Читать книгу: «(Апокалипсис всегда)»

                        Ш

  Я бы желал, чтобы отец мой или мать, а

  то и оба они вместе, – ведь обязанность

  эта лежала одинаково на них обоих, –

  поразмыслили над тем, что они делают в

  то время, когда они меня зачинали.

    Л. Стерн. Жизнь и мнения

    Тристрама Шенди, джентльмена

Стоять на бессмысленно длинном перроне, предвкушая, переминаясь, шаркая (вокзальные часы не умеют спешить), дыша зябким паром на руки, выглядывая коллег по несчастью – ожидать, – и какой-то вдруг запах ударит по ноздрям: вспомнится, как с мамой ездили к отцу (не вида́нному с малолетства), на несколько крошечных дней, а потом уезжать – навсегда, навсегда – и стрекочущая мысль: просто ты ему не нужен, ты ему не нужен – от которой можно заслониться только пепси-кольными Инь и Ян-ем (интересно, тут есть автоматы?), запить горе тёплой газировкой – и ехать дальше: в поезде, пропахшем свинцом, торчащими плацкартными ногами и гремящими подстаканниками.

Сейчас смутно то же самое. (В поездке по России трудно отделаться от ощущения, что едешь по тюрьме – бесконечной, просторной и очень пустой тюрьме (даже на перроне). Будимир ходил по платформе сонными шагами, думал о пепси (почему-то не об Авроре, не о Бодуницком (тот звонил из монастыря – говорит, срочное что-то), и не о жизни вообще) – думал о пепси и хотел домой спать.

Расхаживая под геометрическим навесом, Будимир, дружески кивнул другому ожидающему, – но тот не заметил. Тогда Будимир в тысячный раз посмотрел на часы: восемь десять.

– Пассажирский поезд номер сто сорок три «Москва – Санкт-Петербург», – («Санкт-Петербург» сказал другой голос: томная тётка), – прибывает на первый путь четвёртой платформы. Нумерация вагонов с конца состава.

Сначала мелкий, издалека – поезд стал неумолимо наползать. Тупым взглядом Будимир смотрел, как в окне соседнего поезда проезжают вагоны и раз за разом логотип «РЖД» отражается в «БЛЯ». Ноги Будимира превратились в пудинг (будто и не странствовали по бесконечным пространствам) – «БЛЯ», – он вцепился в карманы куртки (рыжей, с овчинкой – как у питерских рокеров восьмидесятых) – «БЛЯ», – он растерянно взглядывал в лица (остальные ждали спокойно) – «БЛЯ».

Опомнившись, на быстрых шагах – побежал к началу перрона.

Поползли пассажиры: волна́ми, серые, без лиц, без конца. Будимир вился у мусорки, высматривая и глядя поверх.

Вдруг, промелькнула – она: бледная, как актриса немого кино, холодная, как Серебряный век: с модным языкастым рюкзаком, в бежевом – клёпками – пальто, пропитанном Парижем, – на ходу вертит хрустящую самокрутку. В лице – измождённость и родинки (две – на резко очерченной шее), нос – держится кавалергардом (но всё же не совсем курнос), между ним и едва намеченным ртом – невыносимая ложбинка. Глаза чёрные (в них страшно посмотреться), а вся каштановая причёска схвачена строгими заколками, будто редкий-редкий цветок. Будимир откровенно пялился, а она шла отстранённая, где-то не здесь, и вдруг ощутила, застыла – медленно провела взглядом и увидела его (скептическая складка скользнула на лице, но тут же сменилась аристократическим «ничего»).

Заметив, что его заметили, Будимир замахал как идиот.

– Привет, Аврор! – И сунул руку во внутренний карман, но вместо хотя бы намёка на цветы, обнаружил только спички: машинально протянул ей коробок. – Хочешь, рюкзак понесу?

Аврора тихо остановилась (толпа катилась дальше, обтекая).

– Спасибо, – сказала она, беря спички (а про рюкзак будто не слышала). – Ты что здесь делаешь? – Она провела самокруткой по кончику языка, убрала кисет и фыркнула спичкой (черносливом запахло).

– Тебя встречаю. – Будимир сжался виноватым калачиком и дел руки по карманам. – Ты как доехала?

Аврора улыбнулась чуть-чуть:

– Читала Пастернака, ела хлеб с кефиром и спала, свернувшись как кошка. – (У неё нежные шипящие – «кош-ш-шка».) Аврора грубо закашлялась. – Только, кажется, спину продула.

– Не болей!

– Ага.

Они отошли к мусорке, подальше от пихающихся локтей. Будимир тупо перебирал, что вообще можно сказать (точно видел её первый раз в жизни):

– Как Москва? Стоит?

– Стоит… – Взглядом Аврора уплыла куда-то вбок (в Москве у неё родители), – но тут же вернулась. – А ты как тут?

– Да всё так же. Пишу. – Он почесал нос.

Аврора обжигающе затянулась: искорки полетели, затихая в воздухе.

– Только тошнит от икон этих – мрак… – Будимир сплюнул (аккуратно, в урну). – У тебя в музее хоть люди, блин, какие-то…

– У меня в музее абсолютно такой же мрак… – Аврора смотрела куда-то далеко (и на губах – горькая вечность).

– Ну и зачем тогда?

– Чтобы совсем не провалиться в бездну.

– Какую бездну? – Будимир улыбнулся с каким-то узнаванием.

– Я… не готова об этом сейчас говорить. – Аврора замяла сигарету о парапет и бросила на шпалы. – Пойдём? – И дружелюбно укуталась в шарф, больше походивший на плед.

Будимир шёл точно под её шаг, вровень (она делала вид, что не замечает его острые взоры), крутя в голове, про что бы можно поговорить, – его московские истории? погода? Пастернак? – и верить не мог своему счастью (но счастье было какое-то тяжёлое). Московский вокзал со своими советскими кубиками, картой в лампочках, разодранным бюстом Петра и рамками – уже промелькнул, а он так не сказал и слова. Бухнула тяжёлая дверь, показалось щурящееся солнце, а с ним – воздух, машины, фасады, стела, «город-герой Ленинград». Только Будимир улыбнулся, как вдруг Аврора обернулась к нему (очень просто, очень серьёзно):

– Ну. Мне туда.

Стремительно мертвея, Будимир застыл. Он даже не рассмотрел, куда именно – «туда».

– Ладно, – проговорил он, покрепче цепляясь в карманы.

– До встречи? – Легонько улыбнувшись (не то из жалости, не то в утешение), она обняла его: Аврорин локоток на секунду задержался в его ладони, – как будто бы что-то обещая, – но тут же ускользнул прочь (да и не локоток это был, а край пальто). Она шла, не оборачиваясь, – к рекламным экранам, в рассвет. А Будимир стоял и смотрел, как раскачивается её модный рюкзачок с языком.

– Пока… – проговорил он опоздало.

                       ШШ

  С улыбкой, издалёка,

  Она ко мне свой обратила взгляд.

    Данте. Божественная комедия

На губах висело что-то простое, не сказанное (круто выглядишь? я рад тебя видеть?), а в руке дрожал фантом локотка. Будимир уставился под ноги и понял, что снова стоит у мусорки: взгляд мозолила баночка пепси. Ботинок неторопливо постучал, занёсся, раздавил, промял и отхреначил банку в сторону парковки. Будимир зашаркал к Лиговскому.

Проспект катился – пусто, серо, бессмысленно – мимо псевдоантичного тэцэ, мимо вечнокрасного светофора, мимо зазеркалья с шавермой (выбрал Питер, а не Москву Будимир не в последнюю очередь из-за манительной шавермы (которую не ел уже год) – здесь у неё какой-то небывалый соус), мимо замызганных переулков…

– Надо было тупо сказать: «Мне тоже в ту сторону»… – бормотал он.

Пока трамвай с высокими рогами наблюдал, как Будимир с толпою переходит проспе… – дурацкой диско-мелодией занудил затрёпанный кнопочный телефон. На экранчике горело: «О. Бодуницкий».

– Аллё?

В ответ раздалось что-то невнятное и хлопотливое: Будимир перевернул телефон кнопками к улице (бракованная модель) – и заткнул лишнее ухо:

– Простите, я не расслышал.

– Будимир, ты где? Уже службу начинаем.

– Да-да, я уже… – Будимир поднял взгляд на неприметную дверь: «парики», «шкафы-купе», «Курёхин-центр», – …еду. Всё так серьёзно?

– Всё архи-серьёзно, Будимир. Приезжай скорее, дорогой.

– Вот-вот, Владимир Сергеевич, вот-вот.

– Ладно. В добрый час!

– В добрый!

Убирая телефон и продолжая вести взглядом по стене (каменистая губка – слегка как сопли), Будимир мелко разглядел:

    Не ври, не верь, не проси

    ВРИ, СУКА, БОЛЬШЕ!

Не доходя до шапки метро, Будимир прыгнул через заборчик и перебежал на Заслонова (после километров Бразилии и Перу – весь Петербург не больше коробки из-под обуви): шёл безразлично.

А мимо ползли неумытые домишки из папье-маше, собачники, велосипедисты, мамы, коляски, проходимцы, заспанный панк, старушка в леггинсах – через двое-трое в синих медицинских масках (уже месяц талдычили о каком-то вирусе, гулявшем по Петербургу и Москве: но как распространяется, откуда взялся, насколько опасен, помогают ли маски – непонятно). Будимир мёл взглядом по асфальту с надписями – Аня, Оля, Ира – и шелудивыми номерами.

Он вышел на Обводку: дураковатый баннер, трубы, храм, жэдэ-мосты, разноростые дома – повыросли на горизонте. Будимир перебежал дорогу: справа шум машин – слева тишь воды (самые натуральные окраины Запенди).

Солнце было яркое, но не грело. Весенней краской пованивал забор. А Будимир топал по этой вялой набережной и думал, что, бросься он Авроре в ноги, – та села бы рядом на корточки (не факт, не факт).

(С Авророй его Варька познакомила (подруга, из Непала – нет, сама-то русская: попутчица в бесчисленных вояжах). Они были однокурсницы в СПбГУ, на культурологии: Варя бросила, Аврора осталась (потом ещё уехала в Берлине поучилась; ездила везде, в Венеции жила («Роскошные библиотеки! а зимой: голуби, кошки, Бродский…»), – теперь здесь, в музее Ахматовой: сидит и чахнет над диссертацией про византийскую иконопись).

Почему-то не заладилось с самого начала. Аврора и Варя пили вино в Юсуповом саду (была ещё одна их подруга и её парень (неважно)) – Варвара подумала: надо позвать Будимира – он знал пару крыш и умел дурить домофоны – пошли. Бродили по ненадёжной жести, разглядывали нетрезвые звёзды, пили, смеялись, пили. Во все стороны послушно разбегалась бесконечная прямь ржавых крыш – хоть прыгай с одной на другую, – и храмы, и иголочки шпилей – немногочисленные выскочки; потом бабка вызвала ментов, и пришлось смеяться, убегать. Каким-то чудом, Будимир даже прошёлся с Авророй наедине: осенняя Фонтанка, подслеповатые – в очках – огни. Она очень молчала, а он говорил, как балабол (бросая опьянелые длинные взгляды в её лунное лицо): про иконы, про Южную Америку, про пустоту. Она иногда коротко смеялась, иногда упирала взгляд в канальный извив и безбожно много курила – одну от другой. Они стояли на балконце, выступающем прямо в канал, возле Измайловского собора, локтями в перила – разглядывали ртуть воды. Вдруг – Аврора сказала:

– Расскажи что-нибудь хорошее.

А Будимир не смог.)

Перейти по мосту: рыжие заводы, надувной белый кролик, церковь, в чёрной шапке со скипетром, адмиралистый «Варшавский экспресс» (покряхтывает вокзальным прошлым), новостройки и краны, штурмующие небеса. Пройдя голый сквер, Будимир нырнул в подземный переход. Вёл взглядом под ногами: Аня, Оля, Ира, Аврора… – он поперхнулся – «прогулки по крышам» (и поцелуйчик)

За ступеньками – сбитый в кучу, горбатился Балтийский вокзал. Подумав: раз уж всё равно дошёл, можно и до Бодуницкого в Стрельну доехать – Будимир направился к сводам.

Вокзальное эхо, лавчонки, гуща народу (хотя пятница, утро). Пока Будимир покупал в автомате билет до ближайшей станции, к нему докопался двухметровый негр с бородёнкой-ниточкой, в дачном бушлате и потешной красной феске: на левом ухе болталась залихватски маска, на плече – клетчатая сумка:

– Апокалипсис уже здесь, брат!

– Прости, чувак, у меня пока тут свои апокалипсисы. – Будимир бодался с автоматом.

– Апокалипсис внатуре здесь, брат! Нам всем нужно покаяться и послушать этот си-ди. – Он взмахнул бородёнкой и что-то протянул.

– Чего? – Будимир оглянулся на диск в жёлтой упаковке (на обложке – человек, распятый на столбе электропередач).

– Христос уже вернулся, и он рэпер. Я – один из семи ангелов Апокалипсиса, меня зовут Джибраил.

– Ну а я тогда Иона. Ты, давай, мужик, удачи.

Негр надул ноздри и выпучил глаза: он выставил диск как распятие:

– Покайся, брат – ещё не поздно!.. Купи этот си-ди!

Автомат всё же выплюнул билетик.

– Покедова, Джибраил!

Будимир отошёл, посмеиваясь, вспомнил про электричку и – мимо турникетов и синих елей – побежал на перрон.

                      ШШШ

  Многие носы заставит он ещё чихать!

    Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

Залетев в последний вагон, Будимир уселся, отпыхиваясь – полупустая электричка тихо дрожала (как бы решаясь: ехать – или ну его?). Солнце тёплой лапкой стучало по коричневым скамейкам, каждую пылинку было поразительно видно – будто и нет никакой гравитации. Все́ щурились и с какой-то надеждой смотрели в грязные окна.

Две бабки (в шапке-носочке и в шапке-грибочке) сидели впереди:

– Да американцы этот вирус и привезли! Начихают тут и ходют.

– А мне соседка говорила – это всё китайцы!

Что-то мешалось сидеть. Будимир сунул руку в задний карман и обнаружил две пятитысячные бумажки (как раз за квартиру платить) и взлохмаченную книжку – «Гегель. Феноменология духа». Он переложил деньги в нагрудный карман, открыл Гегеля на случайной странице и уставился.

Вдруг, поезд тронулся, улизнула платформа, и кто-то зарядил – прямо с мобилы – задушевные бубенцы русского шансона:

  Ради Бога, любви происходит исторья жизни!..

  Ради близких живи, ради жизни и ради отчизны!..

Туповатый синтезатор бил по слабым долям, голос был наивен и лыс как зэка, – но в целом такая песня в такой электричке в такую минуту была до того естественна, что Будимир даже удивился, когда какая-то женщина подняла бучу:

– В смысле – «нравится»? А если я включу музыку, которая мне нравится??

Шансон виновато сник – сразу стало скучно (буквы Гегеля были высоколобы и неприступны). Будимир достал из кармана плеер, обвязанный наушниками, помотал плейлист туда-сюда, но ничего не хотелось.

Тут в кармане брыкнул телефон – эсэмэска от Сида:

«Чё-кого? Сегодня в силе?»

Борясь с инерцией Т9, Будимир отстучал:

«Ага. На подходе звякну».

И отмотал плейлист на новый альбом Сида (он же ведь рэпер):

  Метамодерн – да, я познал,

  Мне было пять, а тебе двадцать семь,

  Я мотал срок – в детском саду

  И копал ямочку – и докопался

  До положения всех, бля, вещей,

  Стал просветлённее, чем Лао-Цзы.

  Метамодерн – это кайфец,

  Я за Навального, Путин круто-ой.

Тут Будимир почувствовал на себе взгляд (какой-то «ну-ну-с»). Не высокий, но и не низкий, не худой, но и не толстый (сходу не разберёшь – знаешь его, нет?), на него смотрел человек в клёпаной куртке, из-под которой выбивалась ряса. Будимир всмотрелся в эту нахальную щетину, уверенный в себе нос, насмешливо-благостную ухмылку, плутоватые щёлочки глаз (левый – вздут, в красных ниточках) – и достал наушник.

Это был Волочай.

– Даров! – Он пожал руку и уселся напротив. – А я думал – ты, не ты. Чё хмурый такой?

– Да я… Подругу встречал. – Будимир смотал наушники.

– Это которая филологиня?

– Нет, Чайка, она культуролог.

– Хах! Ну то есть, баба, которая косит под мужика? С-ка! – Слово «сука» он выговаривал, как будто пиво открывал.

Взгляд Волочая был какой-то приковывающий, тигром дышал. А Будимир смотрел мимо: на старушенций впереди, в проход, в окно – и только иногда на Волочая (как бы проверяя – тут он ещё или нет).

– Что с глазом? – спросил Будимир.

– Ва-шему внима-нию – тёплые носки! – пропела продавщица в разъезжающихся дверях.

Волочай оглянулся на неё и проговорил лениво:

– Ну такое-такое… Долгая история.

– Да рассказывай, чего уж.

– Ну кароч, – Волочай снова уставился тигром, – позвали меня друганы на концерт Death Grips, так сказать, выплеснуть бессознательное. А мне Сашка и давай названивать: «Ты с кем, ты где?» Ну, я не слышу нихера, а меня позвала там какая-то чувиха, – и началось: «Это чё такое? Это чё ещё за баба? Живо домой!». Хах!.. И ладно б, ещё в правильную сторону ревновала… – Волочай ехидно уставился в угол. – Ну короче, ухожу с ка́нца, приезжаю на такси: она там чё-то орёт, грозится к себе домой уехать – из Купчино на Академку, ага, – ножом размахивает, к рукам вот так вот приставляет. И всё это о-очень долго и о-очень плохо сыграно: и понятно, что она не то что кухню сейчас кровью не зальёт – царапинку себе не сделает, хах. А на столе ацетон стоял, – ну и чёт мне так надоело всё, что я в порыве такой: «Это по-твоему сэлф-харм? Вот тебе настоящий сэлф-харм!» – и ацетоном себе в глаз.

– Бли-и-ин!.. – Будимир сжался весь к батарее. – «Скорую» вызывали?

– Да не, тупо спать лёг. Сегодня с утра в больницу мотался – три очереди отстоял; говорят – капли для глаз увлажняющие покапайте, с-ка. Ну я ему такой: «Э-э-э… Может, хоть глаз посмотрите?» А врач говорит: «Молодой человек, с вами и так всё понятно».

Волочай зашёлся в татарском смехе.

– Жёстко ты, – сказал Будимир.

– А сам-то, Будка!.. Сам-то!..

Бабки впереди продолжали разговор:

– Я люблю капусту.

– Ну, я предпочитаю картошку.

Как-то само собой Волочай отвернулся в телефон, а Будимир в окно: мимо пролетали голые леса и пустыри – солнце свилось в дым. Будимир смотрел и думал про икону, с которой валандался последнюю неделю (писал с отменного первообраза, смиренно, с молитвою, – но в чертах – каноничнее самого канона – узнавал свои черты): и сегодня не спал, всю ночь просидел.

– Всем хорошей поездки и отличного настроения! Наверняка у каждого из нас бывала ситуация, когда уже надо бежать, а ключи…

– Слушай, Чайка… – сказал Будимир.

– Агась? – Волочай оторвался от вагонной продавщицы. – А она ничё, а?

– У меня чувство странное такое… – Будимир тоже глядел на продавщицу (как невольно смотрят в телевизор). – Такое чувство, будто очень тупую жизнь прожил. И дальше будет только тупее и тупее…

– И мы вечно едем в этом поезде и ничего кроме него нет, ага. Чёт ты совсем замеланхолил, Будка. Это всё твоя филологиня, я отвечаю. – Волочай взялся паясничать и пародировать (только непонятно, кого). – Но ты же не такой как все! Тебе же не нужны эти тупые тёлки! А она – она-то не такая…

– Я не говорил, что я не такой как все.

– Просто другой, да? Хах! Да ты давно сиськи не видел. Живые сиськи. Я серьёзно тебе говорю. – Он покивал. – Про это ещё Юнг писал.

– Про сиськи-то?

– Ну или Лакан. Кароч, из этих кто-то.

Будимир молча держал щёку на кулаке.

– Найди себе бабу нормальную, – продолжал Волочай, – будет тебе и телесное единство и духовное. Ой, Будимир, ты такой красивый! ой, у тебя такие классные иконы!

– Так… э́то разве духовное?

– Чё – разве нет? – Волочай нагло заржал.

Корёжащий слова голос пробубнил: «Сергево» – Будимир и Волочай подорвались на выход, спрыгнули на перрон. Тучи уже разлетелись по небу серой кашицей, а за (мелким) зданием вокзала – поджидала маршрутка.

                       ШМ

  И древний старец сказал: «Молимся мы

  так: трое нас, трое вас – помилуй нас».

    Л.Н. Толстой. Три старца

– А приколи, если христиане такие сидели в пещере своей… – Волочай брякнул водителю мелочь, – сидели-сидели и такие типа: «Чёт мы непопулярные, нужен нам пиар». И один говорит: «О!.. А давайте кого-нибудь из наших убьют? Ну, там, не главного – не Христа, конечно, – так, из апостолов кого-нибудь: вон, Павла, например…»

Хватаясь за поручни, Будимир сел (маршрутка затарахтела и погнала) – ему казалось, что он это слышал уже тысячу раз:

– Но Павел после распятия апостолом стал: он вообще христиан гонял, когда ему Господь под Дамаском явился. – И тысячу раз говорил. – А ты не думаешь, что тебя за такие угары из монастыря попереть могут?

– Ну что ты такое говоришь! Я же к ним – с искренним раскаяньем! – Волочай поднял взор горе и праведно сложил ладошки. – Это же так вроде работает, да? – И зашёлся татарским смехом.

Будимир не сразу заметил, что тоже смеётся, но тут же подумал, что и это у Волочая не своё… (Как-то они были на даче и Волочай сказал, что жидкость для розжига надо не целиком хреначить, а по чуть-чуть подбрызгивать; на Будимирово «спасибо» Волочай ответил: «Да не за что. Только это на инструкции к применению написано, хах».)

Таджикские напевы тянулись через горы, в окне улетала та же серо-буро-малиновая дрянь: водитель разом принимал деньги, разговаривал по телефону, ел шашлык и рулил. Волочай снова залип в телефон, а Будимир прислонился к стеклу и зажмурил глаза.

– Я люблю Джойса.

– Ну, я предпочитаю Набокова.

Будимир сонно обернулся – это были те же электричкинские бабки (в носочке и в грибочке).

– Пра-аспект Будёного! – объявил водитель с южным радушием.

Поглядывая на бабок, Будимир протиснулся к выходу, Волочай тоже – маршрутка тут же дала по газам. Из-за облака пыли выплыл колончатый забор, два кулича в крестах и ларец надвратной церкви (какой-то волшебный). Будимир с Волочаем перебежали дорогу, размашисто перекрестились и, склонясь, вошли под вдумчивые своды (но не заметили фрески).

Красные кирпичи, жёлтая штукатурка, лепнина, колонны – тихий двор пахнет призраком липы (через пару недель всё дико зазеленеет). Странно, но монастырь больше походил на универ или царское поместье (а в одном здании и правда академия МВД). От Пустыни были только кресты, чёрные монахи, работницы в платках и торчащий милым старичком купол Григория Богослова: маленький, обглоданный, зубастый: сквозь дыры – время смотрится.

Литургия и Часы давно кончились, но Будимир с Волочаем всё же двинулись к церкви – мимо длинно-жёлтого дома, раскланиваясь и улыбаясь с редкими встречными.

– Ты тоже к Бодуницкому? – спросил Будимир, голосом потише.

– Агась. – Волочай держался скромно, но в глазах – огонёк бляжий. – У меня своя тема к нему: колокольная реформа типа.

– У нас же нет колокольни, только звонница во дворе.

– Так а я о чём?

Показался Григорий Богослов (схимонах среди светских) и леса затянувшейся реконструкции. Будимир с Волочаем перекрестились, вошли…

И снова – всё делалось смольно и раздумчиво: над узким, уютным, нахоженным пятачком, воокруг квадрата решётки, нависали чисто-белые своды, облизывались тени от свеч, раскачивалась люстра кадилом, тихонько расползался запах из детства: делалось легко, торжественно, ясно, но… только голо как-то!..

Половина икон куда-то задевалась, а те что были – смотрели чужаками. Да, Спас Вседержитель, да, Богородица, – но что-то непонятное: будто глаза у них достали и откуда-то из другого места вставили… И всё было наспех, как поделка какая: за Лествицей темнел след много большего размера, всюду какие-то щепки, неуют, иконостас занавешен – как покойник… Будимир весь напрягся, потерялся, неуклюже сотворил молитву и приложиться позабыл.

– У нас ремонт какой-то? – спросил он тихонько у заящицы, покуда Волочай палил свечку перед пустым алтарём.

– Иеромонах Бодуницкий вам всё объяснит, – ответил упитанный басок (монастырь-то всё-таки мужской). – Он сейчас на озере, с рабочими разговаривает.

Будимир кивнул Волочаю: они вышли, обогнули храм и прошли через зелёную калитку («вход без разрешения не благословляется!»): блеснуло озеро – осторожные волны ребрятся на ветру, а по кромке следует камыш. На кривом причалике стояла рабочая баба в платке, простая-простая (лицо как бы случайно шмякнутое – без размышлений о пропорциях и будущих детях). Батюшка Бодуницкий – в чёрном подряснике, с животиком, бородой в два клина и деревенским носом – стоит рядом, что-то благочинно поясняет:

– …Не-ет же! Бог ещё до времени был. Он и есть его Творец.

– И Троицы тоже?

– Нет же! – улыбнулся Бодуницкий. – Он и есть Свята Троица. Понимаете… – Он принялся наглаживать правый кусок бороды. – Уот, как бы есть книжка: кто её написал – то Бог Отец, кто её герои – то Бог Сын, а кто её читает, жизнью одухотворяет – то сам Свят Дух и есть.

– Но когда я читаю Гоголя – я же не становлюсь Гоголем. – Будимир стоял шагах в десяти.

Бодуницкий – (в некотором ступоре) – оставил бороду.

– Н-да. Неудачный пример. В другой раз продолжим, Лизонька, а пока извините.

– Это вы извините! Так вы хорошо всё объясняете…

Она поцеловала у него ручку, а Бодуницкий перекрестил её и, раскачиваясь как кораблик, подошёл к Будимиру с Волочаем.

– Наконец-то вы! Ну пойдёмте.

Ветер дунул им в спину, волны продолжили ребриться.

                        М

  «Значит, в библиотеке есть книги,

  содержащие лжеученья?»

    У. Эко. Имя Розы

– Вчера была годовщина… – проговорил Бодуницкий хмуро, поднимаясь в горку (крест на животе болтался как игрушка). – Сорокоуст читать будем.

– Спасибо… – отозвался Волочай.

– Да упокоит Господь его душу и простит ему все согрешения…

– Аминь. – Волочай шмыгнул скорбно (и даже непонятно, всерьёз он или играет).

Они приблизились к библиотечной башне – жёлтой, с белыми колоннами и огромным екатерининским окном-витриной (а сбоку дверка). Бодуницкий потянул её и настойчиво пропустил ребят:

– Да вы ступайте-ступайте.

Всё по кругу было уставлено многоразными переплётами – от тучных, паутинных до развратных покетбуков: они были везде, не отставая от взгляда даже на лестнице (из них стены и состояли) – пребывая где-то за пределами гармонии и хаоса: Белинский, Майринк, Фома Аквинский, Платонов, словарь Даля, Тысяча и одна ночь, Иоанн Дамаскин, введение в тригонометрию, «Спецназ России», самоучитель корейского языка, Тредиаковский, Пруст, Блаженный Августин, Брэдбери, вторая часть «Поэтики» Аристотеля, Рамаяна, Лотреамон (это им Волочай подсунул), Драгомощенко, Исидор Севильский, Даниил Андреев, Кроули, Лесков, Лосев – архимандрит составлял библиотеку по своему образу и подобию (а книги предшественника – задвинули во второй ряд: слухи так говорят).

Мимо книжных надгробий, скрипя лестницей, они поднялись в кабинет: четыре узкие окна, ползущий бледный свет, рабочая стремянка, затюканное кресло, советский стол и неуклюжая лампа под канделябр (под неё бы и посадить Аврору писать диссер).

Едва Бодуницкий их догнал, Волочай смиренно вопросил:

– Но, преподобный, что за дело понудило призвать нас?

– Не ёрничай, сын мой.

Он прошёл мимо. Глаза Бодуницкого были бесцветны, пепельны, усталы. Едва заметно пыхтя, он открыл лежавшим тут же ключиком широкий ящик и стал выкладывать что-то на стол.

– Полюбуйтесь-ка, – сказал он – и отошёл, и отвернулся к окну.

Это были иконы – и странные же! Каким-то Анубисом на Будимира смотрел профиль с пёсьей башкой (притом, пёс был с книжкой, нимбом, и вообще довольно благочестив); рядом расположились белоснежный старик с треугольным нимбом, трёхлицый Христос (растаращило что надо) и откровенная свастика с вписанными иконками и Символом веры. Справа от них притулилась Богородица – масляно-ясная, в шершавых тонах осенней листвы (или ржавчины?): сияющего Младенца она вдруг воровато подхватывала третьей рукой.

– Это что?.. – Будимир не мог оторвать цепенеющего взгляда: образа́ не только обжигали, но и притягивали (как слабый удар током).

– Одарил нас кто-то! С утра храм наш открываем, а там уот такая уот срамота… – Бодуницкий встал у окна, до хруста крутя свою бороду. – Иконы, конечно, не адописные, – но уж сами подумайте…

– А наши иконы где? – спросил Будимир.

Бодуницкий обернулся удивлённо, даже весело – как будто у него спросили, какого цвета небо:

– Как где? Украли.

Волочай с Будимиром переглянулись и продолжили перебирать иконы (как картошку на рынке). А Бодуницкий забухтел по кругу:

– И иконостас стащили – и всё-всё-всё на свете. А на их место – уот эту уот красоту, прости Господи, повесили. И лавку нашу драгоценную тоже обнесли, – но токмо иконы. На канделябры, утварь, казну – даже не глядели! А в приделе Зинаиды мученицы ещё и фрески белой краской запакостили – целая артель поработала!

– А сигнализация? А Гриша? – Волочай деловито изучал псоглавца (как бы прицениваясь на торгах).

– Бес его знает, что с сигнализацией стало и какой Гришка сон видел!! – Красный как чайник, Бодуницкий выдохнул весь воздух… успокоился… – А игумен-то наш тоже хорош! Утром смотрит и говорит: «А давайте Троицу сюда передвинем, да так и оставим». И молиться уот на такого… красавца. – Он неуверенно кивнул на трёхликого и перекрестился. – Ну мы ему с благочинным Алексием и говорим: «А епископ что скажет? А народ что?» – насилу отговорили. Слава те Господи, люди добрые нашлись – свои иконы одолжили: из Стрельны, и со всех весей.

Бодуницкий уставился в окно как старенькая кошка, а Волочай отложил икону, шелудиво нырнул в кресло и (с деловитостью) покашлял:

– Кх-кх-кхм! А мы, простите, здесь при чём?

– Я хочу… – Не отрываясь от окна, Бодуницкий сделал нерешительную паузу и набрал воздуха. – Я хочу, чтобы вы это расследовали.

Будимир тихонько прыснул, а Волочай просто заржал, – но тут же осёкся.

– Рас-следовали? – спросил Будимир с извинительной запинцой.

Через плечо – Бодуницкий солидно кивнул.

– А му… э-полиция что? – спросил Волочай (как будто не смеялся вовсе). И на всякий случай встал из кресла.

– Милиция… Гм! Милиция безмолвствует. Говорят – вирус везде, потерпят ваши иконы! Пустячная молекула, а шуму-то… Суета сует…

Оставя бороду в покое, Бодуницкий грузно проследовал к столу, сел в кресло, рассматривая одну из икон – и тут же вспомнил про бороду.

Затянувшаяся пауза. Волочай громко зевнул.

– Простите, батюшка, но я же… – Будимир подумал было напомнить о своих скромных полномочиях (но…).

– Не волнуйся, дорогой, никто тебя не просит переписывать иконы. Нам наши же нужны. Один Тихон Калужский – радость-то какая! Без спеху, без пестроты этой – сейчас так не напишут… – Бодуницкий поднял взгляд и закачал головой. – Я не про тебя, Будимир, что ты! – Он прищурился добряком. – Те образа, что заказали в феврале, мы всё ещё ждём.

– Они… ещё не готовы. – Будимир бессовестно покраснел ушами.

– Да и не об том пока – нам наши же иконы вернуть прежде всего! А то я слыхал, по области в некоторых церквах похожая история прошла, – но пробавляются как-то, с Божьей помощью. Кто-то подзуживал даже, что и Спас на Крови – голый стоит…

Будимир – всё ещё оглушённый (и с каждой секундой будто больше глохнущий) – отошёл от стола и присел на уголок перил.

– Ну а мы-то зачем? – Волочай спросил.

– Ты, Волочай, пусть в семинарии, но рукоположения ещё не принимал. А Будимир – человек совсем светский… – Бодуницкий помял руки, как от наручников. – Со стороны же людей звать… Дело ведь деликатное… Чего сор из избы в экспозицию превращать?

– Ну если уже несколько случаев по области? – кивнул Волочай.

– Оттянуть бы момент, сколько можно… Слава Богу, Пасху отслужили, а то…

Бодуницкий что-то говорил и что-то ещё, и ещё (приятно бубня и убаюкивая, как на службе), а Будимир сидел на перилах и чуял какое-то марево, невидимый, нечувствуемый дым – что-то под ноготком несуществующего мизинца (у него не достаёт фаланги – на левой руке). Эта трёхрукая Богородица смотрела безо всяких дураков, в точности так же, как и та – его – икона. Смотрясь в неё – Будимир ощущал и единение, и восхи́щение, но ещё слышал какой-то заговорщицкий шепоток: и была в нём и благость, и нечто до чрезвычайности стрёмное…

– Окей, преподобный, на таких условиях мы постараемся. Правда, Будка?

– А? Да-да, конечно.

Батюшка, слегка что-то жуя, перекрестил их и протянул ручку. Волочай привычно приложился, а Будимир – завис самым носом у морщинистой, костлявой, ухабистой (такой мёртвой) руки – и целовать не стал. Пробормотав что-то неясное, он кубарем сошёл по ступенькам – на свежий воздух.

– А иконки-то зачётные, с-ка. За них, думаю, нормально так башляют, – сказал Волочай.

– Что – по-твоему, лучше, чем наш Тихон Калужский?

– Ну ты сравнил – такой эксклюзив и зачуханный Тихон Калужский! А круто я его раскрутил, а? Бабос пополам, да ещё свой прайс рисуем.

– Чего?

– Ты ж только что на переговорах был, не?

Небо проступало светлыми тучами (топлёное молоко), пихты изгибались на ветру, воздух был весенний до издевательства. Волочай с Будимиром шли по дворику – расцветающему и наполняющемуся щебетом. Казалось, всмотрись хорошенько – и увидишь лето: но что-то не то: что-то как-то не так с этим летом.

– Как умер твой отец? – спросил Будимир вдруг.

– Авария. Я совсем шкет ещё был, – буднично ответил Волочай, перебирая что-то в кармане. – Потом вместе с маман по монастырям гоняли – она себе мужика среди трудников искала: других же мест нет, да?

– А. Ты рассказывал. Это когда ты дрочил в коровнике и смотрел на купола, да?

– Агась. – Волочай провёл пальцем у носа. – Там у настоятеля ещё был огромный страус. Я у него спрашиваю: «Дядь, а страус вам зафига?» А он мне на голубом глазу: «Ну, красивая птица, блогородная», хах!

Они встали у корпуса, отжатого МВДшниками (в целях просвещения). Пахло зелено и весело – как на покосе.

– Не понимаю, что ты в церкви забыл, – пробормотал Будимир.

– Ну я ж хочу на «Бентли» покататься. Будешь?

Волочай протянул под завязку набитый косяк с усиком на конце – Будимир накрыл его всем телом и хищно озирнулся:

– Ты сдурел, Чайка? Прямо в монастыре?

– Я ващет беспалевные точки знаю. Ты чё сёдня? Бухал, что ли?

Вдали прошёл кто-то (нет – показалось) – Будимир зашептал:

– Ты где это взял?

Волочай повёл лицом удивлённо:

– Не знаю, на чём ты сейчас торчишь, Будка, но эта шняга тебе точно остатки мозга выжгла. – Он сунул руку в карман и достал зажигалку. – Трава – друг человека. Всяко лучше, чем святую воду бухать.

Будимир отвернулся и взялся за затылок (правой рукой). Волочай провёл небрежным взглядом по сторонам:

– Ну так чё?

– Не. Я в центр сейчас. С Сидом видеться буду.

– Это который программист?

– Это который рэпер.

– А, понял.

И что-то снова тигриное в его расплывшемся взгляде…

– Ты поспрошаешь народ? – сказал Будимир.

– Про чё? – Волочай выразительно не расслышал. – А-а-а! Про иконы-то? Ну конечно! Как же я мог? Хах!

– Ладно, бывай.

Они обнялись по-братански – и Будимир сутуло пошёл к ворота́м (во рту сидела какая-то гадина (забыл зубы почистить) и тошнота наползала).

Едва он вышел из монастыря, прямо перед его носом остановилась маршрутка – дрожа, подножкой поводя и приглашая, – и тут же отъехала, дымясь. Будимир показал ей средний палец и угрюмо потопал по бордовой обочине (всё равно минут двадцать до станции идти).

                       МШ

  Я был так смешон и горек, что всем

  старушкам, что на меня смотрели,

  давали нюхать капли и хлороформ.

    Вен. Ерофеев. Василий

    Розанов глазами эксцентрика

Каждый раз после разговора с Волочаем Будимир чувствовал похмельную тяжесть: он слабо помнил, откуда взялся Волочай (казалось, он был всегда), но приблизительно тысячу раз он с ним порывал – и столько же раз передумывал (и всякий раз – одна и та же встреча, одни и те же слова).

Будимир шёл. Налево, направо – жёлто-поле, раздетые берёзы, линии электропередач, далёкая стройка и – вдруг – кусок забора вникуда. На нём жирная надпись:

  ЭТО НАВСЕГДА

Ёжась, Будимир, наставил воротник (какой-то звон в голове), плюнул и пошёл дальше по этому унылому пейзажу. Перспектива трассы напоминала об автостопе, – но это точно такой же обман.

Мысли ворочались балаганом: какой-то шансон, что-то про отца, спросить Сида про иконы, в «Ионотеке» у него концерт, дома опять засрали раковину, у Авроры невероятные ключицы… Как стукнутый – он достал телефон и набрал её (всё равно идёт) – «абонент сейчас разговаривает». И ещё набрал – «абонент не хочет с вами разговаривать». С мыслью, что это какой-то идиотизм, сунул телефон подальше в карман.

Тут же – потянулась диско-мелодия.

– Звонил? – (Она звучала тем ненастоящим голосом, каким объявляют станции в электричке.)

– Д-да… – Он уже семьдесят раз об этом пожалел. – Я хотел спросить… – Мимо прогремел КАМаз. – Я спросить хотел – ты на концерт не хочешь сегодня?

Аврора помолчала выразительно и раздражённо прокашляла:

– Кх-кхм! Я же болею.

– А. Точно. Прости.

Он поскорее повесил трубку. Как тупо. Как тупо! (И дальше только тупее – хоть в Перу уезжай, хоть в Зимбабве.) Пиная какой-то камешек и пытаясь не выблевать жизнь, Будимир всё-таки дошёл до вокзалишка: он походил на игрушечный кораблик для ванной, брошенный в пустыне.

Поднявшись на перрон, Будимир оказался в компании зябнущих пенсионеров (в Питере не редкость спутать академика с бомжом) – всё скулило каким-то смутным дежавю… Перебивая тоскливую мысль – подъехала скрипучая электричка. Будимир потянулся к ней вместе с остальными.

– Носки, носки! Бабушкины носки!

Дверь грохнула, он прошёл пару шагов и уселся: мужик рядом подпивал «Охоту крепкую», напротив – симпатичная, но какая-то лисья девушка в широкополой мужской шляпе (с розовым бантиком) читает газету. В окне всё было серое – серое, как горельефы под дождём; свет пробивался через безнадёжно грязное окно, взгляды у людей – как будто в катышках со сна. Будимира что-то раздирало снутри и снаружи.

Чуть не задыхаясь – раскрыл Гегеля: «Оно есть для себя эта атараксия мышления о самом себе, неизменная и подлинная достоверность себя самого…»

Будимир захлопнул книжку и нашарил плеер с недослушанной песней:

  Я не фашист, не патриот,

  Я люблю баб и люблю мужиков.

  Не, я серьёзно – не, я стебусь,

  Я, блин, не я, но вообще-то, блин, я.

  Чё есть ничё, а ничё, блин, ништяк,

  Метамодерн – всё разрулит ваще.

  Жизнь есть песок, смерть уже вокруг нас,

  Если повтор – спасибо браток!

  Если, блин, всё – ну и ладно, ничё.

  Я бы и сдох, – но давайте потом.

В голове всё что-то звенело (не колокол, не сирена, не самолёт). Мимо прошёл парень, раскладывая брелоки (глухонемой продавец). Будимир встал и открыл форточку – воздуха больше не стало.

  Всё есть Бог, значит, я – тоже Бог:

  Я люблю есть огурцы с молоком,

  Курю сигареты обратным концом,

  Метамодерн – всё есть любовь.

  А любовь вам не брак, не ебля, не суета.

  Впрочем, и это – ну так, иногда.

  Есть наркота, есть даже ЗОЖ,

  Есть и алкашка – убивайся, чем хошь.

Тошнота не девалась, горло раздирала судорога, гул нарастал. Будимир выдернул наушники и отправился на прогулку в последний вагон (надеясь на туалет).

                     МШШ

  Персонажей вне книг, разумеется, не су-

  ществует, но персонажевая психология,

  ощущение сочинённости своего бытия –

  реальный, научно установленный факт.

    С.Д. Кржижановский. Чужая тема

Распахнул гильотинные двери – в прокуренный тамбур, в ритмический постук вагонной сцепки (этот вечный поезд – чу-чух, чу-чух) – хотелось скрючиться эмбрионом и несуществовать. Повторял про себя: «Аврора, Аврора» – делалось ещё хуже. В каком-то отчаянии – стал набирать ей эсэмэс…

С самой покупки этой кнопочной «Нокии» (бракованной) – война с Т9 не прекращалась (Будимир упорно учил телефон новым словам –преимущественно, матерным, – а тот всё забывал), – но никогда эта война не принимала таких масштабов, как сейчас. Оголтелый телефон выплёвывал всё, что Будимир пытался настучать по стёртым до неразличимости кнопкам. Вместо микроскопического «Ты как?», получилось – «Сядь».

Будимир обсмотрел тамбур – и сел на корточки. Он попытался набрать «хорошо», а Т9 выдал – «формы». Как-то само припечатлось: «не существует» (ещё поколебавшись на потешном «формы не усы»). Будимир набрал «ладно» – и помотал на звёздочку варианты: «ладон», «игемо», «казно».

Тогда он решил набрать «что», – но остановился на «ку», начал набирать «ты», но остановился на «с». Распоясавшиеся пальцы приписали: «ку с т вот фу». Потом Будимир вспомнил про «казно» и стал выбивать «крад» – вариантами высветилось «крае», «кубе», «исае».

– Бля, – проговорил Будимир тихо. – Я что – с Исаией говорю?

У прохода стоял мужик и курил. Он глянул – с сигаретой – на Будимира, открыл дверь в грохочущий тамбур и побежал.

А Будимир – пуча глаза от страшной догадки – стал набирать имя Авроры (случайно зажался капслок), и вдруг увидел – не раз встречавшееся при наборе эсэмэсок и всегда неясно смущавшее – «АВТОРА».

(– Ну наконец-то ты допетрил!)

– Это что за нахрен? – подскочил Будимир, озираясь в пустом тамбуре.

(– Не бойся – я Никита Немцев, твой Автор. Просто я не мог явиться, пока ты меня не призовёшь.)

– Спокойно, Будимир, это всего лишь голос в твоей голове… – Будимир схватился за волосы и уставился в умиротворяюще серое окошко.

(– Ну не дури, Будимир. Если бы я явился более объективно – твой мир просто схлопнуло бы в лепёшку и начинай сначала.)

Будимир стоял, зажав уши.

(– Не веришь?)

– Ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля.

(– Помнишь из Писания, про неопалимую купину?)

Не отпуская ушей (хотя голос-то шёл изнутри), Будимир совершенно искренне радовался обрыдло-серому индустриальному пейзажу.

(– Я с кем, по-твоему, разговариваю?? Не веришь? Так смотри же!)

В окошке раскинулась белая черёмуха (одна на весь Петербург – стояла и цвела как дура). Вдруг из столба электропередач ударила молния – дерево загорелось: но ни один белый её листочек не почернел – и улетело мимо.

Будимир набрал воздуха каким-то всхлипом, перекрестился и зачитал:

– Отче наш, иже еси на небеси…

(– Слушай, Будимир, у нас не так много времени: и так уже двадцать восьмая страница. Я Автор, ты Герой – и у нас, если можно так выразиться, – договор. От которого ты, между прочим, малодушно увиливаешь…)

– Увиливаю? – Будимир бросил молитву.

(– Да. По плану ты должен был дунуть с Волочаем.)

– Чего?

(– А ты думал, тебя так ломает из-за твоей тонкой душевной организации? Просто ты заядлый травокур, три дня ничего не мог вырубить – всё естественно.)

– Ага, конечно. – Он отвернулся от окна и надулся.

(– На обиженных воду возят. В общем, так, Будимир, через пять секунд в тамбур ввалится дедок и предложит тебе водки. Ты не отказывайся – легче станет.)

– Да пошёл ты!

В тамбур ввалился тощий дед в фуфайке и драном бушлате: с дымом валящей сигаретой в зубах, стеклянной бутылкой в одной руке и пластиковыми стаканчиками в другой:

– Уважаэмый! Ка-ампанию не составите?

– Извините, не пью.

– Экий! Ну а если па-акурить?..

Будимир скорее протиснулся в межвагонье (промежуток в промежутке электрички) и грохнул дверью.

(– А я, дурак, надеялся, с третьего раза подоходчивей будет…)

– Лучше б Гегеля читал…

                     МШШШ

  Всё разумное действительно.

  Всё действительное разумно.

    Г. Гегель. Философия права

Будимир откатил двери и пошёл мимо пассажирских лиц и затылков.

– Погоди. В смысле – с третьего раза? – пробормотал он.

(– Сейчас, дай запишу: не пьё-ёт… Да, впереди контролёры, кстати.)

Из следующего вагона струйкой поползли люди (пожилые, пацанистые, озиристые, с пакетами – что-то шальное у всех было в глазах): они вытеснили Будимира обратно в тамбур.

– Станция «Дачное», – проговорил репродуктор с насморком.

Двери разъехались. Будимир сунул голову посмотреть, в спину толкнули – и побежал по щербатому перрону (у бывалых «зайцев» есть какой-то рефлекс). Будимир пробежал вагон, ещё вагон – и залетел, задыхаясь. Двери захлопнулись прямо за затылком:

– В жизни не видел, чтоб тут контролёры ходили!

(– Это для оживления действия. А вообще, твоя жизнь длится всего несколько страниц – естественно, что ты немного видел.)

Будимир проверил тамбурное окошко на предмет контролёров и проследовал в вагон (пассажиры смотрели странно: не то зрители, не то экспонаты). Он уже выбрал свободное местечко, как вдруг увидел: те же две бабки – в носочке и в грибочке – сидят напротив:

– Я люблю треугольники.

– Ну, я предпочитаю квадраты.

Будимир выпятил глаза, поднялся – и медленно, спиной, вернулся в тамбур. Захлопнув двери, он обречённо приложился лбом к окошку: по небу ползли серые громады, – но казалось, что вместо них растянута хренового качества текстура, поверх которой замостили надпись: «по небу ползли серые громады, – но казалось, что вместо ни…»

– Это что вообще такое?.. – прошептал Будимир.

(– Прямое следствие нашего разговора. Чем больше ты думаешь о засценке – тем больше нарушается целостность романа. А если в одну точку залипнешь – текстуры сломаются и всё пойдёт весёлыми фракталами.)

Уставившись в схему электричек, Будимир приготовился смотреть фракталы, но поезд встал – (двери резко расхлопнулись) – и он передумал:

– Это получается что-то типа тюрьмы, да?

(– Не совсем. Пишу тебя я, – но свободу воли оставляю тебе.)

– Прям ваще?

(– Прям ваще.)

Будимир глянул в узенькую бездну между вагоном и перроном:

– И под колёса голову сунуть могу?

Двери захлопнулись.

(– И это тоже. Но я бы не советовал: читатель не обрадуется, если всё так быстро кончится. Мы и так здорово рискуем, обнажая всю лавочку…)

– Так там и читатель ещё есть? С-с-с-сука!

(– …А если роман не получится, то мне придётся его заново начинать, опять подкидывать тебе намёки, ждать, когда ты поймёшь и опять являться, смиренно надеясь, что в этот-то раз ты согласишься на содействие.)

– Заново?.. А это уже не первая инкарнация, так?

(– Да, третья.)

Медленно – Будимир осел на грязный пол.

(– И именно поэтому я рекомендую тебе не кочевряжиться, а дальше следовать по сюжету и поскорее найти этих иконоборцев. Это в твоих же интересах, Будимир.)

– Ты сказал иконоборцев, а не иконокрадов!

(– Называется – захотел помочь… Слушай – как минимум, тебя Сид ждёт. Так что хорош валяться, – встал и погнал.)

– Но это нечестно!..

Когда Будимир поднялся, за окном уже подплывал Балтийский вокзал с синими ёлочками, – но Будимир не чувствовал, что хоть откуда-то возвращался.

                     ШЧ

  И вновь пошла передо мной по-буднич-

  ному щеголять жизнь.

    М.А. Булгаков. Похождения Чичикова

Турникет (сам) услужливо распахнулся перед носом: недоверчиво, Будимир прошёл его и нырнул в павильон: он бешено смотрел по сторонам и, впиваясь в любой предмет, движение, лицо (как бы допоявлявшееся в воздухе), приходил к выводу, что всё это существует только для того, чтобы чётче обозначить его – Будимира – контур.

Толкнув тяжёлую дверь, он свалился по ступенькам и увидел: махая, с клетчатой сумкой на плече, к нему движется негр в феске. Будимир зажмурился и продолжил идти наугад (негр обиделся и бросил существовать) – наискосок пересёк парк, дорогу, открыл глаза и зашагал по почти пропадавшему мосту через Обводный.

Лермонтовский проспект был жёлтый-жёлтый (насморканно жёлтый). По левой стороне были другие цвета и – ещё более жёлтые прохожие: они старушели и детствовали – как-то загинались в ракушку, но тут же разгинались (как бы: ать! – или нет?). Не сводя глаз с этого безобразия, Будимир впечатался в фонарный столб (и узнал, что штамп «искры из глаз» не такой уж надуманный). Пока тёр шишку – заметил: жёлтой краской по асфальту:

  ПУСТОТА – ЭТО ФОРМА

  ФОРМА – ЭТО ПУСТОТА

Потёр лоб озадаченно. Двинулся дальше.

Свинцовое небо безразлично смотрело и не оставляло надежды даже на плевочек, на шее чудился очень жаркий и очень колючий шарф (тоже жёлтый). Будимир свернул направо – стало ещё желтее.

