавки

Нимара ‒ сертанка с белой чешуей. Живет в большом доме с семьей

Акейр ‒ двоюродная сестра Карки. Старший официант Вуивры

Аго ‒ хозяйка Вуивры. Темно-синяя сертанка, держит гиену в качестве питомца

Шарги ‒ парфюмер. Сертан с пурпурной чешуей. Имеет личную мастерскую.

Гюнем ‒ пожилой сертан с темно-зеленой чешуей. Держит ковровую лавку