(– Если ты забыл, Сид на Ваське живёт. Так что тебе удобней дальше по Лермонтова и через Покровский остров.)

– Не люблю Покровку… – Будимир смотрел строго по прямой: он шёл на быстрых шагах, как бы опаздывая.

(– Запи-ишем. А то я тебя на Канонерской поселить хотел…)

– В смысле? Я в Мучном переулке живу.

(– Но сказал ты об этом только сейчас. А до этого момента ты жил где угодно.)

– Чего?

(– Правило прецедента. Ты под ноги лучше смотри.)

За ободранным домом в са́ване реконструкции, Будимир юркнул в секретный Якобштадский переулок – до неприличия похожий на какой-то дворик (голубой купол поманил). Будимир шёл этой недоулочкой, слушал детский смех из окна, курлык голубей, телевизор – и не понимал, как это всё может так убедительно несуществовать.

Он уже переходил жёлто-белую зебру, когда услышал:

– Да ладно!

Будимир застыл (как битлы на Abbey Road), но не обернулся.

– Да ладно!! – повторился голос.

На другой стороне этого крохотного перекрёстка, тоже на зебре, но идущая в сторону Якобштадского – стояла обалделая Варвара: с щеками бурундучка (или матрёшки?), намятым подбородком, глазами, просыпавшими лучики-морщинки, треугольной (колдовской немного) улыбкой и дымными волосами с какой-то рыжиной – до самых до лопаток. Зелёное платьице принцессы изящно сочеталось с леггинсами, кроссами и шалью в кисточках, с помойки (вещмешок – точно с помойки) – должно быть, Шанхайской.

– Я думала ты вообще Конго! – крикнула она. – Ахринеть!

– Привет. – Будимир осовело подошёл к ней через всю дорогу и неуклюже обнял её. Терпеливые машины, наблюдавшие сцену с умилением, всё же начали подбибикивать – Будимир оттащил Варю на панель.

– Куда идёшь? – спросила она, жуя жвачку (её младенческое лицо было как бы покрыто смутной коркой).

– Я? Да… туда! – Он махнул рукой куда-то в сторону куполов.

– Я тоже! – Варя подхватила его под руку, как цеплючая сестрёнка, и они вместе пошли по этому тощему переулку.

Неловко, Будимир переставлял ноги и не знал, что чувствовать (строго говоря, видел он её первый раз). На всякий случай – осторожно спросил:

– Как дела?..

– Не знаю. – Она сразу насупилась. – Странный вопрос. Вот что на него отвечать – а, дядь? Это ж всё ваще – это ж ощущать надо!..

– Действительно… – Будимир во всей полноте ощутил бессмысленность этого (да и любого другого) вопроса. – Тогда – что ты делаешь?

– На работу устроилась. Вебкам-моделью.

– Чего? – Будимир выдернул руку брезгливо.

Варвара удивлённо боднула головой:

– Ты ж сам меня отправил. Уговаривал ещё: когда на тебя смотрят, ты типа существуешь… – Она поправила вещмешок. – Ты не помнишь, да?

– Да помню я… – промямлил Будимир (совсем неубедительно).

Шаги, шаги – нарастающий собор, простодушно-красное «ПРОДУКТЫ 24». Будимир подумал купить воды, – но в кармане (в нагрудном, в куртке) только десятка на квартиру.

– А на этой… работе… – проговорил он, избока взглядывая на Варю, – как оно вообще?

– Да чё вообще – кабзда, они там дружелюбные!.. А какой у них чай – просто ваймэ!! Ещё там тётечка на администрации есть, прям расцеловать её хочется, такая она прямо – Женщина!.. А так… Ну запираемся в комнате, комп включаем… Некоторые просто поболтать хотят, одиноко им, наверное… Комплиментики пишут, приятно. А если даже и… Ну ты же сам говорил, что это типа виртуальной тантры и обет я не нарушаю!

– Какой обет?

– Непальский наш. – Варвара улыбнулась треугольно и закопалась в вещмешке. – Хочешь воды?

Будимир молча взял бутылку и отпил, Варя тоже хлебнула (не касаясь горлышка, на ходу). А за дорогой – Измайловский собор в своём гжельном великолепии (по-настоящему сиять он будет ночью): поджав подбородки, звёздные купола взирали свысока – как барельефы строго пудрятся, как топчутся колонны, обрастая кверху виноградом, как жирные ангелочки плетут свой хоровод. Будимир взял Варю за руку (он почему-то чувствовал ответственность), посмотрел по сторонам – и побежал со всех ног мимо перехода.

– А что мы делали в Непале? – прокричал он в процессе.

– На байке ездили, фриганили, ошивались по монастырям, на этот, как его… на Эверест ходили, да. Буденька, ты всё забыл?

(– Вообще – ты скрывался от Интерпола.)

Под ногами снова вырос тротуар.

– Я типа жёсткий чел, да? – Не отпуская руки, Будимир задиристо глянул на звёздную шапку.

– Ага. – Варвара смотрела, полная восторга (на храм).

Будимир кашляну́л и сказал с крутой хрипотцой:

– Лучше бы им оставить тут проход для нас…

– А тут как раз через рынок!

Она выпустила руку и пошла впереди – Будимир медленно провёл ладонью по заборным шишкам.

Рынок был какой-то пластиковый, вместо тыкв и черешни – сплошная одежда: и всё те же самые лица, что в электричке (только сделали вид, что азиаты). Увязая шагами, Будимир шёл за Вариным затылком и чувствовал себя крутым (хрипотца не отступала), но вдруг вспомнил невыносимую ложбинку от носа до губ – и нахмурился.

– А Аврору ты на концерт не звал? – спросила Варя, идя меж безлицых (маски, маски – белые, синие) и разглядывая наливные прилавки сланцев.

– Какой ещё концерт?

– Лёня в «Ионотеке» сегодня выступает. Ну я сама-то не пойду, я просто на «Фейсбуке» сторис видела.

(– Будимир, не тупи.)

– А… – Он засмотрелся на платье в турецких огурцах, а огуречные фракталы – засмотрелись на него. – Ну Аврора, кажется, болеет… – Будимир фальшиво закашлялся (люди в масках оглянулись как по щелчку).

Рыночье забрало направо, – а они шли дальше: к дряблому дому, к чернеющей арке – из которой тянуло свежестью впополам с тухлым яйцом.

– Ты её видел? – спросила Варя, меняясь голосом (эхо разметало звук).

– Ага. На вокзале встречал. – И шаги – как в пещере, как в космосе.

– И как она?

– Мы особо не разговаривали.

Они проследовали к перилам Фонтанки: в двух шагах – элегантной дугой был накинут пеший мостик (а обернуться – там голый постамент, на который можно встать Александром II).

– Ну. Мне туда, – кивнул Будимир (не без намёка) на мостик.

Варвара улыбнулась. Два зуба глянули шепеляво:

– Мне тоже.

                        Ч

  Всё обман, всё мечта, всё не то, чем

  кажется.

    Н.В. Гоголь. Невский проспект

– Да чтоб ты!.. – Будимир отошёл на середину моста и вцепился в перила. – Издевательство!.. Бесконечное, сука, издевательство… – Он свесился к воде.

– Будик, ну ты чего? – Варвара ласково прислонилась.

– Варь, закрой уши, а? Я сейчас ругаться буду.

Варвара послушно закрыла уши ладошками. Будимир отвернул её в другую сторону и закинул ногу через зелёный заборчик.

(– Ты куда намылился?)

– В Данию! Может, хоть там этот блядский цирк закончится!

(– Тоже мне, принц датский нашёлся! А утопиться здесь – всё равно не утопишься.)

(У Будимира был второй юношеский по плаванию (честно-честно).)

– Ладно бы ещё всё было по-настоящему!! – проорал он, сидя на заборе, как на кривом железном коне.

(– Тебе больше нравилось жить и не подозревать, что ты герой романа?)

Вода бурчала внизу, трубы торчали вдали, хмурое сообщество домов смотрело пытливо – далеко уползала безрадостная перспектива.

– В идеале бы, конечно, быть настоящим… – Он покачал ногой над бездной и обернулся на Измайловскую шапку. – А то как-то это всё не по-людски…

Равновесие вдруг ускользнуло – Будимир повалился, но Варя вовремя дёрнула его за рыжий рукав (и опять – ушки под ладошки).

(– А ты что хотел – как в «Матрице»? Съел таблетку – и пошёл мир спасать? Мне лет семь было, когда я смотрел третью часть, а я уже думал, какая это лажа!)

– Господи Иисусе Христе!..

(– Он, если что, топиться не заповедовал.)

– Он просто не был героем романа!

(– И свою чашу, тем не менее, выпил. Будимир, не дури. Возвращайся лучше на орбиту.)

В тупом безразличии, Будимир перекинул ногу обратно и немного посидел на заборе. Варвара осторожно приоткрыла одно ушко.

– Ты куришь? – спросил Будимир.

– Не-а, – Варвара два раза хлопнула своими голубыми-голубыми глазами (и третий – чтоб наверняка). – А ты?

– Не знаю.

Он спрыгнул на асфальт, и они ушли с этого дурацкого моста.

                     ЧШ

  Стану опять про баб говорить.

    Аввакум. Житие протопопа Аввакума

– А с кем ты на мосту разговаривал? – спросила Варя запросто.

– С духом Фонтанки.

– Интересно!..

Прочь от зелёной мантии реставрации – они перешли горбатый мост.

Варвара вдруг как-то нахмурилась:

– Я думаю, они контролируют нас через купола и прививки.

– Что??

– Ну. Чуваки из матрицы.

(– У неё паранойя – не обращай внимания.)

Ленивой походкой Крюков канал плёлся в сторону колокольни-свечи, пароход, набитый туристами, полз с занудной экскурсией, какая-то женщина в норке свесила удочку с набережной, а навстречу – ехал на велике киргиз из службы доставки.

(– Слушай, Будимир, у нас линия расследования совсем провисает. Ты не мог бы расспросить хоть немного?)

– Извините пожалуйста! – Будимир вышел киргизу поперёк и расставил руки. – Вы не знаете, кто иконы украл??

Кое-как объехав его, киргиз ещё долго оглядывался (какой шайтан попутал?) с квадратными глазами.

(– Я про Варю.)

– Ты точно в порядке? – Варвара осмотрела его с бабушкиным скепсисом.

– Да! Конечно! – Он дёрнул плечом нервно. – Тысячу раз!

– Это твоя старая шизуха?

– В смысле – старая?

– Ну как в Камбодже. Что всё вокруг неправда, «Шоу Трумана», и типа того. – Варя прибавила, с каким-то даже восторгом: – Я как вспомню иногда – как мы ходили, прятались от всех… У меня мозг вскрывался просто!

Шли по шатающимся глыбам набережной: Будимир раза три бросил на Варю сканирующий взгляд (он не очень хотел говорить, в чём дело).

– У нас просто иконы спёрли, а на их место повесили свои. – (Но в последний момент передумал.) – Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

– Кришнаиты, – сказала Варя (как всеми забитую очевидность).

Будимир хотел было спросить почему, но она хлопнула по руке:

– Кабзда! Да это же Семимостье!

Варвара побежала к мосту со стеллочками, а Будимир догнал её неторопливо и остановился у низеньких перил:

– Что ты сказала?

Это был обыкновенный перекрёсток каналов: на все четыре стороны – они ползли подделкой под Венецию.

– Ну ты ваще! Отсюда сразу семь мостов видно, тут счастье загадывают! – сказала Варя. – Дай руку.

Он подал. Варя зажмурилась и зашептала одними губами (её дымные волосы оплетал эфир). Будимир водил взглядом по сторонам, – но как он ни считал, у него получалось ровно восемь мостов.

(– Предполагается, что на одном из мостов ты всё-таки стоишь.)

– А с тем навесным – их вообще девять…

(– Хорош считать – желание загадывай. Неужто ничего не хочешь?)

– Разве что сдохнуть. Ты закончила?

Варя открыла глаза и несколько раз кивнула. Они пошли.

– Ну и чего ты там загадала? – спросил Будимир.

– Голову вылечить.

– Разве паранойя не делает жизнь интереснее?

– Ну я нормальной хочу быть. Чтоб дом, дети, а не астралы эти все.

Высокомерно хмыкнув, Будимир поплёл шаги дальше.

Окружение было сделано достаточно убедительно: милый старичок мечтательно поставил локоть на перила (из электричкинских), заспанный панк с мелкой девушкой фотографируются (а их Будимир видел у Лиговки), на скамейке – те же бабки в носочке и в грибочке: семки щёлкают, про политику говорят. А, там, за тихою водою – небесно-голубая колокольня тает кверху – только голову задирай! – с колоннами и барочными финтифлюшками.

– Подожди, – вспомнил Будимир, оглядываясь на Варю. – Но ты сказала, что иконы стырили кришнаиты. На кой ляд им это делать?

– Не знаю. Эти шакалы до сих пор в мои сны проникают.

(Одно время Варвара зависала с кришнаитами – ещё до знакомства с Будимиром. В какой-то момент от них отделился парень, который что-то там съел, поразглядывал сирень и узнал, что он Христос (потом он передумал и узнал, что он Будда (потом он снова передумал и узнал, что он Кришна (потом он остановился на Наполеоне (потом счёл, что это мелко и узнал, что он Люцифер (а потом опять передумал и снова стал Христос))))) – он соорудил маленькую секту: сидели на даче, медитировали на ковёр, предавались аскезе и молились. Варвара отирала ему ноги миром. Потом решила, что это стрёмно всё – и убежала.

С тех пор Варя к кришнаитам была как-то не очень.)

Внезапно – решительно – вдруг: Будимир остановился посреди дороги и вцепился в подбородок – в гениальнейшей догадке.

– А сама ты случаем… – проговорил он нерасторопно, – не кришнаитка?..

– Ну как. Вот тогда, с Лёней, – было дело, да. Я ж рассказывала.

Будимир победоносно скрестил руки на груди:

– Ты арестована!!

Варвара поглядела на него полсекунды, потом ещё секунду, – потом не выдержала и рассмеялась: её щёки превратились в детсадовские яблочки.

(– Нет, Будимир, это не так работает.)

– Тогда я вообще ничего не понимаю! – проговорил Будимир, сунул руки в карманы, и крупно задумался.

                      ЧШШ

  Общение с людьми, которые не ведают

  истины и интересуются лишь объек-

  тами этого мира, есть ад.

    Нираламба Упанишада. 19

Им поперёк прошла подозрительная девушка (в широкополой шляпе с розовым бантиком) – с газетой под мышкой, нагло дымя мундштуком. Будимир проводил её взглядом, пытаясь припомнить где её видел, – и надбавил шагу. Варя едва поспевала рядом, как будто ещё чуть-чуть – и улетит.

– «Петербургская косметика», – Варвара прочитала. – Интересна-а-а!

Будимир глянул лениво: это была самая неинтересная вывеска на свете.

Варя тут же прибавила:

– Я тут недавно камень нашла. Капец, красивый!

Крюков канал – (если что) – продолжался. Шагов через восемь, Варя ткнула пальцем:

– Смотри какие красавчики!

Дорогу перекрыли бессчётные голуби (скорее сизые менты): от первого же шага – они вспорхнули веником. Варя чуть не завизжала от восторга – Будимир повёл вопросительной бровью.

Брусчатка сделалась плиткой, стеклянный мост навис над головами на ниточках – он соединял новую Мариинку и старую – позеленевшую от досады.

– Уже театры?.. Ахринеть! – Варя подхихикнула: – Не понимаю я нелепости больших городов, не понима-аю!.. – Будимир покосился недоумённо. – Это Аврора так говорит. – Она уставилась под ноги и покивала. – Так что как-то вот так…

У театра курили солидные гардеробщики с метрдотельскими эполетами, а сверху кто-то разодрал облака и солнцем залупил – по окнам, по во́лнам, по глазам! Варя с Будимиром перебежали жуткую дорогу – и уставились на виолончелиста с футляром, который переходил её медленно: со вкусом: безмятежно

– «Оптика», – прочитала Варя ещё. – Набережная Крюкова канала три…

Тут вырос новодельный серый дом с понтами: Варя засмотрелась на него (и волосы – дым, и ямочки – дым, и слова её – дым):

– Так удивительно всё, так интересно!..

– Ты можешь, пожалуйста, помолчать?? – Будимир судорогой остановился, и только потом понял, как громко сказал.

Варя смолкла. Слышно было корабельную экскурсию:

– А справа от нас – великолепный представитель…

– Извини, – потупилась Варя (и обиделась – со знанием дела).

Будимир – не глядя – зашагал.

Уголком по мостам. Справа – (панорамою) – Исакий врезан над ползущими домами.

В молчаливом созерцании – встали на мостик. Облокотились.

– Ты знаешь, к чему арбузы снятся? – Варвара повернула лицо (такая бессмысленно полная жизнью).

Будимир задержал дыхание и отсчитал пять секунд.

– Ну? – сказал он.

– Если просто арбузы – приятствие, если ешь – печальное приключение.

– Какая хуйня!! – не выдержал Будимир. – В жизни арбузы не снились!

– А мне часто… Будешь банан?

– Нет, спасибо.

Сама Варя банан есть не стала, а достала резинку и ухватила чёлку в хвост-ананас.

Будимир молча кивнул и пошёл.

– Ты где эту дрянь вообще вычитала? – спросил он строго

– В гадальной книге. – Варя поравнялась. – Старая-престарая – тыща восемьсот что-то там. Ты в антикварке спёр и мне подарил.

– Да я, блин, джентльмен…

Справа потянулось поджарое здание в кирпичном мундире, а за каналом – матёрые корпуса, бумажные гирлянды, деловитые утки и ветки – мочат ножки в водице. Как-то сразу – всё задышало еле теплящейся осенью.

– Нагулялалася́!.. Ну всё – на работу пора. – Варя встала возле моста с мелкой решёткой и дверкой для сотрудников.

– А. Ладно… – Удивлённо, Будимир остановился тоже (как-то привык, что рядом Варя болтается). – А ты разве… не на дому?

– Не-а. У нас на Новой Голландии студия.

– Ну тогда покедова.

– До встречи!

Будимир косо обнял Варвару и расслышал сладкий запах её роскошных волос: он похлопал её по спине (по-братански) и как-то случайно, сам не заметя, – подставил в её протянутую ладошку свой локоть.

Он резко отдёрнулся и пошёл – не оборачиваясь, заплетаясь от злости.

                     ЧШШШ

  Как ты можешь смотреть на Неву,

  Как ты смеешь всходить на мосты?

    А.А. Ахматова

(– Эй! Ну чего ты злишься?)

– Думаешь, я не заметил, как ты ей мой локоть подсунул??

(– Мне нужен был конфликт.)

– А Аврора тоже конфликт?

(– Понимаешь – без этого напряжения просто нечего было бы рассказывать. И тебя, кстати, тоже не было бы.)

С стеклянным глупым кубом, выросла площадь Труда, дворец: и где-то за крышами – торчал забытый чёрный куполок. Будимир нырнул в Галерную, и увидел – решётка; прошёл дальше – решётка. Он собрался уже лезть, но наткнулся на назидательную надпись:

  НЕ ССАТЬ

– Уж и поссать нельзя… – проговорил он, отходя.

(– Воспринимай это как скромную попытку ободрить! А вообще – вон там, через дорогу есть «Теремок», не обязательно ломиться с этой целью в особняк Румянцева.)

– Какой зануда меня пишет! – Будимир вернулся на скученную улицу: он не захотел идти по загончику из жести (строительные работы), а пошёл по обочине – машинам в лицо.

(– Я не зануда, просто объясняю, почему там забор. А так – ты мог и перелезть, там милый жёлтый дворик и ренессансный балкончик, – но по плану сцена с двориком у нас дальше.)

– Да лучше б я в тюрьме отсидел…

(– А ты сидел.)

С Невы ударило раздирающе-свежим ветром: Благовещенский мост – встречал Будимира.

– Прости, я не расслышал, – сказал он, заправляя футболку в джинсы.

(– Говорю – ты уже отсидел: в Индии, полгода. Тебе подкинули героин, но ты бежал из тюрьмы и пошёл торговать по-настоящему.)

– Чего-о-о???

По пыльному мосту, за руки, шли парень с девушкой, – от крика они разлетелись по сторонам. Будимир – на пьяных шагах – прошёл мимо.

(– Ну да. Потом ты уехал в Перу, и где-то в джунглях прошёл церемонию айяуаски: ты выпил десять чашек, – но тебя не взяло. Шаман сказал, что в жизни такого не видал, а ты, ненормальный русский валенок, вали-ка на четыре стороны. Тогда ты отправляешься добывать золото в Ла-Риконаде, но не утерпев до конца смены, грабишь надзирателей и бежишь.)

– Потрясающе!!

(– Затем покупаешь билет до Непала, там встречаешь Варвару, проезжаешь с ней всю Азию автостопом, во Вьетнаме её бросаешь, отправляешься в Москву, знакомишься с Волочаем, и вы вместе едете в Сибирь, заниматься работорговлей…)

– Тебе не кажется, что перебор? – Будимир весь ёжился от ветра.

(– …скрываясь от полиции, ты бежишь обратно в Перу, связываешься с колумбийским картелем, какая-то крупная сделка срывается, ты крадёшь чемодан с кокаином, на товарняках проезжаешь всю Южную Америку, устраиваешься на китобойное судно, пересекаешь Атлантику – и вот, ты в Питере.)

– Пишу иконки, чищу душонку… Балдёж, Автор, просто гениально! Ты предысторию собирался отдельной брошюрой издавать?

(– Я больше рассчитывал на флэшбеки.)

Мост всё не кончался – Будимир повернул к балкончику и уставился на Неву во всей широте. Поражённые, улетали облака-цеппелины, заворожённо – смотрелось бесстыже-голубое небо; а мальчишистые домики столпились как на выставку (попробуй угадай где что) – и злой коготь Лахты над ними. Нева – в запоздалых зубьях льда – шла спокойная: густая, статная, огромная (и солнце тонет в её пучине, в её мираже) – всё ширясь, ширясь, покуда не начнутся краны, трубы (а ночью зажигаются мосты и рыжие огни другого берега подтёками стекают). Что в эти серебристые волны ни брось – всё унесёт: в Финский залив, в Балтийское море, за Копенгаген, за Англию –раствориться в солёных валах океана…

Будимир равнодушно плюнул вниз. Харчок летел так долго, что он успел почувствовать себя дедом (груз приключений навалился на спину).

– Ну всё равно – в вебкам Варю как-то жёстко отдавать… – проговорил он, следя как харчок теряется в Неве.

(– И тем не менее, ты это сделал.)

– Я что – совсем мудак?

(– Получается, что так.)

Он задумчиво глядел в чалящиеся по чёрной воде льдинки (на самом деле – Нева, конечно, была зелёная):

– Даже прошлое мне не принадлежит…

(– Если бы не этот контур и обусловленность им, тебя бы вообще не существовало… Ну то есть, грубо говоря, – я могу наслать на тебя рой саранчи, но не могу заставить отважно отмахиваться.)

– А почему не бабочек?

Будимир отлип от пронзительно-свежей Невы и пошёл дальше – под ногами мелькнули разводные зубья: он почему-то вдруг вспомнил:

– Ты ещё что-то про схему говорил… или про план?

(– А, это… Ну смотри. Всё что ты видишь – мои декорации, схема. Твои действия – её искажение. А сам я тут – так – мимоходом, в скобках: что-нибудь уточнить, поправить, если ты пропустил. Пока не обращусь к тебе.)

– А Волочай? А Варвара?

(– Они тоже искажают, но ты больше – потому что я тебе позволил. Да, и ещё: у нас тут правило прецедента работает. Так что всё сказанное создаёт прецедент и остаётся в структуре романа.)

– То есть – что скажу, то и есть?

(– Ты или я. Это похоже на башню, которая висит в воздухе и растёт сама из себя. Всё разворачивается прямо сейчас, и кроме «сейчас» ничего нет. Я это недавно понял.)

– А я когда читал Шопенгауэра…

(– Да ладно! Ты читал?)

– Было дело. – Будимир шмыгнул. – В индийской тюрьме.

(– Ну вот – видишь? Теперь ты его читал.)

– И так любой бред можно? Типа всё правда?

(– Если потом не выяснится обратное.)

Мост кончился – Будимир занёс уже ногу над заборчиком, чтобы перебегать.

(– Неужели ты не хочешь посмотреть сфинксов?)

Будимир завис:

– Да не особо.

(– Ты тут больше проходить не будешь, а значит, никогда их не увидишь! Это совсем рядом – за мост и по набережной.)

Будимир глянул на другую сторону: дом с обглоданными колоннами и памятник в мохнатом парике – не слишком увлекали его душу; он повернулся и перебежал – сразу шесть полос моста (машины просто встали и таращились).

– А я мог не пойти к этим сфинксам? – Будимир расстегнул рыжую куртку (солнце подпекало) – нараспашку.

(– Конечно. Но я устроил всё так, чтобы ты, скорее всего, пошёл.)

– Но если физического тела у меня нет, а вся свобода в том, как именно я разыграю ту или иную твою сценку, – то где, собственно, я?..

(– Не знаю. Я у мамы раз сто спрашивал.)

– А она?

(– Ну, что-то в духе: «Ты – Будимир и идёшь к Сиду играть в Сегу, и вообще не загоняйся, парень».)

– Миленько.

Напротив Репинской академии – в исполинских шапках-вазах, устроились сфинксы: они были просто огромны (лапы – расплющат в два счёта). Раскосые, хитрые, они всё узнали – и лежат теперь, в гляделки играют: улыбаются своими инопланетными губами (их загадочное величие порядком портила отбитая рожа одного из них).

Рядом побирался ряженый Пётр I. Туристов было не особо, так что со скуки он забил маленькую кукурузную трубочку:

– Зело хорош табачок! – И подмигнул Будимиру.

Не обращая внимания, тот спустился к мраморной зябкой лавочке: вода мочит нижние ступеньки, низкорослые домишки парадно тянутся, Исаакиевская макушка хочет почесаться.

Будимир глянул на сфинкса (снизу), глянул на Неву (всю в зубьях):

– Встряли вы, парни… – проговорил.

Потом поднялся, перебежал дорогу, обогнул Репинку, напыщенную колоннами и помпой, – и двинулся по Пятой линии.

– А ты не думал о моральной стороне? – спросил Будимир.

(– В смысле?)

– Ну, что это не очень-то красиво людей из букв лепить, а потом над этим мучиться заставлять? Что не всем эти жёлтые дома нравятся?

За решёткой справа разостлался целый сад: и маленькие люди за мольбертами – безмятежные.

(– Думал.)

– И что придумал?

(– Написать об этом роман.)

С католическим кивком блеснула башня Андреевского собора (православного), покатился голый бульвар без листьев – острый, костлявый. Будимир перешёл дорогу и остановился у дома с круглым уголком:

– Ну. И где следующая сцена?

(– Чуть дальше. Третья арка слева, внутренний двор, четвёртый этаж.)

Будимир шёл: на скамейке – бабушка в резиновых сапогах читает, по тротуару – девушка на самокате едет (Будимир смутно догадывался, что это одна и та же женщина) – шёл мимо бисквитного дома со сказочной башней и шпилькой. Вдруг, слева показалась нужная арка, Будимир нырнул – первый жёлтый колодец, второй жёлтый колодец – и увидел над забитой в угол парадной – белое граффити: «Твоё».

– Ой, спасибочки! – едко бросил Будимир, ныряя в открытую дверь, и побежал по ступенькам.

(– Злиться-то зачем?)

                      ЧШМ

  Если ты зол или обижен –

  Дух времени от тебя убежит.

    Бабангида

– «Сегу» не люблю просто.

Он поднялся ещё три пролёта. Звонок не успел даже крякнуть нормально, как Будимиру открыл – в очках, трениках и футболке с Тимуром Муцураевым: тощий как сухожилие, пророчески небритый, с пухлыми губами – Сид.

(Когда-то он был юристом, курьером, библиотекарем, продавцом-консультантом, слушал постпанк (сейчас-то как нормальный рэпер на пособие по инвалидности живёт): с Будимиром они познакомились ещё в дурке – от армии косили.)

– Салам! – сказал он.

Последовало сложное пацанское приветствие: кулачком в кулачок, потом один сверху, другой сверху, сбоку, сбоку – и только тогда дать краба.

Повесив рокерскую куртку, Будимир взялся за шнурки.

– Чё-кого? – Сид стоял одним плечом в косяк.

– Гегеля читаю, – пробухтел Будимир (на ногах оказались берцы).

– А. Я как-то хотел на его текста́ пару тречков сделать, но мне биты не понравились.

– Как должен был называться альбом? – Будимир разогнулся и пнул ненавистные ботинки в угол.

– Kant Pidór. Лучший альбомчик у MC Беломора был бы.

(Вообще Сида Лёней зовут, но в рэпе у него что-то восемьдесят пять псевдонимов: у каждого свой паблик, свой стиль, своё мировоззрение: MC Беломор, никто́то, шЭйдЕр ПуСТоТ, NотаBене, Воплощение Игры, Jo3eph H1tler, Tat Twam Asya, Красный Худак, Манда 777, IBLIS Расторгуев, смертомордая псина, ВУЛЬГАРНЫЕ БУДДИСТЫ, Метадон Кихот – и это только те, у которых больше десяти подписчиков.

А Сидом он стал как-то случайно – никто даже не помнил, как.)

– Лёнь! Это курьер? – раздалось из кухни бытово́.

– Нет, мам! Мироныч в гости залетел.

(Сиду тридцать три года.)

– Только я бы в туалет сначала, – промямлил Будимир. – Это… куда?

– Первая дверь налево. Чё как неродной? – Сид хлопнул его по плечу.

Чувствуя себя школьником в гостях, мимо запаха борща (чужой борщ всегда пахнет как-то не так), Будимир скользнул в туалет: на стенах были потешные птички разных цветов – идут себе лупоглазой чередой.

– Слушай, – проговорил Будимир, расстёгиваясь, – а зачем птички в туалете?

(– Чтобы потом они появились второй раз, и всё обрело непрерывность, связность и живость. Это называется деталь.)

– Но я ведь уже знаю, что это всё лажа.

(– Вообще-то у нас ещё есть читатель.)

– А-а-а. И птички для читателя!.. – Будимир нажал на смыв и перешёл в ванную: включил воду, взялся за мыло. – Так значит, меня ещё раз занесёт в этот мудацкий сортир?

(– Ну если он тебе настолько не понравится – не занесёт.)

– Тогда зачем птички?

(– Тебе так важно знать?)

– Да.

(– Лёгкий намёк на «Беседу птиц» Аттара: там семь птиц отправляются искать царя по имени Симург, а в конце узнают, что они и есть Симург.)

– Мг. Сложные у тебя щи…

(– Ты, главное, про занавески не спрашивай.)

Вытерев руки о джинсы, Будимир проследовал в комнату: фиолетовые занавески, бабушкин шкаф, бабушкина тахта, запах затхлости, красный ковёр во всю стену, а у подоконника – тощий Сид склонился над обрезанной пятишкой воды и ещё одной бутылкой, полной загадочного дыма.

Будимир осторожно присел на тахту.

– Собакена не раздави, – сказал Сид и бросился на дым

Выскользнув из-под Будимира, такса весело заколотила хвостом.

– Там тряпка, – сказал Сид осипло, – ты дверь подопри.

Будимир встал и заткнул щель. Когда он обернулся – Сид кивнул:

– Будешь?

– Да я… как-то по ЗОЖу пока.

(– Ты уверен?)

– Да, я уверен, – сказал Будимир, присаживаясь.

– А-а-а. Голоса в голове? – Сид улыбнулся со знанием дела. – Ну мы тогда пока всё дело спрячем… – Он унёс «всё дело» на балкон и накрыл фанерой. – А вообще, зря отказался. Это красная трава.

– Красная? – Будимир чуть наклонился к Сиду, но тут же отпрянул.

– Ага. Второй день дую. Смачная штука.

Сид захлопнул балкон, откинулся на скрипучий геймерский стул и хлебнул холодного кофе в прозрачной кружке (серого – как в столовках).

– Ну давай, рассказывай, чё-почём, – сказал Сид бывало.

                       ЧМ

  – Я сыта по горло тамплиерами в

  дырявых носках, розенкрейцерами в

  маминых кофтах, иллюминатами с

  диоптриями…

    М. Елизаров. Земля

Будимир замялся и посмотрел на собакена, свернувшегося кренделем на рюкзаке.

– Да так, фигня… У нас в монастыре… – Будимир уставился в пол (тот вдруг полез фракталами). – Короче, иконы у нас украли, а на их место чушь какую-то повесили: мужик с пёсьей башкой, хрен какой-то бородатый…

– Псоглавец Христофор и Саваоф? Ништячок. – Сид хлебнул кофейка.

– Чего?

– Ну. Саваоф – нимб треугольный, Великий Архитектор. – Сид ладошками показал пирамидку. – Не понимаешь?

– Не.

– Ладно, долгий тред, потом загуглишь. Ну короче, да, повесили вам олдскульные иконы… – Он взялся распутывать бороду. – В шестнадцатом веке такие ходили ещё, а потом Синод запретил. Но в старых приходах до сих пор можно найти – некоторые даже келейно почитаемые.

Будимир водил глазами по стене: к красному ковру на кнопки были прибиты плакаты – Nirvana, «Сталкер», «Чужие среди нас», «Навсикая из Долины ветров», цветочная мандала, арест Тимоти Лири (хохочущего, свободного), карта из игры «Мор. Утопия»…

– Просто мне Бодуницкий расследование поручил… – Будимир засмотрелся на карту, но тут же вернулся. – Как думаешь, где они столько икон этих достали?

– Ну-у-у… – Сид почесал в бороде, зажмурил бровь. – Либо антикварщики, либо старообрядцы, либо воры. У меня кстати чувачок есть – он совмещает: ну и вообще прошаренный. Могу свести, если надо.

– М-можно.

– Ты само место-то осмотрел? Охранника допросил?

– Э-э… Да я как-то не успел… – (Почему-то эта мысль пришла только теперь.)

С огромной хмылой в форме «Ы», Сид отвернулся к компу:

– Ну ничё, разрулим! Помнишь клип, где Лёша Закон и Старуха Изергиль? – Сид напел без голоса: – «Наши иконы – самые красивые, пам-пам-пам, пара-па-пам». – И застучал по клавиатуре.

Такса оживилась и пролаяла в такт.

(– Ты не стараешься, Будимир. Он явно что-то недоговаривает.)

Будимир прокашлялся и сел поуверенней:

– Слушай, Сид. А… зачем такое вообще делать?

Сид отвернулся от компа и хлебнул деловито (кофе был бесконечный):

– Помнишь у Славы КПСС тречок «Алёша Карамазов»?

– Э… – Будимир подвис.

(– Просто скажи «да».)

– Да, конечно. – Будимир подобрал ноги и сел недо-йогом.

– ЛЁ-НЯ! – раздалось через стенку.

Они посидели и помолчали, внимательно слушая как компьютер жужжит.

– Ну вот, и там были следующие слова, – продолжал Сид, – «Она сквиртит мне на крестик – это Божия роса». Если мы поставим этот тречок твоим братиям по монастырю – естественно, они скажут: это хула. Но если разгонять – концептуально – это бунт против бездуховного формализма. Помнишь – ещё у Славона: «Да в церкви фраер учит верить в пахана»? Хан Замай в этом плане идёт ещё дальше – он внатуре «гениален и бездарен»… Ну короче – смысл в том, чтобы максимально себя дискредитировать как кумира, потому что палец указующий на луну не есть луна. Или в Евангелии: «Ибо пришёл Иоанн, не ест, не пьёт; и говорят: в нём бес».

Будимир ещё на середине схватился за подбородок, закрывая по-ловину лица (довольно удобно: и рта не видно, и вид задумчивый).

– А эти иконы… – проговорил Будимир, – они… Ну – не опасные?

– Да не, ваще детский сад: они ж тоже в Духе писаны, просто по другим канонам. А так, бодрая движуха, чётенько прикалываются – респектуха и вообще зигую. Явно выкупают, когда в церкви бес завёлся. Это ж всё от Никона – как тремя перстами-то креститься начали, так и пошли шашни англосаксонские. И правильно Екатерина масонские ложи запретила…

– ЛЁ-НЯ!!

Сид опять замолчал (но сделал вид, что так и собирался):

– Ну а пока я тому чувачку пишу, зацени мой новый тречок. Это вкусно.

– Ну. Можно, – пожал плечами Будимир.

Из колонок зазвучал качовый биток (переделанный Вивальди):

  Хуета хует – всё хуета,

  Пиздопляска, ебать! Сука-бля…

Поначалу Будимир смеялся как ребёнок и смеялся, – но скоро перестал: текст делался всё более телесным, всё более пахучим – в какой-то момент даже служебные слова стали все матерные… (Главный герой – этакий Фауст – сходится с некоей Сисей, с которой он обсуждает смысл жизни и занимается ещё другими вещами. Вдруг объявляется бывший Сиси, «Какой-то Похуист»: начинаются прения, увещевания, бычка, затем драка, побег Сиси со своим бывшим и плач этого Фауста. Герой объявляет, что с тем же успехом может и «сам себя», – но всё же видит, что и на этом пути не избежать разочарований.) Заканчивался трек словами:

  Ай, бля!

  Из пизды в пизду.

– Ну как? – Сид тем временем успел сходить на балкон и подкуриться: он развалился в кресле, улыбаясь толстыми губами.

– Э-э-м… Интересно, конечно. Но тебе не кажется, что мата слиш…

– Ну это, короче, о невозможности высказывания. – Сид поправил очки (готовый к новым разгонам). – Первобытная основа поэзии такова: автор, через определённые гештальты, обосновывает своё существование как поэта, творящего стих. Банальный пример: я читаю рэп о том, как я читаю рэп. То же самое и у Гегеля твоего. Но если раньше было – «посмотрите, какой я крутой», то теперь это – «посмотрите, пожалуйста, я существую».

Будимир внимательно держался за подбородок.

– Я не то чтобы силён в этих вопросах, – сказал он, заметя паузу, – но…

– …И надо постоянно выкручиваться, находить спуск к действительности, потому что народ тёмен. Помнишь, у Христа постоянно переспрашивают, что эта притча значит, а что эта?.. Амитабха, фу!

Собакен (с какой-то тайной целью) ткнулся в носок Будимира, но тут же отскочил и уселся смирно на полу.

– Это не значит, что невозможно работать в Духе, – продолжал крутить бороду Сид, – поэтому я и советовал тебе заняться иконописью. Но в своей основе искусство – даже самое самоотверженное – всё равно содержит утверждение эго. В этом плане оно чётко служит Аполлону, то есть, Сатане.

– Зачем он всё это говорит? – прошептал Будимир в руку.

(– Это твой друг, а не мой.)

– Но он же не существует!

(– Как и ты – если что.)

Тут Сид резко встал и внимательно наклонился к Будимиру (Муцураев на футболке подмигнул):

– Н-да… И ассиметрия, и круги под глазами… – Он поправил очки. – В тебе бес сидит, Будимир, ты в курсе?

– Э-э-э… – Будимир отвёл взгляд в сторону: с розовым, шершавым языком – улыбался собакен Амитабха.

– Да ты не ссы – бывает, чё. Хочешь, изгоню? Я по-бырому.

– Я, честно говоря, даже не знаю…

(– Ты соглашайся. Прикольно будет.)

А Сид уже полез в ящик – гремя, он достал распятие и палестинскую свечу (из тонких-тонких свечечек – пучком). Будимир почувствовал себя лягушонком на операционном столе (на очень странном столе).

– А ты… когда-нибудь делал это? – спросил он.

– Последний раз – год назад. – Сид поджёг свечу. – Да секта одна была: всё по методичке – экзальтация, отжим бабла. Ну, мы с другом пару раз сгоняли – видим, техникой индусской им хреначат визуализацию Кундалини: люди приходят, их прёт, хочется ещё, они идут снова… Так, я сейчас – ещё один водничек опущу…

– ЛЁ-НЯ!!! – раздалось с кухни, уже совсем невыносимо.

– Ща, я по-бырому. Ты подержи пока, помолись, там. – Лёня вручил Будимиру свечу.

Но дверь уже открылась – перешагнув тряпку, появилась седеющая женщина с усталыми глазами: из-под серого халата с бегемотиками белели венозные ноги.

– Здравствуйте… – промямлил Будимир, сжимаясь.

(– Мария Владимировна.)

–…Мария Владимировна, – прибавил он и вцепился в свечу покрепче.

– Ага, тебе тоже привет. – Она переметнула взгляд на сына. – Лёнь, мне сколько кричать? Холодильник помоги оттащить, а потом играйтесь.

– Да, мэм.

Они ушли: взгляд Будимира встретился со взглядом Амитабхи. Тот подышал весело, чихнул – и на мелких ножках побежал из комнтаы.

– Слышь, Автор. А ты точно не Сатана?

(– Таких предъяв я ещё не получал…)

– А всё-таки?

(– Мне кажется, у него покруче дела есть, чем романы писать… Да и крещёный я.)

Воск тепло и знакомо полз по руке: Будимир вдруг заметил, что мизинцу левой руки не достаёт фаланги (раз – и гладкое место) – свеча вывалилась и прокатилась с дымком.

(– Это ты сам отрубил, если что.)

– Опять начинается!.. – Будимир подобрал свечу и потянулся к зажигалке на столе. – Нет, серьёзно: зачем этот бред с изгнанием беса?

(– Ну ты ж не захотел в «Сегу» играть – вот я и придумал вам занятие.)

Сид вернулся со стаканом воды и прикрыл дверь. Что-то жалобно заскулило и заскребло – он открыл: Амитабха залетел и снова на рюкзак.

– Ты хлебни. Святая. – Сид протянул стакан, а сам взял свечу и принялся окуривать комнату.

Будимир выпил стакан целиком, но особой разницы с простой водой не ощутил – только улыбнулся виновато.

– А это не больно? – спросил он.

Сид молча накапал воска на стол и поставил свечу. Взялся за распятие.

– А может, не надо? – Будимир задрожал голосом (что-то неизъяснимо стрёмное было в сочетании Муцураева, Сида и распятия).

Сид молча поцеловал крест и что-то забормотал.

– Да не бес он никакой!! – Будимир даже петушка дал. – Он крещёный!

– Все они так говорят… Хуебесы херовы… – Сид выставил распятие и в секунду поменялся. – Именем Христа, назовись!

– Чё?

– Гнусный Чё! Изыди вон из тела раба Божьего Будимира! – Сид обжёг Будимира крестом, а потом зачитал с телефона (как ни странно – звучало это как рэп):

  О Архангеле Михаиле, первый княже,

  Воевода Небесных сил, херувим и серафим,

  Прииди и сокруши злобную силу бесов

  Из раба Божьего Будимира на-всегда.

  И да будет свет Твоей Божественной силы

  Сиять и защищать раба Божьего Будимира

  В вечности. О Архангеле Михаиле,

  Защити нас несокрушимой силой

  Божественной любви. А-минь.

Хотя какой-то боли крест не причинял, Будимир почувствовал, как что-то покружилось и отлетело: и дышится сразу легче и внятнее. Но думал он – с жутким стыдом – только об одном: этот трек ему понравится больше, чем предыдущий.

– Ну вот, совсем другое дело! – Сид взял свечу и потянулся к стакану. – А водичку мог бы и оставить.

Палестинская свеча горела прямо перед глазами: Будимир как-то случайно её задул – пополз бархатный дымок.

– Дурак ты, Мироныч, – сказал Сид с упрёком. – А ещё иконы пишешь.

Он бросил свечу с распятием в ящик стола и снова уселся в кресло. Будимир встал, пробуя ноги, – и немного покрутился на месте.

– А мы в «Сегу» играть будем? – спросил он.

– Какая «Сега»? – Сид поднял брови. – Я тебя звал план курить и «Твин Пикс» смотреть.

– А. Да? – Будимир растёр ячменные глаза. – Ну я тебя, наверное, не поддержу… Домой лучше поеду, дреману немного.

– Да как тебе по кайфу будет. А чувачку-старообрядцу я написал, если чё. Он на Загородном живёт: дом двадцать один – двадцать три, недалеко от джазовой филармонии – ну, где Тупик социализма. Телефон я тебе эсэмэской кину. – Он прищурился на Будимира недоверчиво. – Ты только посоциальней будь, они ментов не любят.

– Ментов?

– Ну ты же теперь детектив.

Сид с собакой улыбнулись синхронно.

Будимир пошаркал немного, не нашёл, что сказать, – и молча вышел из комнаты. Сид скрипнул креслом и снова завис у дверного косяка.

– Ты извини, я что-то отмороженный. – Будимир сел завязывать берцы.

– Это как раз естественно. – Сид стоял с длинными руками на макушке. – Мощный бес в тебе сидел.

– Ты… – Будимир поднялся. – Спасибо тебе, Сид.

Они обнялись по-пацански. Будимир взялся за дверную ручку.

– А концерт в «Ионотеке» же? – обернулся он.

– Ага. Ты только не набухивайся. Покедова!

                      ЧМШ

  Нахлобучиваю метафизические фураж-

  ки то с тоской, то охотно.

    А.А. Блок – А. Белому. 1 августа 1903

– Погоди, – Будимир ещё раз обернулся. – У тебя на последнем альбоме про метамодерн был трек. А в чём разница с постмодерном?

– В приставке.

– В приставке? То есть… Н-ну, ладно, бывай!

– Шалом!

Дверь хлопнула и застегнулась. Будимир подпрыгивал на гулких, как босиком, ступеньках – вниз.

Вон из парадного – бахнуло свежестью, почти летней. Будимир шёл сырым жёлтым колодцем через арку в следующий такой же жёлтый колодец. А если задрать голову – то в белом-белом небе как будто бы два глаза, и весь Петербург плоский, строчками…

Будимир спешно опустил взгляд, нашарил в кармане затрёпанного Гегеля и оставил его на карнизе, в компании окурков и водочной бутылки. Затем достал плеер и включил – это был King Krule:

  I seem to sink lower

  In biscuit town…

  In biscuit town…¹

Повернул налево: тихая улочка дышала лондонскими туманами и вчерашней меланхолией. Будимир бодро шагал, сутуло раскачиваясь в своей пузатой рыжей куртке. Подумал набрать Аврору, но не придумал что сказать – просто шёл дальше. Через подворотню с магазинами и кафешками вышел на аллею китча, где вывески торчат с настырностью нулевых, а в голубой конке можно купить авиабилеты. Павильон метро проглатывал-выплёвывал народ – Будимир отшиб стеклянную дверь, перепрыгнул турникет – под Кинг Крула всё делалось круче – и побежал по бесконечному эскалатору вниз.

Выйдя на стерильную платформу, он разглядывал округлые буквы, двери-лифты, думал о расследовании, зевал. Сел на поезд до центра.

Немного круглящийся, вагон был оформлен как смесь картинной галереи и Петергофа – в багетах и фотообойных кусках. Поезд приятно погрохатывал. Стоявшая перед ним девушка читала книгу: Будимир заглянул – «Братья Карамазовы». Он улыбнулся, схватился за поручень и закрыл глаза, раскачиваясь:

  But don’t forget you not alone…

  Deep in a metropole…²

Он поглядел по сторонам, видя совершенно разные лица, совершенно неповторимые глаза – и понял вдруг, что никакие они не манекены, а такие же точно люди, как он, как Будимир, просто ему незнакомые, посторонние.

Тут через толщу метро пробилось эсэмэс от мамы: «…как сможешь. Люблю-целую». Сделалось так дроготно, стыдно и радостно, – что Будимир прикрыл глаза, чтобы не расплакаться.

(– Ну ты уж совсем нюни-то не пускай.)

Будимир резко отшарахнулся и вмазался в дверь (хотя написано было – «не прислоняться»).

                     ЧМШШ

  О, чёрт бы взял эту вечную достоевщину,

  преследующую русского человека! И чёрт

  бы взял русского человека, который толь-

  ко её и видит вокруг!

    В. Пелевин. Чапаев и Пустота

– Отойди от меня, Сатана!.. – проговорил Будимир, задыхаясь.

(– Да не Сатана я, говорю же. Просто паузу ритмическую надо было выдержать.)

– Господи! Так это всё-таки роман? – Будимир осел на корточки.

Стоявшая рядом девушка отвела взгляд от Достоевского и – с широченной улыбкой – размашисто кивнула.

(– Осторожней!)

Зелёные двери разъехались:

– Станция «Гостиный двор».

Будимир выкатился, встал и отряхнулся. В конце станции – наверх уползал (снова) бесконечный эскалатор. Он смиренно выдохнул, снял куртку, закинул её на плечо – и зашагал по ступенькам.

– Поезда, эскалаторы… Одни повторы у тебя, – бурчал он себе под нос

(– Повторы – основа бытия. Солнце тоже всходит и заходит.)

– Но это не отменяет… – Будимир уже запыхался, – того, что ты… повторяешься… и водишь меня… по грёбаному аду.

(– Кажется, минуту назад этот мир не казался тебе адом.)

Не выдержав, Будимир всё-таки встал справа (как нормальный человек). Из ступеньки повыше смотрелось граффити:

  ЗАЧЕМ

– Погоди, – сказал он, впластываясь в поручень. – Но вроде же где-то было, чтобы герой с автором болтали, нет? Я как будто даже читал…

(– У Пелевина было – роман называется «Т». Ещё у Кржижановского немного и ещё у пары авторов – в основном, как забавная идея, которую не стоит и писать. Но придумал я тебя до того, как Пелевина прочитал! Это я по Набоковскому «Дару» постановку смотрел и придумал.)

Эскалатор кончился – не поднимая ног, Будимир залихватски въехал вместе с последней ступенькой.

– И всё равно ты повторяешься… – констатировал он.

(– Именно поэтому в предыдущих двух редакциях ты жёг роман Пелевина.)

– Нафига?

(– Ну надо же показать, что я знаком с традицией.)

Будимир вышел в арку – в глаза блеснул Невский проспект (и солнце, солнце! гора солнца!). Но Будимир вглядываться не стал, а повернул к толстым колоннам – всё с курткой на плече – направо. Уютная галерея ушагивала вдаль своим парадным шагом: одинаковая-одинаковая – не арки даже – зеркало в зеркале: многолюдная-людная (и лица одни и те же, одни и те же).

– Я надеюсь, ты не хочешь сказать, что мне опять Пелевина жечь придётся? – бормотал Будимир, глядя на рассыпающиеся лица.

(– Зачем? Хороший писатель. Как говорит Сид – «выкупает». Правда, он как метод свой придумал, так обленился. И… не знаю, сочувствия в нём, что ли, нет… Он своих героев как бы из космоса пишет.)

– Ага. У тебя-то сочувствия хоть жопой жуй…

Будимир так и шагал мимо решётки СПбГУ, – а галерея перебежала дорогу и пошла по левой стороне (там она связалась с дурной компанией и полюбила жвачку из девяностых): «Всё для рукоделия», «Комиссионный», вороватые прилавочки: носки, диски, палёные сигареты – всё всмешку. И чем дальше – тем неумытей, разбитей, дичее (естественным образом перетекая в Апраксин двор), тем разноцветней и неуклюжее дома – как бы из разных лоскутов, – а прохожие всё несомненнее походят на Раскольникова.

За жирной колонной и дверью «Дикси», Будимир повернул в Мучной переулок: потёртые наждачкой, дома смотрели голодными глазами.

– Я в этом обгрызыше живу, да?

(– Нет, ты на углу с каналом.)

За пряным чадом кальянной, вытекая из поколоченного дома (как будто обои в спешке отдирали), показался симпатичный фиолетовый фасадец с рюшечками.

– Спасибо за подгон!

Нырнув в арку, Будимир попал в желтушный двор (уж таково исподнее платье Петербурга), нашёл свою парадную, нашарил ключи и чуть не бе́гом поднялся на второй этаж.

                      ЧМШШШ

  Незваный гость хуже татарина.

    Пословица

Будимир отпер железную дверь на семи замках и тихо вшагнул: в длинном очужелом коридоре было сумрачно и никого (только на кухне что-то шкварчит и опера подвывает). Будимир сунул берцы на давящуюся обувью полку и мимо высоких растрескавшихся дверей прошёл к своей комнате. Неизбежно гремя, нашёл нужный ключик – шагнул.

Комната расходилась тупым углом: бесцветные занавески, минералы, подштанники, доски, книги, – там и сям (в обрезанных бутылках) самопальные краски, шкаф, узость непроходимая – и гигантская, во всю комнату, трёспальная кровать, которую никак не избежать ни за одним из дел (по большому счёту, это была не комната Будимира, а комната Кровати (он несколько раз просил Пульхерию Ивановну выбросить этот проклопленный вздор, но хозяйка только вздыхала, качала головой: «Стараешься для них, стараешься!» – и уходила) – впрочем, полосочка для ходьбы всё же оставалась). Будимир упёрся в кровать, закрыл – аккуратно – дверь и увидел за колышущейся занавеской (и окно настежь) фигуру.

– Кто здесь? – проговорил он, напрягая зрение.

Из-за шторы вышел Волочай:

– Даров.

Он был уже не в рясе, а в молодёжно-клетчатой рубахе (всё то же нахалящееся лицо) – как будто даже загоревший.

– Что он здесь делает? – Будимир повесил куртку на ручку двери.

(– Я откуда знаю?)

– Ты присаживайся! – прибавил Будимир погостеприимней. – Чай будешь?

– Я б вообще поел. – Волочай царски бухнулся на кровать.

– Есть дошики.

– Хорош!

Обходя кровать по кромочке, Будимир подобрался к чайнику (оказался полный) и воткнул его в розетку. С облупленного подоконника на него сиротливо смотрели несколько пачек «Ролтона»:

– Так. Ну у меня из посуды только две железные кружки, – сказал Будимир, – так что предлагаю сначала чай заварить, а потом лапшу.

– А наоборот нельзя?

– Просто в лапше масло. А мыть… – Будимиру не хотелось нарываться на Пульхерию Ивановну (он не платил за комнату уже месяца три, а за коммуналку пять – вряд ли эта десятка уж очень её задобрит).

– Лан. – Волочай лениво приподнялся на локтях. – Ну а если у меня есть влажные салфетки?

Чайник щёлкнул готово.

– Уломал. – Будимир оглянулся. – Но тогда тебе с курицей, а мне с говядиной.

– Хозяин – барин, хах.

(– Необязательно превращать всё в тарантиновский диалог, Будимир.)

Засыпав по два пакетика на кружку, Будимир налил кипятка, накрыл какой-то доской и сел на кровать, и ссутулился. Со шкафа (вместо мольберта) на них смотрел гигантский – и всё не удающийся – Спас Нерукотворный.

– Как расследование? – спросил Будимир через плечо.

– Какое? А, это… Да, я уже позвонил чувакам.

– Каким чувакам?

– Сирисли? – С руками за затылком, Волочай приподнял бровь. – Ты чёт совсем заугорел, Будка. Бухал, что ли?

– Нет.

– Курил?

– Нет.

– Упарывался?

– Нет же!

– Врё-ё-ёшь…

У Будимира вдруг страшно (до неприличия) зачесался нос. Он стыдливо отвернулся и чесал его секунд десять.

– Нет, серьёзно, – обернулся он. – Ты знаешь, кто это сделал?

– Это стёб какой-то, да?

– Я серьёзно.

Волочай убрал руки с затылка, присел и вщурился своими татарскими щёлочками. Потом бухнулся обратно (руки – на затылок) и проговорил:

– Мы сделали, Будка.

Будимир внимательно, пристально посмотрел в это глумливое лицо – и вдруг рассмеялся как девочка.

– Ну придумал! Ха-ха-хя! Во даёшь! – И опять срывался на хи-хи, ха-ха и хо-хо: затем – медленно – посмотрел ещё раз и понял. – Что, реально?

– Агась.

(А лапша уже готовая была.) Будимир потянулся к кружкам.

– Извини, но у меня только ложки, – сказал он, протягивая.

– Да нормал! – Волочай уселся над едой как турок. – Кароч, напоминаю для солевых. Ты как-то раз сказал: «А прикольно было бы в монастыре иконы староверские повесить». Потом через пару месяцев на меня чуваки выходят – и прям как ты говорят: слово в слово – ты приколи?

Крайне сосредоточенно, Будимир обдувал намотанную лапшой ложку:

– Значит – ты подменил иконы?

– Не-е-е. Это ж ходить надо, делать чё-то. Я только сказал, как сигналку отключить и Гришку подкурил, хах.

– А глаз?

– Алиби. Я думал, ты сразу врубился

Только сейчас Будимир заметил, насколько сумрачно в комнате – он решительно отдёрнул занавеску. Свет вонзился в глаза (Волочай зажмурился), а комната обрела ещё более убогий вид.

– И чего ты припёрся тогда? – бросил Будимир (но решительность тут же пропала). – В смысле: не то что я тебе не рад…

– Ващет, у нас план был.

– Какой план?

– Сначала стрижём бабос с чуваков, которые иконы подменили, потом забираем у них наши иконы и возвращаем Бодуницкому, говорим, чтоб гнал лаве, а сами – продаём те угарные иконы коллекционерам.

– А как мы наши-то возвращаем?

– Ты сказал, чё-нибудь придумаем, хах.

Будимир подавился и снова засмеялся как девочка. Волочай заржал тоже (но осторожно – как бы подглядывая).

– Ну это как-то совсем по-мудацки, – сказал Будимир и допил бульон.

– В смысле? – Волочай давно уже сидел над пустой кружкой. – Ты ж у нас главный таф гай… Или как ты тогда в Туруханске говорил?..

– А! – фальшиво поддакнул Будимир и хлопнул по колену. – Когда в избе мороз пережидали?

– Ну да. И ещё партия эта была, азиатская. – Волочай ухмыльнулся нехорошо. – Помнишь эту девочку киргизскую, а? Помнишь? Я до сих пор забыть не могу. Вот за это реально совестно.

Будимир не выдержал и расхохотался (кровать затряслась вся):

– Тебе – совестно??

Волочай сентиментально сдвинул брови и замотал лицом:

– Ващет, я честный и справедливый.

– Ты?? Справедливый???

– Ну хорошо: с честным-то ты не споришь? Хах! – Волочай почесал хрустящую щетину. – Ну да. А ты тогда мне в Туруханске и говоришь: «Воля любое решение делает правильным».

Будимир хмыкнул (но как-то неловко):

– Ну – надо же было что-то сказать. – И кивнул на кружку. – Доставай свои влажные салфетки.

– Я что – педик, по-твоему, влажные салфетки таскать?

Довольно внимательно – Будимир его осмотрел:

– Да нет, наверное… А зачем соврал?

– Да хэзэ. Лапшу хотел прост.

Щёлкнув чайник, Будимир пропрыгал к рулону туалетной бумаги:

– Погоди, но я всё ещё не догоняю. Ты теперь видишься с чуваками и забираешь деньги?

– Не-е-е-ет, ты всё перепутал: видишься ты.

– Почему я-то?

– Ну ты ж за иконы шаришь.

Надраивая кружку туалеткой, Будимир (на секунду) задумался:

– А знаешь что… Скажи, чтоб они приходили в «Ионотеку» сегодня. Часов в десять – или типа того.

– А чё там?

– У друга концерт. Ну, он рэпер – помнишь, я говорил?

– А тёлки будут?

С акцентированной тяжестью, Будимир поднял взгляд:

– Нет, Чайка. Не будут.

                      ЧШЧ

  – Ты мне правду-матку не режь, и я те-

  бе резать не стану.

    К. Воннегут. Сирены Титана

– А-а-а… Филологиня твоя? Ну я так и подумал.

– Она культуролог, – поправил Будимир.

– А лучше всего помогает в таких ситуёвинах с филологинями – это поёбывать других баб…

Будимира передёрнуло. Но тут же – у него шевельнулась гаденькая мысль, что (гипотетически (в какой-то параллельной вселенной (может быть, когда-нибудь), хотя конечно, вряд ли), но всё же) Волочай может быть прав.

Очень заметив это, Волочай заржал:

– Хах! Ну камон! Тень никто не отменял – Фрейда почитай. Ты ведь точно такой же, с-ка: ты же тоже на «Бентли» хочешь покататься!

– Я тачки не люблю. – Будимир внимательно осматривал блеск кружки.

(– И проехал половину мира автостопом…)

Разлили кипяток и легли с чаем. Со шкафа всё так же смотрел – с пучком бороды, сухощавый, истерзанный, смуглый (Будимир пока ещё только вохрил), вроде бы и светящийся, но всё же слишком по-человечески, – Христос.

Волочай шумно хлебнул и поставил кружку на живот:

– И чё им иконы эти староверские не понравились? Это типа какой-то офигенно крутой Бог, который сначала говорит: да, да, нормалёк, а потом – не, давайте лучше без собак? Ну рили, это уже не каноны получается, а мода.

– Ты говоришь очень буквально. – Будимир кротко улыбнулся. – Смысл иконы не в изображении – тут просто точка контакта. Потому что не ты смотришь на икону, а она на тебя. И икона – буквально является иконописцу. – Он прихлебнул. – Этот Спас, например, один из древнейших: я где-то читал, что первый раз он буквально на платке проступил.

(– В статье на «Википедии» ты читал!)

– Ну такое, такое… – потянулся Волочай. – В семинарии нам то же самое затирают… Но протестанты как-то более трушные в этом плане. Ну или мусульмане, там.

Будимир не обращал внимания – он смотрел на икону и думал, как бы её подправить (конечно, надо заново писать, но это краски заново делать и опять доску левкасить; или вообще бросить нафиг? но заказали же).

А Волочай держал кружку на животе и слегка пружинил ногами.

– Слушай, Будка, займи десять кэсов, – сказал он (как бы невзначай).

– Ты чуваков дождаться не можешь? Мне за квартиру платить.

– За такой плэйс? Да в этой халупе вообще бесплатно селить должны!

Хлебнув чаю (обжигает не хуже водки), Будимир спросил:

– А зачем тебе?

– Да на муку. А то собирался в выхи с двумя мадам зависнуть. – Волочай оглядел кружку лукаво (как бы рассеянно). – Ну… или ты можешь сразу порошочка отсыпать, если не жалко, конечно… Я потом деньгами верну.

Будимир уже привык не всё понимать, так что молча пил чай и смотрел на икону.

– А я вот думаю иногда, – заговорил он вдруг, – а если бы мы с отцом росли – мы были бы какими-то другими или нет?

– Какими другими? – Волочай устало похрустел шеей.

– Ну. Не такими потерянными, что ли…

– Хах! Не знаю, как ты, а я очень найденный. Просто лежу – и кайфую от жизни!.. Хотя десяточку бы сейчас хорошо, хорошо… – Он потянулся и (заразительно) зевнул. – Внатуре, надо было видеоблоггером становиться.

– А почему не рэпером?

Волочай вдруг сбросил всё ехидство:

– Мне было бы стыдно.

Допив два глотка, Будимир понял, что хочет в туалет:

– Ща вернусь.

– Агась.

Он сполз с кровати, прошёл по кромочке и в коридор. Туалет был выдержан в коммунальном духе: на крючках разноцветные стульча́ки (у каждого свой), на бачке – книжка про Французскую революцию (обрюзглая). Едва затворилась дверь, Будимир забыл о Пульхерии Ивановне напрочь и заорал в полный голос:

– Слабый ход, Автор! Ну просто слабый.

(– Какой ещё ход?)

– Отправлять сыщика гоняться за собственной жопой. Всё, блин! Закрыто дело! Вяжите меня, офицер!

(– Если что, ещё есть Чуваки – про которых ты, кстати, так и не спросил. Ты вообще сюда по делу зашёл или так, поболтать?)

Будимир рассеянно схватился за ремень:

– И где эти иконы вообще искать?.. Какого хрена этим занимаюсь я?

(– Ну слушай, помимо расследования дела об иконах, ты ведь расследуешь и свои мотивы: пытаешься понять, кто ты.)

– Да понятно всё – шизофреник.

(– Или пророк.)

– Неканонический, ага.

Нажав на спуск, Будимир отряхнул руки и вернулся в комнату. Кровать была пуста (занавеска насмешливо пританцовывала). Будимир обошёл кровать и выглянул в окно: голый переулок, пара машин.

– Только не говорите, что…

Он кинулся к куртке – десяти тысяч в нагрудном кармане (разумеется) не было.

                       ЧЧ

  «А вредны льстивый друг, двуличный друг

  и друг красноречивый».

    Конфуций. Суждения и беседы

– Твою ж ты ж мать!! – вскрикнул Будимир, выхватывая телефон, и раз восемь набрал Волочая.

– Вызываемый вами абонент находится вне…

Он швырнул «Нокию» в стену – та разлетелась на корпус, аккумулятор и крышечку. Будимир совестливо всё собрал, включил (тю-дю-дю, тю-ту) – и с головой забрался под кровать.

(– Ты что там забыл?)

– Плащ! Твоя куртка атас жаркая!

(– Я думал, она твоя.)

Вместе с колобом пыли, он вытащил чёрный японский плащ (правда, на плечо-полтора великоват), доставшийся от Вариного бати: почти «Ямамото» (но всё же нет). Вместе с плащом вытащился и подозрительный советский чемодан на застёжках.

– Это что за херня?

Он отщёлкнул – и увидел любовно уложенные пакеты белого порошка.

– Это же не мука, да? – проговорил он безнадёжно.

(– Не-а.)

– Пиздец, – прошептал Будимир и ткнулся носом в кулак.

(– Полагаю, целью визита Волочая был этот чемоданчик…)

– Ну тут гением сыска быть не надо…

Он захлопнул чемодан, накинул плащ – и с независимым видом отправился в туалет (мало ли почему человек пойдёт в туалет с чемоданом?). Закрывшись, он сел на корточки, подобрал полы и, примерно с тем лицом, с каким убирают за кошкой лоток, стал сыпать порошок в унитаз.

(– Будимир, ты уверен?)

– Абсолютно.

(– А его собирали, провозили, рисковали, умирали…)

– Мне насрать. – Порошок плюхнулся кучкой и разлетелся, заставляя чихать. – Да что за издевательство-то, а!?

Немного просыпалось на книжку, на пол – Будимир судорожно сдувал всё и махал руками. Разобравшись с пакетами (спускал воду он раз восемь), Будимир обнаружил на дне чемодана пистолет.

– Нет, ну серьёзно?

Он подумал и его смыть, но решил, что это было бы совсем тупо (что, в общем-то, правда), поплевал на рукав, протёр рукоятку – и спрятал за бачок. Потом вспомнил о пятилетнем соседском сыне – и всё-таки сунул за пояс.

– Холодный, сука!

Застегнув опорожнённый чемодан, Будимир вышел – на пороге туалета его поджидала Пульхерия Ивановна:

– Опять смываешь по восемьдесят раз?

Это была, в общем, милая старушенция: в платье-шторе, небывалой шали, берете, калошах – всегда в компании амбре валерианы. Она (владелица трёх комнат из пяти) выкатила свои подёрнутые маразмом глаза.

– Извините, – проговорил Будимир (в плаще и с чемоданом).

– Да ничего! – она вдруг улыбнулась бантиком. – В отпуск поехал?

– Типа того.

– Я вот тоже собиралась, но только мне Исус говорит…

– Исус?

– Ну да, по телевизору. Говорит – никуда не езжайте, всюду инфлюэнца и эти якобинцы ихние, бандеровцы. Ты что – не видел Исуса?

– Я… читал… – Будимир почесал нос.

– Читал?? Ух ты какой! – Пульхерия Ивановна жутко удивилась. – А я его боюсь. Уж строгий больно. Вот когда Страшный суд-то будет…

– Да уж скорей бы.

Пульхерия Ивановна надула глаза:

– Чего ж хорошего-то – когда грешников в огне жжёт? А ты… – Она подобралась на один шажок. – Ты за квартиру-то деньги принёс?

– Извините, – сказал Будимир (и только).

Она вдруг заговорила страшным шёпотом неоправданных надежд:

– Как можно… Бедную старуху обирать… А ещё иконы пишет!.. – Звучало это всё на последнем издыхании (а ручку, тем не менее, протянула).

Будимир молча положил ключи. И прибавил:

– Извините.

– Какое хамство, какое вероломство… – (А ключики, тем не менее, в карман положила.) – Вот от кого никак не ожидала!..

– Я за вещами потом заеду, ладно?

– Какие нравы!.. Какое нахальство!.. – И пошаркала прочь.

– Так можно я заеду?

– Когда? – Она доверчиво обернулась.

– На Страшном суде!!

Будимир захохотал ей прямиком в лицо и просто вылетел из квартиры – только в кеды (чужие) запрыгнул.

                       ЧЧШ

  Однажды монахи западного и восточ-

  ного крыла ссорились из-за кошки…

    Мумонкан. Случай XIV

Сбегая по ступенькам, Будимир вдруг заметил миску-времянку (ребристое донышко пластиковой бутылки), полную кубиков колбасы; и возле неё – котёнок-заморыш: с торчащими ушами, прозрачной шерстью и пугливыми глазищами.

– А! Тоже неприкаянный? – Будимир поставил чемодан и подсел к нему на корточки. – Будем знакомы, я детектив-бомжара. – И ласково потрепал его за ушком.

(– Надеюсь, ты не собираешься с ним таскаться?)

– А что? Детектив-бомжара с котёнком – по-моему, неплохо. И ещё мне нужен кабинет. Как думаешь, скамейка в Летнем подойдёт?

(– Ну. Тогда тебе нужно продвижение, реклама.)

– У Сида попрошу. А называется контора «Бездомные расследования».

(– Котёнок-то при чём?)

– Для стиля. А вообще, что хочу – то и делаю. Ты сам так сказал.

(– Ну да. Но есть же ответстве…)

Будимир подхватил котёнка в ладошку (у того не хватило сил даже испугаться):

– Я назову тебя…

(– Только не Будимир.)

– Назову тебя…

(– И не Аврора.)

– Назову я тебя – Булейжайк.

(– Чего???)

– По-моему, подходящее имя для карманного котёнка.

С грацией фокусника, Будимир посадил котёнка в правый карман – тот моментально провалился в полу и забарахтался где-то там (у плаща вместо карманов были дыры: что, конечно, делало его незаменимым для картофельного вора). Как ни в чём ни бывало, Будимир выудил котёнка, подхватил одной рукой, взял другой рукой чемодан – и через двор вылетел на щебечуще-яркую улицу.

Прямо перед носом пузатый таджик в кепке подкатывал контейнеры к мусоровозу.

– Извините. У вас не будет булавки? – спросил Будимир.

А тот вырвал булавку из нагрудного кармана:

– На! Счастливая! – И вскочил на уезжающую подножку.

– Спасибо! Салям алейкум! – бросил Будимир вслед и подколол Булейжайку своеобразный воротничок (его лысая башка любопытно оглядывала мир, не смея мявкнуть), и пошёл по набережной канала, размахивая свободным чемоданом.

(– Нет, ну ты, конечно, главный герой и можешь быть кем угодно, но – как насчёт навестить старообрядца, про которого говорил Сид?)

                     ЧЧШШ

  Всё это до того пошло и прозаично, что

  граничит почти с фантастическим.

    Ф.М. Достоевский. Подросток

– Кем угодно? Значит, я буду якобинец!

(– Чего??)

– Катись пропадом твой чёртов роман! Всех на эшафот! – Будимир запустил чемоданом прямо в канал. – Свобода, равенство, братство!

На вопли озирались люди, а он шёл – в размётанном плаще (Грибоедовский весь сотрясался под его шагами): мимо галдящей студентами дуги СПбГУ, мимо крылатых львов Банковского моста, мимо мускулистой задницы Казанкого собора и колонн (с торчащим небом).

На переходе горел красный, а за ним – (аляпистый) стан Спаса на Крови. Будимир резко встал – руки в боки – и бросил по взгляду на каждую из сторон: перспектива налево, перспектива направо – от стелы до иглы Адмиралтейства, докуда только глаз хватает – нет конца Невскому проспекту! – молодому (лицами), вечному (в принципе). Вон – мужчина в сюртуке, с сигарой и небывалыми усами, – а на самом деле один сюртук да усы (мужчины нет). Или вон, по телефону трындит оживлённая девушка с фиолетовыми волосами, а на том конце – никого, тишина (девушки нет). Он и она целуются на фоне Казанского, фотаясь для «Инстаграма», – но даже не касаются до губ (равнодушные электричкинские лица). Велосипеды пролетают, – а колёса не вертятся. На витрине заманчивые булочки, – а двери не открываются (все эти дома только притворяются, что они дома!). Асфальта под подошвой – просто нет (всё равно никто не заметит). С шаловливой мыслью, Будимир внезапно обернулся на собор (развалился, что твой папа римский на диване), – а тот появился как бы на тысячную долю секунды запоздав. Будимир покивал, покивал и надул губы глумливо: какой мошенник этот Невский проспект! – как ловко прячет он изнанку куда-то за затылок: фасады букв, а за ними ничего (и нет конца этому мареву явлений).

Прямо перед носом прошла девушка в шляпе с розовой лентой, болтая длинным зонтом (острые полудужья – того гляди, хлестнут). Уступая дорогу, Будимир шаркнул и полюбовался на украденные кеды: под ними красовались имена с телефонами. Вместо обычного «Аня, Оля, Ира» – в розовом квадрате с поцелуем:

  Не умею любить, зато легко причиню боль.

    Зинаида

– и номер (Петербург довольно старомоден в этом плане).

Красный светофор был какой-то бесконечный, а с той стороны (мнимым фасадом) дом Зингера манил: с зелёными валькириями, модернистскими водорослями и перевёрнутым кубком из стекла.

– Нет, ну Волочай и скотина! – Будимир весело шагнул прямо на красный, который тут же сменился зелёным.

На мосту сбился какой-то народ: небольшой джаз-бэнд у голубого дома, под балкончиком, – вытворял что-то несусветное. Придерживая котёнка, Будимир встал на цыпочки, но разглядеть мог только белого арлекина (в каких-то химических блёстках), долбящего в маракасы, и гитариста в балахонной футболке и точно таких же штанах. Он странно походил на Лёню Фёдорова:

  И день и ночь, и день и ночь –

  Словно псы у твоих ног –

  Ждут послушные во всём…

Раскачиваясь под саксофон, Будимир одним жестом стрельнул у кого-то сигарету и задымил (оказалось неожиданно сладко). В перерыве между песнями он затянулся и проскандировал:

– Свобода! Равенство! Братство!

Народный клич поддержал его: «ВАААА!», – превратился в бурное «Рус-ские вперёд! Рус-ские вперёд!» – и стих. Будимир глянул на заборчик, подумывая взлезть, и прикрикнул:

– Писательскую власть в массы! – (Но уже скромнее, уже незаметнее.)

Музыканты безразлично заиграли следующую:

  Тут клоуны со всех сторон,

  Шуты, лишённые имён…

  Их не понять, им не помочь,

  Кривляки убирайтесь прочь…

– Это что – реально «АукцЫон»? – спросил Будимир какого-то доходягу (как бы выдергивая его из пейзажа).

– Ага.

– А нахрена они на улице играют? Да ещё днём?

Парень пожал плечами и отвернул лицо в чью-то спину. Будимир (совсем ненавязчиво) пощёлкал пальцами возле уха:

– Эй! Ты вообще в курсе, что мы тут все герои романа?

Парень улыбнулся неуверенной улыбкой (как будто и рад бы подсказать дорогу, но сам не местный).

(– Не лезь, Будимир. Я не собирался его прописывать.)

– Автор, не бузи! Дай парню посуществовать.

(– Нет, ну он, конечно, человек…)

– И значит, какие-то мысли у него есть. – Будимир растоптал кончившийся окурок. – Тебя как звать-то?

– Эдик. – Он как будто подавился грушей. – Эдик Видал.

– Да повернись ты, – сказал Будимир и за руку отволок от концерта.

Эдик был одет в задрипанную, всю в краске, спецовку и (жаркий) рабочий комбинезон. У него был лоб странной формы и какие-то чумазые, неясные черты: чуть-чуть носат, коротко-белобрыс, с забитым взглядом и едва намёком на первые усики (скорее, пушок). Булейжайк недоверчиво зашмыгал носиком.

– Поди в техникуме учишься? – кивнул Будимир.

– Бросил. Я обычно на стройке работаю, – ответил Эдик уже повеселее.

– В Девяткино живёшь?

Он улыбнулся смущённо:

– А откуда ты знаешь?

– Централы всё знают!

Эдик уставился в ботинки. Будимир пошарил по карманам и вспомнил, что денег нет (котёнка же отдавать было жалко и странно) – вместо этого он бодро хлопнул Эдика по плечу:

– Ну ты не переживай. Птицы вон не сеют и не жнут, а Бог их как-то кормит. Меня Будимир зовут. Я человек, конечно, говёный, но давай дружить?

– Давай. – Эдик пожал ему руку. – Ты где тут работаешь?

– Я тут типа главный герой.

– А-а-а! Мы говорили о тебе на стройке. Сочувствую про десять тысяч.

– В смысле? – Будимир отшатнулся шагов на восемь.

(– Я же просил тебя не лезть! Он эпизодический – в схеме его нет. А чем дальше от центра истории – то есть, тебя – и ближе к периферии, тем больше герой в тексте растворён. У него сознание негерметичное.)

Довольно беспардонно, Будимир пятился от «АукцЫона», толпы и лыбящегося Эдика:

– Да ну нахуй такое равенство!

Он развернулся и побежал.

                    ЧЧШШШ

  Если тебе дали разлинованную бумагу,

  пиши по-своему.

    Х.Р. Хименес

Булейжайк истошно пищал, «АукцЫон» вяз в Грибоедовском, машины гнали навстречу – всё озираясь, Будимир нёсся галопом (хотя никакой погони-то не было – только плащ разлетался). Ногам ужасно понравилось бежать прямо да прямо, – но Будимир специально остановился, чинно перешёл канал по Итальянскому мостику – и снова побежал: мимо лавок с магнитами, матрёшек, ушанок.

(– Ты бы, может, хоть котёнка отпустил?..)

– Я могу просто погулять? Просто! Без рацей!

(– Но ты – если что – скорее бегаешь…)

У Спаса на Крови (ломаные углы, костлявые чешуйки, изразцы – старорусский кубик-рубик) вилась густая толпа: дистанцию никто не соблюдал – зато масок, масок!.. У забора, в замысловатых чугунных цветах, торговали картины; какой-то паренёк с калифорнийскими кудрями играл на ситаре, а рядом – индус в рыжем тряпье, не по погоде голый, в позе лотоса – висел в воздухе (метра полтора над землёй). Одной коленкой он опирался о бамбуковую палку, которую держал товарищ-индус (тоже в лотосе), другой – опирался о пустоту. Будимир подошёл и провёл ладонью между индусом и асфальтом: там ничего не было.

– Они что – реально маги? – спросил Будимир.

(– Да шарлатаны обычные. Ну ты сам подумай: в иллюзорном мире романа творить всякие фокусы – это же раз плюнуть.)

– Да?

Будимир внезапно лягнул бамбуковую палку – индус рухнул, как сидел (мультяшно посеменив руками в воздухе) и сложился пополам. Парень с ситаром – ничтоже сумняшеся, продолжал играть, – ну а второй индус завился рядом, кроя Будимира тарабарским матом:

– Ик гадха! Джяо Па́кистан!³

Ну а Будимир – с каким-то ритуальным видом – три раза обернулся вокруг своей оси, задрал плащ и показал Спасу на Крови голую жопу (рухнувший индус смотрел с неподдельным интересом; апостолы в иконах – тоже).

(– Да это террор!)

– Ну я же якобинец!

Застёгиваясь на ходу, Будимир вспрыгнул на забор (в Бодлеровых цветах), – хотя рядом стояли ворота нараспашку. Отпинываясь от индуса, он забрался наверх и спрыгнул на возлюбленных, уединившихся под липой – девушке на плечо: перекувыркнулся и дальше побежал по серым газонам, перескакивая дорожки (Булейжайк, уже давно сорвавший свою крохотную глотку, – ошарашенно наблюдал). Вместо того, чтобы повернуть на Марсово поле, Будимир побежал к Русскому музею, – вспрыгнул на парапет, в кураже пнул прожектор-другой и уже тогда – сметая цепочку, вышибая дверь – прямо в пролёт.

– Но билет!.. – пожилая билетёрша сжалась в девчонку.

Будимир поцеловал её взасос и проскочил под турникет. Не глядя по роскошным сторонам, он пробежал гулкий зал с лестницами – и оказался на ступеньках у Площади Искусств (сходящейся прямо для него). Навстречу смотрели туристические рожи, на постаменте откинул руку Пушкин, – но Будимир им не поверил: дальше, дальше.

Бежать ему очень понравилось – и именно поэтому он вдруг резко поплёлся как черепаха: с снобским видом озираясь по сторонам, иногда поправляя Булейжайка (тот уже вполне поседел), – прямо по брусчатке проезжей части. Сзади подъехала «Волга» и разгуделась – Будимир приподнял фалды и сел на капот: «Волга» осторожно поехала. Смотря по жёлтым сторонам, Будимир болтал ногами и улыбался.

Вдруг – Павловским штыком задиристо погрозил Михайловский за́мок – на светофоре Будимир спрыгнул с капота и стал искать в заборе самое неудобное и неподходящее место. Пики и топорики казались слишком мелким препятствием, но ничего серьёзней не находилось – пришлось лезть так.

Спрыгнул и немного похромал. Вокруг были тонкие – по линеечке – де́ревца и мирно гуляющие люди с классическими лицами. Солнце снова замяли серые облака (свет как сквозь кальку), Будимиру уже не хотелось ни бегать, ни прыгать, ни ходить, ни лежать, ни даже купаться (да и до канала высоко): он подошёл к ступенькам и поглядел на бронзовых греков. Потом выбрал среди гулявших парня покрепче (в кепке-беляше) и попросил:

– Можете меня подсадить, пожалуйста?

– Да не вопрос.

Будимир за руку отвёл его в бежевый угол, запрыгнул к нему на плечи, вцепился в сточную трубу – и полез, как обезьянка по канату: цепляясь за балконички и портики, не обращая внимания на разрезающий сердце скрип (котёнок тем временем постигал дзен). Будимир уже добрался до анфилады, до самого последнего карниза, цепляясь из последних сил ногтями, болтаясь и ища опоры в лепнине, он оглянулся – издалёка-далёка-снизу парень в кепке показал большой палец – Будимир набрал дыхания, (кое-еле-еле-как) подтянулся и очутился на зелёной жести с домиками труб (изнутри за́мок оказался розов и раним).

(– Молодец. Ну и что дальше?)

– Да ты погоди ещё! Погоди!

Задыхаясь как собака, – но смеясь – Будимир поскакал в сторону шпиля. Запрыгнул на скользкую луковку, на будку (не то колокольную, не то наблюдательную), подтянулся, вцепился в ненадёжный штык (под ногами скользкое золото, на маковке – крест), оглянулся – и чуть не заорал.

В сторону Невского и Марсова поля всё было совершенно нормально: домики послушно вырастали, укрытые ржавой и не очень жестью, деревья расправляли свои кости, пустующие клумбы разыгрывали симметрию, болтала бликами Мойка, расползалась Нева. Но в сторону Фонтанки и Литейного – (квадрат Михайловского замка грубо обрывался по косой черте) – неохватная пустота развалилась. Там и сям торчали разные предметы – Литейный мост, Мухинское училище, какая-то башня, трубы, прогрузившиеся дома, шпили (можно было даже рассмотреть крейсер «Аврора») – плашмя, как брошенные игрушки. А на горизонте, смыкаясь в невидимый контур, эта пустота упиралась в стену какой-то белой коробки.

(– Ну поздравляю, Будимир. Ты вылез за текстуры.)

Будимир вцепился в шпиль (как в мамину ногу).

– Как – за текстуры? – проговорил он, дрожа голосом. – Это же роман, а не компьютерная симуляция…

(– В твоём микрокосме – именно симуляция. Ну типа: буквы складываются в слова, слова складываются в образы, образы соединяются в модели. Если присмотреться, можно увидеть все фазы. Но я вообще не советую – так и ослепнуть можно.)

Будимир всмотрелся в эту белую стенку и увидел строчки – чёрные по белому: «квадрат Михайловского замка грубо обрывался по косой черте» – к этой фразе вязались другие, получаясь в целый абзац, в страницу (и буквы чернилами горят). Но если не вглядываться в фразу, не читать её слева направо, то даже эта натыканная пустота исчезала, делалось всё трудней сосредоточиться – как будто экран перед глазами исчезал, превращаясь в белый лист с чёрными закорючками, и рука, держащая…

(– Прекрати немедленно! Тебе что – жить надоело?)

– Да я… просто…

Ветер нахлынул и повалил Будимира на невидимый пол (прямо под ним люди спокойно ходили по парку). Он полежал немного, потом сел и постучал кулаком: звука не было – преграда ощущалась никак.

Тут Булейжайк собрал остатки голоса и жалобно пискнул из кармана.

– И что нам теперь делать? – спросил Будимир, растерянно пытаясь его погладить.

(– Можешь попробовать идти в сторону Литейного. Авось, где-нибудь выкинет.)

Будимир встал, потрепал ещё Булейжайка и, подозрительно сутулясь, пошёл в пустоту.

                     ЧЧШМ

  – В этом мире жить невозможно, но

  больше негде.

    Дж. Керуак. Бродяги Дхармы

(– Теперь ты видишь? Всё подчинено закону. У всего свои границы и своя физика.)

Будимир уже перешёл невидимую Фонтанку: всякое подобие Петербурга осталось позади.

– Ну а писатели-фантасты?

(– У них своя физика, специально объяснённая. У абсурдистов – физика в отсутствии физики. Ну это как если бы я пытался придумать тридцать четвёртую букву алфавита, а она всё равно походила бы на «я» с бантиком, на «ш» с палочкой, на «ер», на сигму какую-нибудь.)

Будимир внимательно смотрел под ноги: даже когда в этом ничто появлялись объекты – они расползались по линиям и глючили (как бы сомневаясь ещё – развернуться им или нет).

– Интересно, этот роман можно заспидранить?.. – проговорил Будимир, плутовато озираясь по пустым сторонам.

Вдруг, ниоткуда, прямо под ногами выросли ступеньки – несомненные, чёткие – ровно четыре штуки: вцепившись в поручень, Будимир спустился и оказался на очень плотном и объёмно ощущаемом перекрёстке. Два жёлтых дома скошенными уголками обрамляли резко-серое небо (и католический храм выглядывает робко); с правого дома на Будимира смотрел гигантский угрюмый лоб – и подпись розой ветров: «Хармс».

– Это я сейчас на Маяковского, да? – спросил Будимир.

(– Угу. На перекрёстке с Ковенским переулком.)

Будимир, как ни в чём ни бывало, развернулся и пошёл в сторону улицы Некрасова.

– Нормальные пацаны называют её Ухабы, – буркнул Будимир.

(– Ну-ну-ну, коренной петербуржец, а Жуковского как называют?)

– Э-э… Жуковка?

(– Жуки! Так или иначе – Загородный проспект в другой стороне. Ты вообще собираешься идти к тому старообрядцу?)

– Не-а. Я направляюсь в бар, где планирую надраться как самая последняя сука.

(– Господи. Днём? Это и есть твоя хвалёная свобода?)

– Это я не хочу твоим тупым расследованием заниматься!

Мимо ползли, в подтёках, фасады, небо свинцово угрожало. Будимир миновал бритую голову Маяковского (возле неё паслись голуби и ниферы), перешёл Ухабы и ещё переулок. Напротив кружевного дома он нырнул в арку (с надписью «Библиотека») – и попал в жёлтый двор-колодец с козырьком подвальчика и скромной вывеской:

   «Приют убогого чухонца»

                      ЧЧМ

  Тогда я воротился в хлев

  И жить решил, где свиньи спят.

    У. Блейк

Подвал, кажется, не мог определиться, быть ли ему ирландским пабом, крафтовым баром или советской чебуречной (и фреска на стене: Венеция, Сан-Марко и дирижабль СССР). Средневековый кирпич, столики из придорожных забегаловок, внушительная барная стойка в форме подковы и холодильник с грабительскими 0,33-бутылочками; по одному телеку футбольный матч, по – другому гольф, по третьему что-то про вирус, по четвёртому Далай-лама затирает, – а среди этого судорожного гама меланхолирует усталый саксофон (казалось, даже живой; но нет – мёртвый Майлз Дэвис). Народ тоже был странный. Тут – люди в очочках, локтями о столик, пьют водку, закусывают пельменями и обсуждают Гегеля, там – взрослые женщины гремят винными фужерами, натужно хохоча, здесь – жертвы пост-рока, с подвёрнутыми джинсами и бритыми висками, пьют банановое пиво, а в самом дальнем углу – за округлым столом, над кру́жками с крышечками и пышными веерами карт – три монаха, с тонзурами, в балахонах (они-то и были самые шумные).

Будимир – слегка ковбой в салуне, – проследовал прямо к бару. Из-под стойки выплыл – как хворост сух, замогильно-лыс, с ожогами под глазами – бармен.

– Привет! Мне сто пятьдесят коньяка. – Будимир запрыгнул на вертящийся стул (про котёнка в кармане он благополучно забыл).

(– Ты б поел, что ли. А то как зверь дикий.)

– Я решу эту проблему по-своему. – Он махнул. – И ещё бутерброд.

– Бутербродов нет, – ответил бармен сипло. – Есть пирожки.

Будимир решил эту проблему по-своему:

– Пять пирожков.

– С капустой или с картошкой?

– И тех и тех. – Будимир круто оглянулся на смеющихся монахов. – А это кто там?

– Бенедиктинцы, – ответил бармен, безучастно откупоривая коньяк. – Путешествуют инкогнито, едут на фестиваль пива в Тюмени.

– А… – протянул Будимир (как будто теперь всё стало ясно).

Звякнул графинчик – и рюмка с тарелкой явились: Будимир хлопнул и закусил. Пирожки с картошкой удивительно дополняли коньяк (а вот капуста делала с ним странные вещи…).

Будимир немедленно выпил ещё.

(– Куда ты катишься…)

– Куда хочу, туда и качусь!

С каждой рюмкой (Будимир пил так, будто есть только он, космос и коньяк) – делалось всё очевидней и однозначнее. Всё смазывалось и начинало шататься: декор уже не казался таким глупым, приобретал даже милые черты (как будто и собирался под пьяный глаз). Тут Будимир вспомнил, что у него нет денег и заказал ещё сто пятьдесят обжигающе-рыжего пойла. Разморённый, немного раскосый, он сидел и поглядывал на бенедиктинцев.

– А эти тоже декорация или с ними можно подружиться? – спросил он.

(– По их гротескному виду ты мог догадаться, что они знают только штампы. Кроме того – бармен говорит, они немцы.)

– Понял. Очередное западло.

Будимир бахнул ещё одну, проваливаясь в нуарное настроение (когда-то он думал, что бар – это место, где крутые парни круто проводят время, а потом оказалось, что это просто ещё одно место, где всегда чувствуешь себя чужим и дорогой алкоголь).

– Слышь, Автор, а почему в Питере бухают так нещадно? Ни в одном городе не видел столько пьющих.

(– Наверное, из-за серого неба.)

– Ты про климат?

(– Ну да. Тут же всё смертью пропитано, «русское кладби́ще» – как говорит Сид. Девятнадцатый век все от болезней мёрли, потом революция, потом блокада, потом девяностые. Только сейчас более-менее выровнялось.)

– Понял. Русское кладби́ще, значится…

                     ЧЧМШ

  К сожалению, меня занесло на бега, а ве-

  чером я напился. Но время не было потра-

  чено зря, я размышлял, отсеивал факты.

  Я был на высоте. В любой момент всё

  могло проясниться. Это точно.

    Ч. Буковски. Макулатура

На дальнем конце стойки-подковы показались две девичьи фигуры: держась за руки, они ужасно хохотали друг дружке в лицо.

– Извините, – обратился Будимир к бармену, – у вас есть бинокль?

– Конечно. – Бармен исчез под стойкой и вернулся с биноклем. – Я иногда подглядываю за…

– Мне плевать, зачем тебе этот бинокль! Дай сюда.

Приложившись к диоптриям, Будимир увидел крупным планом: в невесомом, нежно-мотыльковом платье – Аврора и – повисшая на ней – Варвара, в том же помоечном одеянии. Каряя, сдержанная, тонкая – и пышная, вульгарная, рыжая. (Есть два вида красоты: одни лица большую часть времени красивы до невыносимости, но иногда всмотришься – и ужас, до чего некрасива́! Другие лица, в общем-то, совсем некрасивы, но иногда, вдруг, какая-то секундочка – и это ужас, как красива́!) Аврора была краси́ва до невыносимости.

В кармане плаща забарахтался Булейжайк – опять провалился внутрь. Будимир решил эту проблему по-своему: он залпом допил содержимое графинчика и (эффектно расшатываясь) направился к смеющимся дамам.

– Вам не кажется, что весь Петербург держится на пустом месте? – Наклонившись каким-то комедиантом, он сел со стороны Авроры, закопался в кармане и протянул ей котёнка. – Это тебе.

Едва живой, ошалелый от свободы, Булейжайк (уже смирившийся с мыслью провести в кармане всю оставшуюся жизнь) уселся нелепо на барной стойке и стал разнюхивать рафаэлевскую ручку Авроры (всю в венах и перстнях).

– Я собак люблю, – равнодушно сказала Аврора и отвела ручку от усатого котёнка, болтая ножкой бокала.

– Какой хорошенький! – Варя давай наглаживать его. – Утя!

– Его зовут Булейжайк.

– Красиво! – Варвара подняла глаза (и тот же ананас на голове). – А ты тут как ваще, чего делал?

– Бухал, – ответил Будимир (немножко сентиментально).

Саксофон выписывал одну тоску за другой, клавиши лениво перебирали тему, мягкий свет пьяно и уютно обволакивал. Будимир взглядывал на хмурую Аврору (пахнущую черносливом) и – в беззубой радости – Варвару (с апельсиновым соком вместо вина).

На нитке – висела тишина.

Булейжайк тянул свою любопытную мордочку к бокалу. Вдруг, Будимир опомнился и щёлкнул пальцами – из-под стойки выплыл бармен.

– Этому парню – тарелку молока, а мне – бурбона на три пальца. – (Саксофон навевал нуары Билли Уайльдера.)

– У нас нет молока – только сливки.

– Думаю, его это устроит. – Будимир подмигнул котёнку.

(– А ты вошёл во вкус!)

– Заткнись. – Он обернулся к дамам. – А вы? Празднуете возвращение простудившейся богини в столицу смерти??

Аврора обожгла его взглядом. Варя наивно рассмеялась:

– Это ты смешно сказал!

– А что? Петербург придуман мертвецами, построен мертвецами, да ещё и на болоте, которое…

– Все города построены мертвецами, – заметила Аврора

Будимир замялся немного.

– Но не любой город превращается в кладби́ще! – нашёлся он вдруг. – Сама подумай: революция, блокада, девяностые. А один климат чего стоит!.. Если зимой в утро выйти, так вообще блокадный Ленинград. – Он отпил и ухмыльнулся (слова отяжелели). – Петербургу – быть пусту!

– А я говорила, что тут всё придуманное! – подхватила Варька. – Город – это же то, что люди успели надумать о нём… И что сейчас думают… Так что мы все под колпаком!

– Петербург – это русское кладби́ще! – настаивал Будимир как педант.

– М-м-м… Мне не кажется, что ты это верно чувствуешь, – сказала Аврора, задумчиво болтая бокал. И прибавила с печалью (ни к кому). – Надо было в «Бродячую собаку» идти – там курить можно…

– Курить можно! – выплевал Будимир, шмякнув левой ладонью по стойке (он не ожидал, что так сильно). – А может, ты не будешь сидеть на своей охренительной звезде, курить там свои понтовые самокрутки и думать о верном-неверном, – а иногда слезать к нам, убогим??

– Кабзда-а-а!! – вскрикнула Варька, уставившись на его руку. – Что у тебя с пальцем?

Бросив полвзгляда на мизинец, Будимир ответил с насмешкой:

– Поспорили за Бергмана: я сказал, что он не депрессивный. Пришлось рубить.

(– Ты смотрел Бергмана?..)

– Извините.

Аврора встала резко и ушла в сторону туалетов – запах чернослива повис в воздухе шлейфом.

Грузно, Будимир склонился к стойке: не то пьяный, не то молящийся (как бы вспомнил, для кого это всё вытанцовывал).

– Всякий грёбаный раз, когда она появляется, мы не можем даже побыть вдвоём… – прошептал он в щёлочку стола.

Булейжайк утешительно зализал ему голову.

– О чём думаешь? – спросила Варя и улыбнулась оптимистически.

– Я? – Будимир не поднял головы. – Да так… Муть какая-то. А ты?

– Что в Конго сейчас жара, а не это серое небо. – От одного слова «Конго» она заулыбалась так, будто ей уже подарили билет. – Я ваще не понимаю, почему ты не уехал… – Она протянула ладошку к Булейжайку.

– Передумал.

– Почему?

– Да пустота это всё… – Будимир (столь же грузно) поднялся.

– Опять мантры твои, – улыбнулась Варя тихо-тихо.

Они молчали, слушали джаз, и озирались то и дело: бенедиктинцы хохотали и сзади, и спереди (казалось, со всех сторон одни бенедиктинцы).

                     ЧЧМШШ

  Такая пустая и глупая штука.

    М.Ю. Лермонтов

– У Авроры отец умер, – сказала Варвара просто (и приложилась к трубочке с соком). – От вируса этого.

– Когда?

– На той неделе, кажется… Это она на похороны в Москву гоняла.

Будимир бессмысленно пялился на расплывающиеся в мираж кубики льда (почему она не сказала? (впрочем, он же ей никто (это всё её дурацкая гордыня!), но даже самому последнему никто на свете можно было бы сказать) – да, это многое объясняло).

Вкрадчивой тенью, Аврора вернулась и (деликатно, ненавязчиво) села через Варвару от Будимира. Он решил эту проблему по-своему: с бравадой и стаканом, обошёл дам и сел подле Авроры (чуть-чуть не касаясь её плеча). Она ухмыльнулась и, скрипнув стулом, отодвинулась сантиметра на четыре.

Все трое сидели, слушали джаз, смотрели на мило дремлющего Булейжайка – и явно не знали, что сказать.

– Повторить? – подошёл бармен.

– Не надо, – сказал Будимир. – Несите лучше шампанского и три бокала!

– Это чё за Кавказ начался, а? – рассмеялась Варвара. – У тебя деньги, что ли, а? А?

– Да! Этим вечером я вижусь с Чуваками и буду богат! – он говорил неожиданно, наугад (по пьяному вдохновению): – Предлагаю тост за нашу поездку в Париж! К чёрту Петербург! К чёрту смерть!

Варя кашлянула. Аврора наморщила лоб скептической гармошкой:

– По-твоему, в Париже люди не умирают?

– Не научились! Это только в Питер умирать ездят. Да даже в Мос… – Он осёкся. И вдруг крикнул наверх. – Эй, ты, хватит делать из меня идиота!

(– Зачем я? Ты сам прекрасно справляешься.)

Явилось шампанское. Распаляясь, Будимир отпихнул бармена и (с нелепым видом знатока) разлил сам. Всё утонуло в пузырях.

– Ну ты ваще шакал! – Варя вся смеялась. – Ваймэ!

– Куда тебе шампанское? Ты и так пьян, – сказала Аврора.

– Я не пьян, а при смерти!

На этих словах дамы оживились. Тогда Будимир отпил свой бокал, подавился, – а затем напустил хрипотцы (крутой как склон):

– Всё дело в том, что я веду расследование: пытаюсь поймать кое-каких иконоборцев, а заодно избавиться от своего тёмного прошлого… На хвосту у меня колумбийцы и одна амазонка – они нигилисты.

Раззев рот (и два зуба торчат), Варя смотрела голубыми глазами:

– Ну ты сказочник, блин! Я почти повелась!

– Про амазонку лишнее, – сказала Аврора с надменнотцой. – Это мифический народ, а не реальный.

Будимир всмотрелся: взгляд сам скользнул в Аврорины губы – тонкие, ненакрашенные, обыкновенные губы обыкновенной женщины (а вовсе не богини и не звезды) – такой же, как любая другая. Он всмотрелся, хлопнул бокал и – прямо поперёк пустующего взгляда Авроры, с наглым лицом, – положил свою руку на Варину и заёрзал ладонью (грубо, как краб морской).

Варвара сидела красная как морковь.

– Я тут думал ещё… – заговорил он и мечтательно положил подбородок на другую руку. – В своей жизни ты же всегда главный герой, из своих глазок на всё смотришь, а остальные типа манекены. А если и сам ты для других манекен? Фигурка на пейзаже – как у Брехта…

– У Брейгеля, – поправила Аврора (парализовано глядя на разврат рук).

– Брейгеля – да, простите, заговариваюсь, но я совершенно трезв!.. Так да. Если человек человеку фигурка Брейгеля – где же тогда реальные люди? Если всё это сраный роман – то где же настоящее?

– Ай!

Будимир стиснул Варину руку до крика. Она отдёрнула её и скрыла под шалью.

– Извините, – сказала Варя и спрыгнула с барного стульчика.

Аврора посмотрела на Будимира длинно, пронзительно.

– Так не делают, – сказала она (как пощёчина)

– А локоток подставлять, по-твоему, нормально?

Она отвернулась в сторону. Будимир подобрал свою руку (ещё смакуя этот чёрный – наповал – взгляд) и отвернулся тоже. Сидели, молчали. Смотрели в разные стороны. Секунд двадцать – может быть, двадцать пять.

– Варя мне рассказала. Я соболезную, – сказал он вдруг и помолчал. –Ты как вообще?

– Нормально, – сказала она тихим голосом.

На другом конце стойки расположилась какая-то парочка: они снимали куртки, смеялись… Будимир скосил взгляд: Аврора была необыкновенно, просто омерзительно красива (и безжизненна – почему-то казалось, что именно в таком одеянии ему явится смерть (а что он сделал, чтобы её оживить? неужели хоть один шажок кроме этих бессмысленных мыслей о ней, кроме тысячу раз повторённого, как в молитве, имени? (в конце концов, всё сводится к обладанию – прав Волочай (но почему всё так и дрожит от стыда, когда он думает, как сладко лежать где-нибудь подле неё хотя бы и пять минут в день? (враньё! мало ему! это только втереться, а на самом деле – вечность вместе подавай!) и потом – в один момент – поцеловать край от платья, о большем он не мечтал (нет! – иногда мечтал о кокаиновой коме)) – нет, нет, надо всё бросать, бежать в Монголию и собирать там гарем) – да он просто законченный эгоист), – но невозможно быть рядом, невозможно быть далеко…).

– Лучше вообще не быть, – пробормотал Будимир.

– Ты что-то сказал? – Она подняла вопросительный взгляд.

– Да я о расследовании.

– А.

Бенедиктинцы смеялись, парочка на другом конце стойки о чём-то громко ссорилась. В сгорбленной позе, Будимир совсем повернулся – и откровенно посмотрел на Аврору (решив решить эту проблему по-своему):

– Аврора, ты омерзительно красива… – начал он, задыхаясь, мучительно, стараясь не думать о ссорящихся на краю зрения.

– Послушай, Будимир, – Аврора повернулась: под её взглядом всё сжималось, как истерзанный цветок. – Ты сейчас думаешь о себе. А если мы хотим, чтобы получилась дружба…

– Ну я не виноват, что ты такая ледяная, что приходится!..

– Дон Будимир? – раздалось сзади (по-испански).

– Чего тебе? – раздражённо обернулся Будимир (по-русски).

– Буэнос тардес⁴, дон Будимир! Дон Хулио желает видеть вас.

Перед ним стояла густоволосая амазонка в деловом костюме – с какой-то гигантской улыбкой.

                  ЧЧМШШШ

  – Ты обладаешь способностью сводить с

  ума и сбивать с толку всех, кто только с

  тобою общается и беседует.

    М. Сервантес. Дон Кихот

– Прошу прощения, – кивнул Авроре Будимир и проследовал за амазонкой.

За перегородкой спрятались два дивана и стеклянный столик: в центре – сидел огромный запыхавшийся мужик в сером костюме и шляпе, с висячими седыми усами, густейшей монобровью и незажжённой сигарой в зубах (он утирал лоб платочком то и дело). Как бы подпирая, его окружали два бокастых мужчины в серых – в полоску – костюмах.

– Присаживайтесь, – сказала амазонка, кивая на второй диван.

Будимир недоверчиво посмотрел на неё и сказал:

– Мой испанский – мало⁵. Понимаю хорошо, а говорю мало.

– No problem!⁶ – проговорил полосатый справа, а монобровый приподнял сигару как бокал.

Не видя никакого выхода, Будимир сел на одинокий диван. Тогда левый мужчина пересел к Будимиру, а правый насупленно подвинулся, освобождая место для амазонки. Дон Хулио что-то засипел ей на ухо – она кивнула и (плотоядно улыбаясь) замурлыкала испанским перебором:

– Дон Хулио говорит, что очень рад вас видеть и желает вам солнца и благополучия, но его всё-таки волнует судьба того чемоданчика, о котором вы с ним договаривались ещё в Перу, дон Будимир.

– Господи, зачем, я сказал про колумбийцев… – прошептал Будимир в пустоту (он сидел, вытянув руки: как бы готовился встать, но вежливость не позволяла) – и перешёл на испанский: – Благодарю за внимание и заботу, дон Хулио. Я бы и рад вам помочь, но судьба чемоданчика грустна и печальна. Пэрдонамэ, ло сьенто⁷.

– No problem! – ответила правая рука.

Дон Хулио снова взмахнул сигарой и приложился к уху амазонки. Она дипломатично-неловко улыбнулась и подняла чернющие свои глаза:

– Дон Хулио спрашивает, знаете ли вы, что такое колумбийский галстук?

– Нет, не знаю.

– Колумбийский галстук – это когда с помощью мачете или другого острого предмета в горле делается надрез, через него достают язык и используют в качестве галстука.

Будимир ощутимо припотел (все вокруг смотрели так, будто чувствуют запах, но продолжают вежливо улыбаться). Он осторожно почесал шею – вдруг – рука остановилась.

– А я же бессмертный? – спросил он шёпотом.

(– Мне бы этого очень не хотелось, – но могут и грохнуть.)

– No problem! – повторила правая рука, а дон Хулио опять поднял сигару (удивительно дружелюбно, как будто разговор шёл о ящике апельсинов).

Ораторски прокашлявшись, Будимир сказал:

– У вас не найдётся сигаретки?

– Конечно, дон Будимир.

Амазонка протянула серебряный портсигар и спичечный коробок. Будимир выгреб четыре штуки – «Галуас», – разом сунул их в рот и прикурил (дым зачадил роскошно).

– Так что вы говорите? – спросил он амазонку уже поуверенней, сжимая свою супер-сигарету (смерть в четыре раза быстрей!).

– Дон Хулио задумывается над тем, чтобы приобрести вам колумбийский галстук, но, если вам больше нравится носить свои галстуки, он будет рад и простому возвращению чемоданчика.

Крепкий дым пронёсся в голове и прокружил всю прожитую жизнь: электричка, хата Сида, Невский, знакомство с Булейжайком, крыша Михайловского замка…. Было обидно, конечно, – но в принципе, не очень.

– Знаете… Это всё, конечно, очень интересно… – Он встал. – Но мне срочно нужно в туалет.

Амазонка встала тоже:

– Позвольте нашим друзьям вас сопроводить.

Будимир затянулся четырёхствольной сигаретой, оглянулся – и побежал.

                     ЧЧШЧ

  смерть возьмёт рукой угрюмой

  поздно выскочат врачи

    А.И. Введенский. Кончина моря

Мимо пролетели лица Авроры (смятённое), Варвары (чё-ё-ё?), Булейжайка (мя-яу!) – Будимир приподнял воображаемую шляпу, вильнул вокруг стойки – неторопливый взгляд бармена – и грохнул дверью за спиной.

Стояли смутные сумерки, небо повисло – чёрное до оскорбления – и било по макушке градом размером с перепелиное яйцо. Будимир побежал без толку и без разбору – один двор-колодец, другой двор-колодец – забор, скользкими прутьями: его подпирала балка, по которой удобно залезть. Будимир уже запрыгнул на неё, но тут посыпалась испанская речь (кажется, из-за забора) – он дёрнулся и вжался в стену.

– Господи, зачем я это сказал? Господи, зачем я это сказал? – повторял он раскаивающимся шёпотом.

Выждав примерно пятьсот бухающих ударов сердца, он кинулся назад и мимо «Приюта» выскочил на Маяковскую. Улицы разбегались кто куда, а он – направо, направо – какой-то переулок, до звона пустой (град – цок-цок-цок) – нет, почти: какой-то мужик с телефоном (колумбиец, нет?). Прикрыв голову рукой, Будимир бросился к одной решётке – заперто, к другой решётке – заперто: в третьей – открытой – торчали маляры, пережидая град – Будимир к ним: раз колодец, два колодец (одинаковые, как матрёшка), три – тупик. Вернулся мимо маляров – с той стороны махнул розовый проулок. Будимир бежал – бежал, от радости задыхаясь, пока не выросла высокая тупая стена – нет! нет! налево всё-таки можно.

Не то бе́гом, не то шагом (дыхалка уже кончилась, во рту вкус свинца) – вышел к статно-серому зданию Камерного театра (на эту крышу водил как-то Аврору с Варькой). Оглянулся – ничего, никого: даже машины попрятались. Сердце ещё билось в двери грудной клетки, но уже не так сердито.

Дыхание, град, голая улица – всё казалось просто чудом из чудес! Из аптеки по правую руку вышли четыре бокастых колумбийца.

На знаке остановки Будимир разобрал – маркером:

  Пока!

Тут он вспомнил про пистолет:

– Стой! Стрелять буду!

Сердце колотилось как потерянное – неожиданно уверенной рукой, он выхватил пистолет и (секундой позже) даже снял с предохранителя. Колумбийцы синхронно подняли руки, как застуканные клоуны, – у одного из них болтался пакет (град продолжал колотить).

– Что там у тебя? Бросай немедленно! – крикнул Будимир по-испански.

Пакет полетел ему под ноги: он метнул быстрый взгляд – из белого полиэтилена просыпался гематоген в страшных количествах. Обходивший сценку по обочине флегматичный человек в белом костюме не удержался и подобрал пару штучек (наклоня шляпу благодарно).

Будимир целился, колумбийцы лыбились, град бил.

Медленно, крайне медленно, Будимир стал обходить их по обочине.

– Пахэро!⁸ – сказал тот, что остался без пакета.

– Каброн!⁹ – ответил Будимир, продолжая обходить.

Колумбийцы оборачивались след в след, как гироскоп.

– Ихо дэ миль пу́тас!¹⁰ – Другой колумбиец сплюнул.

– Исъерра эль пи́ко!¹¹

Будимир уже обошёл их, но – в каком-то кураже и веселье – решил заодно шмальнуть в воздух: взял сильно повыше серых шляп и – раздался сухой щелчок (весьма отчётливый в постуке града).

– Я даже не проверил патроны? – Он мгновенно осип.

(– Ну да.)

Колумбийцы демонстративно опустили руки и переглянулись. Не дожидаясь продолжения – Будимир побежал.

Он поскальзывался и задыхался, слышал мат и как-то юлил, – но всё равно бежал прямо по улице Восстания.

(– Ты дебил по прямой бежать?)

– Я тут главный герой!

И повернулся, и проскочил перекрёсток наискось.

(– От пуль это гарантий не даёт, если что.)

Показался скверик с детским городком – Будимир перепрыгнул низкорослый забор. Пока колумбийцы бежали к калитке (они были слишком толсты) – он перепрыгнул обратно и опять побежал.

За кофейной будкой, меж двух доходных домов, нырнул в переулок – через сквозную арку вылетел на Жуковского: направо, через перекрёсток – опять Восстания, решётка – заперто, решётка – заперто: вдруг – с вычурной ручкой – дверь ещё долетает до магнита (женщина даже шага не отошла) – Будимир догнал дверь и захлопнул за собой. Двор был сквозной. Радостно задыхаясь, недотрусцой – в другой конец: а там, за решёткой, небо виднеется – густое, чёрное, но… нет кнопки: дверь открывается магнитным ключом…

Будимир затряс бессмысленно решётку (до самого потолка) и судорожно стал шарить. Когда не оставалось уже никакой надежды – он заметил кнопку, спрятанную за электро-щитком.

Под триумфальный писк, он вышел на просторную лужайку – умиротворяюще-тихую (град сник в щипающий дождь). Вокруг были горки, качели, песок, рыжее здание с рожицей (Павловский институт для сирот), а справа – дворники на привале: в сени идиллической ивы постелили брезент, разлеглись…

А сверху – истерические чайки галдят.

– Кажись, пронесло, – выдохнул Будимир.

(– Ловко ты!)

Будимир рухнул в песок и смачно наблевал.

                      ЧЧЧ

  Мысли спутались, я снова и снова делал

  одно и то же, ходил по одним и тем же

  местам, встречал одних и тех же людей

  и говорил им одни и те же слова.

    Р. Чандлер. Глубокий сон

– Уф-ф… У-у-у-ф, блин!.. Так, всё – я больше не пью! – Он сплюнул и вытер рукавом рот.

(– Ну-ну.)

Будимир разогнулся и посмотрел в получившуюся лужицу:

– И что мне теперь делать?

(– Может, заняться этим тупым расследованием? Ну как вариант.)

– А то ты опять натравишь колумбийцев… Чудно! Я тебя понял.

Стоял тот сизый час, когда читать уже совсем темно, но свет включать всё ещё лень; дождь клевал. Мокрый, со спутанными волосами – Будимир шёл к неправдоподобному стеклу и колоннам бизнес-центра: рядом гаражик притулился, на нём – чёрно-белый Цой. Сквозь очередную решётку, Будимир вышел в длинную анфиладу жёлтых арок (низких и одутловатых). Слева – тянулись граффити: он вёл взглядом по росписям, по закорючкам тегов, пока не увидел – вдруг – столбиком:

  Если ты это читаешь, значит вот уже

  двадцатый год ты находишься в коме.

  Вернись к нам, мы тебя любим!

Он остановился ненадолго, фыркнул в сторону – и продолжил идти этой сумеречной галереей, впадающей в мутный Невский.

Будимир машинально посмотрел налево, посмотрел направо (и стелла тут как тут – и перспектива) – осколки заката, хилые вывески, бегущие фары – вот и весь свет.

– На Загородном, говоришь, старообрядец?

(– Угу.)

Вдруг – щёлк – и сразу другой город: подсвеченные станы фасадов (зелёные, алые, жёлтые румяна), жемчужины убегающих фонарей, электрический шик. Будимир жался к обочине, глуповато расправя плечи (сельский парень в столице империи), пробуя примериться под шаги бездельников, иностранцев, влюблённых (а кто ещё на Невский попрётся в такую морось? нет – ещё были курьеры на великах и модные подростки). Но во всех этих лицах неотвратимо проступало что-то электричкинское: как будто это был один и тот же пешеход, бессмысленно циркулирующий по проспекту…

– Слушай, а чего я бегаю как антилопа? – Будимир поплёлся медленнее. – Разве в романах не месяцы, годы?

(– Да по-разному. Просто у нас с тобой всё шатается, и ещё ты там начудить можешь, – поэтому я сделал время непрерывным.)

Синее небо робко вилось себе вдаль, стрела проспекта с жёлтыми гирляндами уносилась ещё дальше (прекрасный телеэкран, в который можно пялиться вечность). Сливаясь с толпой на переходе, Будимир повернул к «Маяковской».

– Слушай, а ты не мог бы эту прогулку сократить? У меня ноги устали.

(– Мы уже заявили хронотоп, Будимир. Если я телепортирую тебя – целостность пространства нарушится, читатель споткнётся, и всем будет неприятно.)

Завертелись блёстки улицы Марата – чуть вдалеке, на стеклянном углу едва-едва, чуть-чуть, чуть-чуть, замаячил намёк на бар.

– Нет, правда, – сказал Будимир, помутившись, – телепортируй меня.

(– Ты уверен? Это очень неприятно.)

– Ну что тебе – жалко? А то идти мимо «Угрюмочных» этих…

(– Ну смотри, я предупреждал.)

– Да чё ты таааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа-каааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа-ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааяяяяяяяяяяяяяясукааааааааеееедрёнымакароныыыыыыыыэтооооооооооуууууухтыжёёёяеееееееееебоооооооооооооооооууууууууууууууууниииииииинаааааааааадааааааааааапаааажаааааааааалуйстааааааааах!

Он впечатался в фонарный столб с мигающим синим пешеходом и медленно осел на мокрый асфальт: в переулке справа (за псевдорусской готикой) – торчала зеленящаяся колокольня.

– Не, ну это перебор… – прокряхтел он, хватаясь за поясницу, за столб и поднимаясь.

(– А это всего триста метров.)

– Лучше бы колумбийцы отмудохали, ей-богу… – Он осёкся, оглянулся по сторонам и наставил воротник (на всякий).

Переулок был бы совсем чёрен, когда бы не зеленоватая свеча Владимирской колокольни: несмотря на леса, она молодо выглядела (и дети-купола вповалку); над ней – темнея – небо слоилось на гаммы. Не глядя по сторонам (ему всё казалось, кто-то неумолимо настигает его и смотрит на пятки), – Будимир перебежал красно мчащую улицу и исчез в арку.

(– Тебе на Звенигородский, Будимир.)

– Это я тут петербуржец или ты?

(– Ты вообще с Воронежа!)

Он попал в колодец с круглым сквериком по центру и уютной жёлтой лампой. На торце дома было нацарапано:

  Здесь прописан Саня Скрябин

– Что это? – спросил Будимир, следуя дальше в подворотню.

(– Бомжовая прописка. Ну – менты останавливают, спрашивают, где прописан, – он приводит их сюда и показывает. Тебе тоже могу оформить.)

– Да не, спасибо… – Будимир ещё раз свернул в какие-то катакомбы (конкретно запахло мочой). – Нет, ну Волочай и сука…

Пискнул телефон – Будимир достал его: эсэмэска от Волочая:

«Сорян за десятку. Вычти из моей доли у Чуваков».

Будимир остановился и, сжимая зубы от ярости, оглянулся по сторонам, выискивая автора этих нелепых строк его жизни. Перед глазами – голова Адама Мицкевича (ну это вряд ли, конечно).

Мимо двух весельчаков-бомжей (они перебрасывались шепелявыми каламбурами), Будимир вышел на улицу Рубинштейна. Возле культяпного вяза – наизготовку – стояли тачки ОМОНа. На всякий случай – пошёл от них куда подальше.

Покатились синие, рыжие вывески пьяного Петербурга – и у каждой по облачку курящих и пивное амбре (дождь продолжал плевать) – пьяный чад, запах кальянов, фонари ниточкой. Местечки, пабы (пятница) – «Слоны могут всю ночь», «Счастье», «Фартук», «О, Куба!»: от одного их вида Будимир уже хмелел. А люди хохотали, сновали, ища где бы им выпить; пили, болтали до забытья, хмелели, трезвели, засыпали и приходили опять, хохотали, сновали, ища где бы им выпить: пили, болтали до забытья…

На мокром карнизе сидели измотанные двое: она нежно прикуривала от его сигареты (лицем к лицу).

– Слушай, Автор, объясни мне одну вещь… Если один взгляд на Аврору причиняет исключительное страдание – то почему каждый мой вздох для неё? какого ж рожна я её… – он с отвращением выговорил, – люблю?

(– Ну, строго говоря, ты её просто первой увидел.)

– Что??

(– Ты стоял на вокзале, всё выглядело так, будто ты кого-то ждёшь, а потом появляется подсвеченная Аврора – если что, вообще первая женщина, которую ты видишь в романе. Совершенно естественным образом, ты в неё влюбляешься и чувствуешь будто знал её всегда.)

– Ох, и скользко же всё у тебя…

(– Твой мир вторичен – естественно, тут всё из обмана.)

Нитка фонарей рвалась об угол дома (свет – жёлтый до зелены.) Будимир подошёл к лысому пятачку, задрал голову – и ничего не увидал. Тогда он перешёл дорогу и попробовал опять: серый выскочка с башней и его низкорослые кореша решили затусить – стоят и курят возле баров (Пять углов). Будимир остановился тоже – руки в карманы.

Вечер свалился окончательно, непоправимо, и небо – совершенно фиолетовое, бархатное: и жёлтые огни над дорогами катятся далеко-далеко, покуда не свернутся в искры, – и мокрые отражения в асфальте, и разговоры, и уютно закутанные люди.

– Красиво, конечно, – протянул Будимир. – Жалко только, что враньё.

Плюнув под ноги, он пошёл по Загородному (неотличимому от Восстания, неотличимому от Жуковского).

                     ЧЧЧШ

  Всё, что я знаю, я понял тогда –

  нет никого, ничего, никогда.

  Где бы я ни был – на чёрном ветру

  в чёрном снегу упаду и умру.

    Б. Рыжий

Навстречу Будимиру шёл маленький мальчик с непомерно большим ранцем за спиной: в шапке с помпоном, с мамой за ручку. Будимир ему чуть-чуть улыбнулся, и тот уже улыбнулся в ответ (одними губами, прозрачно – как бы желая важное что-то сказать), но тут же запнулся подбородком в асфальт и поднял истошный рёв. Мама села его утешать.

– Нет, ну ладно мне плохо, а им-то за что это всё? – Будимир прошёл мимо (стараясь не думать о красной полосочке без кожи на подбородке).

(– Без боли и радости не будет. Дуализм, вся фигня. И вообще – для любого сюжета нужен конфликт: ну как с Авророй)

– А-а-а! Я забыл, мы ж тут все для сюжета живём! Жалко, этот пацан не знает…

На зелёном углу с ослепительной аптекой показался вороватый, явно не ведущий никуда закуток (подозрительный карман) – с поистине советским энтузиазмом в него вбегала Социалистическая улица. А там – за забором – скучилась парковка, пара вялых деревец и ни одного фонаря. Будимир прочёл на табличке: «двадцать один – двадцать три».

Наугад нырнул в арку – первый колодец (слышно, как гремят тарелки), второй колодец (как кашляют, как смотрят телевизор), третий (а дома́ такие, что платочком протереть хочется) – у подъезда стоял и курил мужик в домашних штанах, недурных кроссовках, майке-алкоголичке и пальто. С носом-картохой, острым кадыком и красноватым лицом, он смутно напоминал Бодуницкого без бороды (и что-то крайне русское в лице – с отваливающимися зубами).

– Здаров! – он протянул руку, дымя уголком рта. – Ты ж Будимир?

– Ну да, – сказал Будимир настороженно (вдруг колумбиец?).

– Да не боись ты, хэ-хэ! Меня Сидыч предупредил. Сысой Сысоич я.

Он пожал Будимиру руку и в продолжение жеста протянул раскрытую пачку сигарет (белозубая пасть динозавра). Будимир сунул руки в карманы: глянул на сиги, глянул на Сысоича.

– Бросил, – ответил он строго (спортивно даже).

– Уважаю. – Тот спрятал пачку. – А меня вон – жена из дома курить гоняет, хэ!.. Ты борщ-то будешь?

– Буду. – Будимир смущённо кивнул: на глядящей из-под майки волосатой груди синели недвусмысленные купола.

Сысой Сысоич перебросил сигарету в другой уголок рта и сморкнулся в одну ноздрю (Варя называет это – «сморкаться как батя».)

– Иконы пишешь? – спросил он, вытирая нос.

– Ага.

– Хэ! Молодцом, уважаю! – Он замял бычок в стену и открыл дверь кнопкой. – А то похерило ж всё светское искусство, упадок духовный этот ваш голимый Ренессанс. – Эхо подъезда придавало словам убедительности. – И иконописной школе кирдык: уже завтра вообще ничё не будет. Я тебе отвечаю, мы в положении века шестнадцатого, если не хуже! При СССР-то получше было…

Довольно смутно понимая, какая может быть связь между иконописью и Советским Союзом, Будимир шагал по ступенькам и чувствовал, что всё то же самое он уже слышал от Бодуницкого (и уже тогда думал, какой это вздор), а потому – вежливо кивал и помалкивал.

В прихожей стояла седенькая женщина в платье из турецких огурцов – ксерокопия мамы Сида. Будимир даже глаза протёр.

– Люб, тут у нас клиент от Сидыча нарисовался. Заделай-ка нам супца, – сказал Сысой Сысоич, снимая пальто (он был два метра ростом (довольно удобно: не слышно, что жена лопочет)).

Безропотно угукнув – Люба исчезла.

– Повторяешься… – протянул Будимир тихо, стаскивая кеды. – Этот на Бодуницкого похож, та – на матушку Сида…

(– У них просто корень общий. Или архетип, если угодно.)

– Так тут ещё и прототипы есть??

– Ну, правильней, конечно, первообразы, – Сысой Сысоич шмыгнул рядом. – Снимай плащ-то, чё как неродной?

Будимиру почему-то до удивительного не хотелось снимать плащ.

– Я… Я плащи люблю, – сказал он робко.

– Плащи любишь? А шляпы ты не любишь? Хэ-ха-хэ! Первый раз такого голубца вижу, хэ! Ну как знаешь.

Он прошёл дальше, а Будимир за ним. Комната напоминала не то склад, не то гараж, не то антикварный магазин за полчаса до открытия. Всё было забито безымянными коробками: иконы, книжки, утварь, самовары – и где-то за их бесконечным окопом прятались диван и окно.

– Нехило, – сказал Будимир слегка фальшиво (ловя себя на том, что уж очень старается понравиться (но в то же время, чувствовал какую-то беспричинную неприязнь (спокойно, спокойно – надо просто узнать про иконы)) – и ничего он не старается понравиться!). – А это что?

Из-за коробки торчал уголок иконы.

– Эта-то? – Сысой Сысоич присел и достал её (как бы равнодушно). – Тихон Калужский. – Он разогнулся и протянул.

Будимир взял образ и осмотрел: седой старец – при нимбе, со свитком – стоял внутри дерева, как бы в надрезе, а над ним иконка Спасителя – немного поплывшая, неряшливая. Что-то смутно смущало. Дело было не в чрезмерной медности тонов, не в лучащейся наивности иконографии, не в иконке внутри даже (а в рекурсии правда есть что-то неприятное: как-то Будимир начинал писать бесконечную анфиладу из икон в иконе, которая заканчивалась затылком (он не был в Прадо и не видел «Менины» Веласкеса)). Просто – это была их икона: их Тихон Калужский: из монастыря.

– Откуда у вас эта икона? – спросил Будимир, дрогнув чуть заметно. Он стоял с иконой на прямых руках, как с планшеткой.

– Купил, – улыбнулся Сысой Сысоич (противно-противно).

– Где?

– У продавца.

– У какого?

– У хорошего.

Довольно неохотно, Будимир отдал икону – Сысой Сысоич молча сунул её за ту же коробку.

– Любочка-а! – Он разогнулся и зашаркал в кухню. – Ну скоро там? В кои-то веки – гость: ровный, образованный…

Не теряя времени – Будимир сел на корточки (полы плаща разъехались).

– У-жин! – раздалось с кухни.

Сысой Сысоич обернулся – и увидел сидящего Будимира.

– Ты что делаешь? – спросил он, наклоняя голову.

– Шнурки завязываю, – ответил Будимир.

С демонстративной неспешностью, Сысой Сысоич перевёл взгляд за плечо. Кеды стояли на коврике у двери.

– Но ты же в носках… – сказал он.

– Точно! – Будимир хлопнул себя по колену, встал и побежал на кухню.

Сысой Сысоич сопроводил его подозрительным взглядом.

                    ЧЧЧШШ

  И ужинал он, – скажу вам по чистой

  совести, – отлично и часто приглашал к

  себе кое-кого из своих соседей, любителей

  выпить.

    Ф. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль

Ещё даже не сев, Будимир понял, что борщ какой-то невероятный: он радовал глаз нажористым переливом и возвращал убитые в погоне силы (да с лучком, да с горчичкой – ух!) – только тусклое освещение придавало что-то бытовое, даже тюремное всей сцене (и спинка квадратная, – но это ладно!). В совершенном восторге, Будимир жевал чёрный хлеб и чувствовал себя русским.

– Да говорю, сейчас покупатель либо с гнильцой, либо дэбил, – заливался Сысой Сысоич, пыхтя над супом. – Почему, спрашивает, тут несколько лиц одинаковых? А что на иконах время нелинейное – так это в его башке квадратной такой даже мысли нету!..

– Вы мне скажите лучше, – раскрасневшийся, в плаще, Будимир мазал луковым хвостиком по тарелочке с солью, – откуда спрос на неканонические и второканонические иконы на рынке? Я диссертацию пишу, – прибавил он извинительно.

– А я тебе скажу, откуда! Какие-то черти скупают всё подряд последние года три. Вообще всё, подчистую. Некоторые классные сюжеты вообще теперь не достать – если в глуши только. Сам по дурости несколько отличных икон продал… – Он наморщил лоб и покачал головой. – Я тебе внатуре говорю – сучий бизнес стал. Экзотика им, видите ли! Святой с головой собаки! А что эти иконы тоже явленные – они ж вообще не въезжают.

(– Ты только тонко спрашивай, Будимир. Не надо, чтобы он догадался, что это допрос.)

– А всё-таки – кто их скупает?.. – спросил Будимир невинно. – Мне для диссертации…

– Ты в своей диссертации лучше помалкивай! – Сысой Сысоич надломил хлеб. – Люба, чем это пахнет? Канализация, что ли?

Уже некоторое время в кухне висел несомненный запах мочи. Будимир положил было руку на правый карман, но вспомнил про Булейжайка (да-да) – и всё понял. Есть продолжил он – левой рукой.

Люба промолчала (ложки гремели), а Сысой Сысоича дальше понесло:

– Я тебе говорю – на зоне люди простые, но они понимают чё по чём. Христианство же по сходным понятиям устроено. Есть Закон, есть иерархия, есть менты, – а есть и мусора. Если говорить про икону, то она чем-то похожа на глазок в двери… – Он затеребил невидимую бороду.

Будимир бросил ложку:

– Но у вас же нет бороды!

Сысой Сысоич ухмыльнулся:

– Ты замечаешь такие тонкости, но не видишь, что вместо борща ешь уху.

Будимир опустил взгляд – суп и в самом деле был жёлтый: с жирными бульонными пузырями.

(– Правило прецедента, Будимир.)

Пожав плечами, он продолжил хлебать уху.

Тут Люба прыснула стыдливо:

– Представляете! Я сегодня в магазине вместо…

– Нет – Русь, тюрьма, христианство – это всё, конечно, интересно. – Будимир остановился, допил суп, на всякий (тарелку держа японцем) и только тогда брякнул: – Но иконы же кто-то скупает. Не запирайтесь, вы знаете имя! Может, вы заметили в нём что-то колумбийское?..

– Слушай, парень, если…

– Не хотите говорить – не надо, – остановил Сысой Сысоича Будимир, размахивая ораторской левой. – Но я, кажется, догадываюсь, почему… Думается, дело в том, что этот же человек продал вам Тихона Калужского…

Сысой Сысоич надул глаза:

– Любочка, да у нас тут мусор за столом! – Он хлопнул кулаком (тарелка в ужасе подпрыгнула). – Сидыч свинью подложил! Падла!

Он встал угрожающе. Люба сжалась забитой мышкой

– Извините!! – Будимир выпрыгнул из-за стола, схватил хозяйские кроссовки, (не) свои кеды – и так и побежал по ступенькам. Уже в тамбуре, послушав на лестницу (погони не было – трюк с кроссовками сработал), он достал из-за пояса Тихона Калужского и чмокнул его.

– Видал, Автор, а? Котелок-то варит!

(– Пожалуйста, только не превращай это в свою фирменную фразу.)

Будимир обулся в кроссовки, поправил пистолет, кое-как запихнул икону в бездонный левый карман – и открыл дверь.

                   ЧЧЧШШШ

  Он взял у даоса суму́, перекинул через

  плечо и, не заходя домой, последовал за

  ним.

    Цао Сюэцинь. Сон в красном тереме

Кеды Будимир оставил у входа в подъезд: он шёл довольными шагами по безысходному колодцу, направляясь к арке – тут занудил телефон (всё та же диско-мелодия): на экранчике – «О. Бодуницкий»:

– Аллё, Будимир – ты как?

Он пощупал икону в квадратном кармане:

– О, батюшка, я превосходно! Расследование обретает…

– Да, я как раз по расследованию. – По голосу казалось, что звонит Сысой Сысоич (только подделался под Бодуницкого). – Посовещались мы с игуменом и архимандритом… Мы, в общем, так решили всё оставить.

Будимир похолодел:

– В смысле – так оставить??

– Нет, разумеется, мы срамоту эту вешать не стали: но образо́в, что прихожане принесли, уже порядочно набралось, покамест хватит… Мы б лучше новых икон у тебя закали, да ещё где на стороне. А то чего по пустому месту суету разводить?

Несколько секунд Будимир молчал (просто дышал в трубку).

– Да пошёл ты на хуй! – заорал он и вырубил телефон нахрен.

Эхо раскидало крик до самых верхних этажей.

Будимир схватился за голову и задрал взгляд – тупой квадрат исчерна-чёрного неба, полторы звезды… Прекративший было дождь снова мелко заморосил (не капли даже – брызги какие-то). Вдруг – из-за длинного ряда уснувших машин – гулко выступила фигурка с зонтиком-тростью:

– У вас здорово получается.

– О чём это вы? – Замусленный как дворняга, с руками на затылке, Будимир замер (беглый каторжник).

Фигурка улыбнулась одними уголками рта:

– Расследование.

Зелёного отсвета аптеки, долетавшего с угла, было достаточно, чтобы рассмотреть киргизские ласточки глаз, растрескавшуюся улыбку, широкополую шляпу с розовой лентой, густо-чёрную чёлку (просто вагон угля), кожаный плащ (болтался как на вешалке), красные перчатки по локоть и мундштук, над которым эфемерно плавал дымок.

– Меня Будимир зовут. – Он протянул руку косолапо, вспомнил об обоссанном кармане и смутился. – А вы?..

– Обычно меня зовут – Бог из Машины, коллеги – называют Бим, но друзья предпочитают – просто Маша.

– А мы уже друзья?

– Возможно. Пойдёмте?

Она пригласила кивком (как доктор за ширму), и они пошли вон из этого закутка: Маша шла чуть-чуть впереди – некая утка-настоятельница.

– Почему вы сказали – «здорово получается»? – спросил Будимир.

– Вы имеете выгоду и с иконокрадов, и с монастыря, отлично сработали с Сысой Сысоичем, ухлёстываете сразу за двумя девушками и даже успеваете спасать котят. – Она закусила мундштук (запах был интересный).

– Откуда вы всё знаете???

Не глядя по сторонам, Маша спокойно перешла дорогу мимо светофора (Будимир думал, он один так умеет) – он посеменил за ней.

– Мой секрет – это хороший косяк и Дао дэ Цзын. – Она оглянулась своей мелкой улыбкой (кажется, улыбаться умели только уголки). – Насколько я знаю, вы предпочитаете алкоголь… Ничего не могу сказать – метод действенный: многие детективы сделали свою карьеру на алкоголе.

– Я не алкоголик, – буркнул Будимир, покорно следуя за нею: снова к Пяти углам, снова к зеленоватой колокольне (ветер продувал насквозь).

– Вы тоже даос? – Она обернулась через плечо. – Или же вы по дзену?

– В смысле?

– Убийца – не убивает, расследующий – не расследует, обманывающий – не обманывает. Настоящий детектив уже всё знает.

– Что, простите?

– Вся жизнь детектив, а сыщик в ней – трикстер. Надо быть как вода: просто расслабиться и следовать к истоку – ведь всё едино.

Они встали на Пяти углах.

– Я обычно работаю под шампиньонами, – сказал Будимир от балды.

– Мастер! Вы так скоро познали стратегию! – Она вдруг резко отвесила поясной поклон, да так и застыла перпендикуляром. Будимир растерянно посмотрел по сторонам и наклонился к ней (не решаясь дотронуться):

– Маша, прошу вас… – прошептал он. – Давайте не здесь…

Она разогнулась и заулыбалась (Будимир не мог понять – глумливо? радушно?). Он присел и подобрал выроненный зонтик.

– Хех! Благодарствуйте. – Маша кивнула на булочную. – Вы не против горячего кофе?

– Не против. Только я без денег.

– Угостить вас – удовольствие для меня!

Вытряхнув мундштук, Маша грациозно ступила в булочную и заказала два капучино с собой. Ночь приятно оседала на крыши, дылда Пяти углов пятил серую башенку, разбрызгивая лужи, проносились машины, а мокрый асфальт блестел, отражая реальность. Будимир стал плечом в стенку, у самой двери, а с другой стороны – Маша (сверкая внимательно прищуренными зелёными глазками). Иногда люди проходили между ними.

– Вы красивая, – сказал Будимир просто.

– «Когда в Поднебесной узнали, что есть прекрасное – явилось и безобразное», – учёно ответила она.

– Но до этого-то был кайф?

– Ага. Небытие.

– Ко-фе!!

Она зашла в булочную и вернулась с двумя картонными стаканчиками: протянула один – и снова зажгла свой мундштук.

– Вы ведь сейчас на концерт Сида в «Ионотеке»? – спросила она (с ещё горящей зажигалкой).

– Наверное. – Будимир хмуро придержал стакан за горячее дно.

– Пойдёмте – мне по пути.

Они повернули на Разъезжую. Мимо кубиков зданий свирепо сновал продрагивающий ветер – только кофе спасал. Его плащ и её пальто весело (и круто) развевались на ветру (только икона иногда сбивалась неловко).

– А что вы расследуете? – спросил Будимир.

– Дело о Сбежавшем Молоке.

– Как-как?

– Я расскажу. Было два брата: один алкал денег – другой алкал власти. Первый – организовал картель в Колумбии, сам же остался в тени. Но когда они потеряли чемодан, исполненный кокаина…

Будимир подавился и выплюнул кофе на асфальт. Маша встала и вопросительно посмотрела.

– Я обычно чай пью, – извинился он. – И где, говорите, чемодан?

– Никто не знает. Я беседовала с шаолиньским монахом по скайпу, а потом медитировала. Я видела поток и шла по следу, но тут вмешалась некая… Ч-чёрт! Опять сахар не положили. Я сейчас, я быстро.

Она вручила ему зонтик, кофе и побежала назад. Будимир, как дурак, остался у декоративного козырька с неоновой вывеской, в компании дождика-гниды (столь частого в Петербурге).

– Слушай, Автор… – Будимир рассматривал кофе, словно бы пытаясь сообразить, когда стаканы успели очутиться у него в руках (и зонт на локте).

(– Ну?)

– А не многовато персонажей? Сначала ненужный Сысоич, теперь эта…

(– Она же тебе понравилась вроде?)

Будимир покраснел и сжался как подросток:

– Не-е-ет! – И чуть ногой не топнул.

(– Ха! Так значит, у Авроры всё-таки появилась соперница?)

– Прекрати! Просто… много персонажей. Я запутался. Я устал.

(– Ну не нравится – уберу. Капризный какой… А вообще – она ещё в электричке была, если что.)

Тут подлетела Маша (ещё издалека семеня ногами как куропатка):

– Совсем забыла! Меня сейчас на улице Леннона ждут, а потом в морге!

– А… Ничего. Рад знакомству!

– Я тоже. – Она схватила кофе, зонт и сделалась вдруг строгая как воспитательница. – Да, и ещё. Я видела, в каком затруднении вы оказались тогда на улице Восстания, хех… Полную обойму я вам не дам, но вот – маленькое подспорье.

На крохотной ладошке, Маша протянула золотистый патрон – Будимир взял его машинально.

– Но…

– Пока-пока! – Она подмигнула и побежала обратно, с очаровательной грациозностью не расплёскивая кофе (и всё равно куропатка).

                    ЧЧЧШМ

  «Да, я параною – но достаточно ли я

  параною?»

    Д.Ф. Уоллес. Бесконечная шутка

Бесконечно озираясь, Будимир пошёл по Разъезжей (крепко держа в кармане кулачок с патроном):

– Она всё знает, да?..

(– Ну – что-то знает, что-то нет…)

– Ты же сам говорил, что чем дальше герой от центра и ближе к периферии – тем он глубже в тексте и больше знает?

(– Да, всё так.)

Несколько лиц навстречу улыбалось. Какая-то женщина сдержанно кашлянула, прохожий с дряблым лицом явно щёлкнул уголком рта.

Будимир выронил кофе:

– Так они же все́ про меня знают!! – с каким-то всхлипом он вскрикнул.

Со всех четырёх уголков перекрёстка, из каждого окна, из всякой машины (остановившейся на переходе или проносящейся прочь), налево и направо, сзади и спереди – синхронно обернулось что-то с полсотни человек. Чувствуя, по меньшей мере, три тысячи глаз, Будимир тихонько поправил сбившуюся в кармане икону – и пошёл по зебре, как нудист под прожекторами (в хмурых улицах Петербурга – ощущение экзотическое).

– Спокойнее, Будимир, спокойнее… – Он посмотрел по сторонам: на столбе было заманчивое «Соли, шишки, фен».

(– А читатель, то есть, – тебя не смущает?)

– Его я хотя бы не вижу.

Из-за угла выросла Лиговка – широкая, безлюдная (но окна-то бдят). Недоверчиво глядя, Будимир спустился в мерцающий подземный переход (лампа барахлит). Вдруг – вышла девушка в розовом спортивном костюме, с пятнистым терьером: она была подозрительная (а если эта собака работает на колумбийцев и Будимиру сейчас перегрызут глотку, и он будет лежать в этом заплёванном переходе, а девушка пойдёт себе дальше, будет есть овсянку, выгуливать собаку, ходить в фитнес, не догадываясь, что её терьер завербован, – и больше не съесть ему маминых блинов, не прокатиться в электричке до Стрельны, не посмотреть…) – вздор какой!

Он взбежал по ступенькам: мимо гробика метро – по бессмысленно широкой улице (в её гулкой поступи чудились колумбийцы, кавказцы и мусора) – свернул на аллейку с квадратными кустами. На тёмной скамейке, в позе манекена, сидел раздувшийся и покрасневший бомж. Губы на его, вроде как, дремлющем лице, складывались в нечто навроде ухмылки (а если по вечерам, после трудного бездомного дня, он подрабатывает тем, что идёт к колу…).

– Автор, расскажи что-нибудь хорошее.

(– Ну-у… Хорошего я не припомню.)

– Тогда о прошлой редакции расскажи.

(– Это давний замысел вообще. У меня теория была просто – что персонаж всегда внутренне чувствует, что он персонаж и над ним навис автор.)

– Как называлось-то?

(– «Вздох на заказ».)

– Тупое название.

(– Почему?)

– Звучит как «Сдох на заказ».

Будимир глянул направо – какой-то понтовый кирпичный газгольдер (даже рабочий) и шлагбаум приподнят. Не очень уверенный, можно ли так пройти к «Ионотеке», он направился в безнадёжную синь промзон:

– А сейчас роман как называется?

(– «Апокалипсис всегда». И в скобки взято.)

– Ещё тупее.

Били синие прожектора, под ногами цеплялась гравийка, невдалеке насвистывал свою чугунную мелодию какой-то паровоз (далёкую, призрачную). Со всех сторон тянулись непонятные серые корпуса, а в центре – громада строительного мусора – возвышается.

Разумеется, Будимир на неё полез.

– А делал я в том романе что?

(– Да так. Слонялся, раздолбайничал, пьесу в коробке из-под обуви смотрел. В Питер ездил. С ума сходил.)

– А теперь я тут застрял… – Карабкаясь, он внимательно смотрел, чтобы не напороться на арматуру.

(– Ты вообще мной помыкал: даже сцены заставлял переписывать.)

– Поэтому теперь у нас правило прецедента и время сгущённое, да?

(– Угу. Ну и в целом там не было ни хрена: ни сюжета, ни движа.)

– И вот они наши колумбийцы…

Куча строительного мусора никуда не вела (да и кучей-то не была: эта горка настойчиво вела вниз) – Будимир вдруг очутился в какой-то выемке, неведомом кратере, со всех сторон окружённом бетонами и кирпичом. По заборам вилась колючая проволока (чем сильнее пытаешься вырваться – тем сильнее затягивается).

– Где я?

(– Понятия не имею, Будимир.)

Необходимые заборы с ромбиками охраняли совершенное ничего, буквальный пустырь – и в центре этого ничта – опухлая шина от КАМАЗа (в такую здорово залезть и кататься). Весь в пыли и в безнадёге, Будимир сел на эту шину и задрал голову на безмолвно тающую луну.

Ни одной звезды.

– Какое мёртвое небо, – проговорил он и обречённо посмотрел по сторонам. – Подожди. Ты, кажется, говорил, ещё прототипы есть, да? Как там поживает прототип Авроры?

(– Не знаю. Мой номер у неё в чёрном списке.)

– Блин. Сочувствую. – Будимир зевнул. – А расскажи вообще про себя?

(– Нет.)

– Ну расскажи!

(– Да не буду я!)

Будимир заглянул в шину, прикидывая, насколько тупая идея тут заночевать, но вдруг раздался совершенно несомненный гудок – поезд едет! – и даже свет. Как помилованный, Будимир побежал на звук и увидел: небольшой кусок жестяного забора чуть отставал (специально отставал – для него). Не думая о грохоте, Будимир навалился грудью и сломил его: перелез и попытался поправить, но бросил – дальше побежал.

Пока угрюмый товарняк деловито полз мимо, Будимир шёл по кромке гремяще-красной насыпи в сторону тощего забора в клеточку (как решётка для хомяков) – он узнавал места: летом здесь лопухи и жуткая крапива.

Дверь была заперта, но перелезть тут раз плюнуть (ну может быть, два).

– Они вообще понимают, что такой забор лишён всякого смысла?

(– Как и всякий забор.)

Он вцепился, взлез на пошатнувшуюся вершину – и спрыгнул (даже плащ не задел). Хохоча, отряхивая руки – он увидел знакомые кирпичные бараки с синими дверками, захваченные модным молодняком. И тут же – надпись:

  ЗАЧЕМ

Будимир задумался, бросил ладони и пошёл в сторону «Ионотеки»: уже виднелось фиолетовое оконце и дымящиеся кучки народу.

                     ЧЧЧМ

  – Странный ты рисуешь образ и

  странных узников!

    Платон. Государство

– …Да не, я о другом. Нафига вообще весь этот рэп? Это же всё так пошло.

– Ты это говоришь уже в двадцать-тысячный раз. Не хочешь не читай – в чём проблема-то? Или зассал?

– Да не, просто…

– Ну ребят: фундаментально в таком же положении находился Господь, когда говорил «да будет»…

– Базаришь! А у Тарковского, в «Зеркале», помните? Когда чувиха эта видит своё будущее, бесконечные повторы Сансары, и всё равно говорит: у меня будет ребёнок.

– И на фоне играет Бах, живописуя великолепие узора Майи…

– Кошерно, коллега!

Отдельная кучка в балахонах и кепках (интернациональный рэперский прикид) – стояла, не куря, с какими-то стаканчиками, и тёрла о своём. Будимир сразу узнал Сида: с обстоятельной бородой, в пляжных шортах, золотых веригах и белом балахоне «Воин добра».

– Всем привет. – Будимир подошёл как на чужую вечеринку.

– Шалом, Мироныч! – Сид дал краба. – Это Будимир, кент мой, – он иконы пишет. Тоже по Пути идёт, короче.

Рэперы покивали с респектом: один был в чёрных очках, сутулый, в насмешке навостривший губы (но насмешка была пост-ироничная), другой был коренастый, скалящийся (какой-то карапуз в щетине), а третий – в пластиковой детской маске за десять рублей (жёлтый мишка улыбался как Мамлеев).

По очереди, они пожали Будимиру руку (не представляясь – как бы и так всё понятно) и замолчали. Ясно был слышен чужой смех и дождь.

Чуть выждав, тот, что хмылился, сказал:

– Ну ладно, ещё на сцене повидаемся.

– Ага.

Двое ушли. Неловко став у стены, мишка достал огурец и захрустел.

Весь в неоне – Сид устало улыбнулся (как-то книзу), и отхлебнул:

– Мне чувачок сказал, у вас не очень прошло?

– Да ты б предупредил, что у него весь мир на блатных и мусоров делится!

– Ну это ты зря, Мироныч… Я б с удовольствием в тюрьме отсидел. Но только по справедливости – не по беспределу…

Мишка дожевал огурец и стушёванно ушёл. Сид кивнул на его спину и прибавил тем шёпотом, каким говорят про гашиш:

– Видишь, чувачок в маске? Он мне разгон подкинул, что Пушкин был растафарианин и в «Руслане и Людмиле» зашифровал сведения о заговоре рептилоидов. Ключ, походу, в рукописи Войнича – её мой кореш-криптограф в Йельском университете расшифровывает сейчас.

Будимир почесал в затылке:

– А разве растафариане не в двадцатом веке появились?..

– Я тебе отвечаю – Пушкин внатуре дул.

– Скажи ещё, что он рэпер был.

– Да, мне было откровение. – Сид покрутил бороду как Сысой Сысоич (или Бодуницкий?). – Ты извиняй, сейчас нормально не раскидаю, замотался малямс. Из двоих бесов изгонял и ещё к девочке ходил проповедовать – на Гражданку, дальше ручья. Семья: алкаши, мать без ног – ну Балабанов, короче… Зато про вирус кой-какой инфы подкинули. Подтверждается слив, что уже в эти выходные введут карантин, – причём, по самой жёсткой схеме: прям «Мор. Утопия», я отвечаю.

– Ну вот видишь. А так бы мы с тобой и смотрели «Твин Пикс»… – Будимир прислонился к кирпичной стене и уставился в чёрное небо.

– Ты всё-таки подбухнул?

– Да это давно уже… Протрезвел. – Будимир вдруг оживился и залез в карман по локоть. – Зато смотри какую красоту надыбал. Точнее – украл… Вернее – вернул… – Он кое-как выудил Тихона Калужского из кармана. – У твоего Сысой Сысоича, между прочим, лежала.

Сид снял капюшон, приподнял очки и нахмурился, изучая, – даже отошёл под фонарь (скверный и синий). Будимир – остался у стенки.

– И ещё, Сид, у тебя можно пару дней перекантоваться? – прибавил он (уничижительной скороговоркой). – А то я типа бомж сейчас.

– Да без бэ. Маман обычно не против. – Сид стоял под фонарём, весь сосредоточившись на какой-то особенной чёрточке.

– Пасиб… А то у меня Волочай десятку на квартиру спёр. – Будимир говорил больше по инерции, а не потому что хотелось.

– Да, ты говорил, он любит побесовать. – Качая головой, Сид протянул икону обратно. – Ништяковый артефакт. А Чуваков ты нашёл?

Ликом от себя, Будимир гордо прижал Тихона к груди (как дитя):

– Да, я напал на след. Кажется, это кришнаиты.

– Ну-у-у. Мысля, конечно, интересная… Особенно если рассматривать язычников как обслугу Антихриста… – Сид прищурил глаз, прикидывая. – Но ты допускаешь когнитивное искажение: идущие по индуизму навесили бы Ганешу, Лакшми и прочее добро. Хотя…

– Они так и хотели, но тут вмешались колумбийцы и даосы: потому что, когда на вокзале они перепутали чемодан… – Ища вдохновенья, Будимир сунул руку в карман, попал на патрон – и оборвался.

Сид кивнул вопросительно. А Будимир, внимательно щупая патрон, уставился в эти юные лица (почудилась шляпа с бантиком) – кажется, здесь не было ни одного человека старше пятнадцати.

– Слушай, Сид, а тебя не смущает, что половина аудитории – дети? – сказал Будимир (как бы ни на что не намекая).

– А есть разница, в какую газету рыбку заворачивать? – Сид улыбнулся пухлыми губами. – Ты что думал: оп – и ты в нирванке? Надо и других подтягивать, прокачивать понемногу. А то вон сколько на улице зомби непробуждённых: как големы гоняют. – Он весело (но как-то натужно) хлопнул по плечу. – Ладно, после концерта расскажешь про кришнаитов.

Сид ушёл, а Будимир остался под унылым козырьком. Капельки нависали и срывались. Упёршись подбородком в икону, он одиноко водил взглядом по сторонам (удачи пожелать забыл!), Тихон Калужский – тоже.

– Ка-а-а-а-ак укушу!

В бока впились игривые ручки – от ужаса и щекотки – Будимир сел на корточки и увидел Варю (не то Горгона, не то солнышко) – и выпавший пистолет на асфальте.

– Это мне для сюжета надо, – сказал он понезависимей, подобрал пистолет и встал. – Ты же сказала, что не пойдёшь? – прибавил сварливо.

– Передумала, чё, – она улыбалась конопато: и лучики-морщинки (и волосы принцессы) – разбегаются.

– Погоди, – Будимир посмотрел через плечо так, будто его крайне интересовала стенка. – Эй, Автор, а как Варя с Сидом? Они общаются?

(– Не очень.)

– Почему?

– Красива-а-я-я-я́! – Варвара уставилась в икону. – Твоя?

– Нет, конечно, – Будимир весь как-то углумился.

– Почему «конечно»? Ты же клёво рисуешь.

Её голубые глаза смотрели чисто-пречисто, наивно-наивно (это и было самое омерзительное).

– Слушай, Автор, – шепнул Будимир, как бы отдирая козявку от плеча. – Тебе не кажется, что она как-то… простовата?

(– Мне подбавить?)

– Да ладно уже…

– Кабзда! Такое дежавю странное сейчас… – Варя посмотрела на Тихона взглядом, мутным как бельмо. – Я когда из секты той бежала, ко мне люди стали подходить и спрашивать: а во что вы верите, девушка? – и давай мне про православие, про буддизм, просто советы житейские. Как будто затащить к себе пытались, потому что свободу мою чувствовали. А у меня кабзда какая страшная свобода тогда была! Я ходила по улицам и видела над ними все эти облачка буддизма, ислама – и такие трубки к головам, типа. – Она хмурилась, хмурилась, а потом вдруг треугольно улыбнулась (в какую-то точку). – Это просто ка-а-апец как меня крыло!

Будимир помолчал.

– Спасибо, Варя, теперь я не чувствую себя таким ебанутым, – проговорил он совершенно искренне. – А ты к чему это вообще?

– Не знаю…

Под ногами задрожали тягучие басы.

– Походу, началось. – Будимир перехватил икону под мышку и взял Варю за руку. – А вообще – иконы не рисуют, а пишут.

– Интересно!

Они подошли к железным воротам.

– Мы от Сида, – сказал Будимир охраннику. – Он сегодня выступает.

– Чё? – На входе стоял какой-то пацан в форме (тоже пятнадцатилетний)

– Метадон Кихот! Выступает сегодня!

– Блин! Метадон в деле, а мне не сказали??

Он посветил фонариком в лица, сделал вид, что обыскал – и побежал на концерт: Будимир поймал за ним дверь.

– А куда ты из бара тогда убежал? – Варя шла прямо за его плечом.

– Надо было, по сюжету.

– А что такое сюжет?

                    ЧЧЧМШ

  И провёл среди них семь дней

  в изумлении.

    Иез. 3:15

– Долго объяснять. Потом.

«Ионотека» мало походила на фильмы Гаспара Ноэ – скорее на сарай (с элементами кирпича): деревянные балки, неиссякаемые краны пива, люди, пьяные как драбадан, орангутаньи вскрики. Будимир с Варей (и иконой) встали с краешка – там продавали мерч и какие-то жёлтые диски

Публика отчётливо слоилась: у самой сцены были дети, чуть дальше – умеренно танцующие люди, совсем по кромочке – пришедшие с дамами (и чем взрослее был человек, тем он старательней отводил лицо). В самом же последнем ряду, на элитной трёхногой табуретке голубого цвета, кряхтя, – присел (четырёхсотлетний старец) Будимир и опёр о Тихона подбородок, яко о посох. Варя глянула на него, понимающе улыбнулась – с зубками – и влилась в толпу.

(– Будимир, ты разве не хочешь потанцевать?)

– Извини, Автор, но я потерял всяческий энтузиазм…

(– Да развейся ты!)

– Не мешай, я унываю.

Вообще, это был не концерт Сида, а концерт Славы КПСС, – но у того на подпевке был хан Замай, у которого на подпевке был какой-то друган, а уже этот друган позвал Сида зачитать один или полтора трека. Дурными голосами – какие-то двое орали со сцены песни группы «Дискотека Авария», а в сине-жёлто-красно-зелёных лучах люди метались в экстазе (как заводные обезьянки).

Минут через шесть Будимир поймал себя на том, что просто сидит и ждёт, когда это кончится. Тогда он поднялся и согбенно подошёл к дядечке посолиднее (в джинсовке и с седым хвостиком).

– Извините, а что происходит? – спросил он, перекрикивая.

– Слава КПСС и Замай поют «Дискотеку авария»!

– А, понятно! Спасибо!

Он оглянулся – табуретку уже заняли две дохлые девушки – и остался на отшибе, с иконой в обнимку. Через две спины от него вовсю плясали волосы Варвары.

В паузах между песнями на сцене происходил какой-то неистовый пластилин: эти рэперы материли слушателей, самих себя, других рэперов, – как Дедушку Мороза, звали Дугина на сцену, что-то задвигали про вселенскую любовь, бросались шутками и бутылками с водичкой (все благоговейно-жадно прикладывались – как на причастие – и передавали). Иногда у них светились не то глаза, не то прожектора на лбу – и всё распадалось на детский садик (а они были воспитатели: «пожалуйста, не пораньте никого в слэме! уважайте личное пространство других людей!»). В какой-то момент дрищеватый парень вылез из зала сцену и вручил одному из них золотую пластинку за бриллиантовый статус последнего альбома. Чуть не плача, он с надрывом проорал в микрофон:

– Почему так тихо? Вы понимаете, что к нам приехал гений? Больше шума!!

Все заорали первобытно.

Прямо перед Будимиром – носатый пацан хвастал другому:

– Когда я пожимал руку Замаю – я ощутил прикосновение Бога.

– Да он внатуре Бодхисаттва!

И тут же, под забойную песню (навроде Сидовского «Фауста» с матерками), – принялись танцевать один и тот же ломаный танец: и прыгать, и вопить в неистовстве слэма.

Будимир смотрел, не опуская бровей, и держался покрепче за икону.

Меж людей вдруг выскользнула Варька. Она ненавязчиво затанцевала рядом – Будимир даже внимания не обратил.

– О чём думаешь? – спросила она (скорее – крикнула).

– Я один это вижу?..

– Что?

– Ну типа люди в зале как зомби, а эти рэперы утверждают себя индийскими божествами за счёт этих детей…

– Ты о чём, Будик?

Он всматривался дальше: тела дрыгали своими церебрально-нервными системами и вскидывали конечности вверх – похоже на зигхайль – оттопыривая пальцы то в козу, то в масонский знак – они извивали свои туловища, кружились вокруг оси, открывали рты, двигали нижнюю и верхнюю челюсти (всё тонуло в утробном нечеловеческом басу), кривились и щурились в странных гримасах, запрокидывали круглые головы (казалось, им это доставляет удовольствие), даже сгибались и перебирали нижними конечностями, перемещаясь в пространстве – то ближе к телам на возвышенности, то дальше от них, сливаясь и копошась. До рези в глазах – Будимир разглядывал этот абзац толпы. Тут из него выделилось вертикально поставленное предложение и, распадаясь на буквы, забилось как пульс:

– Буденька, тебе принести воды?

– Нет! Спасибо! – вскричал он и устремился вон, – но тут же обернулся. – Если меня спросят Чуваки – я в туалете!

Он прошагал за барную стойку и хлопнул дверью. В сторону бросился ряд писсуаров и кабинок, исписанных номерами и соответствующими надписями («Из постмодерна выхода нет»), в центре – корыто для помыва рук и беззеркалье. Зажав икону меж коленей, Будимир врубил ледяной вентиль и сунул голову под струю – волосы стекали перед глазами:

– Господи, какой кошмар… Господи, какой кошмар…

(– Если что – эта сцена здесь для того чтобы ты развеялся после тяжёлого рабочего дня.)

– Развеялся?? Да это обоссанное говно, а не развеялся!

Тут он вспомнил про наделавшего Булейжайка, поставил икону рядышком – и принялся мыть карман с мылом.

(– Ну что ты как маленький, Будимир? Они пусть выдуманные, но всё же люди.)

– Ага, блин. Страдающая, мыслящая пустота!

(– Как и ты.)

Он бросил мокрый карман и хлебнул воды из-под крана, лотосом подставляя ладони. Затем выключил воду и, капая головой, опёрся тяжело:

– Я устал, Автор.

(– Но ты сам вынудил меня послать колумбийцев.)

– Не от колумбийцев, Автор, – я просто устал… Зачем в этом бреде участвовать? Зачем всю эту муру наблюдать? Я ненавижу каждый, сука, вздох!

(– Поэтому прошлая редакция и называлась «Вздох на заказ».)

– Пошёл ты!..

Он заорал животным криком, дёрнулся, пнул корыто (икона шлёпнулась), поскользнулся и упал – катаясь в судороге, извиваясь. Хотелось содрать всю эту кожу, уничтожить эту невыносимую фальшь – только из последней гордости Будимир не плакал. Он лежал на животе и дышал ожесточённо – как дракон китайский:

– Я ничего не хочу!.. Ничего кроме бесконечного, сука, сна!

– Это женский туалет.

Будимир поднял голову – на длинных каблуках стояла улыбчивая девушка с двумя косичками бирюзового цвета (какое-то очень химозное мороженное).

– Что-что? – переспросил он.

– Извините, но это женский туалет.

Он бросил равнодушный взгляд на ряд писсуаров.

– Да, конечно. – Встал, подобрал икону – вышел.

                   ЧЧЧМШШ

  Когда человек читает манускрипт,

  стремясь доискаться его смысла, он не

  пренебрегает знаками и буквами, не зо-

  вёт их обманом, случайностью и беспо-

  лезной оболочкой, нет, он вчитывается в

  них, изучает их и любит, букву за буквой.

    Г. Гессе. Сиддхартха

Со сцены – под биточек с трещотками – Сид зачитывал Нагорную проповедь (с вопиющим автотюном, слегка похоже на муэдзина). Девчонки визжали, парни пихались локтями и ещё почему-то были имперские флаги. Будимир опустошённо глядел на всё это.

Где-то в толпе, Варя обернулась и вопросительно кивнула – подбородочком вверх.

– Знаешь, что, Автор, – Будимир по пуговице стал застёгиваться, – пошли на хер твои Чуваки. Я иду домой. Спать.

И исполняя обещанное – двинулся вон.

– Ты чё такая тварь? Слышь – куда пошёл, мудло? – Пьяненькие бычились возле входа (из-за какой-то барышни). С капающей головой и иконой под мышкой, Будимир шмыгнул мимо них.

Гравийка под ногами, низкорослый кирпич, тихая морось, дуги, козырки, пьяные девушки в пёстрых спортивках, модные ребята в самурайских прикидах, зачуханные бродяжки, лицемерные коты – всё это плыло мимо Будимира. Как-то незаметно, он вышел на Лиговский: проспект шумно катился, кутаясь безлюдными огнями, – куда-то за край ночи.

Он повернул налево и почалился к переходу с красным светофором. Морось была гнусная, хотелось под плед – и чтобы мама чай с лимоном принесла (где лимона на целый лимонад). Спохватившись, Будимир выхватил телефон и включил: там были пропущенные от Авроры (спит уже, наверное) и забытое в метро сообщение от мамы:

«У твоего отца сегодня день рождения. Позвони ему как сможешь. Люблю-целую».

– Глупость какая, – проговорил он, глядя в синюю лестницу дома напротив (окна обнажали анатомию подъезда). – И зачем это «люблю-целую»?

(– Это не глупость – просто она мама.)

– И весь мир нянчится со мной, бегает… – Он зашагал на зелёный (скользнув взглядом на эсэмэс от Волочая: «Ты чё – обиделся?») и проговорил: – Не буду я никого поздравлять.

(– Почему?)

Ночь, фонари – только ветви взглядывают. Улица – просто жёлтая мышь: разве иногда машина проедет (редко-редко) да какая-нибудь скользкая тень покажет свой нос. А на торчащем торце дома – прямо перед ширью Марата – надпись фиолетовым маркером:

  Страшно мертвецу среди живых

И снова узость улочки, снова арочки, снова балкончики (как не было фиолетового маркера).

– Прям Европа, – проговорил Будимир, переходя удивительно тихую улицу (без двух минут бульвар) – и аптека зелёным потрескивает.

(– А ты разве был?)

– Так, чуть-чуть, в Париже. Со вдовой Селина разговаривал.

(– Это когда это?? Она разве жива?)

– Уже нет. Я просто из Южки в Гавр приплыл тогда, летел через Париж – ну и решил их дом в Мёдоне навестить. Ей тогда сто один, что ли, было.

(– Блин! Круто! И чего она про Селина рассказывала?)

– Скотина был. Но всё равно любила.

На изломе Большой Московской (вообще-то довольно мелкой), Будимир нырнул в арку, в другую – через зеленоватые дворы и мрачные проезды – снова на Пять углов (те уже задолбались Будимира взглядом провожать). Там и сям вились кутящие студенты и всевозможные колдыри. Дождь совсем перестал.

– Слушай, Автор… – проговорил Будимир, ступая в синюю улицу. – А зачем я? Ну то есть – почему не про Сида роман, не про Волочая?

(– Гм… Ну в общем-то про любого из них можно роман написать – хоть про Сысой Сысоича.)

– Вот веселуха-то будет…

У жёлтого здания с окнами-розами (почти синагога) парень в байкерском прикиде держал девушку за руки (и моноколесо возле ноги), там и сям – опустившиеся люди дремали на ступеньках: сидя, сжавшись, руки в карманы; самый смекалистый – сообразил ложе из пластиковых бутылок.

Будимир провожал их сочувственным взглядом:

– Нет, а всё-таки… Почему ты сам не главный герой?

Один из бомжей зыркнул вопросительно.

(– Ну, Будимир. Поставь меня на твоё место – и всё развалится.)

– Потому что ты знаешь, где иконы, да?

(– Прямо сейчас нет. Когда допишу – узнаю.)

Чернющая Фонтанка заиграла отраженьями, фонарные полосочки струились по волнам – мост с фальшивыми цепями кокетливо выставил подсвеченные башни в касках. Больше по привычке (канал всё-таки), Будимир глянул – на забирающую вправо перспективу огней – и зашагал к ужасно пустой площади, на которую сияющими стрелами сходились солидные дома в колоннах и париках (и Ломоносов – жирненький – на постаменте). Будимир пошёл не в арку, а левее:

– Всё равно не понимаю – зачем я понадобился…

(– Понимаешь, Будимир… Я и читатель – мы как бы по разные стороны листа. А ты между нами – как плёнка между проектором и экраном.)

– Как контур? Типа покрывало Майи?

(– Да, именно! Хоть что-то ты в Индии усвоил.)

– Не люблю индусов. – Будимир поправил икону. – Натужные они какие-то… Улыбочки эти слащавые, любовь вселенская, ручки чумазые…

Как-то невзначай, улица обернулась в Апрашку.

Каждый Божий день, только вывалится солнце, здесь начинает бегать суетня, хлопо́тничать толкотня, кавказские акценты, гам всяческий, торговля дикими предметами (это тот фантастический рынок, на котором всё ещё можно купить и батарейки, и помидоры, и китайского солдатика, и артефакты с Сейдозера, и норку) – милое варево, тягучее самоедство, виляющий хвостом бродячий пёс, облизывающийся на запах.

Теперь – всё синее, одинокое, брошенное: пахнут стружкой неразобранные прилавки, сиротливо опущены жалюзи, там и сям бесхозные тележки, тихие облупленные галереи, тупая брусчатка, задумчивый по́треск люминесцентной лампы. Вывески в ночи обретают самый глупый вид: «Бижутерия», «Очки», «Шаверма», «Детская одежда» – повисли в пустоте. Тишь да молчь (даже крысы притаились), всё вымерло начисто – как не было человека никогда.

Будимир одиноко шлёпал по лужам.

– Но как содрать эту кожу, если и мама фальшь и сам я тоже фальшь? – проговорил он тихо, вглядываясь по угрюмым сторонам.

(– Никак. В этом-то и дело.)

Тут крыса скользнула, там противный кот заорал – тучи разъехались, выпуская на сцену луну (надкусанную как дыня) и подмывающий ветерок. Поглядывая на небо, мимо зашмыганных стенок и биотуалетов, Будимир вышел на Садовую (тоже мёртвую) и прошёл немного, пока не показались толстые колонны, «Дикси», оборванцы-дома. Будимир перебежал дорогу – и взглядом упёрся в почти родной тупик канала.

– А где моя мама живёт? – спросил он у полночной тишины.

(– В Воронеже. А отец в Волгограде.)

– Надо будет съездить, что ли. – Поправляя съезжающего Тихона под мышкой, он шагал из последних сил. – Потом. Как-нибудь.

Ворота стояли нараспашку – колодец двора проглотил его.

                  ЧЧЧМШШШ

  Медленны и тупы были его восприятия.

    Ф. Сологуб. Мелкий бес

Будимир грузно поднимался по ступенькам, придумывая, как бы упросить Пульхерию Ивановну ещё хотя бы на одну ночь (парадная растекалась сопливым жёлтым светом). В сонной лени что-то решать, он просто дёрнул ручку двери – та открылась.

Квартира спала: тихо разносилось сопенье Пульхерии Ивановны и соседский телевизор. Скинув обувь, Будимир на цыпочках прошёл к своей комнате (незапертой). Сил не было даже свет включать – прямо так, в синем мраке (по потолку редко-редко пробегали полоски света от машин) он поставил Тихона Калужского на шкаф – и рухнул в кровать.

Вместо пружин его подхватили два живота (сердечко сделало – тук).

– Вы… и есть Чуваки? – проговорил он, выждав, медленно – чувствуя, как кровь бледнеет.

Никто не отвечал секунду или две (или три).

– Типа того, – сказал голос, немного погодя.

– Я вооружён, – прошептал Будимир, непонятно зачем, чувствуя, как приподымается и опускается на чьём-то суровом дыхании. – У меня есть пистолет.

– Отдавай.

– Ладно.

Он нашарил пистолет и протянул в невидимую руку.

– А теперь вставай. И икону захвати.

– Хорошо.

Будимир встал и нащупал Тихона. Тут же – две пары рук подхватили его под плечи, как тяжёлую сумку, – и поволокли в коридор (удивительно, – но идти на цыпочках удавалось всем троим). Уважая чужой сон, они тихо, почти не возясь, обулись и вышли из квартиры, чуть-чуть прихлопнув дверью.

Уже на ступеньках, Будимир с любопытством осмотрел Чуваков (оказывается, его ещё могло что-то волновать): это были совершенно обычные ребята – как Будимир, как Волочай – ничего агентского, ничего бандитского, ничего особенного в них не было: разве что лица очень простые, как бы не прорисованные, – и головы бритые. Они вывели его во двор, запихнули в машину – и сжали по бокам. Впереди – сидели ещё двое (невнятных, никаких). Будимир стиснул икону и – как ребёнок, не удивляясь, – уставился в лобовое стекло.

                    ЧЧЧШЧ

  Мне было одиноко. А в таких случаях, как

  я понимаю, человек просто прыгает в ма-

  шину к другим людям и уже оттуда не

  вылезает.

    Дж. Д. Сэлинджер. Выше

    стропила, плотники!

Машина тронулась. Чуваки держались скорее сурово, чем абсурдно, но – на всякий – Будимир спросил:

– А вы случаем не колумбийцы?

Ему не ответили.

Радио молчало как предатель.

– Вы, может, в Колумбии бывали? – попробовал он опять.

Затылок за рулём неожиданно и медленно заговорил:

– Я из заграницы только в Турции и Финке был.

Остальные помолчали (как после рюмки на поминках).

(– Ты насчёт колумбийцев особо не парься, Будимир. Если хочешь – они вообще в романе больше не появятся.)

– Спасибо, выручил.

В густо затонированном стекле было видно, как они подпрыгнули на мосту и проскочили подсвеченный золотом Исакий. Решив, что дальнейшие расспросы были бы банальны (да и бесполезны): Будимир обнял покрепче икону и завалил голову на левое плечо.

Его тут же потыкали в бок и цокнули:

– Н-ц! Нельзя спать.

– Почему? – Будимир зевнул откровенно.

– Не положено.

Будимир не обратил внимания и остался на плече, – но его тут же грубо усадили. Замученными глазами, он уставился в окно. Кажется, они ехали по Васильевскому, вдоль набережной (но не в сторону Стрелки – дома сщучивались, краны нарастали, город убывал) – в окно бились жёлтые кругляши бликов и синь. Разморённый, Будимир подумал, о чём бы он хотел подумать, – но понял, что и думать устал.

– Эй, Автор, а долго ещё? – спросил он, зевая опять.

(– Не ной. Уже почти приехали.)

Они миновали какой-то забор, проехали под каким-то шлагбаумом –промзоны со всех сторон, – обогнули одно здание, другое, третье. Третье, кажется, объехали по кругу (перед стеклом просто сменяли слайд-шоу): в угрюмой тишине – встали. Потушили двигатель, звякнули ключами.

Вой чаек было слышно даже из машины.

Вдруг, Чуваки по бокам синхронно открыли двери и вышли – Будимир не знал даже, налево лучше выйти или направо. Поняв (наконец), что это ничего не решает, – вышел налево.

Кругом были доки, заводские здания, контейнеры, сплошной кирпич, бетон и железо; доносился – как будто – запах мёртвой рыбы, чайки разливались морскими трелями (умиротворяющими и противными). Неподалёку, с достоинством, высились жёлтые цапли-краны, а на другой стороне, за чёрной неприветливой водою – шли и шли нескончаемые доки (цапель там было много больше).

Под усталым фонарём, с Писанием в руках (карманным), стоял отец Бодуницкий в подряснике и клобуке – он читал, нервно теребя бороду.

                       ЧД

  Без епископов нет Церкви.

    Тертуллиан. О скромности

– Автор, ты охренел???

(– О чём ты?)

– Главный антагонист – Бодуницкий??

– Это на случай исповедаться, – пояснил один из Чуваков, снимая кепку.

Безоружные – Чуваки построились как расстрельная команда. Тут Бодуницкий поднял свой лохматый взгляд:

– Будимир??

И сделал было два шага, но остановился. Бодуницкий смотрел Будимиру прямо в глаза своим бледным старческим взором: его картофельный нос дрожал, он не решался.

Молча – сам – не отпуская иконы от груди, на подваливающихся ногах, Будимир подошёл к Бодуницкому: он рухнул на колени и приложился к ручке – сам того не ожидая.

– Батюшка, я согрешил, – проговорил Будимир, глядя в асфальт, и замолчал.

Доки монотонно гудели: у-у-у-у, у-у-у-у (и сверху – чайки лают).

– Каковы твои прегрешения?

– Я врал, воровал, унывал, в злобе ужасной был, мир ненавидел. – Будимир задумался. – С Автором разговаривал.

– С автором?

– Да. Автором романа, который мы живём. После нашей встречи, в электричке мне явился голос и сказал, что весь мир – роман. Я думал, это чёрт, – но он крещёный. – Смиренно глядя ниц, Будимир неожиданно задрожал, подбородок запрыгал.

Бодуницкий тихо улыбнулся над ним:

– Ты был в состоянии прелести, сын мой. Но Бог наш милостив и простит тебя, если ты встанешь на мысленную брань с бесами.

– Я встану, батюшка, я буду. Я каюсь.

– Что ж… – Он накрыл ему голову рукавом, вместо епитрахили, и забормотал: – Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо, Будимир, и аз недостойный иерей Его, властию мне данной, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь. – И перекрестил.

С ужасной лёгкостью душевной, Будимир поднялся и посмотрел: за спинами Чуваков стоял ржавый ангар и засморканно-голубые ворота.

– Там конец? – спросил Будимир.

– Я уж не знаю – они не распространялись. – Бодуницкий привычно затеребил бороду и неловко запрыгнул на ящик. – Ей-богу, отродясь такого не видал: берут, вламываются среди ночи…

– Они угрожали?

– Какое угрожать! – на коленях просили. Говорят, самим же нужно, тайное станет явным! И всё загадками у них… – Бодуницкий неясно улыбнулся.

Будимир снова бросил взгляд на Чуваков: они были такие же никакие.

– А я вот что нашёл, – похвастал он, скромно протягивая Тихона.

Подслеповато глянув, Бодуницкий довольно покивал:

– А мне все говорили: «На шиблое дело парня отправляем! Давайте другого!». Но я-то знал про себя, что ты справишься… Помнишь, как ты пришёл к нам, в дождь и снег, а это была Неделя о блудном сыне?

– Помню, – соврал Будимир.

– Уот… Я и тогда уже знал, что ты справишься, – Бодуницкий поулыбался задумчиво и кротко прибавил. – Ты там… береги себя, что ли. – И ещё раз перекрестил. – Иисусе помогай!

Будимир молча шмыгнул, утёр нос рукавом, перехватил икону под мышку – и пошёл в сторону ангара. Ворота (раздирая слух) неторопливо разверзлись.

                      ЧДШ

  В начале было Слово.

    Иоан. 1:1

  Все слова – пиздёж.

    Е. Летов

Будимир ожидал чего угодно: картинную галерею, где иконы выставлены ногами кверху и слоняются люди с эстетическими лбами; огромный карточный домик из икон, на вершине которого отплясывает лошадь; три тысячи вёдер квашенной капусты, накрытых образа́ми; закоптелые стены, костры и кочегары, чумазыми руками швыряющие икону за иконой (а заодно книги, картины), – и дым ползёт – чёрный – в глаза…

Не того он ожидал, что увидел.

Ангар был бессмысленно (и бесчеловечно) огромен: абсолютно каждый миллиметр, без крошки свободного пространства, – из одного конца в другой, от купола до пола (и светляки фонарей болтаются на ниточках) – был выложен и обит переливающимися иконами: от вполне европейских (почти Микеланджело) до самых древних и расколотых. Оклады были сняты, рамы выдраны, одна перетекала в другую – как паззл: Всех Скорбящих Радость – в Покров, Троица – в Ксению Петербуржскую, Добрый Пастырь – в Сергия Радонежского, Взыскание Погибших – в Нечаянную Радость, Лествица – в Благовещение, Спас Яро Око – в Петра и Павла, Христофор – в Елеусу, Николай Угодник – в Преображение, Всех святых – в Успение, Умягчение Злых Сердец – в Благовещение: и так на любую из четырёх сторон, без логики, без конца – золотым богохульным ковром.

Будимир стоял на ниточке порога – (двери захлопнулись за затылком) – и жадно смотрел.

– Здорово, Будимир! Ты проходи там дальше! – издалека раздалось (совершенно закадычно).

Все лики – сверху, снизу, сбоку – внимательно посмотрели на Будимира.

– А по-другому нельзя? – крикнул он, растерянно морща лоб.

– Ты наступать стесняешься? Хы-ы-ы! Как там говорят? Встретишь Будду – убей Будду? Хы-ы-ы! – Смех звучал сразу со всех сторон: и непонятно, кто смеётся и где… – Если что – за дверью мои ребята, у ребят оружие, рядом с ребятами твой святой отец. Так что не стесняйся, проходи.

Будимир смотрел и не решался. Вдруг – Богородица подмигнула (в жертвенном изгибе не касаясь до щеки Младенца). Прижав Тихона под мышкой, Будимир снял ботинки, носки, отряхнул – хоть немного – ноги и – ступил. Плитка шла неодинаковой толщины и шевелилась – она вызывала странное ощущение: было совершенно омерзительно и скользко на душе, – но и приятность какая-то была (слегка выворачивающая).

– И сказано было: не лепи себе кумира! – раздалось на весь ангар. – Что-то не так пошло. Так ли?

Чем дальше уходил Будимир – тем больше ангар сворачивался в трубу: золотую, смольную, в переливах, внимательную – лики, лики, лики – не то калейдоскоп, не то «Страшный суд» Рублёва (Будимир как-то месяц кантовался во Владимире: жил у панков и на службы ходил).

– Вы грубо смотрите! – прокричал Будимир, на цыпочках, старательно наступая только на уголки. – Икона – это проводник, аналог! Пластинка Бетховена – это же не сам Бетховен!

– Икона – это граница, друже! Прежде всего – граница! А я хочу убирать границу. Хы-ы-ы-ы! – Смех приблизился. – Давай своего Тихона.

Будимир покорно, почти машинально, протянул (и всё смотрел под ноги: не наступил на Христа? а на Гавриила?). В пол-счёта – жестокие руки отодрали раму, швырнули в угол – и вложили Тихона в последний зазор голого бетона.

– Ну и готово!

Человек этот был в кирзовых сапогах, оливковой спецовке, с немного перебитым носом, лбом странной формы и какими-то хитрыми светлыми усиками. Чумаз, улыбист – он кого-то смутно напоминал (лицо как бы переливалось, не решаясь остановиться на каком-то одном)…

– Как ты кричать любил? Свобода, равенство и братство?

Он улыбнулся фамильярно и протянул руку для пожатия.

Не обращая на неё внимания – Будимир пялился.

– А-а-а… Забыл! А я помню, как если бы вчера. – Весёлой отбивкой он похлопал по ногам и выудил из нагрудного кармана визитку. – М? Грибоедов канал, хорошая музыка…

Будимир взял визитку и прочёл:

  Эдуард Видал

  ООО «Страх Божий»

Тут же вздёрнув взгляд, Будимир признал и дурацкие усишки, и скользкую улыбку (когда-то казавшуюся неуверенной). Он вцепился в волосы и стал медленно отступать – уже не глядя, куда наступает – он орал:

– Сукаблядь!!!

(– Я же говорил – не трогай его! Но ты всё равно полез… Вот мне и пришлось его в дальнейшем отыгрывать.)

– Но не настолько же!!

(– Все остальные роли уже были заняты.)

– Будимир, друже, не кричи такое – все святые смотрят… Пойдём, я сделаю тебе сюрпризик.

Видал деликатно подхватил Будимира под руку, и они зашагали по золотой трубе – один в кирзачах, другой босиком – мимо движущихся нимбов.

                     ЧДШШ

  Все были в тревоге и не понимали друг

  друга, всякий думал, что в нём в одном и

  заключается истина, и мучился, глядя на

  других, бил себя в грудь, плакал и ломал

  себе руки.

    Ф.М. Достоевский. Преступление

    и наказание

– Вот ты иконы пишешь: ты, значит, человек религии? – спросил Эдик.

– Наверное, – ответил Будимир (не зная, куда деваться от искр глаз).

– Это хорошо… Тогда объясни мне – честно, как рабочему: почему люди такие тупые?

– В смысле?

– Хы! Даже не знаю, откуда сказать. Тут… много. – Видал улыбнулся мрачно и встал. – Смотри. Господь говорит: «С этого дерева не едим!». А люди что? Послушаем первую змею, давайте! Потом… Потом… Ну устроил Бог потоп. Чё? Поняли чё-нибудь? Не! не поняли! – давайте дальше грешим. Потом – спускается Бог к Моисею: вот держите вам скрижали и не выёживайтесь. Поняли?? Не – давайте лучше тельца слепим. Ходит Бог по небу, шлёт посланников и думает, как мудакам этим объяснить. Точно! Придумал! Сына! Держите Сына Моего!! – Видал протянул руки с растопыренными пальцами (лицо тряслось, распадаясь). – Нет, блядь! Не поняли!!. Ладно… Как бы вам ещё объяснить?.. О! Ислам! – Весело смеясь, Эдик схватил себя за волосы и большим пальцем перерезал шею. – Ну, Будимир? Ты же понимаешь, а? Ты же понимаешь??

– Я… я в туалет хочу, – проговорил он смущённо.

Эдик хлопнул себя по голове – до звона:

– В туалет!! И евреи захотели в туалет! – С каким-то серым лицом, Видал отвернулся и зашагал по ликам, оставляя жирные чёрные следы. – Ничего ты, Будимир, не понимаешь… Сейчас подойдёт Будда или Христос – и ты со всеми будешь кричать: «Распни его и распни!».

– Нет. Не буду, – пробормотал Будимир (не очень уверенно).

Через плечо – Эдик полоснул улыбкой:

– А ты подумай: подходит к тебе человек с голубыми глазами и говорит: «Я Сын Божий, и ты Его дитя, настал Город Золотой, но чтобы спасти всех – нужно убить маленького котёнка. Не человека – ты что!.. Одного маленького котёнка – и весь цирк закончится, а карнавал закроют». Ну, Будимир? Что скажешь?? – Он вдруг вцепился в Будимира и заорал, брызгая слюной. – Если Страшный суд прямо сейчас – ты за Христом пойдёшь или за котёнком???

– За котё-ё-ё-ёнком!! – Будимир сжался и спрятал лицо в ладони – он не смотрел, не смотрел (весь мучительно содрогаясь).

– Ну вот. О чём и я, – сказал Эдик совсем спокойно (даже приятельски). – У меня просто мысли всё интересные последнее время… Конечно, ты ещё не поймёшь… Но ты поймёшь. – Он сделал несколько шагов в сторону. – А подсказку лови уже: «Слова-слова-слова!».

– Какие слова? – Будимир поднял лицо и беспомощно шмыгнул.

– Нам мешают слова. Ты заметил? Бог явился арабам на арабском, евреям – на еврейском. – Тут Эдик поплевал на рукав и (нежно, бережно) протёр Иоанна Предтечу. – Это наша компания имеет ответственность за вирус – ты уже слышал? Как его назовут – мне без барабана, а у нас он зовётся «Вавилонская блудница». А? Новинка? А теперь ещё одна: он распространяется через язык.

– Как это?..

Видал обернулся и наклонился как к самому маленькому:

– Заражённый штаммом русского языка говорит по-русски к незаражённому: смертельные трихины слушают родную речь – и прыгают в глотку незаражённого: дальше ожоги лёгких, кишечника или мозга – это уж по грехам вашим. – Он ухмыльнулся и взялся разглаживать пальцами усики. – Конечно, нужно более-менее тесное пространство: гораздо лучше – физический контакт…

Воспалённым взглядом, Будимир смотрел на Видала, на этот золотой мираж за его спиной (святые взирали безропотно).

– А письменная речь? – проговорил он.

– Это пока роскошь, хы-ы-ы! Но согласись – если все заткнутся, уже хорошо, правда? Поживём потише – последние времена, всё-таки… – Он снова заходил беспокойно. – Но это начало. Конец Вавилонской блудницы – полное уничтожение речи: убить все языки вообще, любой их аналог – как принцип.

Нечаянно, Будимир подавился слюной. Откашлявшись, он проговорил:

– Эй, Автор, а если это всё роман, то, получается, исчезнет язык – исчезнем все мы?

(– Именно так.)

– Бля!

                    ЧДШШШ

  Глупцы довольствуются тем,

  Что видят смысл во всяком слове.

    И. Гёте. Фауст

– Да ты волнуйся не так, Будимир! Много тысяч раз и планета умирала, и рожала… Подумаешь – одной югой раньше, другой кальпой позже, хы!..

– Масштаб у твоей мысли какой-то чудовищный…

Эдик вытянул губы и покачал головой (усики молокососа смотрелись настоящей насмешкой):

– Могу себе позволить. – С руками за спиной, он продолжал нареза́ть спирали, продолжая чёрный след. – Ты просто выбираешь, какую роль в спектакле занять. Ну или романе – если он тебе больше нравится.

– Так ты и про роман знаешь?

Видал наклонил голову и (снисходительно) вздохнул:

– Я это всё с самого дна хавал, Будимир, а ты ещё задаёшь такой вопрос? Пустословить вредно для души, если знаешь. Сколько слов ты сказал сегодня?

– Э-э-э… Ну, тысячи две.

– Три тысячи пятьсот шестнадцать. – Видал скользнул услужливой улыбкой. – Ладно, это тогда потом. Ну а тем временем сюрпризик: ты заражён.

– Что?.. – От удивления Будимир даже забыл закрыть рот.

Тут Эдик бросил и шутовство, и надменность (всё это были только маски) – и уставился. Молча, Будимир наблюдал его прямой, неотвратимый чёрный взгляд, продирающийся внутрь и что-то там перекручивающий (в этом взгляде было до страшного легко потеряться: и даже отвернуться – не поможет). Они стояли так – не мигая совсем – может, тридцать секунд, а может и сорок. Сердце тихо стучалось, чувства отнимались прочь – казалось, продолжаться это будет ровно столько, сколько Видал пожелает.

– Разве это не лучше гораздо? – проговорил он, улыбаясь (всё так же в глаза). – И всё сра-а-а-азу понятно! – Он бросил брезгливый аристократический жест и отвернулся. – Иди. Поболтаем ещё.

Пришибленно пятясь, Будимир вдруг осознал – кончилось. Шатаясь, он развернулся и пошёл (в какой-то смутной догадке, что на воздухе станет легче) – пошёл, не замечая ликов под ногами. Когда Будимир натягивал одеревеневшие носки, Эдик уже скрылся из глаз (сжавшись до точки), – но почему-то упорно казалось, что Видал ещё здесь, что он всюду, и не отмыться от него теперь никогда, никаким мылом, даже хозяйственным.

Напялив ботинки, Будимир толкнул дверь (точка всё ещё наблюдала: очень устало – и грустно).

                     ЧДШМ

  Шёл мой баран; и медлительным шагом

  он шёл, отягчённый

  Длинною шерстью и мной, размышляв-

  шим то время о многом.

    Гомер. Одиссея

На улице было хорошо: соль в воздухе, чайки галдят – ночь. Чуваки испарились, а под фонарём, на ящике – мирно читал Бодуницкий.

– Знаешь, что Автор? – проговорил Будимир (совсем шёпотом).

(– Что?)

– Ты стопудово не Сатана.

Бодуницкий спрыгнул с ящика и захлопотал:

– Будимир! Что с тобой?

Тот молча выставил руку и отошёл шагов на пятнадцать: затем подобрал во́рот футболки под самую переносицу и, отвернувшись, сказал:

– По-русски разговаривать нельзя – вирус передаётся через язык!

– Батюшки святы! – всплеснул Бодуницкий.

– А если говорите – надевайте маску и держитесь подальше. Там… там внутри наши иконы. И не только наши. Ими пол выложен.

Будимир вздрогнул – в какой-то тошноте: лики впечатались в глаза и всё ещё висели (но вместо благости – какая-то насмешка в деревянных скулах). Он обернулся – не до конца уверенный, что Бодуницкий его понимает. Тот весь опал и даже бороду теребить бросил:

– Это правда, Будимир?

– Правда, батюшка.

Безнадёжно чёрная ночь висела над ними (и только блеск асфальта). Придавленный – Бодуницкий на мелких шагах подошёл к ящику, взял книгу:

– На самом деле я понимаю иконоборцев… В Церкви и пустого много, и бездуховно-формального… – Бодуницкий покосился. – Но это же просто ёб твою мать, прости Господи!

– Вроде того. Так – я сейчас вернусь. – Будимир отошёл за ангар и расстегнул ширинку. Его взгляд упал на белые буквы «НЕ ССАТЬ», – но в этот раз они как-то не особенно смутили.

А Бодуницкий что-то там ходил:

–…просто ужас, петля, и яма!

– Да вы не переживайте так, батюшка! Сейчас доставим вас в безопасное место и что-нибудь придумаем.

– Ну куда мы, Будимир? Уже за полночь, мосты разведены.

Задумчиво заправляя ремень, – Будимир вдруг дёрнулся (как прожгло).

– А ведь… Аврора… – Он вскрикнул: – Она же болеет!!

(– Чего ты разорался? Нормально с ней всё будет.)

– Она же на Ваське живёт – да, Автор, да?

(– Это было бы слишком просто…)

Невнятно махнув Бодуницкому, Будимир отошёл ещё дальше – к причалу с тупым чугунным кнехтом – и посмотрел: чёрный хао́с бултыхался, из приличия делая вид, что человек хоть чуточку властен над стихией.

Он достал телефон и набрал. Пошли затяжные гудки.

(– Кому ты звонишь?)

– Привет, Варь, это Будимир – скажи, а Аврора где живёт?

– Что-то случилось? – Она зевнула лениво. – Мне такой сон…

– Ага-ага. Так всё-таки – где Аврора живёт??

– Недалеко от Таврички, Тверская один. Прикольный такой дом, типа башня. Квартира на самом верху – я только не помню какая.

– С-сука! – сорвался Будимир, но тут же оправился. – Извини, Варь, я не тебе, добрых снов. А, и ещё: ты по-русски ни с кем не разговаривай – вирус через язык передаётся.

– Чё-ё-ё?

– Спокойной ночи!

Вдали покорно ждал Бодуницкий. Застёгивая рот на замок, Будимир направился к нему.

                      ЧДМ

  Все пути мысли более или менее

  ощутимым образом загадочно ведут

  через язык.

    М. Хайдеггер. Вопрос техники

Переглядываясь и кивая как воры, мимо мертвящего света прожекторов, мимо работяжьих зданий рыжего кирпича – они молча двигались в сторону, вроде как, города (на самом деле – наугад).

С насмешливым скрипом, дорогу преградил пружинистый забор. Заметив дыру, Будимир отогнул конец и держал его, пропуская Бодуницкого первым; затем шмыгнул сам (упрямый забор вцепился в плащ и держался до треска). Пройдя несколько тягучих, несметных зданий (человеческие шестерёнки отсыпаются в другой коробке), они приблизились к жэдэ путям.

Ни слова. Только утробное у-у-у-у-у-у – и чайки.

Угрюмо переглядываясь, двигались вдоль железки.

Всё было такое покинутое, такое неподвижное (заиндевевшие времена), что Будимир специально искал в каждом контейнере, бочке, кране следы мысли и речи (предметы кричали и вопили, моля о спасении), – но видел лишь молчь. Вдруг – пути упёрлись в голубые врата – потрескавшиеся, усталые; их окружал пятиметровый забор, а рядом – башня-коротыш, стеклянная на все четыре стороны (она мечтала стать маяком, но как-то не сложилось).

Будимир хмыкнул. С грохотом подёргав ворота (разумеется, на цепи), а потом дверь, ведущую в башню (разумеется, на замке́) – он посмотрел по сторонам, прикидывая насколько бесконечен забор. Кивнув неясно Бодуницкому, он отправился вдоль стены, теребя несуществующий мизинец. Шагов через сто – он увидел в пыли доску.

– Ха! – воскликнул Будимир, гадая, достаточно ли такого «ха», чтобы заразить человека или нет?

За один конец он подволок доску на удобное место, примерился и накинул на забор (встала идеально). Полупоклоном он пригласил Бодуницкого и, на всякий случай, отошёл. Растряхивая брюшко и охая – тот полез. Будимир проморгался – лики всё ещё проступали – и полез тоже. Забравшись на вершину – он доску отопнул.

Будимир спрыгнул с забора, отряхнул ладони и осмотрелся: вперёд, налево, направо – какая-то былинная развилка и километровый забор (благородный дом напротив смотрел как-то брезгливо). Отойдя подальше от Бодуницкого – послушного, как ребёнок, – Будимир наудачу протянул руку с большим пальцем (пустая дорога) и набрал Сида:

– Уважаемый клиент, на вашем счёте недостаточно средств…

– Блин!

– Чтобы отправить бесплатное сообщение о вашем звонке, нажмите…

Пришлось кидать «бомжа» и нервно ждать, вертя телефон как гопник, – Сид перезвонил сразу же (как будто для того и существовал):

– Чё-кого, Мироныч?

– Привет, Сид, мы тут с батюшкой Бодуницким на Ваське застряли – я его отправлю к тебе перекантоваться? Так можно?

– Не вопрос. А сам чё?

– У меня… дела ещё… – Машина пролетела (как бы убегая) мимо. – Да, и ещё – может кто из твоих по базам пробить ООО «Страх Божий»? Только не говори ни с кем по-русски! – вирус передаётся через язык.

– Погодь, а мы сейчас типа на эсперанто базарим?

Будимир смешался и спутался. Сид заржал:

– Да, а насчёт пробить – я с утреца организую, лады? А то был чувачок в Хабаре́, но он в отпуске сейчас – в Таиланде откисает.

– Да, конечно. Ты, главное, сам будь осторожней. – Мимо пронеслась ещё одна безучастная машина. – И извиняй, что я с концерта ушёл. Как прошло?

– А всех загребли и разогнали.

– Чего?

– Ну карантин же – ты совсем не в курсах? Я тебе отвечаю – масонские шашни! Про передачу через язык – ништяковый разгон, мне такая мысля не приходила. Ну щас с Бодуницким твоим взорвём да побазарим.

Нахмурив брови, Будимир обернулся на Бодуницкого (резко). Тот растерянно улыбнулся и помахал ручкой.

– Этот, что ли, тоже дует? – спросил Будимир мимо трубки.

(– Не, это Сид шутит.)

– Ладно, Сид, спасибо, я тебе перезвоню.

– Ага. Ты скажи, чтоб к Андреевскому собору подруливал, я встречу.

– Спасибо тебе огромное.

– Шаломчик!

Вдруг – какая-то машина всё же остановилась возле Бодуницкого и опустила окошко («Загуляли, а?»). Будимир закричал, махая руками, и демонстративно отошёл подальше:

– Батюшка, вы езжайте к Андреевскому собору, вас встретят!

– Спасибо тебе, родной. Иисусе, помогай!

Бодуницкий перекрестил его издали и сел в машину. Шины прожевали гравий – и унеслись. Стало ужасно тихо.

(– Если ты так спешишь к Авроре ненаглядной – чего сам в машину не сел? По ЗСД вполне можно проехать.)

– Это медленно.

(– В смысле?)

                     ЧДМШ

  Он подвязывал к ногам две бумажных

  полоски с изображением богов, и они

  обретали волшебную скорость: он мог

  пройти пятьсот ли¹² в один день.

    Най-Ань Ши. Речные заводи

– Телепортируй меня.

(– Что?? Ты собираешься вломиться среди ночи в её квартиру и…)

– Просто – телепортируй меня.

(– Ты уверен?)

– Да, я уверен.

(– Абсолютно?)

– Да, блин, да, да!.. Да делай ты уже!

Будимир зажмурился и сгруппировался колобком.

(– И выражайся поприличней – вы уже задрали матюгаться.)

– Да долгааааААААААААААААААТВОЮМАТЕРЯЯЯЯЯКАКОГОЖХУУУУУУУДОЖНИКАААААААИЛИИИИИИИЛЕШЕГОООООООООООВПРИДАЧУУУУУУУУУУУУУХОООООХООООООООООХОООООООХТЫЫЫЖЁЁЁЁЁЁЁЁЁПЕЕЕЕЕЕЕРНЫЫЫЫЫЫЙТЕЕААТРКААААКААААААААЯЯЯГНИИИДАЭТОПРИДУМАЛАААААААГОСПОДИИИИИИИИИИИПОМИЛУУУУУУУУЙЕЕЕЕЕЕДРЁЁЁЁЁНЫЫЫЫЫСУКААААМАКААРОООНЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЁЁЁЁЁЁКАРНЫЫЫЫЫЫЙБАБАААААААААЙЙЙЯЯПОООООООНСКИЙДУРААААААККИИИИМАНДАААААААААААААААААААРИНЫЫЫЫЫНАСНЕГУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУПОПААААБЫЛААААСОБАААААКААААААОНЕЕЕЕЕЕЁЛЮБИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИЛЛЛЛЭЭЭЭЭЭЙУУУУУУУХНЕЕЕЕЕЕЕЕЕМЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЙУУУУУУУУУУХНЕЕЕЕЕЕЕЕМДААКАКОГОООООООЖРОЖНААААААААМНЕЕЕЕЕЭТОООООООГОВНОООООПРЕДСТААААВЛЕНИЕЕЕЕЕЕГООСПООДИПРОСТИИИИИРАБААААААААААГРЕШНААААААААГААААААААААЙЙЙЙЙЯЯЯЯЯЯЯЯЯООООООООООУУУУУУУУУУУУУУУУРРРРРРРРРРРРФФФФФФФФФФФФФЧЧЧЧЧЧЧЧЧХХШШШШАААААААААВКААААБЛИИИИИИИИННАААААААААРНАЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!..

Резко – Будимир шлёпнулся о мостовую – в тёплый и дымящий люк –носом об асфальт – до крови. Совсем немного, он полежал на этом тёплом люке (всё больше и больше понимая кайф бомжей), а потом, по кусочкам выплёвывая внутренности, поднялся, отряхнул ладони (не столько от пыли, сколько символически) и оглянулся.

Даже без люка, было удивительного тепло: висел смутный запах вишни – момент ощущался, как довольно дрянное, но всё же лето. Пустая буква «Т» перекрёстка: сзади – жёлтый забор Таврического, слева – какой-то неопределившийся (кирпично-бисквитный) дом, справа – насупленная башня. Зелёная бородка реставрации, медная каска, два туманно-зелёных глаза, широкий – схваченный кольцами балконов – коммандорский стан и козырьки по плечам (пожалованные Наполеоном). Во всей физиономии этого здания было что-то необычайно надменное.

Будимир смахнул кровь с носа, вытер о джинсы и, задирая голову (как будто засмотрелся на луну), устремился к башне.

Дверь стояла заколоченная, окна в пыли, а чуть правее – другая, с домофоном. Будимир подлетел к ней – уже готовый выламывать – дёрнул со всей одури и отлетел вместе с ней – дверь оказалась размагничена.

                     ЧДМШШ

  Не обольщусь и языком

  Родным, его призывом млечным…

    М.И. Цветаева

Ступеньки понеслись под ногами. От всех этих витражей, решёток, лепнины, балконцев – Будимир вдруг почувствовал себя последним нищебродом.

– Херасе, падик! – бросил он, штурмуя лестницу и изредка хватаясь за перила (цвета советского борща).

(– Ты чего как не петербуржец? Не падик, а парадка.)

– Херасе, парадка!.. Фух… Варя сказала, на последнем, да?

(– Угу.)

Финальная площадка обнадёживающе замаячила: с балюстрады смотрели три музы – отполированные, неприступные. Ещё придерживая нос (хотя кровь перестала), Будимир посмотрел на них вопрошаючи, – но пустые глазницы безмолвствовали. Тогда он выбрал дверь наугад, зажал, насмерть, звонок, прислонился к косяку – (потный, грязный, задохшийся) подбоченившийся кавалер – и закрыл глаза.

(– Ты понимаешь, что с ней нельзя говорить по-русски?)

– Ну да. – Будимир не отпускал кнопки. – И что делать?

(– Говори по-английски.)

– Чего?

(– Не чего – а «what».)

– Я в школе французский учил.

(– Чего?)

– Правило прецедента!

– Кто там? – раздалось раздражённо сквозь плюш двери.

Будимир вышел перед дверь, стараясь улыбаться:

– Доброй ночи! Я сыщик, веду Дело о Сбежавшем Молоке, мне нужно допросить Аврору.

– Покажите удостоверение.

– Конечно! – Будимир сложил фигу и сунул её прямо в глазок.

– Подождите, я что-то не могу рассмотреть.

Держась за ручку покрепче, дверь приоткрыла заспанная тётенька музейного вида, в халате – Будимир вместе с дверью вытянул её на площадку (беспомощный шарк тапочек) и молча проскользнул. Теряясь в передней, Будимир спешно, но удивительно спокойно прошёл один коридор, другой коридор – пока не оказался у двери, из-под которой щёлочкой бил немощный свет.

– Она там? – прошептал он, слушая (тётенька, видно, решила заночевать на балюстраде в обнимку с музами).

(– Да. Только ты лишнего, пожалуйста, не говори.)

– Ха! А ты французский, что ли, не знаешь?

(– Господи, и зачем я вообще начал этот роман?..)

С нежною робостью, Будимир приоткрыл дверь в круглую комнату: с одной стороны – печка с изразцами (изумрудные жуки), с другой стороны – шкаф, весь состоящий из книг, с третьей (хотя какие стороны в круге?) – рабочий стол с зелёным сукном и портретом Ахматовой, с четвёртой – несметные окна до пола, с пятой – цветочная ширмочка. И сквозь тусклый свет кальки: тень изголовья, профиль Авроры – и кошачьи ушки на животе.

Будимир тихонько вшагнул и притворил за собой дверь. На цыпочках (насколько позволяли ботинки), приблизился к ширме: он не очень боялся её разбудить – ему вообще казалось, она не умеет спать. Заглянул: с распущенными карими волосами, длинной шеей (и две родинки), Аврора лежала на высокой подушке, закрыв измученные глаза. На груди – раскрытая книжка (Набоков – «Бледный огонь») и мурлычет Булейжайк. Изогнувшись глупо, Будимир готов был любоваться так час, два, вечно, – но Аврора резко открыла глаза и подскочила, одеяло подхватив к самому подбородку.

– Bonne nuit, chère Aurora! La nuit est un moment magnifique de la journée.¹³

– Что ты…

– Silence! Pas un mot en russe, pas un mot! Le russe est la langue des morts pendant cette nuit.¹⁴ – Он вышел из-за ширмы (попеременно то девая руки по карманам, то решительно скрещивая их на груди).

– Aber Budimir, – сказала она, подтянув одеяло уже до носа, – was machst du hier und warum auf Französisch? Was ist an der Bar passiert? Bist Du in Schwierigkeiten?¹⁵

– Aurora, tu n’as pas besoin de cacher tes charmes, je ne les regarde pas, je ne suis pas pour ça, juste… – Он демонстративно отвернулся к стулу и опёрся, как приговорённый к казни. – Je t'aime comme une princesse détenue dans une tour, comme un érudit aime la vérité, comme on aime un mot préféré, comme une icône qui fait des miracles! – Он дико заходил по комнате: не видя ничего, кидая руки в разные стороны (Аврора испуганно следила из-за ширмы): – Je t'aime comme un paysan aime l'aube, je t'aime comme un nageur aime le souffle, comme on aime la mère, un enfant, une sœur, comme un coquillage, comme un rayon de soleil: j'aime ton silence, ton rire, ton épithélium et tes os, ton âme, ton intelligence et ta bêtise, ton intimité et ton inaccessibilité…¹⁶

– Halt!¹⁷

(– Чего??)

Но Будимир не мог остановиться, никак (он был уже совершенный паровоз) – он лихорадочно метался и всё смотрел ниц выпученным взглядом:

– Et je te déteste aussi! Après tout, je suis si égoïste que, par désir vide de m'allonger comme un chiffon à tes pieds, je fais irruption au milieu de la nuit et te mets en terrible danger. Aurora, tu es plus sainte pour moi que la Mère de Dieu, alors mon seul espoir est que je n'ose pas espérer. Mais dans tout « n'ose pas espérer» il y a le mensonge, la tromperie, la moquerie! – Он метнул дерзкий взгляд на неё, вздрогнул как бекон на сковородке – и поскорей уставился в пол. – Oh, ton œil a trop bien vu que dans tout amour il y a un germe de la mort, tu n'as pas voulu éprouver de cette tristesse. Sourires, larmes, espoirs, déceptions… il vaut mieux passer au-dessus de ce spectacle et enterrer ce cadavre à l'avance! Et tu as survécu la mort de l’ésprit d'avance, Aurora, mais je vais te sauver , sauver!!¹⁸

(– Эй! Да о чём вы там??)

– Hör mir zu, Budimir. ¹⁹

Он даже не заметил, как её босые ноги приблизились к его (изведавшим все невзгоды), но услышал запах намытого тела – и медленно поднял взгляд: в чёрной сорочке, бледная как чистый лист, с распущенным, по-детски, волосами, с этой невыносимой ложбинкой от носа до губ – рядом стояла Аврора. Будимир проглотил мучительный ком ужаса (в голову лезла всякая дрянь) и отшатнулся на два шага, отчаянно глядя на неё.

– Es tut mir leid, dass ich Deutsch spreche, aber mein Französisch ist lächerlich… – Она сложила руки комочком у груди. – Hör mir zu, Budimir, es geht… nicht um dich. Du bist nicht schlecht, du bist gut, aber ich habe die Hölle in meiner Brust. Ich liebe Dich nicht. Es tut mir leid.²⁰

Заслышав «liebe», Будимир взлетел на цыпочки, но на «nicht» мучительно зажмурил глаза – проваливаясь под девять земель.

К её бледным ножкам приблизился Булейжайк: он пищал. Аврора нахмурила лоб мучительно и заговорила (с этими нежными шипящими):

– Liebe… Warum wiederholst du dieses Wort so? Liebe ist eine schreckliche Sache, es ist ein Kreuz. Und ich habe bereits ein Kreuz, es ist sehr schwer – und es scheint ein Leben lang. Ich habe noch nie etwas für Jungen empfunden, Budimir, und… Varvara ist mein Kreuz und ein anderes Kreuz ist jenseits meiner Macht.²¹

– Что??? Варвара?? – заорал Будимир. – Варвара????

(– Эй! Вы что там устроили? Я этот поворот на финал берёг вообще-то!)

– Автор, ты там совсем отбитый? Так всё дело в том, что она лесбуха???

(– Я бы на твоём месте так не выражался.)

Аврора смотрела испепеляющим взглядом.

                   ЧДМШШШ

  Он слегка погладил её плечо, не найдя,

  что ей сказать, и только подумал, что

  жизнь и здесь безрадостна.

    Ф. Кафка. Америка

– Господи… Аврора, прости! – Будимир схватился за голову и завертелся по кругу (он горел, как чайник); как-то внезапно, резко – он сел на отвёрнутую постель. – Теперь мы все умрём.

(– Не драматизируй. Если её отец умер от «Вавилонской Блудницы», она скорее всего и так была заражена.)

– О чём ты, Будимир? – Аврора нехотя сделала движение в его сторону (как бы давая последний шанс объясниться). – Зачем этот маскарад с французским? И… что вообще происходит?

Будимир лёг на кровать, закинув локоть на глаза.

– Организация «Страх Божий», – проговорил он обречённо. – Они вывели вирус, который передаётся носителям определённого языка.

– Будя, я не понимаю. Ты от них в баре убегал? – Тут она заметила его кровавые усы. – Тебя били?? Я сейчас. – Она куда-то подорвалась.

– Меня не били… – Он мучительно перевернулся лицом вниз. – Меня телепортировали…

– Перевернись.

– Не хочу… Ай!

Она стала тереть ему под носом ваткой с перекисью, а потом молча стянула плащ и футболку (но не так, как хотелось Будимиру) – обнаружилось примерно восемнадцать синяков и ушибов. С заботой, граничащей с садизмом, Аврора тыкала в самые больнючие места и натирала их вонючей мазью. Оба искренне обрадовались появившемуся делу: можно со спокойной совестью молчать и слушать синий телевизор где-то во дворе.

– Прости меня, – сказал Будимир, смотря в какую-то точку на полу.

– И ты меня прости, – сказала Аврора тихим голосом. – Это всё… какое-то ребячество…

Покончив с пациентом, Аврора ушла к раковине (в этой круглой комнате ещё и раковина умещалась). Будимир напялил футболку и сел на пол – подле кровати.

– И давно ты… это?.. – спросил Будимир как можно тактичнее (особенно тактичным было слово «это»).

– Я никогда не была другой…

– А с Варей – это… взаимно?

– Ты сам знаешь, что нет.

По-домашнему – как-то извечно – Аврора вытерла руки о полотенце (в профиль, в негромком свету – совсем как на фреске). Она взяла со стола пепельницу и шуршащий кисет, подсела к нему на пол и захрустела, готовя самокрутку. Чтобы не пялиться на её ключицы, Будимир уставился в квадратную пепельницу с косыми углами – из стекла мутного как ракушка.

Аврора прикурила от спички и затянулась:

– Я всегда хотела, чтобы у меня был друг мальчик… – проговорила она (как бы не ему, а этому другу) – и выпустила облако-другое.

Будимир глянул на неё и улыбнулся виновато.

– А что с вирусом? – Она отдёрнулась от задумчивого дыма. – Как это – передаётся через язык?

– Да есть один парень – Эдик зовут: он целый ангар иконами отделал, представляешь?.. – Будимир затеребил нитку на джинсах. – Но это так, чисто порисоваться. А на самом деле он хочет язык уничтожить.

– Совсем?

– Совсем, ага. В принципе, остаются телефоны и интернеты, так что понты голимые, – но осложняется всё тем, что мы герои романа: а значит, со смертью языка умрём и все мы.

Аврора молчала, нахмуря лоб недоверчиво (но с тенью какого-то узнавания (как когда вдруг услышишь свой же сон)). Тут к их ногам приблизился мявкающий Булейжайк и стал тереться о носок Будимира (вонючий, как пятый день поезда «Улан-Удэ – Москва»). Рассеянно, Будимир стянул носок и отряхнул ногу – посреди ступни торчала большая белая мозоль в форме сердечка. Они переглянулись с Авророй и уставились в разные углы.

(– Ну вот зачем ты ей рассказал? Я этого совсем не планировал.)

– Да мне насрать. Пусть знает.

Аврора осторожно посмотрела на Будимира:

– А какая у тебя температура?

– Ну вот. Выложишь человеку всю душу, а он: да ты больной, температуру померяй!

– Ты меня неправильно понял. – Тут Аврора опомнилась, схватила с изголовья серый халат и завернулась (всё равно белые ноги торчали). – Ты про роман говоришь в смысле метафоры Книги жизни?.. Или… – В ужасной догадке, она постучала по сигарете. – Или буквально?

– Буквально, конечно. Кровать, ты, я, Булейжайк – состоим из букв и предложений; переходы от твоей речи к моей и к авторской – оформлены тире. – Будимир отряхнул заодно второй носок, и протянул голые пятки на паркете. – А ещё есть сюжет, который мы исполняем. Ну – более или менее.

– Так ты это… та́к видишь?..

– Если всмотрюсь. – Будимир улыбнулся (довольно вяло) и откинулся на кровать. – Вообще, Автор мне как голос является, мы болтаем иногда. Он, конечно, сука паскудная, – но бывает забавный.

(– Спасибо, блин!)

– А что? Разве не так? – Будимир кивнул потолку.

Замяв самокрутку в пепельницу (дым лизнул её пальчики в жёлтых пятнах), Аврора закашлялась. Приложив пальчик к нижней губе (и снова ложбинка…), она опустила свой взгляд.

– Просто я… чувствовала нечто подобное, когда жила в Йене.

– Да?? И прям голос?

– Нет, что-то другое… Знаешь, как бы в углу зрения. Я тогда читала Якоба Бёме. Месяц ни с кем не виделась и молчала – не хотела заниматься ненастоящими делами. Иногда я уходила в лес и разговаривала там с Гёте…

– Но читала Бёме?

– Ну да.

– А говорила с Гёте?

– Да.

Аврора подвернула ногу – Булейжайк юркнул к ней в изгиб колена.

– Кхм-кхм, – прокашлялся Будимир. – Но тогда при чём тут Якоб Бёме?

(– Ты чего прикопался, Будимир?)

– Я же не говорю, что слышала твоего автора, – Аврора улыбнулась утомлённо. – Просто – чувствовала нечто похожее. Что… в Вечности мы все уже мертвы, но есть какая-то волшебная ручка, которая не даёт этому рассыпаться. Как у Айги: «время падает на землю более-зримым: снег»… Хотя Блок всё же ближе: Прекрасная Незнакомка, София…

                       ШД

  Рассудок промолчал, как идиот.

    В.С. Соловьёв. Три разговора

– Нет, а София тут при чём? – Будимир прикрикнул в потолок. – Эй, Автор, у нас тут Соня какая-то нарисовалась?

(– Будимир, не позорь себя. Неужели ты не видел икону София Премудрость Божия?)

– В индийской тюрьме только Кали была!

Аврора молча гладила Булейжайка (к чему отвечать на вопросы безумствующих смердов?), уставившись в одну точку.

– Я тогда спиды нюхала, – сказала Аврора вдруг.

– Ха-а-а! Так это многое меняет!! А то говоришь – Бёме, Бёме…

– Нет, нет! Бёме был до того. И Гёте. Это я уже после, после! – Она зазвучала особенно беспомощно. – Я просто хотела вернуть ту ясность. Ясность, которую мне дарило это уединение и прогулки…

– И всё-таки у тебя все долбят… – проговорил Будимир тихо.

(– Ну что поделаешь? Питер!)

– А в Венеции? – Будимир любил иногда щегольнуть тем, что помнит каждую песчинку её биографии (во всяком случае, – то немногое, что знает). – В Венеции эти видения продолжались?

– В Венеции – нет. И с наркотой я завязала. Но… я никогда не думала, что это что-то ненастоящее… Не смогла себя убедить. – Она впилась в него своими чёрными глазами (взгляд этот был – какой-то необъятный шар) и прищурилась хитро. – Ты знаешь, что ты разговариваешь как полицейский?

– Сюжет обязывает.

– Ты всё-таки веришь, что это роман?

С пафосным видом напялив носки, Будимир обулся, встал и прихватил плащ (он очень постарался, чтобы вышло посуровее):

– В любом случае – разница невелика. – Он нашарил рукав. –Ты страдаешь, я страдаю, мы все умрём. Au revoir. Et excuse-moi pour tout.²²

Она смотрела, сострадательно хмуря лоб в гармошку, – и вдруг как-то очень глупо рассмеялась (её томному образу ужасно не шёл этот обычный смех):

– Ха-ха-ха-ха! Ты в этом плаще идти собрался?

Будимир завертел головой, осматривая себя: плащ разрывался буквально на два плаща – чётко по середине спины (один воротник кое-как держался). Сонно мотнув головой, он двинулся вон.

– Погоди, я тебе что-нибудь дам!

Скользнув мимо цветочной ширмы, Аврора завозилась в шкафу (придерживая халат одной рукой). Будимир стоял и ждал, болтая своими удлинившимися полами.

– Вот.

Аврора протянула длинный, с пуговицами, кардиган солидной вязи (коричневый с голубым – в этом северном узоре было что-то от ковра) и бесформенный мятый картуз.

– Но он женский, – проговорил Будимир, охотно принимая (мало того, что подгон – так ещё и от Авроры).

– Это жаккардр, – сказала она пушисто. – Пуговицы по правому борту, но это совсем незаметно.

Затем она повязала Будимиру тряпичный шарф бирюзового цвета (видимо, чтобы он совсем офранцузился).

– Так теплее, – улыбнулась она.

– Спасибо… – проговорил он смущённо, проваливаясь от счастья (куда-то, где нет земель), и крепко её обнял.

Аврора обняла его – тоже крепко – и даже прижалась щекой на плечо:

– Береги себя. И не сходи с ума, – прошептала она (и снова эти волосы – и ясно различимый чернослив…).

Со всех сил, Будимир держался, чтобы не расхныкаться, но тут Аврора – снова – (совсем даже случайно) подставила свой локоток ему в руку.

Будимир оторвался – едва сдерживая дрожь ненависти, – посмотрел ей в глаза – и – вылетел вон, отпихивая слушавшую у двери тётеньку, прошагивая все комнаты прочь, с комом плаща под мышкой.

                        Д

  Был тот смутный час, когда кончается

  ночь и дьявол подводит итоги.

    А. Жид. Фальшивомонетчики

– Блядь тупая! – Будимир сбрыкивался по ступенькам.

(– Кажется, ты только что говорил, она святая?)

– Тупая святая!

Он вылетел из этой роскошной парадки (а всё равно зачуханный велик у почтовых ящиков прикован) и оказался на улице. Чёрный асфальт, чёрная ночь: тускло налево, гулко направо – и зачем-то горят фонари. Шёл мелкий-мелкий снег, но как-то странно, вверх тормашки – как будто бы от земли.

Никого, ничего. Только собственная тень на длинных ногах.

Вспомнив про плащ, Будимир скинул кардиган и содрал шарф.

(– Ты картуз хоть оставь.)

– С чего бы это?

(– Он клёвый.)

Будимир положил руку на картуз и ткнулся в измождённую стену: ветер пронзительно похлопал по спине. Смирившись (и продрогнув), он подобрал одежду и всё-таки переоделся в новое.

На переходе посмотрел налево, посмотрел направо (снова Abbey Road какой-то) – со стороны Таврического, в пятнах, шла корова, бряцая своими индийскими колокольцами (и что-то враждебное во взгляде: как будто бы есть мировой заговор коров). Снег плясал вокруг неё.

– Это что за?..

Светофор помаргивал жёлтым – из ниоткуда вылетела тачка, заскрипела тормозами – Будимир влетел в лобовуху и отшмякнулся куда-то к обочине (картуз отбросило подальше).

Он даже не понял, что произошло, только жалобно застонал:

– Да за что-о-о-о??

(– Тут какая-то сложная цепь кармических последствий того, что ты весь роман дорогу перебегал.)

В сломанной позе, Будимир прикладывал ладонь к затылку и смотрел: крови не было, только что-то звенело (и тупая впивающаяся боль).

– Вам помочь? – выскочил пузатый дядька в шлёпках и завис, не отпуская (впрочем) приоткрытой двери.

– Да не, спасибо, я нормально!.. – Будимир приподнялся на локте, чувствуя, как рука бессмысленно дрожит, а всё тело что-то подло колет. – Хотя слушайте – а вы до центра меня не подкинете?

– Не-не-не-не, – мужик моментально полез обратно.

С красными глазами, Будимир держался за звенящий затылок:

– Да я ж нормально попросил! Вы меня вообще на переходе сбили!

– Не могу, парень. Карантин. – Он хлопнул дверью.

– Чего??

– Вирус этот. Везде комендантский час, я и так тут рискую. – Мужик сочувственно высунулся и кинул бинт. – Извини, я правда не могу.

Он завёлся – прерванная песня и детский клавесин запели:

  Пошёл вон, Вавилон!

  Вавилон, пошёл вон!

Машина газанула, далеко унося голос Гребенщикова.

– Нет, ну сука? – Будимир пялился красным огонькам вслед.

(– Если тебя интересует – у него жена рожает.)

– Это не оправдание для моих страданий! Даже иллюзорных.

(– Ты можешь представить, что твоё страдание служит какому-то делу.)

– Очень здорово. Просто зашибись. Спасибо.

Будимир уселся на поребрике, пытаясь унять дрожь: светофор жёлто моргал на этом пустом перекрёстке (и медленный задумчивый снег – вверх ногами). Его затылок вдруг что-то лизнуло – Будимир обернулся.

– Му-у-у-у! – улыбнулась корова ему в лицо и пошла дальше, в ночь – бряцая своими колокольцами.

                       ДШ

  И бредя от подъезда к подъезду,

  переживаешь века.

    А. Белый. Петербург

– Что она здесь забыла? – Будимир уставился на машущий хвостом зад.

(– Я ещё не придумал. А ты зачем в центр намылился?)

– К Варьке.

(– Нафига?)

– Ну не от вируса же твоего мир спасать.

Ночь курилась, падал снег. Забыв про боль, Будимир вдруг бросился ловить снежинки, – но они тут же таяли в ладони.

(– А почему бы и не спасать?)

– Я же типа заражённый. Да и вирус какой-то тупой: так не передаётся, тут не опасен. Без моих соплей разберутся.

(– Но ты же тут главный герой!)

– Единственное, сука, утешение…

Кряхтя, он встал, подобрал картуз и мимо бинта захромал к башне.

(– А тебя не смущает, что для того чтобы рассказать об этом вирусе, тебе надо заразить человека?)

– Есть интернет, маски, телефон. Не бузи, Автор, – разберутся.

В парадной он повернул к почтовым ящикам и подёргал велосипед (прикован накрепко). Будимир сел возиться с барабанчиком замка́.

– Слушай, – проговорил он, крутя цифры наугад, – а почему сейчас с Авророй мы разговаривали как-то по-другому, не как с колумбийцами?

(– Тогда испанская речь исходила от меня и передавалась по-русски, а тут ты решил выпендриться и французский получился по-французски.)

– Но почему?

(– Видимо, его ты знаешь лучше, чем испанский.)

На комбинацию «четырнадцать – восемьдесят восемь» замок крякнул. Будимир посмотрел по сторонам и взялся за высокий байкерский руль.

(– Но ты же исповедовался…)

– В твоём романе невозможно не грешить.

Отпинывая дверь, Будимир вывел дряхленький велик в эту облезлую зиму, запрыгнул (равновесие пошатывало), оттолкнулся правой ногой раза три – и поехал, немного запинаясь и вихляя рулём.

– Ха! Я лет с пятнадцати не катался!

В совершенной эйфории (боль просто исчезла), он крутил педали – слегка ещё путаясь в передачах – в пустынную Тверскую, мимо старообрядческих кокошников (небо густо замешано). Вдруг – Будимир затормозил, достал плеер, воткнул один наушник и погнал направо – под дымчатый свод.

Звучали Swans – тягуче-шаманские потусторонние вихри, ослепительно-чёрные, беспросветно-белые – снег и ветер хлестали прямо в лицо (картуз грозился улететь, но сидел крепко – даже впивался). Всё жмурясь к обочине, Будимир выехал на Суворовский проспект, пустынный как Минск. Жёлтые фонари, синее небо – сливались в зелёной гармонии.

– А я, кажись, понял, почему Питер такой жёлтый! – прокричал Будимир на лету.

(– Ну?)

– Классно с ночным небом сочетается!

(– И с водой тоже.)

Swans зависли на одной ноте (минут уже десять), а снег всё лепил – сверху вниз, снизу вверх – не допадая до земли и оседая в мокрую кашицу: руки дубели в мёртвой хватке. Пролетали дома и Советские – а когда-то Рождественские – улицы: все как на одно лицо. Пески неуловимо походили на центр любого другого городка (с той разницей, что в Любом Другом Городке таких только два километра центральной улицы: а здесь – Пески).

Несясь в мглистую даль (подрагивавшую миражно), Будимир иногда гудел, тарахтел и подвывал, изображая мотоцикл, – и с удивлением замечал, что машин-то две-три штуки на проспект, а людей вовсе нет. Окна спали чёрным сном, тротуар безмолвствовал вывесками булочных, пиццерий, продуктовых (для кого это всё?) – в мокрых отражениях асфальта. Будимир уже прямо ехал по белой прерывистой линии и смеялся как дуралей.

В наушниках вдруг объявился старец с потешными гитарами и барабанами (какой-то раздирающий звук):

    Всё это с тобой –

  Странные ритуалы круговых циферблатных движений…

– Что это такое? – крикнул Будимир, озираясь на догонявшую машину.

(– Егор Летов.)

– Бля! Только не это.

(– Не любишь, что ли?)

– Просто ненавижу!

Навстречу – вдруг – проехал велосипедист в понтах и форме «Тур де Франс» (смерив взглядом с задранным носом). Будимир махнул ему рукой – довольно слабо ощущая солидарность – и полез за плеером в карман.

  Пыточное колесо-о-о – полетело вспять!

  Пыточное колесо-о-о – полетело вспять!

Пока смотрел в подслеповатый экранчик – руль дёрнуло вправо – (кое-как) джип-убийца объехал его и крепко обгудел. Будимир встряхнулся:

– Да ну нахер! – Он выдернул наушник и сунул за воротник.

Снег как-то незаметно совсем уже стал дождь, а с Невы – выполз жидкий туманец. Переехав уже несомненно большую улицу, Будимир проскочил микро-Арбат, медные дрожки (на них восседал негр в феске), выехал на Невский и затормозил. В сторону Лавры, налево, тянулся старый проспект (где Невский не такой уж и Невский), а направо – тот самый (где всё захожено до дыр – и всё равно что-то новое находишь). Прямо перед глазами – египетская стела и площадь, загребающая объятие (флэшбеки из Тбилиси): сверху бьют светом экраны, а под белыми буквами «Московский вокзал» – мёрзнет парень в рыжей куртке, руки в карманы.

Для параду объехав круглый вестибюль метро, Будимир выехал на проспект (но из столовки не раздавался круглосуточный музон).

                      ДШШ

  Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном.

    А.А. Блок

Из стремящейся дали смотрелся неумытый туман.

Невский, даже в самую скверную погоду гоняющий по своим тротуарам хоть пару или тройку чудаков, – всех вдруг капризно разогнал с этого вечера. Плелись жемчужины фонарей, всё было напудрено и наряжено, все возможные и невозможные вывески сияли – для никого: витрина Петербурга смотрелась сама в себя. И видела изящно очерченные фасады (такие же одинаковые), чёрно-синее небо (бездонное), полное отсутствие машин, зевак, нещадный ветер с четырёх сторон – и кажется: только легонько подуй – и слетит весь этот туман, как не было никогда.

Будимир гнал по середине тротуара – неуклонно: как по коридору.

(– А почему не Маша?)

– Что?? – Он чуть не зарылся.

(– Если ты Авроре мстишь – то почему не Маша?)

– Ха… – Будимир задумчиво убрал правую руку с руля и положил на колено. – Да я… не знаю даже.

(– Хочешь нарисуем?)

– Нет!! – чуть не взвизгнул Будимир и удачно объехал светящуюся рекламой остановку. – И вообще – чего ты мне её суёшь? Опять сюжет?

(– Да нет, что ты так сразу? Мне просто логика твоя интересна. Тебе разве нравится Варя?)

– Нет, конечно!

(– А ты к ней едешь.)

Будимир немного покрутил педали в тишине. Потом сказал:

– Как минимум – я хочу есть.

В золоте окон чудились лики (пластиковые рамы, оклады из штор…) – очерк Фонтанки сиял, дождь всё лился, а в синей дымке Аничкова моста – четыре взъерепенились коня. Рядом (какой-то родной) – пыхтел мордастый автозак, а в нём никого (похоже, комендантский час соблюдали даже менты).

Вдруг Будимир заслышал грациозный цок-цок. Подпрыгивая в седле, прямо по середине дороги, неспешным аллюром навстречу шла девушка с роскошной шевелюрой – на белом, чудногривом (как в рекламе шампуня) коне: тот ржал с довольством то и дело (пустой Питер даже лошади по душе).

Пролетая мимо, Будимир им отсалютовал, – но надменная девушка не обратила внимания.

– Сучка! – бросил Будимир втихаря.

(– Вообще-то у неё борода.)

Будимир кинул взгляд через плечо, – но далеко уже было.

Зелёные фигуры с морского дна, притулившаяся за парком Александринка (пара брызгающих машин всё же проехала), Гостиный двор, башня с шапкой из проволоки – Будимир попытался рассмотреть белый циферблат, но – мимо (ночью – неподвижное время) – мимо спрятанной в зазор базилики Екатерины – мимо! – в такую неприлично трезвую Думскую.

– Сегодня ж пятница… – Он оглядывал пустые бутылки, пакеты, пятна какой-то бурды сям и там: и чем дальше – тем мертвее, тем сонней.

(– Слушай, Будимир, я тут одну вещь заметил.)

– Ну? – Потряся́сь на брусчатке, Будимир вырулил к удивительно чистому крылу СПбГУ.

(– Я, в общем, в Питер приехал – по твоим маршрутам пройтись, – и заодно время посчитал. С момента встречи Авроры на вокзале до момента, когда тебя взяли Чуваки, – прошло, максимум, двенадцать часов. То есть – это что-то около восьми вечера.)

– Но было за полночь!

Будимир проехал мимо своего дома – завернувшегося в туман – и дальше по набережной (тёмная тушь канала: обмылок луны плещется).

(– Да, было за полночь.)

– И что это значит? Время ускоряется?

(– Пока не могу сказать.)

Без людей ночь хороша особенно (но и тревожна – и тревогой прекрасна, до судорог). Тень тени бегала из перекрёстка в перекрёсток, бессмысленные светофоры сменяли цвета, дома смотрели друг на друга озяблыми огоньками, а дряблые фонари давали дороге существовать: даже дождю надоело мазать картину – принеся пару извинений, он перестал (но размытость осталась).

А Будимир совсем разрезвился – он привставал на педалях и ехал, раскинув руки (секунд даже по десять). Навстречу – шли молодые ребята: человек пять, в польтах, с колоссальной чёрной репой в руках.

– И-а! И-а! – мычали они в унисон.

Взглянув вопросительно, Будимир вырулил на Сенную (без рядов и без сена) и покатил по Садовой. Нахмуренный Юсупов сад, галдящие чайки и каланча – улица вырастала всё таким же коридором: можно повернуть влево – и будет такой же коридор, можно вправо – и снова, он же.

– Слушай, Автор, я давно хотел спросить. А что это за бегущая строка иногда появляется?

(– В смысле?)

– Ну когда я на Невский выезжал, например, – «Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном».

(– А! Это эпиграфы. Ты что ли их видишь?)

– Иногда. А тебе не кажется, что их многовато?

(– Отстань!)

Мимо Семимостья и Морского собора (голубая свечка – за здравие всех грешных), мимо «Пятёрочки» из стекла – он въехал на Покровский остров. Ничуть не запыхавшийся (только колено вдруг щёлкнуло), он крутил и крутил – прямо в круглую площадь. Элегантно выписав дугу под серой башенкой, Будимир юркнул в Канонерскую улицу.

(– Ты откуда дорогу знаешь?)

– Да я полтыщи раз тут был. А ты что думал – я просто так Покровку терпеть не могу?

                     ДШШШ

  А побег – об этом ещё будет время

  подумать.

    Кобо Абэ. Женщина в песках

В голубоватом доме показалась арка для карликов; дальше – улица утыкалась в башню с стеклянной грудью. Будимир затормозил (он перекинул ногу через раму ещё на ходу) и спрыгнул – велик утянул его вперёд шага на два. Заученным движением, он потянулся к панели с кнопками и настучал какие-то цифры от балды – дверь запищала.

(– Ты б Варю, может, предупредил?)

– У меня на телефоне по нулям.

Подхватив велик под уздцы – колесо поцокало в воздухе, – он прошёл во дворик (на карнизе голуби сидели, как в амфитеатре), повернул в распахнутую парадную и зазвонил в первый попавшийся звонок.

Не сразу – открыла Варя (она жила на первом) в огромной футболке из серой парусины, с подслеповатыми, неузнающими глазками:

– Будимир??

Молча – он прошёл и прислонил велосипед рулём к стене.

Это была чёрно-белая студия размером с довольно хорошую кухню: здесь как-то умещались столик, стул, раскладное кресло и мини-кухня с микро-холодильником и нано-плитой: над раковиной повисла как-то пахнущая плесенью посудница, а вверх уводили растрескавшиеся липкие ступеньки – там был второй как бы этаж (фанера с матрасом).

Вдвоём здесь было, в общем-то, и ничего, – но не вдвоём с велосипедом.

Варя стояла, не зная, раззеть ей рот, пойти спать или чай приготовить. А Будимир зыркнул по сторонам, увидел на крючке медицинскую маску, и тут же схватил – резинки остро впились за уши.

– Короче, план такой, – заговорил он, оправляя маску на носу. – Женимся, едем в Сибирь, рожаем двадцать детей.

Варвара постояла немного (один глаз ещё досматривал сон).

– Ну. Можно, – сказала она. – А что-то случилось?

– Смертельный вирус, распространяется через русский язык, – буднично сообщил Будимир и – в кардигане и картузе – сел на скрипучий стул (озябшая батарея грела, но как-то сыро).

– Интересно! А маска зачем?

– Ты же не хочешь умереть в один день?

Варвара пожала плечами (её пышные волосы как бы тлели и расцветали). Протиснувшись мимо велика, она посмотрела под лестницей.

– Ну рюкзак-то у меня всегда собран, палатка двухместная… – Она тягуче зевнула. – У тебя ж спальник есть?

– Не-а. Буду спать в одежде.

Она встала – задумчивая утка, – и резко сказала:

– Так! Я щас помоюсь. А ты пока чай попьёшь.

Будимир солидно кивнул, задрал голову и раскинул локти (как будто сидел так всегда). Глядя куда-то в угол потолка и стены – с изящной паутинкой, – он заметил, с дрожью, что обои свиваются в город: карнизы, окошки, крыши, лесенки, виадуки, дворики, карнизы, окошки, крыши – всё это кружилось, переходя из одного в другое, безо всякого смысла, монотонное месиво… И поверх него – прибитые на жёлтые и красные кнопки, фотки из автостопов: горы, озёра, леса, пустыни, горы, озёра, леса, пустыни…

– И на кой хрен дрочить на воспоминания? – пробормотал Будимир, вглядываясь в одну (это был Эверест).

– Ты что-то сказал? – Варя разливала кипяток.

– Говорю – паспорт не забудь. А то не поженят.

– Ага. – Она застыла (с чайником в руке), пусто глядя в эти настенные фотки. – Мне сейчас такой сон снился: сижу я, короче, на рынке и смотрю на арбузы. А потом приходите вы с Лёней и начинаете меня арбузами пичкать.

– Похоже на меня.

– Да ваще шакал. Тебе гречу греть?

– Не. Так поем.

На столе очутилась холодная миска слипшейся гречки и дымящаяся кружка. Обжигаясь, приподымая маску, как носик, – Будимир прихлебнул.

– Какой чай интересный. – Он хлебнул ещё. – Малиновый, что ли?

– Ага. Я его на помойке нашла.

Будимир плюнул чай в гречку:

– В смысле – на помойке?

(– Я напоминаю, Будимир, твой социальный статус – бомж…)

– Капец, зажралися вы дядя! А как мы фригу вместе собирали, а? а? – Варвара с полотенцем застыла в проёме. – Я как в магаз с деньгами захожу – мне всегда прям стыдно, что я то же самое могла на помойке найти. Аж до слёз.

Будимир понимающе качал головой и думал, что от Авроры такого вздора он бы не услышал (зато услышал бы другой).

– Ты, кажется, мыться собиралась?

– Ага.

Она щёлкнула дверью, включила душ и стала что-то петь (без голоса, без слуха, да ещё и Макса Коржа). Будимир содрал маску, бросил картуз и вздохнул глубоко. Достаточно неохотно, он покосился на чай, на голую гречку, – но всё же отхлебнул и продолжил жевать.

                      ШМ

  Петров на всякий случай насупился –

  он не любил, когда над ним непонятно

  шутили.

    А. Сальников. Петровы в гриппе

    и вокруг него

(– Ты сам-то паспорт не забыл, жених?)

Поелозив в кармане, Будимир выложил на стол избитый, надорванный бурый паспорт с двуглавым орлом.

(– Даже не посмотришь?)

– Зачем? – Он тщательно жевал гречку.

(– Боишься?)

Хмыкнув, Будимир одной рукой отлистнул на самую плотную страничку: Лебовски Будимир Максимович, тысяча девятьсот девяносто пятый год рождения, город Воронеж… Нормальный паспорт – и фотография нормальная: тощее лицо с насмешливой складкой лба, плюющимся носом, беспорядочным причесоном, недоверчивым (каким-то монгольским) прищуром и – до самого пупа – бородой опричника.

Медленной рукой, Будимир дотронулся до подбородка – и сразу же ткнулся в жестокие заросли.

– Ну твою ж ты ж мать!! – Он вмазал паспортом по столу. – Это просто издевательство!

(– Я не виноват, что ты своей внешностью не интересовался!)

– Теперь понятно, почему меня Аврора отшила…

Первым попавшимся ножом он срезал это безобразие, затем намылил подбородок (мыло оказалось хозяйственное) и стал бриться – с вытянутой шеей, бегая через велик до зеркальца на двери́.

– Вот ты скажи мне… – бегать было чудовищно неудобно, – зачем ты это сделал?

(– Чтоб не скучно.)

– Если ты в смысле занятия – меня вполне устраивала гречка.

(– В этом-то и дело! Комфорт развращает.)

Ощетинившиеся волоски всё равно торчали сям и там, но с бородой было покончено (теперь Будимир походил на инженера с сизого бодуна). Тут вышла Варя, в распаренной футболке, с чалмой на голове – Будимир деликатно отвернулся в мутное окно, чтобы не мешать её сборам.

Белые прожилки пустоты фактурно переползали в пустую пустоту… Через какое-то время ему надоело разглядывать кальку окна, и он спросил:

– Ты сегодня ела картошку?

– Чего?

– Тебе в прошлый раз не понравился вопрос «как дела?» – я решил спросить что-нибудь поконкретней.

Он обернулся: уже одетая (чёрный костюм ниндзя), вся в ямочках, Варя кругло хохотала (и волосы-водоросли), – но вдруг оборвала:

– А ты зачем побрился?

– Да так. Надоело.

Они стояли, напряжённо глядя друг на друга. Резко молчали.

Увидев на столе маску, Будимир вспомнил и поскорее нацепил.

– А ты не агент? – спросила Варвара.

– В смысле?

– Ну. Чуваков.

– Ты знаешь про Чуваков?? – он было подался в её сторону, но замер.

Всё застыло. Варя странно посмотрела (и снова – дым в глазах).

– Я не поеду с тобой, – проговорила она тихонечко. – Это не по-братански… Ты с Лёней, ты с ними со всеми!..

– Да не знаю я Лёню никакого! Автор, ну что за херня??

(– У неё паранойя, говорю же.)

– Потрясающее объяснение!! – Он пролез мимо велика и стал обуваться. – Давай, погнали. – И схватился за руль.

Варвара не двигалась.

– А ты точно не хочешь принести меня в жертву и съесть моё мясо, чтобы вечно быть молодым? – спросила она (как маленькая).

– Иногда меня посещают мысли, что съесть хотят меня. Давай, погнали.

                       ДМ

  На свете счастья нет, но есть

  покой и воля.

    А.С. Пушкин

С какой-то удивительной (даже отвратительной) покорностью, Варя ещё раза два протёрла голову полотенцем, накинула монашески чёрную шаль, достала рюкзак (с серебристой пенкой на боку) и села завязывать кроссы.

Будимир с велосипедом ждал за дверью, в маске – строгий, как врач:

– А хозяйке ты что скажешь?

– Что уехала к бабушке.

– А бабушке?

– Что уехала на Хибины.

– А Богу?

Варвара медленно подняла взгляд – и снова к шнуркам.

Они заперли дверь, положили ключ под коврик и вышли во двор. Колёса, предвкушая, пощёлкивали.

– Только мы в ЗАГС сначала, хорошо? – сказал Будимир.

– Ладно. А мы на велосе, что ли? – спросила Варвара, надевая вязаные перчатки (у них ещё пальцы отстёгиваются).

– Ну да. Я на педалях, ты на сидушке.

– Да ну – неудобно же. Давай лучше на товарняках?

– Ну лады.

Будимир бросил велик посреди асфальта: тот звякнул и жалобно перекрутился, – а они вышли из арки. Налегке, в плюшевом кардигане и картузе – рядом с Вариным рюкзаком, – Будимир походил на её шофёра.

Они свернули во дворики. По сырому синему утру (как в детстве, когда проснулся до школы), мимо гирляндного феникса на доме (днём он мёртв, но ночью зажигается опять) – к набережной. И небо, расколотое надвое: с одной стороны – фиолетовая ночь, другая – уже набирается света. Людей не было, даже собак не выгуливали, – только вредная ворона бурчала у себя на ветке.

– А ты ж не против на Новую Голландию зайти? – сказала Варя, цепляясь в лямки рюкзака (шаль накинута на голову – как платочек, – и всё равно волосы свисают мокрой ивой). – Я деньги забрать хочу.

– Ага, давай.

По грациозному мостику (дальний конец Грибоедовского), мимо стихших фонарей и холостых светофоров – к круглой площади с крестом вместо храма: а вокруг – дома-голодранцы с нахохлившимися купцами…

Ни машин, ни шагов – только две бродячие собаки.

– Как думаешь, это ничего, что мы обет нарушаем? – спросила Варя, очень серьёзно.

– Какой ещё обет?

– Ну Непальский наш. Не врать, не пить, не жениться – вот это вот всё.

– Ха-а-а-а!

Будимира вдруг скукожило, сложило и разодрало от этого смеха: он хохотал как припадочный – и пустая улица смеялась громким эхом (как-то даже неприлично). Варя посмеялась тоже, но самую капельку.

– Ха-ха-хя! – не унимался Будимир. – Так ты меня, Автор, ещё и буддийским монахом сделал? Ха-хя-ха!

(– Ну, строго говоря, никто не заставлял тебя давать обет.)

Варя похлопала его по плечу – Будимир опомнился и встряхнул головой.

Как-то незаметно, они вышли к пустому берегу Пряжки: незатейливый скат – ни забора, ничего – простецкий простор и голый изгиб. Мимо квартиры Блока, повернули на Декабристов (дома проросли, вдали пробирался рассвет), а там и на Писарева с кирпичным зданием декорационного магазина (то ли храм, то ли ангар). И всё было как в детстве – когда прогуливал школу, бродил по трём улицам и совершенно так же о жизни размышлял: а улица шла и шла без предела – как будто всегда по ней можно идти, как будто уйдёшь на другую – продолжится эта, уедешь в Катманду – продолжится эта, и даже до́ма, у мамы, – продолжится эта.

– Расскажи о себе, – сказал Будимир, дыша сквозь маску.

– Что рассказать?

– Не знаю. Как у вас там всё устроено. Вебкам-моделей на улицах не узнают?

– Да не, они там чё-то перенаправляют: по России и Украине нас ваще не показывают – всё за границу только.

– То есть, чисто теоретически, в Южной Америке мы можем встретить твоего донатера?

– Ну да.

– Недурно…

За изумрудным домишкой-ларцом показались перила Мойки и острый уголок Новой Голландии – красной, ощерившейся. Мимо цветастого рядочка домов (довольно тоскливого в отсыревшем утре) они подошли к мосту на саму Голландию. Возле него стояла чёрно-белая будка пограничника – Варя протянула свой пропуск. Их хмуро обсмотрели.

– Вас разве на удалёнку не перевели? – Охранник надвинул кепку.

– Она телефон забыла, – прибавил Будимир.

– Ну ё-ёпть! – протянул охранник сочувственно. – Ладно – вы только маски наденьте.

Варя для виду покопошилась в кармане, а они уже прошли: по ровно вымеренным лужайкам без травы, мимо загончика для курящих – к зданию, круглому как цирк (в народе – Бутылка).

– Ты, наверное, тут подожди. А то у нас тоже охранник. – Варвара скинула рюкзак и вошла в сонное здание.

Будимир лениво осмотрелся: в отдалении, у лужайки – группа пенсионеров исполняла странные движения навроде гимнастики (их было двадцать четыре человека). Носком он отпихнул рюкзак к стене, потянулся и смачно зевнул.

– А ведь интересно получается – даже и грех теперь какой-то ненастоящий, – протянул он, с руками на макушке. – Ну покажешь грудь на камеру, ну подрочишь – всё равно ж не реальный бордель.

(– Да в общем-то, всё ненастоящее.)

– Ну у тебя-то другое дело: материя, там, физика. Куда ни плюнь – романы, бабы, алкоголь…

(– Не идеализируй. Это абсолютно такая же тюрьма.)

– Хорош гнать.

(– Да нет, правда. Сидишь, пытаешься сделать что-то настоящее, а всё равно постыдно требуешь внимания, всё равно ты такая же вебкам-проститутка. Ну хорошо – издаёшь ты книжку: становишься как бы писателем, у тебя появляются как бы читатели. Проходят годы, ты уже мэтр – профессиональный писатель, в союзе состоишь!.. И тебе вдруг звонит не очень смышлёная девочка: «Ой, а как вы это делаете?», – а ты штаны поправляешь и затираешь, как Лев Толстой: «Сажусь и пишу! Сажусь и пишу!». А на самом деле нахер ты никому не сдался. Вернее, может и сдался – но как-то не так, может и читают, – но как-то не те. И по-настоящему тебя никогда не поймут – просто потому что они не ты.)

– И зачем тогда писать?

(– Иначе совсем тоска.)

Мелко подрагивая, Будимир сунул руки в вязаные карманы – слегка даже скучая по плащу – и уставился по сырым сторонам.

– Да уж…

Пошаркав ногой, он достал плеер и врубил Death Grips:

  Everybody's knowin'

  Where ya think you're goin' ain't goin' nowhere!²³

Негр орал, басы расхреначивались, хотелось набить кому-нибудь морду (совсем слегка), а пенсионеры продолжали исполнять свою странную гимнастику – поразительно бестолковую. Тут Будимир всмотрелся и вдруг понял: они танцуют под музыку в его наушниках…

  I’ve seen footage! I stay noided, I stay noided.

  I’ve seen footage! I stay noided, I stay noided.²⁴

Вдруг – один старичок приблизился, как-то избоку, и что-то скорбно зашамкал (лицо соткано из рытвин). С ужасом узнавая себя же, но только изжёванного временем, Будимир выдернул наушник:

– …тогда-то у меня первая жена и умерла. Потом вторая умерла, и третья тоже умерла. Дай Бог им всем здоровья…

Забыв про рюкзак, Будимир просто развернулся и побежал, – но тут же врезался в Варю (подпрыгнув, как на подушке безопасности). Она треугольно улыбнулась деду, подобрала рюкзак – и они пошли вон от этого красного кирпича и бумажных гирлянд.

                      ДМШ

  Я думал: вольность и покой –

  Замена счастью. Боже мой!

  Как я ошибся, как наказан!

    А.С. Пушкин. Евгений Онегин

– Как всё прошло? – пободрее сказал Будимир, мельком глянув на конверт у неё в руках (но в уме сидел дед). – Они разве не закрыты?

– Да я из кассы взяла, – ответила Варвара, оправляя рюкзак. – Нам всё равно задерживали. – Она подтягивала лямку туда-сюда и вдруг сунула ему конверт. – На. У тебя пусть будут.

Вполглаза посмотрев на содержимое, Будимир чуть не подавился:

– Это сколько тут?

– Сто пятьдесят тыщ, чё, – ответила Варя (как нечто совершенно естественное). – Это в кассе столько было – у нас же магазин ещё. А так зарплаты не очень. Ну они реально шакалы, я тебе отвечаю.

– Вот как… – Он приподнял картуз, положил деньги на макушку и закрутил картуз обратно.

Они вышли на площадь Труда (с стеклянным глупым кубиком). Щуря глаз, солнце карабкалось вверх, Благовещенский мост вонзался в сизую даль и какой-то рыжий абрис – стелился по ней.

Будимир и Варвара перешли сияющую – в бликах – дорогу (пустую, бездушную) и мимо дворца зашагали к воде. Будимир думал про мост (какая жизнь до него была! – ни Индии, ни тюрьмы…) и хмурился.

– Варь. Я тебе одну вещь хотел сказать…

– Ага? – Она улыбнулась беззащитно.

– Мы герои романа.

Мимо проревел мудак без глушака (он ехал в больницу к жене).

– Что-что? – Варя переспросила.

– Мы герои романа!

– Цветы, цветы!!! – Женщина с баннером «Цветы» материализовалась из-за решётки дворца.

– Что ты говоришь? – переспросила Варя, отпихиваясь от неё.

– Мы…

Будимир запнулся и посмотрел по сторонам – тут ему в горло угодила муха (как-то умудрившись залететь под маску).

(– Ты зачем ей это говоришь?)

– Ну она же лучше, чем стены, – прокашлял Будимир и выплюнул муху.

(– А потом у неё будет параноидальное «всё сходится» – тебе это по барабану? Представь, я бы к тебе пришёл и сказал, что ты второстепенный персонаж?)

Варя вопросительно кивнула.

– Ладно, забей. – Будимир сунул руки в карманы.

– Ты не боишься, что у тебя крышня совсем поедет? – спросила она.

Он не ответил – только что-то профырчал.

Молча, они прошли мимо заманчивой Галерной, мимо отеля с какими-то фонариками и вышли к постепенной Неве (домишки Васильевского насторожились). Не глядя на воды, объятые рассветом (первые полосы скользили по чёрным волна́м), Будимир упрямо шагал по прожекторам, вделанным в пол – потусклым: какого-то мутного цвета.

– Вот мы умрём, а рассвет останется. – Варя глядела на воду, на небо – вовсю. – Ахринеть…

Будимир молча наступал на прожекторы.

– О чём думаешь? – спросила она незатейливо.

Будимир смерил Варвару мрачным взглядом – в костюме ниндзя, в улыбке, пышную, конопатую, с рюкзаком – и почувствовал сосущую тошноту:

– Тебе честно сказать?

– Конечно!

– Думаю я о том, что ты какая-то низшая форма существования: примитивная, неинтересная, тупо жрущая эту жизнь, – сказал он совершенно хладнокровно. – Ты ничего лучше не придумала как вебкам-моделью стать!

(– Но это ты её туда отправил!!)

– А мне казалось – сюжет!!

Он замолчал (чувствуя подпрыгивающее удовольствие несправедливых слов), Варя сжалась в комочек и отвернулась к Неве: крохотные дома той стороны сливались в один, бесконечный:

– Я вообще-то деньги бабушке посылала… Она неходячая.

– О, я персонаж и у меня должна быть сюжетная арка! О, она такая-то и такая-то!! – плевался Будимир сквозь маску.

(– Ну хорош, Будимир. Перебор.)

Как разбитая чашка, набравшаяся гордости, Варвара вдруг остановилась и проговорила (дрожа голубыми глазами, краснея ужасно):

– Ну и… зачем нам тогда жениться??

Остановившись, Будимир с ухмылкой посмотрел в её гневные глаза, щёки бурундучка, два дурацких зуба, волосы принцессы (свисающие из-под шали), взял её за руку, и поволок – как бы в наручниках:

– Всё в этом мире омерзительно: так не всё ли равно, что именно делать?

Показались виноградные колонны и мраморные ступеньки – ЗАГС номер один. Потянув на себя торжественную дверь, они вошли.

Лестница чем-то походила на свадебный торт: всё – в золоте, всё – в завитках, всё – в греческих фигурах (красуются, вьются), везде мрамор и ковры – шаги вязнут.

– А нам можно сюда? – спросила Варвара аккуратно.

Будимир молча ввёл её наверх. Пройдя под атлантами, они встали у роскошно белой двери. Будимир снял картуз (ещё пахнущий черносливом) и переложил конверт с деньгами в карман.

Рядышком, у вазы искусственных цветов (и ненастоящих апельсинов), стоял дедушка, один, – скрестя руки пониже пояса. Будимир осмотрел его с любопытством: лицо было изборождено жизнью (оставившей только пустыню), – но это был не тот, что на Голландии, другой. Поправив маску, Будимир отошёл от него шагов пять – на всякий – и громко произнёс:

– Тут очередь?

– Нет, я об усопшей заявить, – проговорил старичок и осёкся: даже движение сделал забрать слова назад.

Будимир вздрогнул – всё обвалилось – обжёг его диким взглядом – и, пятясь, трясясь как в лихорадке, не говоря ни слова, – сбежал по ступенькам вниз.

– Будимир, ты куда? – долетело до его слуха, но он уже хлопнул дверью.

                     ДМШШ

  Как пастух палкой гонит коров на

  пастбище, так старость и смерть

  гонят жизнь живых существ.

    Дхаммапада. 10:7

У колонн фотографировалась пара в шикарных нарядах (пожениться в Апокалипсис – что может быть прекраснее?) – Будимир угрюмым жестом попросил у них сигарету. Кавалер закопошился в кармане и лучезарно протянул пачку с зажигалкой: Будимир схватил сигарету, сдёрнул маску, щёлкнул и – не благодаря, не кивая – через мёртвую дорогу перешёл к мёртвой Неве.

Облокотившись о грубый мрамор перил, он позволил дыму прогуляться по лёгким – чайки с криком атаковали небо. Будимир курил опустошённо и смотрел в эту чёрную, пожирающую гладь (льдины все стаяли за ночь): а на другой стороне – мелкие – играли в гляделки сфинксы.

Вдруг – Будимир проговорил:

– А что будет потом?

(– После смерти? Гроб, черви, все дела.)

– Это снаружи. – Он затянулся, как потерянный (руки всё-таки дрожали). – А изнутри? Со мной, с миром? Я же тут главный герой.

(– Тебе не понравится мой ответ, Будимир.)

Солнце выглянуло с издёвкой. Будимир выдохнул весь дым:

– Да валяй ты уже.

(– Ну… Как только закончится роман – ты обретёшь покой.)

– И что мне должно было не понравиться?

(– То, что тебе предстоит его жить… не один раз.)

– В смысле?

Он отщёлкнул бычок в реку (воздух подхватил его, унося в какие-то эмпиреи) и навис над перилами.

(– Всё, что ты видишь, существует пока есть читатель. Как только он отложит книжку – нет ни меня, ни тебя, ни Петербурга.)

– Так. И?

(– Пока роман читают – ты ведёшь расследование. И с каждым читателем – ты ведёшь его заново, только не помнишь об этом. Так что по-настоящему всё кончится только когда последний экземпляр истлеет.)

– Пф! Ну напугал! – Будимир харкнул в реку. – Так достаточно просто изгавнять роман, и никто не будет его читать.

(– Но ты перестанешь существовать!)

– Да я как-то не против.

Бросая Неву, Варьку, вирус – Будимир зашагал по набережной.

(– Бунтовать бессмысленно, Будимир. Вспомни Михайловский замок!)

– А нет, сука, ты предлагаешь ту же самую жизнь жить – до сраной буквы ту же самую!! – и радоваться, что новый читатель немножко по-другому её прочтёт?? – Будимир решительно шагал.

(– Но если ты испортишь роман или убьёшь себя – я же заново начну!)

– А я снова убью себя.

(– А я снова тебя сотворю.)

– Иди на хуй!

(– Прости, не могу.)

– Скажи ещё, у тебя свой Автор есть…

Перейдя дорогу, Будимир нырнул в проулок, на Галерную (брусчатка разлеглась европейцем) – и зашёл в дверь с колбасой и мороженым.

                    ДМШШШ

  Иначе насколько ты должен быть

  доволен собой и своей жизнью, чтобы

  оставить все свои стремления и

  жаждать только этого вечного

  подтверждения своей судьбы, решён-

  ной бесповоротно раз и навсегда?

    Ф. Ницше. Весёлая наука

Магазин работал, но как-то втихаря – да и атмосфера была мутная: гречка, хлеб, макароны, сахар, туалетка, презервативы – всё смели начисто (народ подсуетился). Пошатываясь, Будимир шёл мимо холодных и пустых рядов.

(– Нет, серьёзно. Тебя возмущает, что смерти нет?)

– Иди на хер!

(– Но без меня ты даже возмущаться не сможешь.)

– Опять начинаются эти фразочки…

(– Согласись, как-то глупо ненавидеть роман изнутри романа. А верёвку ты даже не ищи – её здесь нет.)

Будимир схватил с полки белый удлинитель с красной кнопкой и пошёл. Уже возле кассы он глянул на ценник: шестьсот шестьдесят шесть рублей, ноль копеек.

– Очень смешно, – буркнул он.

Восколицый недоверчивый мужик пробил удлинитель и молча посмотрел Будимиру в душу (пронзительно-серые прозрачные глаза) – тот вытащил из кармана конверт и, путаясь, выбрал одну пятитысячную. Недоверчивый мужик долго смотрел купюру и общупывал (казалось, сейчас и лизать начнёт), но наконец успокоился и стал выгребать сдачу из кассы – сунув, не глядя, в карман, Будимир хлопнул дверью и зашагал по охваченной свежим рассветом Галерной: она была подтянута, верноподданна и порфироносна – даже странно казалось, что здесь тоже живут.

(– Будимир, ты вообще понимаешь, что угнал возлюбленную своей возлюбленной из интернет-борделя и сбежал прямо из-под венца?)

– Ну я же монах, как выяснилось!

(– А сто пятьдесят тысяч, которые она украла для тебя?)

– Да насрать мне на эти деньги, на! На!! – Он швырнул пачку на асфальт – прямо посреди разметки.

Секунды две посмотрел, как она глупо лежит – подобрал и сунул во внутренний карман.

За гигантской дебелой аркой (вся в веночках и вафельных квадратиках) показался гром-камень, востро летящий, – а на нём Демиург и конь тяжелозвонкий (какой-то зелёный (или же бледный?)) – два копыта задрал. Чуть правее, у накинутой паутины площади, – тяжело врезан просветлённый Исакий: весь в малиновом небе, с золотою гривой (насмешливое солнце на куполе плясало) и утомительными колоннами – слишком огромными, слишком парадными.

Будимир сосредоточенно перешёл дорогу.

(– Подожди. Ты что – в соборе это делать собрался?)

Будимир молча перелез ограждение и оказался прямо под колоннами: пройдя мимо будки с билетами, он подёргал левую дверь (заперто).

(– Прости, но чем тебе фонарный столб не угодил?)

– Люди смотрят, – пробухтел Будимир и попробовал правую дверь (заперто).

(– На улице вообще-то пусто, карантин.)

– Всё равно – театр самолюбия какой-то.

Подойдя к несметной двери, Будимир увидел две медные фигуры в полный рост. В солидной шапочке, с посохом и двуперстием на него смотрел апостол Пётр. Будимир потянул его за палец: дверь медленно отворилась.

                      ДШЧ

  Если всё в мире не более чем притворство,

  Искренна одна лишь смерть.

    Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ

Огромные, размётывающие эхо пространства, разрезы света, мраморные порфиры, жилы из смарагда и – нетронутые иконы («Страх Божий» то ли пощадил собор, то ли никогда им не интересовался): золотом высились багеты великаньей картинной галереи, приделы и ниши сходились в ясной гармонии сводов, а те взбирались и карабкались выше, где их встречали сияющие ангелы – и уже там всех подхватывал в милосердом объятии Сам Христос.

Люстры были загашены, свет тихо лился из окон – и всё, утирая слёзы, говорило: живи! живи!

Придавленный ничтожностью собственного роста, Будимир всматриваться в купол не стал – его помутило (сквозь всё богатство и роскошь зеленовато проступал ангар Видала). Он распечатал удлинитель, бросил упаковку на пол и, бессмысленно пялясь в узор под ногами, зашаркал к нефритовым колоннам и алтарю.

(– Ты понимаешь, что я тебя заново писать начну?)

– А я снова повешусь. И на этот раз – сразу.

(– Но я же заново тебя начну.)

– Ну а я снова повешусь.

(– И мы оба застрянем в этой петле.)

– Ну почему оба? Может, ты успеешь сдохнуть.

Будимир то и дело щурил взгляд в великую пустоту над головой, пытаясь прикинуть место поудачней. Ближе к амвону, он заметил скамью с перекладинами между ножек – без двух минут лестница (очень тяжёлая).

– А чего ты раньше в храме от меня отлетал, а теперь тут как тут – а, Автор? – Будимир нагнулся и поволок скамью с мучительным скрипом (весь купол зажал уши и скорчился).

(– Из уважения к твоему религиозному чувству.)

– А теперь уважения не стало?

(– Теперь это слишком далеко зашло.)

Под громоздящейся люстрой, он поставил скамью вертикально, затянул петлю и подёргал – крепко ли.

– Ты только люстру не роняй, пожалуйста. А то мне же на руку.

Проверив скамью, он полез. Но только Будимир оказался на последней ступеньке и собрался кидать лассо – скамья рухнула: он спрыгнул на задницу в последний момент (по рукам ударило с силой).

– Вот как, значится…

Он подобрал удлинитель и снова поставил скамью – она грохнулась (не дожидаясь).

(– Я тоже могу быть упрямым, Будимир.)

Отопнув скамью, Будимир стремительно зашагал к подсобной двери: он завидел за решёткой винтовую лестницу.

– Как хорошо, что тут открыто! – сказал он, дёргая замок – незапертый.

(– Да что ты!..)

– Наверное, прямо к прожекторам ведёт! – пыхтел он, взбегая.

Так и оказалось. Осторожно держась за оградку крохотного балконца, он переступал чёрные, заспавшиеся прожектора.

(– Ты понимаешь, что я могу испепелить твой удлинитель?)

– А вот и нет, – Будимир перешагивал и перешагивал. – Он несгораемый и защищён от авторского права.

(– Тогда я решётку сломаю!)

– Она супер-прочная, просто неубиваемая – это знакомый Сида её в позапрошлом году менял.

(– Тогда я отменяю правило прецедента!!)

– И всё, что вокруг него нагородил? Ну, Автор, тогда и роман твой нуль.

Продев удлинитель через решётку, он сунул лапку с розетками раз, ещё раз – да затянул потуже.

(– Будимир, я тебя умоляю, не делай этого. Не хочешь останавливать Видала – не останавливай. Не хочешь мир от вируса спасать – не спасай…)

– А! Вот и торги пошли! Не хочу я, Автор! Не хочу!!

(– Послушай, ну а если Аврора передумает, а?)

Крепко держа удлинитель, Будимир перекинул ногу через решётку. Со всех сторон (со страданием) на него смотрели все библейские персонажи. Он поймал себя на том, что занёс руку перекреститься, и едко ухмыльнулся.

– Нет, Автор, ты не понял. – Всё хмылясь, Будимир накинул петлю с вилкой на шею. – Я вообще не хочу.

С широко открытыми глазами – он выдохнул и сшагнул.

Какой-то вой проволокся, и стрёкот – как молоточками по жести, как если бы дождь забил: и хором – иконы зарыдали навзрыд, по длинной чёрной струе протянулось от каждого глаза до самого пола, и совершенно отчётливо разнеслась молния и мощный удар в какое-то небывалое ведро – Христос заплакал у себя в куполе: и вместе с водой – тропическим, совершенно последним потопом – сверху повалилась штукатурка, пепел пережёванных слов, на всех возможных, всех живых и всех мёртвых языках: стены тускнели и блекли – крошкой и комьями обваливались фрески – всё покрывалось мхом и плесенью, всё цвело, гнило и снова цвело – свет носился слева направо – эпилептическим припадком, неописуемым вихрем – дождь, пепел и плесень – всё сливалось в единое, пульсирующее, задыхающееся от невозможности… Высунув глаза, выпуча язык, Будимир уже видел всё – как вдруг выскользнул и ударился об пол рожей. Раздирающий вдох заставил его выплюнуть сиплое дыхание.

– СУКААААААААААААААААААА!!!! – заорал он, сдирая глотку и трясясь, как только понял, что произошло (и эхо этой «суки» ещё долго летало птичкой от низины до купола).

Будимир лежал – лбом в холодный пол – и не двигался. Удлинитель болтался над ним. Так продолжалось минуту или две. Эхо сникло до тишины.

(– Тебе не интересно, как так получилось?)

– Нет. Мне не интересно, – проговорил Будимир.

(– Я долго думал, как тебе помешать, как тебя остановить, а потом сообразил – удлинитель ведь делали в Китае, вручную: и как раз когда делали эту вилку, рабочему китайцу позвонили и сказали, что у него родился мальчик. На радостях, он отвлёкся и не закрепил вилку как следует – из-за чего она соскочила. Это-то тебя и спасло.)

– Пиздёж…

(– Конечно. Но ты же об этом не предупредил.)

Он лежал, распластанный, и содрогался в каких-то мелких конвульсиях:

– Я не хочу… Я не хочу этой тупой выдуманной жизни…

(– Какая разница, если всё равно – жизнь?)

– Я не хочу… – Он готов был взорваться от слёз. – Я не хочу дышать… Я не хочу плакать… Я не хочу ощущать… Я не хочу хотеть… Не хочу!..

(– Поплачь, Будимир, поплачь. Легче станет.)

                     ДЧ

  «Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

    С. Афонский. Писания

    старца Силуана

Мокрый, мёртвый насквозь, Будимир сжал зубы в кулак – и не заплакал. В каком-то омерзении души (убитый, зарытый, выкопанный и зарытый опять), он молча поднялся, отжал, не снимая, вещи, пнул предательскую вилку подальше, сдёрнул удлинитель и зашаркал в пустоту – долго волоча провод по безразличному мрамору (картуз так и остался валяться на полу).

В дверях брезжила щель, через которую улица сифонила: Будимир уже был на середине собора – когда в неё уверенно протиснулась фигурка Волочая (в чёрной куртке с овчинкой – как у питерских рокеров – и свитере под горло).

– Хорош, хорош! – Он громко шёл, со смаком оглядывая свод. Потом заметил синего Будимира с удлинителем. – Ты тут типа проводку менял?

– Я вешался. – Будимир прошёл мимо.

– Но в последний момент обоссался? Обожаю суицидников, хах! – Волочай панибратски подмигнул сводам (даже нахально) и пошёл за Будимиром. – А главное – обязательно сделать это у всех на глазах: ну посмотрите на меня! ну пожалейте меня – ведь я такой хороший!

– Я не хотел… на глазах. – Будимир чувствовал страшную усталость что-либо объяснять.

– А это кто по-твоему? – Волочай кивнул на Сергия Радонежского. – Это не ты смотришь на икону, а икона на тебя… – сказал он с (глумливой) почтительностью. – Знаешь, у меня друган был: так вот он перед тем как застрелиться решил оставить письмо, в котором всё-всё объяснит.

– И что с ним?

– До сих пор пишет, хах!

Они вышли на улицу. В истерической манере, Петербург растоптал всё солнце и зарядил серый дождь: улицы смотрелись мозгло и сыро (предметы как бы размывались по краям). Подрагивая на ветру, в каком-то отупении, Будимир не сразу даже нащупал ступеньку под ногой (мир снова стал плотный, отвратительно вязкий).

– Ты из-за филологини твоей? – спросил Волочай и, не дожидаясь ответа, прибавил: – А это всё потому что она у себя в башне тусит – богиня, с-ка. А как раздвинет-то ножки – там всё будет настолько такое же, что обратно её в башню просить будешь, хах!

Будимир устало глянул на него: настолько не хотелось делиться ни страданиями многотрудной ночи, ни хоть малейшим кусочком души, – что ему было даже не очень-то и жалко, что они заговорили по-русски.

– Ты, кажется, с какими-то мадам зависнуть хотел? – напомнил Будимир сипло.

– Да чёт не сложилось. – Волочай быстро (с самого начала в руке держал) протянул свёрнутую десятку. – Ты извини, кароч. Я просто рассудил: всё равно бабки сегодня же будут – так что ничё такого.

– Ты – извиняешься? – Будимир взял деньги. – Ты что ли в проруби искупался?

– Просто я честный.

– Кажется, раньше ты говорил: «честный и справедливый».

– Ну, справедливость это хуй знает чё такое…

Оглянувшись на глупую чернильницу Исакия, на сапожную иглу Адмиралтейства – мимо переливчатых ракушек Малой и Большой Морской (опустелых), мимо красных чепчиков «Англетера» и, в дурацкой шапке, Николая I на вороном коне – дыша этим вечно мокрым и вечно сырым (извечно гнилым) воздухом, – они вышли к заборчику Мойки – в завитушках – и направились в сторону тускло-зелёного купола.

Вода серебрилась под взглядами, удлинитель приятно запинался о глыбы.

– А ты чего в центре забыл? – спросил Будимир.

Волочай, усиленно глядя в сторону, – промолчал.

– Ха-а-а! – засмеялся Будимир. – А Автор-то придумать и забыл!

– Тише ты! – Волочай сунул руку в карман.

Внизу, на причале – прямо на ступеньках – вверх ногами, с задранной сракой, коричневатый бомж застыл в трагической позе. Прикрывая вспышку ладонью, Волочай щёлкнул его на какую-то детскую мыльницу (целясь на известную часть тела) и дальше пошагал по мглистой набережной.

– Серьёзно? – Будимир нагнал его. – Ты вышел пофотать бомжей?

– Ну а чё? Они яркие, гротескные. У каждого судьба – глубины! бездны! Где же ещё Самость постигать?.. Найс пиджачок, кстати.

– Это кардиган.

Моросливая, скользкая, серая, тихо светящаяся домами (как бы натёртая), набережная ползла вкрадчивым изгибом. Болтая грудями, с голым торсом и независимым лицом – им навстречу шла пышная девушка с белорусскою копной (она являла себя миру как неожиданная нимфа.)

Волочай присвистнул и проводил её взглядом: девушка продолжала идти – одетая в солнце.

– А? Как тебе? – кивнул Волочай.

– Что? – Будимир в мокрый гранит смотрел (вообще-то).

– Ты всё пропустил! Женщины стараются, выходят тут топлес, а ты в пол смотришь?

– Ну да.

– Ну ты бунтарь!.. – Волочай оглянулся. – Вот чё надо было фотать…

Они дошли до Гороховой, из которой зыркнуло Адмиралтейство (все тут соблюдают карантин?): затейливый и расточительный в окнах, на углу торговался дом Эсдерса-Схейфальса – он тыкал в небо своим птичьим шпилем со змеёй. Волочай примерил кадр на мыльницу, отошёл на Красный мост и щёлкнул, а Будимир подошёл – с удлинителем как с шариком на ниточке, – и облокотился о кренделя перил, уставясь в замызганную перспективу канала:

– И представляешься всем детективом, иконописцем, якобинцем – кем угодно: просто чтобы не чувствовать, что ты уже мёртв…

– И типа ты такой клёвый, вокруг тебя Петербург, снова строишь какие-то тупые планы. Жиза! – Волочай облокотился тоже. – Я вообще иногда думаю в Бурятию какую-нибудь уехать: пойду в буддийский монастырь, буду там камни перекладывать.

– А как же все мадам мира?

– Ну. Тантры, хах.

                      ДЧШ

  Река времён в своем стремленьи

  Уносит все дела людей

  И топит в пропасти забвенья

  Народы, царства и царей.

    Г.Р. Державин

Волочай провёл скучающим взглядом и прибавил:

– Я вообще на Сенную шёл: там чисто Клондайк бомжей.

– Если что, я тоже бомж.

– Рили? – Волочай направил мыльницу на Будимира (механический глаз для допроса). – Ты так и не сказал – чё в петлю-то полез?

– Потому что ничего нет, – ответил Будимир подавленно.

– Это понятно. А вешаться зачем?

– В смысле – понятно? – Будимир сжал удлинитель покрепче. – Ничего нет – и тебе нормально??

– Ну, Будка, я ж не маленький. – Волочай убрал мыльницу. – После того как мы в Сибири те морозы на полу пролежали – я уже никогда маленьким не буду… – Он улыбнулся (как-то нехорошо) и отвернулся в канал. – Абсолютно всё равно, что происходит. Абсолютно всё равно, что ты делаешь. От хороших поступков такая же дрянь на душе, как от плохих. И запихиваешь всё это говно в бессознательное, уговариваешь себя: да нормально, да ничё, ну сделал и сделал…

– Так я ещё и в Сибирской лежанке этой виноват?

(– Типа того.)

Волочай не слышал (да и не слушал):

– Ну то есть, камон. Ад, рай, Бог – это ж всё такой наивняк…

– А Фрейд не наивняк?

– Этот озабоченный старикашка с разлагающейся раковой щекой? Конечно, наивняк. Нет, ну то есть – конечно, Бог есть, и, коне-е-ечно ты предстанешь перед Ним – и ты будешь плакать и умолять вернуть тебя назад! – Волочай сложил ладошки ехидным праведником. – И всё что остаётся – придумывать разные сказочки и пропускать эту реальность через себя: давиться и наслаждаться, с-ка.

Будимир разглядывал капельки на красных перилах:

– Но зачем – если всё, к чему я притронусь, истлеет у меня в руках?..

– А где оно истлеет? – Волочай кивнул и как-то краем улыбнулся.

Будимир улыбнулся тоже (как будто разгадка лежала прямо в кармане):

– Здесь. – И стукнул пальцем по лбу и задумался. – Но ты не понимаешь масштаба… просто этот вирус… Из-за того, что всё это роман…

– Не, ты всё-таки сожрал чё-то, а? – Волочай уставился ему в зрачки. – Чё меня не позвал? Трип в ботинках до сих пор простить не можешь?

– Какой трип в ботинках?

– Ну прошлым летом. Мы с тобой закинулись какими-то левыми марками, поставили музыку – и чё-то не пёрло, не пёрло… Ты рили не помнишь? Ну мы пошли тогда на улицу гулять, а пока обувались – накрыло. Я успел сказать три слова: «Только не здесь», – а мы уже лежали в ботинках, парализованные, с-ка. Не? Не помнишь? А как ты чувакам втирал, что это не ботинок, а пророк Иона?

Тут Будимир – резко – вдохнул весь воздух вокруг (в сиплой догадке):

– Он что-то знает про Чуваков??

(– Ну это вряд ли…)

– Эй, Будка, скажи ДМТ!

Вспышка щёлкнула ему прямо в лицо. Будимир проморгался, а затем (в какой-то неожиданной решимости) привязал удлинитель к перилам, сообразил петельку-лассо и наклонился:

– Подними ногу, пожалуйста.

В каком-то недоумении, Волочай поднял ногу – Будимир накинул петельку и столкнул его в воду: тот полетел со свистом.

– Ну ебанись, бро! Ты совсем не алё? У меня камера ващет!! – Волочай болтался, затылком чуть не зацепляя волны канала (с зелёными бациллами).

Будимир сурово наклонился к перилам:

– Ну а теперь поговорим. Выкладывай: что ты знаешь про Чуваков, Эдуарда Видала и ООО «Страх Божий»?

– Да не знаю я ни хера! – Куртка и свитер сползли с живота: Волочай был красный как колбаса. – Ну братан, хорош! Это тупо.

– И про «Вавилонскую блудницу» ты, хочешь сказать, тоже не слышал?

(– Будимир, не ломай роман, пожалуйста. Он всё сказал и в сюжете больше не участвует.)

– Значит, он и от тебя что-то скрывает!

(– Ты хочешь сказать, что лучше меня ориентируешься в романе?)

– Я хочу сказать, что ты поленился его линию прописать!!

– Будка, ты чё несёшь вообще? Если ты из-за десятки – ну сорян, я уже извинился. Просто тридцать раз патюху устроить собирались и тридцать раз срывалось: то одна мадам засомневается, то другая замарафонит. И только у меня эта десятка на кармане – тут карантин этот мудацкий.

– Зачем тебе именно эти две мадам, если абсолютно всё равно?

– Да прост. – Волочай скрестил руки на груди. – Я, если чё, плавать-то умею – просто плёнку жалко. А тебе завидно, с-ка! Вот сделаю выставку и разбогатею, на «Нетфликс» возьмут.

– Да хватит уже… – Будимир плюнул (в уголок, осторожно – чтобы не задеть Волочая). – А Чуваки тебе что говорили?

– Что работали с нашими сибирскими Дядьками и хотят устроить небольшой перформанс с иконами. Блин, Будка, ты, ващет, с самого начала за это дело топил!

– А как выглядели Чуваки?

– Один в спортивках, лысый. Ещё шмыгал как мефедронщик – на Хаски похож. Другой такой же.

– А третий человек?

– И третий такой же.

(– А ты оживился, детектив-бомжара!)

Дёрнув головой (нервно), Будимир, подтянул Волочая и подал ему руку (у него оказались удивительно женственные ладошки). Тот – не выпуская из рук мыльницу – перекинул ногу, отвязался от удлинителя и похрустел шеей (к одному плечу, а потом к другому).

– Ты извини, в общем, – сказал Будимир и стушевал взгляд.

– А если я сейчас как Христос, а ты как Иуда? – Волочай выразительно подрожал бровями (ещё как-то мотая лицом), но не выдержал и заржал. – Хотя если распятие – это самоубийство, хах… Лан, проехали. Ты Чуваков-то видел?

– Видел.

– Гони бабки.

– Что? – Будимир растерялся весь даже. – А. Ты в этом смысле…

Тут что-то странное стряслось. Будимир полез в карман, нащупал уже конверт, но вдруг замер и уставился на Волочая: в его насмешливом небритом лице с татарскими щёлочками явственно проступало невнятное лицо Видала (а Будимир как бы маленькая мушка, которая кружит, кружит – и попадает в этот разноцветный рот): и всюду – в асфальте, домах, небе – барельефно и несомненно – проступают иконы (дурнотно-зеленые).

Будимир отшарахнулся: прямо так – с конвертом в правой руке, не оглядываясь, не соображая, – он пошёл скорыми шагами по Мойке.

– А моя доля, эй!.. И это я тут ещё несправедливый!

                     ДЧШШ

  Я одинок, и жизнь моя пустынна,

  И нет со мной ни ангела, ни джинна.

    А. Маарри

Услужливый изгиб бледной Мойки всё не кончался и не кончался, утомительный серый дождь продолжался и продолжался, а кислые дома смотрелись прозрачно, призрачно (и лики попрятались). Будимир плавал взглядом по сторонам: вода канала была чернила, улицы – предложения (сложносочинённые, сложноподчинённые), дома – буквы, районы – абзацы: и всё это расчерчено насмерть, всё это повторяется страница за страницей, без крохотной надежды на выход – и эта убогая набережная перед глазами, в которую всё равно продолжаешь верить, просто потому что больше не во что.

Чуть впереди, медленно, скреблась старушонка с саночками, а в них – что-то в газетку завёрнуто (как бы маленький трупик). Обогнав её, Будимир вспомнил про конверт в руке и уставился:

– Почему я держу его в правой руке?

(– Что-то не так?)

– Я левша.

(– А. Извини, я не знал.)

Он перехватил конверт левой – мизинец посмотрел, как на предателя (фантомная боль заскулила). Чему-то всё морщась, Будимир близился к Невскому (молчание как в комнате покойника).

И снова проспект. Голый асфальт. Молочный свод над головою. Слева – бдит Адмиралтейство (со всех сторон Адмиралтейство), справа – уже тошный купол Зингера и на переходе – в чёрном плаще – кто-то.

Будимир перешёл на другую сторону, к дому в мелких колоннах, – и заслышал: на всю округу – сокрушительно, триумфально – разносится седьмая симфония Шостаковича. Он заводил ошарашенным взглядом по сторонам (бомбы? обстрел??) – по вымершей дороге, в сторону Дворцовой шёл патлатый металлист в косухе и цепях, с бумбоксом на плече.

– Что за?.. – прошептал Будимир, покрываясь мурашками (мелкие барабанчики и грохотные трубы первой части – нарастали).

– Да вспомнилось чё-то! – Металлист бодренько чесал мимо, а яростные барабаны – следом (ещё долго отражаясь от окон и стен).

Тут же – поперёк носа – пронеслись ангелы на «Скорой помощи» (в другую сторону). Проследив немного за сиреной, Будимир повернулся и продолжил идти по набережной (просто потому что надо же куда-то идти).

(– Тебе не кажется, что твоё расследование превращается в эпидемию?)

– В смысле?

(– Ты со всеми заговариваешь по-русски.)

– А что? Может, и лучше всех заразить. Хоть быстрее кончится…

Идя этой зыбкой набережной, он насвистывал мелодию из четвёртой части (достаточно фальшиво), и смотрел в ноги. Вдруг – справа, под перилами, – знакомая шляпка сидит на ступеньке у облизывающейся воды. Будимир приблизился – над криво порезанной дыней склонилась Маша.

– Идите сюда! – замахала она, почувствовав взгляд.

– Да я… вообще…

Будимир помялся было, но посмотрел на сизую меланхолию дали (туман свёртывался) – и повернул к ступенькам.

– Вы, кажется, потерялись? – сказала Маша и хрустнула. – Да вы берите-берите, не зелёная.

Будимир подсел, робко взял кусочек и улыбнулся на Машу: чёрные до фиолетовизны волосы (беззвёздная ночь), дальнозорко-узкие глаза, мелкий рот – она ела с отточенными манерами, в одной руке держа корку, а в другой салфетку. Будимир долго посмотрел на дыню: эта жилистая корка, эта молочно-жёлтая плоть – какое-то чудо в ней было (это была такая минута, когда кажется, что такие минуты запоминаются на всю жизнь).

– Да, я потерялся, – сказал он и откусил.

– Просто у вас нет цели. Это бывает.

– Я даже повеситься пытался…

– Сочувствую, что удлинитель вас подвёл, но сейчас сложно достать что-то настоящее, – улыбнулась Маша одними уголками рта. – Хотя, может, и к лучшему. Можно взяться за другое расследование.

– Которое всё равно никогда не доведёшь до конца… – Он взял второй кусочек и захрустел. – Потому что нет никакого конца…

Киргизские ласточки Машиных глаз вдруг поднялись (как-то сердито):

– Как так? Вы всё понимаете, а мучаетесь.

– Во многой мудрости много и печали… – Дыня липко стекала ему на пальцы. – И кто умножает познание – умножает скорбь…

По каналу проплыл одинокий пароходец – не ментовской, не туристический – с него тягуче разносились унылые переливы:

  Тхон пнэк Дэни нири комсо-о-от,

  Пхолком та-ам мокор ой

  Ау-цвай пратой папи а-ра-а…²⁵

– Вот жить бы где-нибудь на периферии, а не в центре этого долбаного романа… – проговорил Будимир (вздохнув как томная девица). – Без всех этих расследований, вирусов: работать в джунглях на плантации. И после рабочего дня – играть на какой-нибудь восточной балалайке…

Маша отложила дыню и прокашлялась важно:

– Шудра нёс врезающийся в плечи паланкин, думая: хорошо бы родиться кшатрием. Кшатрий смотрел на его липкий затылок, думая: хорошо бы сейчас понести паланкин.

– Ну а чё… Бабла поднял бы.

Как бы из приличия – Маша чуть-чуть улыбнулась:

– Проблема в том, что вместе с центром появляется и периферия: даже если уедете – вы никогда не увидите окраину, только передвинете свой центр. Что отсюда Восток, то из Америки Запад: однако, при этом каждый убеждён, что центр именно в нём… Тут последний кусочек – будете?

– Нет-нет, кушайте. – (Дыня всё-таки была зеленовата.) С липкими руками – пальцы врастопырку – Будимир уставился в тёмную воду, так и норовившую слизнуть причал. – А помните, вы мне патрон дали?

– Какой патрон? – Маша наклонила голову.

– Сейчас. – Будимир быстро окунул руки и, покопошившись, достал из кармана пулю. – Вот.

Маша почтительно осмотрела патрон из его рук:

– Всё-таки носите. Хе-хе! – Сложив последнюю корку в пакетик, она тоже ополоснула руки (с длинными карандашами пальцев): – Ну как? Пойдёмте?

Уже начинавший зябнуть, Будимир с радостью бросил эти мокрые ступеньки.

                    ДЧШШШ

  Меняют города, но не меняют колодец.

    Книга Перемен. 48

Сырость всё-таки сжалобилась и подула теплом (этот бледный, неуловимый запах последних дней лета!..). Через два или три шага в сторону Невского – Маша вдруг стала. У занудно-жёлтого здания были раскиданы кучка тряпья, разодранная куртка, пачка чипсов и звенящие бутылки.

– Похоже на место преступления. – Маша навострила нос. – Вы не окажете мне честь осмотреть его вместе?

– У меня совсем нет настроения…

– Понятненько. Ну тогда пойдёмте, я вам быстро покажу кое-что и вернусь.

Сделав ещё два шага, Маша остановилась у деревянной двери, ковырнула её шпилькой (больше для вида) – и отпахнула:

– Вуа-ля! – или как говорят японцы: «декиа-га́ри».

Будимир посмотрел на неё – стройную как бамбук, очаровательно смешную, с этой шпилькой в руке – и почувствовал ужасное раскаяние, и задрожал глазами.

– Что с вами? – Она положила ладошку ему на плечо.

– Вы умрёте… – проговорил Будимир в пол. – Из-за меня…

– Почему?

– Вирус передаётся через русский язык. – Он поднял сухой взгляд.

Маша весело расхохоталась ему прямо в лицо.

– Хе-е-е-е-хе-хе-хе-хе! Хе-е-е-е-хе-хе-хе-хе! Так вы об э́том сейчас сидели думали?.. Мило с вашей стороны, но можете не беспокоиться, у меня иммунитет.

Будимир посмотрел в её зелёные глаза (странный блеск в них метался) и медленно-медленно улыбнулся самым настоящим плутом:

– А у меня тоже.

(– Что???)

– Правило прецедента!

(– Но ты всё равно заразил Аврору, Варю и Волочая – у них-то иммунитета нет!!)

– Скотина! Тебя-то я, надеюсь, заразил?

(– Да давно уже.)

Маша смотрела на Будимира не то с недоверием, не то в восхищении:

– Какая у вас… необычная техника…

– Просто я шизофреник, ничего особенного. – Будимир хотел поправить картуз (которого давно нет), но вывернул руку в какой-то цыганский жест у виска. – Так вы что-то хотели показать?

– Да. Идёмте. – Маша перешагнула косточку порога.

                     ДЧШМ

  …бессмыслица, в защите которой до сих

  пор ещё никто не провинился.

    И. Кант. Критика чистого разума

Они шли подсобными коридорами (одинаково бежевыми, с одинаково-красной каймой плинтуса) – молчаливыми, скорыми шагами: только Ма́шины каблуки звонко цокали.

– А каким делом вы заняты сейчас? – спросил Будимир, чуть помешкав.

– Убийство на Кронштадте.

– Кого убили?

– Пока не знаю.

Она резко повернула (как будто дело происходит на автостраде) направо; Будимир за ней – как на ниточке.

– А как же Сбежавшее Молоко? – спросил он вдогон.

– О, это дело невозможно закрыть!

Маша резко повернула налево – в тёмный, длиннящийся коридор.

– А мы не потеряемся? – спросил Будимир.

– Я вас умоляю.

Маша ещё раз повернула налево, на ходу доставая мундштук и закуривая. Будимир держался хвостиком (и следил каждый её жест).

– Видите ли, – Маша щёлкнула зажигалкой, – чем мельче дело, тем проще его закрыть. Вы читали Канта?

– Н-нет.

(– Бестолочь!)

Не смутившись, Маша выдохнула зеленоватое облачко:

– Кант пишет, что непознаваемость вещи-в-себе и обосновывает то, что хоть что-то познаваемое есть. Весьма в даосском духе, не правда ли? И есть, получается, семь тайн, на которых держится мир – это уже не Кант, это уже я. Дело о Сбежавшем Молоке – пятая тайна. Ваше дело – вторая.

– А первая?

Она промолчала и повернула опять.

– И зачем тогда заниматься неразрешимыми? – спросил Будимир.

– В противном случае можно умереть от скуки. – Она улыбнулась через плечо. – Нам сюда.

Отворилась дверь – коридоры вздохнули полной грудью и разрослись: в них помещались какие-то золочёные арки, двери, часы, люстры, мундиры, шпаги, картины с аристократски напомаженными рожами (и вполне благородными лицами тоже) – Будимир смотрел на всю эту роскошь как чукотский медведь.

– А мы где вообще?

– Главный штаб Эрмитажа.

– Это хорошо, – сказал он (как будто так и планировал).

Половицы скрипели корабельно. В глаза вдруг бросился Босх («Сад земных наслаждений»), – но Будимир не успел поразглядывать человечков: Маша была слишком быстрая – и всё дымила, говоря:

– Вам надо определиться, чего вы хотите. Найти иконы? Наказать виновных? Выручить денег? Или понять мотивы?

Будимир смотрел на картины – упитанные лица, изрядные одежды: в лице одной женщины приглючился Видал…

– Наверное, чтобы меня перестало крыть… – сказал Будимир (как бы делясь догадкой).

Маша, кажется, не расслышала:

– …Ведь как обычно бывает? Дело закроют, а что убитый был за человек – всем уже плевать. – Она вытряхнула бычок на пол, а мундштук спрятала. – Этому нас учат со школы: мыслить штампами и сюжетной прагматикой: останавливаться на ответе, который можно вписать в ЕГЭ. А ведь нужно докопаться до истины, которая прячется за истиной!

– Я пока знаю только усталость, которая прячется за усталостью…

Они вышли в просторный амфитеатр, косивший под старую декорацию (кривые бутафорские дома рабочих привезли прямо из «Метрополиса»), – и радиусы ступеней расходятся от подсвеченных ворот.

Будимир с Машей переглянулись – и пустились наперегонки.

– Так нечестно!

– Я первая! я первая!

Буквально на последней ступеньке, Будимир всё же обогнал Машу – и сложился вдвое, пытаясь отдышаться. Не сразу – он разогнулся, посмотрел на декорацию города (или она на него) и спросил:

– А с чего вы взяли… что нам сюда вообще?

– Птичка напела. – Маша тоже запыхалась, но меньше.

Вдруг – Будимир ясно почувствовал стеклянно-зелёный, колющий Машин взгляд: в нём отчётливо переливался блеск всеведения.

– Вы ведь сами с периферии… – проговорил он осторожно (но и уверенно). – Поэтому так много и знаете…

– Настоящий детектив всегда должен быть немного на другой стороне. – Она улыбнулась сухо. – Вы же смотрели сериал?

– Какой сериал?

– True Detective. Там много поучительного.

– Не. Я сериалы как-то не очень. – Будимир, всё ещё задыхаясь, посмотрел по сторонам. – Так что вы хотели показать?

Маша сдула чёлку (круто) и кивнула на ворота́:

– Прямо за этой дверью сидит человек, которому кое-что известно. Он проходит и по нашему делу, и по вашему.

– И мы его будем допрашивать?

Она кивнула бровями и молча проследовала к дверям: Будимир – снова хвостиком (но уже не таким уверенным: разговоры о Канте, о сериалах – Маша явно темнила) – следом.

Ручка двери мучительно скрипнула: взгляду предстал паучье-леопардовый (весьма недурственный) ковёр, античные бюсты, китайские вазы, две коробки икон и широкоплечий стол с тремя или пятью телефонами. А за столом, куря жирную сигару, сидел – в алкоголичке и спортивках, задрав за голову руки (выставляя подмышки на всеобщее обозрение) – Сысой Сысоич.

                      ДЧМ

  – Чем он будет думать, что я ему соврал,

  лучше уж и в самом деле соврать.

    Д. Хэммет. Худой человек

Только они вошли – Сысой Сысоич подорвался и спрятался под стол. Затем выглянул, улыбнулся весь и уселся в кресло ещё нахальнее прежнего (даже ноги на стол закинул):

– Ну, господа мусора, на каком основании? – И закурил вторую сигару (они клыкасто заторчали в разные стороны).

– По всем понятиям, мой любезный, в заднице сейчас находитесь вы, – заговорила Маша с поджатыми губами (как воспитательница), – и я в душе не чаю, как вам нужно постараться, чтобы из неё выбраться.

– Во напугала! Да ты вообще знаешь, сколько раз… – Тут он случайно вдохнул дым лёгкими и закашлялся (почти предсмертно).

Не теряя времени, Маша вытащила блокнотик:

– Для начала: куда убежало Молоко?

Сысой Сысоич вдруг побледнел. Сигары продолжали тихо паравозить – без малейшего его участия.

– Далеко зарвалась ты, девка, ой, далеко… – проговорил он. Затем вынул обе сигары и смачно сплюнул. – Не наша это с тобой компетенция.

– А что вы скажете на…

Но Будимир уже не слушал: на одной из коробок, неуместившийся, лежал Спас Нерукотворный: такая простота, такая благодать лучится (а у него – просто поделка какая-то)… С руками за спиной, вытягивая подбородок важно, Будимир скрючился, разглядывая ассист, положенный с каким-то необычайным тщанием.

– Хорошо, – донёсся до уха въедливый Машин голос. – А у кого вы купили икону «Тихон Калужский»?

– Да у тебя же и купил! – Сысой Сысоич заржал.

Всё ещё скрюченный (и руки за спиной), Будимир обернулся. Маша стояла такая же щурящаяся и самоуверенная (взгляд – как бы целит из пистолета). Только всмотревшись, он заметил: Маша мелко-мелко дрожит.

– Ладно, на сегодня хватит, – сказала Маша, убирая блокнотик поспешно, и как-то особенно кивнула Будимиру. – Пока-пока!

Она сделала ручкой и вылетела вон (грохнув дверью напоследок).

– Хэ-ха-хэ!! – Сысой Сысоич откровенно заржал.

Высокие потолки подхватили его и засмеялись в унисон: смех был до того простецкий, что Будимир и сам невольно заулыбался: но длилось это несколько секунд – он тут же насупился и серьёзно вопросил:

– Так это правда?

– Что правда? А, это… Да нет, конечно. А ты что – повёлся? Хэ-ха-хэ! – Сысой Сысоич затушил сигары (одну о другую), встал из-за стола и посмотрел щупло. – Так ты правда ничего не понял?

– О чём вы?

– Девка тебя ломала, хэ-ха-хэ! Вопросы свои спрашивает – всё-то так тоненько, – а сама на тебя пялится – дрогнешь ты, нос зачешешь или чистосердечное признание подпишешь. Знаем мы эти приёмчики, знаем… Но ты ровно держался! А главное, ловко так – раз, и иконы смотреть, хэ-ха-хэ!

Будимир стоял потупясь, чувствуя себя идиотом (снова смутно захотелось набрать Аврору) – и не знал, что сказать. Сысой Сысоич посмотрел ещё раз, подошёл воровато – и обдал духом табачным:

– Ты, парень, извиняй за вчерашнее, я ж не знал, что ты этим говнюкам войну объявил. Так-то ты мне сразу понравился: видно же, что наш!

Он хлопнул Будимира по плечу – тот чуть не рухнул.

– Спасибо, – буркнул Будимир: а сам – не отрываясь – смотрел на Христа (с смешным пучочком бороды).

                     ДЧМШ

  Уничтожить иконы – это значит

  замуравить окна.

    П.А. Флоренский. Иконостас

– Ты ж с бородой был, не? А плащ твой где? Хэ! – Сысой Сысоич держался задорно, но, заметя задумчивость Будимира, медленно повернулся к Спасу: – Хорошая работа, чистая. – Он взял икону на руки (как бы с гордостью какой-то). – Нравится мне, что ученикам именно этот Спас первым делом дают писать. Как-то за кожу он берёт – уж не знаю.

– Потому что первый раз явился как отпечаток на платке?

– И это тоже. Но тут же вообще один свет – и лик. Шеи нет даже! Самая простая да непростая… – С очаровательной непосредственностью, Сысой Сысоич вдруг накренился и кое-как затолкал Спас в коробку (край вздулся и грозил порваться). – Ну давай Будимир, раз уж ты всё равно здесь – подсоби малёх, тут делов как раз на двоих.

– Вы здесь работаете?

– Хэ-ха-хэ! А ты юморист!

Сысой Сысоич наклонился, вручил ему коробку и подхватил свою. Мелкими шагами – они двинулись к двери.

– Сначала я писал иконы, потом я стал детективом, и вот я грузчик, – пробормотал Будимир.

(– Нормальная карьера для нашей страны.)

– Ты что-то сказал? – переспросил Сысой Сысоич (как-то по-Бодуницки прищурясь).

– Говорю – Спас у меня не получается, – сказал Будимир (почему-то). – И не в технике дело, именно внутри что-то мешает, теснит… Тупо копирую и краски кладу, а самого лика не вижу.

– Ну, повторы – вещь знаменательная. – Сысой Сысоич как-то бочком спускался по ступенькам (город-декорация смотрел на них безразлично – как посетители выставки современного искусства).

– Это да… Но становится трудно своё от чужого отличить.

– А своего совсем и нету: всё от мамки, от папки, да от учителей. Палимпсест, тыры-пыры. Иконописцы же у нас типа как проводники: всегдашний мир трогают, только разными красками. Вон икона Казанская тоже с первообраза писана ведь, а теперь сама первообраз. – Задирая подбородок повыше коробки, Сысой Сысоич отопнул дверь. – А кто знает, может, и первоявленную икону забабахаешь?.. Тут главное в Духе быть. Ты давно исповедовался?

– Этой ночью.

– Гм. – Сысой Сысоич замер в задумчивости (какая-то развилка), но уверенно повернул налево. – Попробуй русский рэп.

– Что-что? – Будимир чуть коробку не выронил.

– Ну вруби УННВ какой, да и пиши. Метод, прямо скажем, ректальный, – но одной девке, я слышал, конкретно помогло. Главное что-нибудь совсем голимое – все чакры нафиг пробивает, хэ-ха-хэ! А вот шансон не надо.

– Почему?

– Он слишком духовный.

Неотступно следуя за спиной Сысой Сысоича, Будимир про себя хихикал (от русского рэпа не убежать) – и вдруг – в потном пятне этой майки-алкоголички совершенно отчётливо явился Христос с мокрой бородой: не от питья, не от пота, нет, – это была заплаканная борода: от слёз по Будимиру – там, в Исаакиевском соборе.

Внутри всё упало и тут же запрыгало – хотелось бросить коробку и бежать писать не первой же доске.

– Я им теперь такую икону соображу… – прошептал он в восторге.

(– И по пути заразишь ещё десять человек?)

– Быстрее с Отцом Небесным встретятся!

В подельничьей тишине, спутанными подсобными коридорами, они вышли на воздух – их встречали кабинки биотуалетов и мусорный бак. Небо накрасилось, солнце разгулялось, а на неровных булыжниках – газелька с болтающимся навесом: и на нём (мультяшными буквами):

  ГОГ И МАГОГ

  Служба доставки

– Ты сюда грузись, – бухнул Сысой Сысоич.

Будимир послушно поставил ящик и пожал Сысой Сысоичу руку (напоминавшую пассатижи) – с беззубой улыбкой, тот запрыгнул в кузов.

– Ну что, иконописец! – бросил он, держась за бортик. – Удачи тебе с расследованием, сил в брани духовной и не давай бабам собой помыкать!.. – Сысой Сысоич сделал рот-фронт: от самого сердца. – Но пасаран!

– Но пасаран! – поднял руку Будимир.

Дымя выхлопами семи заводов, старчески тарахтя, – газелька отъехала: из-за неё выплыла Дворцовая.

                     ДЧМШШ

  «Мир тюрьма» – прочитал я у поэта одного,

  Ну и что с того? Я в Бутырке дома.

    Слава КПСС

(– А вот его ты так и не допросил.)

– Да отстань ты!

Площадь сияла – чистая как вылизавшаяся кошка (и воробей в луже пёрышки мочит). Слева – обнимает дом многооконный, с аркой триумфальной и изрядной; справа – Зимний, изысканный, весь в бирюзе (не столько Зимний, сколько Морской): золотые ракушки, дебелые колонны, а на макушке греки – смотрят с тоскою о былом, прикладываются к кувшинчикам – чтобы не скучно. И вдалеке – золотой насмешкой высится Исакий и такое плотное, такое неправдоподобное Адмиралтейство (и пустота брусчатки, и пышный столп Александрийский).

– Хорошо-то как… – Будимир улыбался тихо, как бы боясь что-то важное расплескать.

(– И вешаться уже ни к чему?)

– Ага. – Он подошёл к колонне и задрал взгляд: рыдающий ангел ткнулся в крест. – Но почему?..

(– Банальный контраст эпизодов, ритм.)

– То есть, опять будет херово?

(– Ага.)

– Неизбежно?

(– Ага.)

– Ну бля.

На словах «ну бля» – из-за колонны вышла хорошенькая азиатка (должно быть, разведчица) со смешливым лицом и очаровательным каре. Одетая в арктический пуховик с воротником из меха, она смотрела то в телефон, то по сторонам и вид имела самый потерянный.

Поскребя в уме, Будимир сказал единственную фразу, которую знал по-китайски:

– Ни хао! Ни ё мэй-ё джанг-фу ма?²⁶

– Коичива! Ощетикудасай, кьюден ва докодесу-ка? ²⁷

– Се-се. Син-цзы. Щуэй. Дао. Ни-аи-ы ча ма? Пэй-дзи. Чи фан. Чян-пон.²⁸

Девушка хихикала, смущаясь:

– Сумимасен, вакаримасен!²⁹

Оглянувшись, она завидела карету – белую, хрупкую (круглую как тыква), а в упряжке – конь рыжий. Продолжая что-то лепетать и хихикать, она запрыгнула в карету и кивнула извозчику в белом шапокляке: взмахнув широко плетью, тот пустил лошадь под арку – царственно цокая – и дальше, дальше в Петербург. Будимир постоял, глядя ей вслед, развёл руками (и всё вокруг – съёмки «Восемь с половиной»). Зашагал вон.

– И только ты совсем отчаялся, как вдруг всё делается такое хорошенькое, очаровательное… – бормотал он не то благодарно, не то злобно. – И всё нянчится с тобой: ну поживи, поживи ещё! И каждый человек трясущимися ручками протягивает тебе что-то важное, какой-то восторг, частичку жизни, плод Эдемский, блин, – а ты видишь только мох…

(– Да-да… И потом тебе стыдно, что видишь этот мох. Жиза!)

Будимир резко обернулся:

– Подожди, а это не?..

Но кареты уже не было.

                   ДЧМШШШ

  Я понимал молчание эфира,

  Людское слово я не понимал.

    Ф. Гёльдерлин

(– Ты что-то хотел сказать?)

– Да нет, ничего…

Накатило какое-то тусклое настроение: площадь стала вся склизкая и противная (и булыжники – просто дно морское: только без рыбок и без водорослей). Будимир уже сунул руку в карман, чтобы набрать Аврору, – а навстречу ему звонил Сид:

– Салам, Мироныч! Так чё-кого, ты где?

– Я на Дворцовой, – буркнул он и перевернул телефон экраном от уха.

– Ништяк. Я как раз собакена выгуливаю, ща к Стрелке подрулим.

– Лады, минут через пять подойду. – Будимир хотел уже сбросить (до чего же впадлу опять идти на Острова…), но прибавил: – Как Бодуницкий?

– Да нормалёк. Всю ночь «Ковбоя Бибопа» смотрели, откисали – он у меня сейчас досыпает. А иконы, короче… Ладно, давай при встрече уже.

– Ага.

Звонок кончился – синий экранчик посмотрел, вопрошая. Звонить Авроре как-то расхотелось, но он всё же зашёл в эсэмэс и отстучал (зная, что не отправит: да и денег же нет): «Аврора, я люблю тебя». Т9 завис на: «Аврора, я люблю себя»… В раздражении – Будимир всё стёр.

Он повернул направо – мимо ракушек дворца, мимо лысых деревьев. На сырой скамейке, у мёртвого фонтана, уперев руки в колени, как бухарский хан, – сидел красноносый сын Бахуса (полусонно покачиваясь), а перед ним – семь чаш на пластиковой табуретке. Будимир замедлил шаг и постоял секунды четыре – выдюжит, нет? – но не стал дожидаться.

– А куда все эти надписи дурацкие делись? – проговорил Будимир, озираясь. – Даже «Аня-Оля-Ира» пропали.

На бирюзовом боку дворца полуметровым граффити выросло:

  НЕ ССАТЬ!

– Эй, так нечестно! Ты же сам говорил: цельность, повторы, хронотоп, чё-то-хлоп.

(– Я не знаю, куда пропадают надписи. Кто-то их как будто стирает.)

– Думаешь, это Видал?

(– Не уверен. Но что-то происходит с романом, и я пока не понимаю, что. Мне кажется, эти глюки и сбои из-за того, что мы с тобой болтаем постоянно.)

– И что? Теперь не разговариваем? – немножко даже обиделся Будимир.

(– Да поздно уже… А на надпись ты зря не обратил внимания, она глубока и таинственна. Тут про волю.)

– Хм… – Будимир оглянулся мельком на буквы и взялся за колючий подбородок. – Ну да. Просто берёшь и не ссышь. Действительно… Но с другой стороны – тогда же получается, что ты зассал поссать…

На мосту солнце оживилось (казалось, будто уже не может быть дождей), а под ногами – акварельная Нева снова и снова несла свои волны, таща на горбу корабли, мореходство, творя Петербург, империю, Хронос. По небу бежали тучи-оборванцы и многостранные флаги (хлопают на ветру как пламя), – и Петербург за перилами: весь в рядок: вымуштрованный – штык-нож крепости вонзает небу под брюхо.

Чуть жмурясь и слабо надеясь, что солнце немного согреет, Будимир шёл. Вдруг – по голой дороге – грустно-грустно проехал вечериночный автобус (жёлтый, маршруточно-съёженный) с хипповской вязью зелёных, синих, розовых цветов на боку – унося депрессивное диско с собою.

– Почему этот автобус такой грустный? – спросил Будимир.

(– Человек одинок в смерти и одинок в вечеринке…)

– Ну не.

Выросли красные колонны Стрелки (морские, драконистые – с корабликами застрявшими: они чуть-чуть не доросли до маяков). Возле одной из них – смуглый, в тюрбане и белом костюме, очень деловой, стоял мужчина. Завидя Будимира, он возликовал:

– Ассаляму алейкум! Хал юмкинука альтикату сурат лю мин фадли́ка?³⁰ – И протянул телефон.

Будимир догадался, что от него хотят, кивнул, взял телефон – не без гадливости к сенсорным экранам – и сделал кадр вертикальный и кадр горизонтальный (оба – с безбожно заваленным горизонтом). Мужчина в тюрбане изулыбался весь и возблагодарил:

– Джязакя лЛяху хайран!³¹

Будимир кивнул слегка и отошёл:

– А интересно вообще: как работает механизм, подсовывающий людей, которым можно помочь?

(– Ну мне японку отзеркалить надо было: что взаимопонимание может быть и в разных языках, а жизнь не как тот вечериночный автобус.)

– Да у тебя не роман, а басня прям!

У завораживающего к воде спуска, всё так же в балахоне, шортах и кепке – с баночкой кофе и жирненькой таксой на поводке, стоял дохлый Сид и смотрел в огромность дымчатого разлива – с торчащей Петропавловкой.

                     ДЧШЧ

  Кто из вас думает быть мудрым в веке

  сём, тот будь безумным, чтобы быть

  мудрым.

    1 Кор. 3:18

Молча, Будимир подошёл, молча, пожал Сиду руку (по-простому, без пацанского официоза).

– Короче – ничё мы по твоей теме не накопали, – начал Сид прямо, надвигая самурайский капюшон (ветер зашебуршил). – Ну типа – есть ООО «Божий страх», но это страховое агентство в Самаре.

Твёрдо решив хотя бы Сида не заражать, Будимир буркнул что-то невнятное и покачал головой (важно). Сид оглянулся и продолжил:

– А пока ты там по Бродику гонял, мы с ангара иконы вывезли: я с челиком договорился – они уже в Стрельне, разобрать только осталось. Так что поздравляю с закрытием дела! – Сид улыбнулся толстыми губами и приподнял кофейную баночку. – Только там косячок есть – одной иконы недостаёт: Тихон Задонский или так как-то.

Многозначительно хмыкнув, Будимир покивал и продолжил смотреть на сурово покачивавшуюся Неву (иногда кажется, что Петербург строили специально для фотографов) и – по линейке – домишки.

– Бородень надоела, а? – Сид прихлебнул. – Чё-то ты квёлый сегодня.

Будимир накрыл рот руками и помотал головой. Сид наклонил лицо:

– Ты пока от Дворцовой топал, успел подвиг молчальничества принять?

Неохотно, Будимир пробухтел:

– Le russe est la langue des morts pendant cette jour.³²

– Ты извиняй, я только украинский знаю и эсперанто немного.

Метнув в урну допитую баночку (баскетболист), Сид присел и потрепал Амитабху – по шее, по бокам, по ушам. Он прибавил (как будто бы собаке):

– Да, а инфа про передачу через язык подтверждается – это ещё Кодзимыч предсказывал.

Будимир боднул головой вопросительно.

– Ну Хидео Кодзима. У него ж в пятом МГС антагонист мировые языки уничтожить хочет – и прежде всего английский, потому что… – Сид встал и ухмыльнулся бородато. – Ты чё, Мироныч, совсем дикий? В МГСы не играл?

– Чего??? – завопил Будимир во всю дурь. – Ты стырил сюжет для романа из компьютерной игры??

(– Не стырил, а идею раскрыл. А ты, кстати, только что заразил Сида.)

– Пидор, пидор, пидор! – срываясь на фальцет, Будимир схватился за голову и отвернулся, и замученно зажмурил глаза.

Какое-то время Сид смотрел ему в спину. Потом проговорил:

– Ты насчёт меня не переживай, я смерти не боюсь, если чё. Основные дела я тут всё равно уже порешал. – Он медленно подошёл к Будимиру и кивнул сострадательно. – Голоса хуже стали, да?

– Да, – задушенно проговорил Будимир (всё с закрытыми глазами).

– Ну. Из шаманской болезни тоже опыт можно извлечь – если умеючи… Чё, подвигали тогда?

Будимир кивнул несколько раз и открыл глаза.

                      ДЧЧ

  Жизнь дается человеку в виде сна.

  Мы и спим, пока не тронут за плечо…

    Л. Рубинштейн

Ступеньки поднялись, колонны тронулись, мокрый песок прохрустел – впереди играл золотом очередной купол, тащился лениво объевшийся Тучков мост (и штык Петра – намертво приковывал взгляд).

Амитабха весело болтал языком, а Сид – на длинных ногах – нёсся как на велике: Будимиру приходилось иногда и трусцой догонять.

– …По всей видимости, твой антагонист хочет общий язык для всех, – продолжал Сид. – Но для начала ему нужно уничтожить основные языки мира или же сделать их небезопасными. Я ещё не до конца въехал в принцип работы этого вируса, – но замах у чела явно лютый.

– Его Эдик зовут, – вставил Будимир робко. – Мы типа дружим.

– А ты умеешь заводить связи! – ухмыльнулся Сид. – Ну да. Также остаётся неясным, почему Вавилонская Блудница, а не Башня. Если же Антихрист во всём противоположен Христу, то логично было бы ожидать женщину. Хотя… В одном из тречков Сладкоежки, когда он цитирует манихейскую Кейфалайю…

Будимир как-то резко устал слушать (после дыни, Маши и Спаса На Майке, как-то противно было возвращаться к расследованию). Он просто шёл и постыло смотрел на ползущую, нескончаемую, ненасытную реку – то и дело величественно бьющую хвостом о гранит набережных.

Мост кончился: заторчали неровные углы Петроградки, вдаль застремилась ухоженная набережная – аккуратные кустики, милые скамеечки: рядом болтался ветхий баркас (подрабатывающий официантом), а из его окон звучал упражняющийся тромбон.

Сид говорил без остановки:

– …а титанические цивилизации с гигантскими армиями и небесными колесницами, описанные в «Махабхарате», походу, просто владели ядерными оружием. Так что всё идёт по плану – новый цикл, битва при Курукшетре: всё логично. Я тебе Дугина кидал, ты не смотрел? Под эту лавочку сейчас проведут чипирование, потом трансгендеры, победа трансгуманизма, становимся синими человечками и уходим в цифру́. И типа мы боги, но на самом деле – просто поворот колеса Сансары. Нет, ну то есть – статуя танцующего Шивы перед зданием ЦЕРНа никого не смущает?.. – Вдруг, Сид заметил, что его не слушают (хотя казалось, что это уже невозможно). – Ты чё-то совсем кислый. Чё случилось-то? Выкладывай. – Он принялся внимательно распутывать бороду.

– Даже не знаю с чего начать… – Будимир расстегнул кардиган и сунул руки по карманам джинс (наткнувшись на конверт и на патрон). – Я Варьку замуж позвал и прямо под венцом бросил.

– Варвару? – Сид улыбнулся, но как-то грустновато (вместе с ним улыбнулся и собакен). – Да, её хочется спасти. Но рой Лилит в ней явно преобладает.

– Ты её знаешь? – спросил Будимир недоверчиво.

– Конечно. Она ж у нас в Карельской общине жила, я её своей приближе́нной сделал – очень способная баба была…

В мучительном осознании, Будимир остановился как кол:

– Так это она про тебя говорила – «Лёнина секта»??

Сид, прошедший шагов на шесть дальше, – замер. Поправил очки. Старательно улыбнулся (делая вид, что не оскорбился до глубины души (до самой до преисподней, где совершенно несправедливо приговорённый зачуханный ослик осуждён вечно (держа в неудобной пасти) черпать дырявым ковшом солёное озеро)). И сказал – подчёркивая карандашиком каждое слово:

– Строго говоря, это было садовое товарищество. Ярко выраженного лидера у нас не было, хотя рационализировал хозяйство я. Труд, обряды, взносы – всё происходило на добровольной основе. Так что не начинай Будимир, не надо. Ты же знаешь: я ёбнутый, но я прав. А то что…

– Пал, пал Вавилон! И все идолы богов его лежат на земле разбитые!

По пустой улице, убегая от разгневанного бульдога, мчался негр в феске и без штанов (белые трусы его летали как парус). Он расшвыривал по безлюдным сторонам какие-то жёлтые листовки – вернее, метал – целясь как-то под острым углом. Будимир подобрал одну под ногами: это был диск в картонной упаковке. На жёлтой обложке – человек, распятый на столбе электропередач, и дурацким гранжевым шрифтом:

  МЕТАДОН КИХОТ

  «ПОСЛЕДНИЕ СРОКИ»

                     ДЧЧШ

  Тот же, кто был наделён знанием из

  Писания, сказал: «Я доставлю его в

  мгновение ока».

    Коран. Сура 27, аят 40

– Так это твой альбом?? – Будимир запнулся на ровном месте.

Сид подхватил его под плечо (диск выпал) и увлёк со словами:

– Не время для суесловий…

Ленивая набережная довела их спешные шаги до сгорбленного мостика к весёлой красной крепости. Из окна звучала невыносимая, всё обрушающая труба (асфальт заходил ходуном) – и первую сваю новой столицы забивает Пётр, и лица чумазые смотрят кругом, и он говорит громогласный: «Я буду ваш царь, а вы мой народ».

Будимир сказал, Коленотрясущийся:

– Сид, что происходит??

Сид сказал, Дваждырождённый:

– Ты всё забыл? – И гнев блеснул во очесах его, яспису подобно. – Воззри на мизинец свой, человече!

Медленно поднял руку Будимир и медленно осмотрел палец он свой (обрывающийся в ничто).

Сид сказал, Бородообильный:

– Палец, указующий на луну, не есть луна. Будда, явленный этому миру, не есть истинный Будда. Аз есмь Русский Рэп, альфа и омега, начало и конец.

Шагами недалёкими от бега они шли по серой лужайке (не остров – ощерившийся заяц), мимо красной игрушечной стены (громко выли заключённые и ещё кто-то смеялся), на пушки на другом берегу – не взирая. И было се: стояло пустое болото и царство ежей, и хаос носился. Могучей рукою Демиург отодрал один кусок хаоса и другой – шмякнул их совместно: и вышла искра, и хлопнула вспышка – всеместно побежали проспекты, один от другого зеркалясь, один от другого стремясь – всё ширя и ширя без конца Невский проспект, обрастая дождями, туманами, промозглыми пешеходами. На солнце же зря заходяше, ус вострый крутяше, стал мыслить свою Мысль Демиург, что любо внести бы в чертёж сей… Тогда Мысль его – (немка) –в камень облекла все проспекты, памятник выбила грозный, в плоть обтесала всё сущее. И ноне сияет Град Мира Сего невечною славою, стоит на костях, пьёт, ест и тучнеет, но виднеются трупы сквозь помпу, сквозь время болото растёт (и тучей вздымается дым от греха и разврату). И Чёрное солнце всходяше, и Трубачи разъярённы прибегаша: и топтаху, топтаху его – топтаху до самого праху, покуда не станет ровное место, пустое болото и царство ежей – и се новое творит Демиург.

Жмуря очи, Будимир сказал, Недоумённый:

– Сид, мне в голову лезет какой-то стрём. Давай домой двинем, а?

Сид сказал, Преисполненный:

– Не стрём видишь ты, Будимир, но образы, какие способен вместить. Кобра невежества покусала твой ум, но вот ты опять пробуждаешься.

Пройдя через мост (доски выплёвывали гвозди и почками обрастали), они двинулись в бессмысленный лес – коричневый, бесцветно глядящий. За мусоркой горит куст, а за кустом – бородач занёс палку над ослицей, бородач перебирает струны на гуслях, бородач кладёт мальчику руку на плечо, – и нож за спиной – востро-блестящий, – бородач спит и видит: накинув на облако лестницу, вверх лезут какие-то – с крыльями. Всё распадалось на крупные пиксели (прямо в зрачке, по сетчатке глаза), цвета путались и куда-то терялись. Но сквозь паутину веточек, Будимир вдруг узрел – блестящий, как смарагд, чешуйчатый – в кусочках неба – купол: и башню, расписному мечу подобную: там муэдзин распускает свои вибрации, разнося молитву на все стороны света («Солнце взошло с запада! Солнце взошло с запада!»).

И возрадовался Будимир, знакомые видя места, и пал на колени, разодрал одежды свои и посыпал голову пеплом.

Сид сказал, Благородный:

– Не тому ты радость посвящаешь. Путь надо пройти до конца.

И подхватил его под руку жестоковыйно, волоча в лес тёмный, где бутылки пластиковые и скрежет зубовный.

Будимир сказал, Робкотрясущийся:

– Я в туалет хочу…

Сид, Танцующий Дождь, улыбнулся (и собака тоже) и молвил:

– Убивающий не убивает, говорящий не знает, ссущий – не ссыт.

Будимир не очень расслышал – «сущий» или «ссущий» – он послушно переставлял ноги, а под ними вздымался гнилой ковёр листвы (суля разложение, оплетая всё паутиной). Иногда налетали спиральные вихри, и трубы, и лютые ветры – поднимая листья прошлого года в пепел.

Но разве листва может быть прошлогодней, когда оторвана от года?

Прошлогодняя листва – листва не постоянная.

Прошлогодняя листва – определяется годом.

В прошлом году – она не была прошлогодней.

В будущем году – станет позапрошлогодней.

Через десятки лет – и листвы той не станет, ибо бегают в ней жучки всё пожирающего времени (зелёным паучихам они подобны).

Истинная листва – перестаёт, не переставая, летает, не летая, хрустит, не хрустя, листается, не листаясь: ибо покорно следует за ветром.

Изменчивый мир подобен гравюре, написанной тушью на листве.

Она проникает всё – питая во младенчестве, пробегая отрочество, дням юности даря надежды, в старость укутывая, набивая подушку покойнику.

Познавший листву – не говорит: он раздувает ветры. (Резкий ветер поднял, разодрал газетёнку и пронёс её белым роем, влепив один из листов Будимиру в левую ногу.)

Как в разных кострах один и тот же огонь, так же точно листва.

Она – сущность предметов, какими бы ни были те малыми и великими: древесина, калька, меловка.

Но истинная листва – не имеет ни цвета, ни страниц: она содержит в себе чёрные письмена древних (и летающая тарелка метро «Горьковская» – тоже листва).

Стряхивая газету с ноги, Будимир сказал, Круглоглазый:

– Я ж трезвый был…

Сид сказал, Безмолвный Свидетель:

– Не трезв был ты, но отчаянно спал.

И дальше ветер хлещет, дальше чалится трамвай по рельсам, дальше взглядывают магазинчики – и дома́ нарастают серыми, жёлтыми боками (и окна-наклейки на них).

Будимир сказал, Видящий Но Не То:

– Что за говно ты мне показываешь??

Сид сказал, Не Глядящий По Сторонам:

– Не я, – но Тот, Кто Говорит во мне и тебе, Тот являет свет Истины.

Будимир сказал, Убит И Измучен:

– Да пошла в жопу истина твоя!!

Амитабха залаял весело, и весь как-то вырос, и стал красный бритый могучерукий мужчина в набедренной повязке (в щёлочках глаз что-то таивший). Он шёл подле них, и гирлянды цветов вырастали вслед за его голыми ступнями. Будимир усиленно засмотрел в другую сторону, – но в окнах отражалась та же красная смиренная рожа.

Сквозь глюки и артефакты изображения, Будимир заметил, что это один и тот же, в грубом мраморе, грузный дом, упорно отражается и повторяется, – то распрямляясь в трёхмерный, то слипаясь в невыносимую, мучительную линию, по которой можно идти только слева направо и наоборот.

Сид сказал, Трёхмерный И Плоский:

– Слушай и вникай, что я тебе скажу – так было однажды услышано мною. На окраине с хаосом зиждется периферия – бытие там сменяет быт, неописуемо вязкий и плотный. Жизнь эта – линии подобна.

Будимир сказал, Жмурящийся И Смятённый:

– А в центре тогда что?..

Сид улыбнулся беспечально, Амитабха улыбнулся вкрадчиво – и протянул Будимиру цветок лотоса. Тот принял его, но как-то брезгливо (было в этом что-то двусмысленное) – и сунул в задний карман.

Они шли в сторону Большого проспекта (или Малого, или Каменноостровского, или Литейного), но их то и дело сбрасывало в линию – и обратно в трёхмерность – и снова в линию – и обратно в трёхмерность.

Сид сказал, Шагостремительный:

– Сбрось мир форм, узри лица за лицами!

– Я… я не могу… – выговорил Будимир из последних сил.

Булькнул звук: картинка разрослась, стала вдруг тщательной. Иногда ещё налетали чёрно-белые помехи (антенна дешёвая), но мир был настолько отчётлив и несомненен, что Будимир чуть не кинулся целовать землю.

Сид сказал, Деятельный Дятел, – убавляя шаг до прогулочного:

– Ну хорошо. Представь себе пустоту. Что ты видишь?

Будимир сказал, Задумчивое Ухо Хитроумной Лисицы:

– Белую комнату… Ну или чёрную – без стен и без края.

Будимир и Сид (и Амитабха – снова собака) шли по пустынной облупленной улице: скамейка у парка – одиноко грустила с недопитой бутылкой вина. Сырая погода, мусор и листья следовали за ними по пятам, поддуваемые вентиляторами. Не было людей.

Сид сказал, Чудесно Терпеливый:

– Ты не можешь представить пустоту, потому как она абсолютна. Всё есть пустота и повсюду она – даже ты или я.

Пустота и Пустота (и Пустота – пусто пустота) пустовали по пустынной пустой пустоте: пустота у пустоты – пусто пустовала с непустой пустотой пустоты. Пустая пустота, пустота и пустота пустовали за пустотой по пустоте, подпустуемые пустотами. Не пустовало пустоты.

Сид сказал, Пустоглядящий:

– Но мир, нам явленный, превращает абсолютную пустоту в абсолютную любовь.

Любовь и Любовь (и Любовь – любо любовь) любили по любинной любимой любви: любовь у любви – любо любила с нелюбимой любовью любви. Любимая любовь, любовь и любовь – любили за любовью по любви, любимые любовями. Не любило любви.

Вдруг из Вселенской Любви на них вынырнула арка. Шаги как-то сами повернулись во дворик.

Будимир сказал, Замученный Взгляд:

– Да уж скорее «говной говна говнило говно»!

Амитабха опять рассобачился в красного человека и заржал, облокотившись у жёлтой стенки (штукатурка расходилась вьющимися трещинками). Смеялся и Сид, Мохнатый, – но только недолго:

– Так проснись же!

Тут Будимир услышал хлопок одной руки – и оглох, и померк, и посыпался. Сид оброс по меньшей мере тысячей рук и одной из ладоней нежно толкнул Будимира – тот провалился. Он медленно падал в бездонную колыбель – с огромными прутьями-соснами, которые из прутьев становились вдруг стены, до такой степени чёрные, что закрывать глаза даже не было смысла, – он падал и валился в эту черноту, точно подбитый голубь, и не кончалась она, а только иногда набегала какими-то сущностями и обступала людьми, встреченными в путешествиях: монастырские старички с благостными лицами, лысые монахи в жёлтых туниках (они сидели по-турецки и делали что-то важное), многорукие синие ребята с ожерельями из подсушенных голов; Бодуницкий, Волочай, Варвара, Аврора – в чудесном платье графини, сияющая неизъяснимо-голубым светом; были там Гегель и Шопенгауэр (он улыбнулся и широко кивнул), Пушкин и Достоевский (а этот был хмуроват), Бергман, Кинг Круэл, Ван Гог, святой Антоний, Иона, отец, мама (какое-то пушистое солнце) – потом сущности перестали, остались одни глаза, висящие со всех сторон, на ниточках, бесчисленные и пытливые: потом глаза исчезли и остались контуры – эти контуры превратились в огни, жгучие и манящие: к ним можно было податься, но было мучительно лень: кончились пальцы, дыхание, свет, зрение, сознание, «я» – чем-то самым последним, даже не голосом, он прошептал:

– Зачем ты оставил меня, Автор?..

(– Я никогда тебя не оставлял, Будимир.)

В зрачок ударил резкий свет – и заполонил собой всё. Постепенно, проступило голубое небо и двор-колодец (рамочкой). Два облака свернулись в нежный женский лик, готовый всегда укрыть и утешить… Неторопливо, Будимир сел и посмотрел по сторонам: он был посреди какой-то песочницы.

                     ДЧЧШШ

  Но Бог, сокрытый за этим образом,

  от него ускользает.

    М. Экхарт. Духовные

    проповеди и рассуждения

Вокруг был пёстрый двор: рисунки, надписи – всё это красил какой-то безудержный ребёнок (которому дали слишком много мелков, времени и ещё пластилина впридачу). Изумрудные вырвиглазные цвета, Чебурашка в детской машинке с советским штандартом (и кубинской сигарой), неправдоподобные берёзы и буквы, буквы, слова: «Башка сито», «Фелиция», «Космогетика», «Не будь как сахар, будь как чай: не растворяйся – растворяй», «Слово кеды побежали», «Майя», «Кто понял жизнь, тот не торопится», «Демид», «Кассиопея», «Не удивляйся», «Киновирус», «Купаться запрещено», «Ты в глубокой жопе».

Устав вертеть шеей, Будимир прошептал:

– Так вот куда все надписи подевались…

– Извиняй, что толкнул, но ты вообще не выкупал, чё происходит. – Сид поднёс зажигалку к стеклянной трубочке. Медленно выдохнув обжигающий дым (даже как-то любуясь), он прибавил: – В целом, ты чётенько идёшь по сценарию Диониса распятого, но поскольку ты оторван от неба и земли, иногда приходится тебя корректировать.

Будимир помял шею (другая рука так и осталась на песке – чувствуя себя на берегу моря):

– А ты типа Бодхисаттвы?

– Стараюсь, чё… Не мог же я вас тут всех бросить. – Сид приподнял трубочку, приглашаючи. – Так как насчёт красной травы?

– Да не, пасиб. – Будимир громко зевнул, закрываясь локтём. – А в рэперы ты на кой хрен подался?

– Да чисто поржать. – Сид приземлился на качели-перекладину (одинокий – как с посохом в пустыне). – И вообще – по канону же подвижники не палятся, а то гордыня сожрёт. Да и в рэпчике аудитория побаще, чем у олдскульных старцев.

Рассеянно улыбаясь на Чебурашку, Будимир встал и отряхнулся: было приятно ощущать под собой ноги, а не эфемерное желе. Он посмотрел по пёстрым (и удивительно тихим) сторонам. Казалось – вот-вот завизжит девочка какая-нибудь (но не завизжит).

– А мы, собственно, где?

– Двор Нельсона. Это бард один, раскрасил тут всё. – Сид зажигалкой выбивал кропали из трубочки. – А ты помнишь, как Автора звал?

– Ну да.

– Собственно, это и есть Архитектор нашего мира, Великое существо, –но я тебя на другой уровень дискурса вывести пытался. Вот Гегель твой настаивает на тождестве Бытия и Мысли: типа на стадии Эйн Софа, когда эоны… – Сид посмотрел на усердно хмурящего лоб Будимира и опомнился. – Ладно, не буду грузить. Короче – нет ни этого двора, ни тебя, ни меня, ни этой страницы, ни глаза, читающего эту строку, ни электрона, посылаемого в мозг… Вернее – изнутри это всё реально, но сознание находится вне.

Будимир два раза моргнул. Сиду (почему-то) показалось, что таким образом Будимир интересуется про смысл гнозиса:

– Смысл гнозиса-то в чём, – Сид встал с качелей и прошёлся, – мы все являемся отражением Автора. Ну типа – микрокосм и макрокосм, Гермес Трисмегист, «я тебя в себе содержу». Но только это «Тат Твам Аси» работает в обе стороны. В целом – в целом, – можно сказать, что каждый сам себе автор, герой и читатель. А свидетельствующее сознание, которое…

– Как-как ты сказал?

                   ДЧЧШШШ

  Я не знаю, кто из нас двоих пишет

  эту страницу.

    Х.Л. Борхес. Борхес и я

Сид улыбнулся и с удовольствием повторил:

– Каждый сам себе автор, герой и читатель. Иногда ты больше герой, иногда больше автор, а иногда читатель.

Тут Будимир окончательно выпятил глаза: Петербург затрещал, скомкался в розово-чёрную шахматную клетку, сплыл совершенно – и он увидел вдруг: уродливые чёрные буковки, белый лист под ними, и правая рука выводит слово за словом, а слева – три пальца придерживают лист. С блаженной улыбкой – не было ничего кроме улыбки – Будимир перехватил ручку в левую руку и вывел, не спеша: Никита кубарем выкатил на Сида глаза и выдавил из тайников души:

– Бля-а-а…

– Да ну брось! Даже если вместо «Ом» ты поставишь богоборческое «Бля» – концептуально это всё равно остаётся Логосом. Кстати – я тебе уже говорил, что Карл V и Иван Грозный был один человек?..

– А ну полез обратно! – прорычал Никита и ногой даже топнул (не обращая внимания, что думают жители двора). – Ты там оглох? Назад давай, я кому говорю!

(– Не-е-ет, Автор, не на лоха напал. Сам в своём романе околачивайся. А я пока с прототипом Авроры…)

– Не смей!! Ничего не трогай и не смей отворачиваться от листа!!!

(– А то что?)

– А то не будет никакого Будимира!

(– Я, кажется, и хотел исчезнуть, не?)

– Тогда попрощайся с Авророй.

Сид сгорбился Достоевским и посмотрел в самую душу. Поправив капюшон, кепка упала.

– Это самая тупая ошибка в деепричастном обороте, какую я видел, – поправил Никита (сука деловая) и поднял.

– А вы с Будимиром похожи, – возразил Сид, принимая кепку.

– Ага. Давай валить отсюда.

Это было неожиданно: из арки вдруг вышли два мента, у которых были странные погоны и глаза были из стекловаты.

(– Погодь. А эти двое откуда взялись?)

– Твоё вознесение, кажись, почуяли, – заметил Никита (знаменито).

Менты были высокий как зубочистка и толстый как рюмка (может, даже подрабатывали в цирке). Тот, что повыше и потоньше, приложил два пальца к козырьку и улыбнулся с превосходством:

– Чу ни ромпас?³³

– Чего? – У Никиты сердце под пятки полезло (паспорт-то в кармане на Будимира).

– Это эсперанто, – успокоил Сид (он был как раз знаток полицейской психологии) и ещё припрятал подозрительную трубочку в задний карман. – Он спрашивает, нарушаем ли мы. Кион ни ромпас?³⁴

– Кварантено,³⁵ – прорычал второй мент, и, понятно без слов, сверкнул прозрачным взглядом: а в глазах – сам Закон, вдруг внезапно грянувший.

                     ДЧЧШМ

  Чувствовал себя скотиной. Ей, в общем-

  то, и был.

    Н. Немцев. Вздох на заказ

(– Какого хера они говорят на эсперанто?)

– Понятия не имею… – проронил Никита исподтишка. – А ты откуда эпиграф надыбал?

(– Прошлые жизни вспомнил… Какое всё-таки говнище те редакции.)

– Да ты, никак, признаёшь, что эта лучше?

(– Ну на таком-то фоне это нетрудно.)

Тем временем Сид отвечал за базар.

– …Чи иу беспредел! Камрадо офисиро, ни жэнирале променегис ля хундон.³⁶ – Он взял тон поруганной справедливости (как когда в больнице вдруг пролезут без очереди) – адвокатское прошлое сыграло с ним шутку.

– Кие ви лочас?³⁷

– Ин ля апудо до́ма.³⁸

– Чи ви повус специфи?³⁹

– Полозова пять.

– Ну-ни иру.⁴⁰

Под присмотром двух людей в синей форме, Никита, Сид и Амитабха, без малейшей охоты, но принуждённые, зашагали по двору к арке, которая подальше (Чебурашка остался с сигарой, не собираясь бросать курить).

(– Слушай, а почему я не могу их прогнать?)

– Потому что они метаменты, сам Закон, – сообщил Никита, – Вы же тут устроили сеанс откровений – вот роман и защищается.

– Ты сам попросил показать, – заметил Сид въедливо.

– …Но, – продолжил Никита, – можно подтолкнуть их в нужную сторону..

(– Подтолкнуть, говоришь?)

Они все шагнули в мрачноватую синеватую арку. Стена вызывала улыбку:

  Не хочу учиться,

  Не хочу жениться,

  А хочу быть Буддою.

Метамент вдруг толкнул Никиту об стену – прямо в этот стишок – и прорычал, кладя руку на кобуру (вдруг по-русски):

– Мы тебя расстреляем!

Сид шёл чуть впереди – и видно, но не ментам держал нож с кровожадно подмигивающим орлом на рукояти. Никита перевёл взгляд на мента (тощего), на другого мента (толстого), сунул руку в карман и кинул ему в лицо телефон – Сид пнул другого под дыхалку, и они побежали.

(– Эй! Телефон-то за что??)

Доконав господ метаментов, они побежали по пустой от пешеходов улице в сторону проспекта – и нырнули в первый же куст.

– Амитабха не идёт, – прорычал Сид, сжимая нацистский нож в кулаке (надпись немецкая на лезвии выглядела сильно). – Походу, в заложники взяли, придётся отбивать.

– Откуда нож? – Никита кивнул на нож.

– От деда достался, трофейный. – Сид покрутил его как настоящий профессионал. – Он им двадцать человек прирезал.

– Нормально.

Погони так и не бывало. Через некоторое время, ощущавшееся как бесконечность, – покачиваясь, к ним вышел Амитабха, недовольно бурча (как будто это они его отбившиеся собаки). Тогда господа вышли из куста.

– На ложный след офицеров пустил? Молодцом!

Сид спрятал нож в кобуру и потрепал за ухом, начиная (по рэперской своей привычке) фристайлить:

– Вот и опять, пустота, мусора…

(– Ладно, надоело мне вас писать – рука уже болит.)

– Э! Ты куда намылился? – прорычал Никита.

(– К прототипу Авроры. Как её зовут, кстати?)

– Не смей отворачиваться от листа!

(– Ревнуешь, что ли?)

– Нет, – сказал он (как уверенная падла). – Просто если ты отвернёшься от листа – то перестанешь существовать как Автор. А тот, кто отвернётся…

(– Что?)

– Мы даже не узнаем, что он сделает и кто он такой!!

– Нормально там у вас заморочено, ребята: Декарт и постструктурализм сосут, – отметил Сид и, улыбаясь, снова стал трубку мира забивать (шаман такой весь). – Ничего не хочу сказать, но…

(– А норм хатка-то у тебя. Ха! И мобила кнопочная!..)

Солнце дрогнуло, асфальт зажужжал – трубы снова заплели свои вихри и хороводы – даже будка оранжереи сложилась впополам (хорошо, что карантин и внутри никого).

– Я – сказал – не – отворачиваться! – выпалил Никита раздельно и в гневе (цепляясь в Сида как школьник).

(– Лучше скажи, как Аврору зовут. Ты же понимаешь, что я всем подряд сейчас звонить буду?)

– Не отворачиваться!! – порычал Никита ещё более решительно.

(– Да всё равно у вас там ничего не происходит.)

Выдохнув изнурённый воздух, Никита наклонился и встал на руки, – но, не рассчитав, улетел и грохнулся на спину.

(– Тоже мне цирк уродов. Так. Её Аня зовут?)

Рёв труб вырос до такой степени, что стал огромно резонировать – как если бы они все (зачем-нибудь) запрыгнули внутрь огромного ситара.

– Не смей шариться в моём телефоне!! – Никита закричал.

(– А ты можешь мне помешать?)

Никита обратился к кайфующему на скамейке Сиду:

– Можно одолжить нож на пару минут?

– Да без бэ.

И вручил – с несомненной свастикой на рукоятке. Никита осмотрел орла, большим пальцем провёл по кромочке (и буквы шрифтом в стиле готика), замахнулся – и вонзил нож себе в бедро (всё же стараясь, чтобы не задело кость).

– Лучше было сказать «всадил нож», – констатировал Никита (сдавленно, просто чтобы не закричать), и подкосился.

(– Ты вообще невменяемый??)

Кровь почти не текла, но зато всё пульсировало болью: и в ноге, и в теле, и в духе. А нож тупо торчал, хмылясь своим железным орлом.

– Понимаешь, Будимир… – Никита дико смотрел на нож (со всех сил не подавая вида, как он перепуган). – Каждую грёбаную минуту – каждую – ты мог просто сломать себе ноги и никуда не идти… Но ты ж не допетрил!

(– Да ты бы свой роман мимо меня на тележке возил!)

– Это правда.

Над ним стоял Сид (качающий головой, как индийская женщина на русском рынке):

– Ну ты, братан, внатуре переборщил. Я хотел вообще сказать, что, если до библиотеки дойти, я вам там всё чётенько организую… Но теперь, походу, в травмпункт придётся гнать.

– А библиотека же близко, нет? – Никита весь сжмурился от боли.

– Ну-у-у… – Сид покрутил бороду русского крестьянина и очки интеллигента. – Минут пять ходу. Это если без ножа.

– Прорвёмся… – заявил Никита (не очень уверенно).

Потом, кое-как, схватившись за руку, Никита поднялся. С глумливо торчащим ножом (медленно волоча ногу), – ещё Сид подставил плечо, – Никита двигался в сторону проспекта.

(– Какого рожна Сид вообще тебе помогает?)

– Он действует в своей логике… – Никита был зелёный как капуста, но, конечно, бодрился как огурец. – Ну а теперь, Будимир, когда я обратил на себя твоё внимание, – будь добр, засунь в жопу этот долбанный телефон и пиши роман. Нам, кстати, главу менять пора.

                     ДЧЧМ

  Ученик дуоттов просто шёл среди

  кипящей чёрной плоти, небрежными

  и лёгкими движениями ладоней разда-

  вая незримые оплеухи, от которых тя-

  желенные извивающиеся ветви так и

  разлетались в разные стороны, мокро

  шлёпая о стволы Дикого Леса.

    Н. Перумов. Война мага

– Ты более парашного эпиграфа выдумать не мог? – предъявил Никита.

(– В индийской тюрьме книжек на русском больше не было.)

– Никит, – прорычал Сид, – я б на твоём месте пацана-то не злил. А то наделает сейчас глупостей.

Никита скорчился лимонным образом и прорычал:

– Будимир, блин, – ты других слов для обозначения реплик не знаешь? Можно, пожалуйста, снизить градус рычания?

Нож впился крепче (как от фотовспышки – всё померкло до белого) – Никита рухнул на асфальт, немного не доходя смятённой будочки оранжереи (разноцветные, никому не нужные – цветы валялись тяп-ляп) и от боли завыл, запричитал, заголосил, запузырил:

– Ёбаная мразь!!

С неба чёрной тучей враз налетела жирная саранча и стала жгуче клевать отважно отмахивающегося Никиту (не особенно-то и отважно), но не трогала собакена, размахивавшего хвостом как нунчаки и в бешеном плясе кусавшего саранчу.

Ситуация была безнадёжная.

– Эй, Сид, Бодхисаттва херов! Где твоё милосердие? – Никита наугад махал рукой и пытался уползти (саранча уселась на глаза). – Си-и-ид??

Не было Сида. Только грохот и звон немного.

– Запрыгивай! – сказал голос сверху и схватил Никиту за шиворот.

Тот полез, вслепую тыкаясь в какую-то железную сетку. Рухнув, Никита открыл глаза и понял, что он в магазинной тележке, в его руках Амитабха и их катит Сид (а нож всё так же больно торчит возле колена).

– Ловко сработано, – сказал мистер Никита, довольный как капиталист.

– Кали-юга ещё не закончена! – подтвердил Сид, взыграв духом.

Сид то и дело отталкивался и запрыгивал на подножку (а мог бы вместо этого на скейте покататься). Проспект – не просто долгий, а очень долгий – расступался своими каменными боками и узкими тротуарами. Они ехали по дороге, каждую секунду оставляя белую разметку позади.

Саранча за тележкой уже не успевала, но тут с густо-чёрного неба посыпались лягушки градом, накаляя ситуацию. Они были, во-первых, противные (валились и в тележку, семеня там гаденькими лапками), во-вторых, скользкими камикадзе (и целились точно под колёса, грозя всё перевернуть), в-третьих, они квакали и воняли.

Играючи, Сид объезжал лягушек, как в аркадном автомате.

– Ну напугал! – смеялся Никита, с нахальным самодовольством вышвыривая лягушек по сторонам. – Все твои казни банальны! Ты даже придумать ничего кроме этих библеизмов не можешь!!

– Слушай, Никит, ты б не стебался так над ним. Ну пишет, как умеет.

(– Ах как умеет!..)

Туча с лягушками передумала и полетела на Москву. Слева был бежевый дом с залупленной башней – справа так и тянулся серый домина (с рожей как от карантина) – вдруг, это лево и право сошлись, вырастая в тупик – прямо перед тележкиной рожей.

– Блин! блин! блин! – Никита обернулся: сзади улица стягивалась тоже – как молния на джинсах.

– Ща-ща-ща-ща-ща! – Не до конца понимая, как действовать в такой ситуации, Сид кинулся с тележкой к арке направо (а там решётка и заперто).

– Туда давай! – гавкнул Амитабха, хвостом махнув на улицу Плуталова.

Сид поднял брови и удивился, но так уж и быть – покатил в сторону Плуталова (да и некуда больше было). И прибормотал:

– Ишь какой!.. Два года со мной не разговаривал…

Но не успели они проехать и двух домов, как им наперерез выскочили колумбийцы и построились цепью, расставив свои загребастые лапы.

Амитабха заскулил и оглянулся, виновато зажав ухи.

                    ДЧЧМШ

  Ухватившись за собственную косу, я

  вытащил из болота как самого себя,

  так и коня, которого крепко стиснул

  между колен.

    Р. Распе, Г. Бюргер. Приключения

    барона Мюнхгаузена

– Ты разгонись хорошенько, – посоветовал Никита Сиду, а колумбийцам закричал: – Но пасаран!

Чуть не теряя сознания (всё помутилось и побелело – буквы тоже), он выдернул нож и как-то коряво метнул в того, что потучнее (каким же монстром надо быть!). Нож упруго отскочил от живота, колумбийцы разбежались, как будто бы убегая от цунами, и тележка проскочила точно в проход, выпутываясь из этой ситуации.

– Это дедушкин нож, если чё, – сказал Сид, как зануда

– Потом подберёшь!.. – Никита дико смотрел, как лезет кровь, густая, как варенье, и непрестанно повторял: – Сука-сука-сука!

– Поводком перевяжи, – посоветовал Сид, пытаясь наладить ситуацию.

– Пусть этот мудозвон прекратит повторять «ситуация»!

Ну а пока мистер Никита накладывал импровизированный жгут, ситуация накалялась: дома продолжали смыкаться прямо за пятками Сида, они завернули в проулок направо (ещё одна улица схлопнулась у них на глазах) – и мчали-мчали, дальше в сторону телебашни. Как только слева показался забор и коричневый ряд деревьев – Сид остановился.

– Нас же расплющит сейчас! – Никита завизжал.

А Сид молчал уверенно. Шум и грохот раздался сзади, спереди, слева, – но их даже как-то не задело (увы и ах).

– Точно! Парк же фиг сомкнёшь! – Никита от радости и про ногу забыл.

– Ага. – Сид повёл тележку как по роскошному променаду. – В Центральную библиотеку нам, походу, уже не попасть, но там вроде что-то на Карповке было. Помню, как у них в первом классе Хайдеггера брал – солнышко играло, лужи трескались… Н-да…

– Нам какой-то редкий трактат нужен? В смысле – почему с телефона нагуглить нельзя?

– У меня интернета нет. А телефон Будимира ты в ментов кинул.

– Да всё равно он кнопочный…

Усталые, но довольные, они смотрели по сторонам. По ужасно пустой площади, где обычно парковка и маршрутки (а теперь – асфальт зияет) они дошли до костистого сквера возле набережной и синхронно – Сид, Амитабха, Никита – повернули головы вправо. Улица расступалась, неслипшаяся: многооконные душные стёкла, бетонные барельефы древних, дома слева, дома справа, и между двумя сторонами улицы – нет дороги, никакой – ни проезжей части, ни тротуара, ни большака (и таксофоны с остановками повисли с вынутыми стёклами).

Ветер гонял какую-то газету. Корзинка споткнулась и звякнула.

– В окна, что ли, попроситься? – сказал Никита (не очень-то веря).

– Ща порешаем, – сказал Сид и что-то забормотал у себя под носом.

Никита поправил задравшуюся футболку и снова посмотрел назад через плечо. Сид три раза перекрестился, вцепился решительно мёртвой хваткой в тележку, зажмурился и побежал к обрыву.

Хотя Никита, спрятавшийся у себя под мышкой, визжал как девочка (в принципе спокойный, Амитабха с перепугу куснул его) – тележка ровно и беззвучно ехала – как по стеклянному паркету в торговом центре Малайзии.

– Сид! – Никита выглянул из своей подмышки. – Мы по пустоте едем!

– Я знаю, – Сид не открывал глаз (они у него были очень спокойно закрыты). – Скажи, как поворот направо будет.

– Хорошо.

Они всё ехали и ехали, пока не прибыли на круглую пустоту, в которую сходились несколько просек пустоты – и слева дом, как бы под за́мок (театр там какой-то). Картина эта была ужасна сама по себе, даже не думая сколько бюджета здесь попилено при последнем ремонте.

– Так, это театр Миронова, – проговорил Никита. – Если ты про Пушкинскую библиотеку, то нам направо. Нет, ещё правей – и ещё чуть-чуть. Вот так, ага. – Никита слегка постукивал по здоровой ноге – в духе того, что его это успокаивало. – А как у тебя это получилось?

– Семитская кровь. Ну и вера, конечно, – ответил Сид.

– Ты еврей?

– Немного. Я вообще родословную нашу смотрел – в принципе, гипотетически, мой сын может быть Мессией…

– Тут ещё раз направо. – Тележка послушно повернула, а Никита спросил: – А как еврейские корни помогают по пустоте бегать?

– Ну ты вспомни Египетский плен. Ладно бы мученическую смерть спокойно принять – так нет же, хитрим, воду раздвигаем…

Сид продолжал вести (с закрытыми глазами).

– Почти приехали, – объявил Никита. – Тут ещё левее, нет, ещё чуть-чуть – ага. Вот так, вот так. Ага.

Они встали на противный клочок асфальта у забора, за которым смотрелось пожилое здание (всё в щербатых кирпичах и с козырьком из жести). Уже с открытыми глазами, Сид подвёз тележку по лужайке из листьев и окурков ко крыльцу и подал Никите руку.

– Я сам, – Никита перекинул ногу через борт, а другую утянул в противоположную сторону выпрыгнувший Амитабха (поводок всё ещё связывал их судьбы). Поднялось немало стона и скулежа – Никита снова ощутил близость смерти и нравственно, и физически.

– Давай! Русские не сдаются!

Сид подхватил его плечо и поволок к двери, но попасть внутрь им оказалось не суждено (замо́к был неумолим). Раз восемь они безнадёжно дёрнули дверь.

– Точно, я совсем забыл: у нас же карантин – какие библиотеки! – Никита всплеснул руками и опять выпал из рук Сида и грохнулся.

(– Я так просто не дамся!)

Думать было некогда – впрочем, Никита задумался (в положении лёжа на крыльце).

– Ну ладно, тогда… – Он закрыл глаза и заговорил как по бумажке. – «Окна были довольно дрянные. Пластиковая реформа обошла их стороной, так что мысль о том, чтобы разбить их, возникала даже у самого порядочного человека…»

Всё так же лёжа на локте, Никита кивнул – и Сид запустил погрызанной половинкой кирпича в одно из окон (дребезг разлетелся, деревянная створка охнула). Сильно приспустив рукава, он смахнул стекло, и ловко запрыгнул. Постепенно, кряхтя, Никита переместился в положение на корточках.

– Ну что, приятель? – сказал он мокрому собачьему носу.

Амитабха радостно гавкнул, явно желая поддержать.

А тут и дверь щёлкнула – Сид втащил Никиту, проволок через коридор и бросил в мягкое, просиженное, проеденное молью, бесцветно-синее кресло (в форме бокала), – а сам кинулся рыскать между шкафов. Амитабха бросился было за хозяином, но только посеменил на вытянутом к ноге Никиты поводке.

(– Всё, надоели вы мне! Рука уже отваливается.)

– К Авроре побежал? Ладно, так и быть, я скажу… – Никита улыбался как в гробу. – Её зовут… Горбольский.

(– Хорош стебать!)

– А что – вдруг она пол сменила?

(– Она не могла…)

– Ты недооцениваешь первообразы.

(– Так, иду дальше по списку. Вика? Диана?)

– Мимо. – Скручиваясь от боли, Никита вытянул ногу. – О-х-х… Да даже если ты найдёшь номер – я всё равно у неё заблокирован. В социальных сетях её нет, наших общих знакомых ты не знаешь.

(– Да что ты такого сделал-то?)

– Сказал, что люблю её. Вернее – это было бумажное письмо… А, ну и ещё, что «Доктор Живаго» так себе роман: в страницах – отпад, а в целом – не очень. Так что одно из двух.

В проёме показался Сид с серой книжицей в руках (ужасно учёный в этих очках), он сосредоточенно листал. Никита выжато улыбнулся:

– Что это – мантры?

– Это Бахтин, – ответил Сид и зачитал. – «Автор знает и видит дольше не только в том направлении, в котором смотрит и видит герой, а в ином, принципиально самому герою недоступном… Чтобы найти так понятого автора в данном произведении, нужно выбрать все завершающие героя моменты и события его жизни, принципиально трансгредиентные его сознанию, и определить их активное, творчески напряжённое, принципиальное единство; живой носитель этого единства завершения и есть автор, противостоящий герою как носителю открытого и изнутри себя незавершимого единства жизненного события. Эти активно завершающие моменты делают пассивным героя, подобно тому как часть пассивна по отношению к объемлющему и завершающему её целому…»

Строчки заходили как пьяные. Белый лист с каракулями – такой непобедимо далёкий – стал нарастать, приближаться, шириться, покрываться объёмом и ощущениями, – чувствуя себя скинутым в глубокий колодец, Будимир увидел кругом стены, шкаф, Сида, бородой ткнувшегося в занудную страницу, и Амитабху, привязанного к своей ноге (туговато).

                   ДЧЧМШШ

  Прыгай в унитаз башкой.

  Вы все мертвы, а я живой.

    Ф. Дик. Убик

(– Оп!)

Со смирением пленного монаха – Будимир закрыл глаза и выдохнул (медленно, до последнего воздуха в груди). Он осторожно провёл ладонью по бедру – в слипшихся от крови джинсах была дырка, но без раны.

– Так это всё была разводка? – проговорил он обречённо.

– Ну нет, – Сид захлопнул книжку. – Кошерно же получилось, чего ты? А теперь отдавай собакена – мы за ножом побежали.

– Да, да – конечно. – Будимир (как-то онемело) стал отвязывать ошейник от ноги.

Сид деловито пожал ему руку и молнией зашагал к выходу.

– Да, и ещё, Мироныч, – замер он напоследок, – передай Никите, пусть в следующий раз сам всё разруливает – я его задницу спасать не буду.

– Хорошо, передам…

– Шаломчик.

– Постой!

– Да?

– А ты сначала Бодхисаттва, а потом рэпер – или наоборот?

Натягивая загадочный капюшон, Сид ухмыльнулся бывало:

– Да если по чесноку, буддизм уже не прёт. Я вот Джемаля сейчас читаю… Ты, в общем, посматривай на мизинец иногда. Аллаху Акбар!

И исчез. Будимир молча сидел – (настенные часы что-то нервно считали) – вмазанный в кресло и подлокотники, закинув шею.

– Так ты, получается, всё равно являешься под маской? – задумчиво проговорил он, едва разлепляя губы.

(– Конечно. Есть автор-творец, есть автор-рассказчик… Я – если что –об этом в самом начале говорил.)

– И ты специально устроил всё так, чтобы я запрыгнул в кресло автора и попытался тебя убить? Зачем??

(– Из чисто педагогических соображений. Дуболомное законничество никуда не ведёт – вспомни Ветхий завет.)

Будимир поколупал подлокотник и осмотрел осколок недоверчиво:

– Сдаётся мне, ты с Видалом заодно…

(– Тогда как насчёт метаментов во дворе Нельсона?)

– Твои шавки!

(– С тем же успехом, они и твои.)

– Это нечестно! Ты играешь в шахматы сам с собой!

(– Ты тоже – если что.)

Оглянувшись по безнадёжным сторонам (отовсюду книги шипели), Будимир неторопливо встал:

– Ладно – о, Демиург! Куда же ведёт меня дорога расследования? Где этот грёбаный Тихон Калужский?

(– Это твоё расследование.)

– Ах да! Я же типа «свободен»!!

По битому стеклу, в отвращении, – Будимир вышел на свежий воздух и застегнул кардиган. Опять стояло мутное небо, опять надо было жить этот роман.

                  ДЧЧМШШШ

  – Каждый из нас – театральная пьеса,

  которую смотрят со второго акта.

  Всё очень мило, но ничего не понять.

    Х. Кортасар. Игра в классики

Выйдя на улицу, он – под мелким дождём, – пошёл в сторону замка-театра (белого, ажурного, с эстетскими афишными столбиками) – и дальше по грузно выгибающемуся проспекту, выраставшему многоэтажным каменным коридором.

(– Про «сгорбился Достоевским» – смешно было.)

– Спасибо. – Будимир шагал, сгорбившись Достоевским.

(– Про дома как молнию джинс – тоже. И ещё удачные места были. Но ты иногда как бы слишком старался фортель какой-нибудь ввернуть, и из-за этого получалось громоздко. А другие места наоборот проглатывал.)

– Слушай, мне нахер не упало быть тобой, Никит: какие-то там романы строчить, рассказы. Мне бы только икону дописать, – а дальше насрать.

(– Сначала Тихона Калужского найди.)

– Куда идти-то?

(– Не знаю.)

Показалась скромная речушка с простодушными скатами и телебашня, тыкающая в глаз: Будимир перешёл мост и (по серой кашице) – направо.

Вдруг, показался памятник какому-то мужику с книгой – не Тургенев, но и не Пушкин: с бородой, но не то чтобы выдающейся. Будимир подошёл поглядеть, но постамент был девствен и чист. Просто – Неизвестный Писатель.

(– Вот пишешь, стараешься, а потом тебе такие памятники ставят.)

– Хорош ныть, а?

Тут из-за памятника вышел рваненький мужчина в узком костюме, с интеллигентной щетиной (такие часто подрабатывают спонтанными экскурсоводами на кладбищах) – он патетично задрожал подбородком:

– Фсэ, хайш хатсайр, хиуа софэр агди…⁴¹

– Пошёл вон!! – Будимир огрызнулся как бродячий пёс и сам пошёл вон: в сторону стеклянного дома (мужчина ретировался за памятник) – в размётанных чувствах.

(– Ты понимаешь, что он теперь умрёт?)

– Я умру, ты умрёшь, все умрут! Какая, хер, разница?

Идя этой понурой набережной, мокрый, как с пляжа (от дождика-гниды не спасал никакой жаккардр), Будимир дошёл до решёток Ботанического. Сейчас это был скорее некрополь растений, – но в роскошных оранжереях ещё теплилась жизнь. Тишина вокруг была настолько вязкая, что он не слышал даже собственных шагов, – но вдруг заслышал голоса (как будто бы знакомые). Будимир вцепился в решётку, напрягая весь слух.

– Я говорю – менты сейчас везде. – Мужской голос донёсся.

– Ты знаешь, мне совсем не симпатична идея этой вечеринки втроём, – отвечала женщина (театральным шёпотом).

– Ну дак твоя подруга всё равно не пришла, хах!

Смутно хмурясь – Будимир как можно тише перебрался через мокрые прутья и лёг на живот (как сыщик на привале) за дырявым кустом. Он привсмотрелся: вдали от зданий, в стороне от тропок – на подмостках сада –две невнятные фигуры – как бы с листами текста в руках.

– Но мы же договаривались! – сказала женщина. – Так не поступают!

– Ой, ой, ой! Ты мне ващет за прошлые разы кучу бабок должна.

– Но ты же сам уверял, что… Ах, Боже, почему это всякий раз так безобразно и стыдно?..

– Что я вообще здесь делаю? – нахмурился Будимир.

(– Подслушивание – один из древнейших инструментов сыщика.)

– Это да. Но подслушивать всех подряд – это ж поехать можно.

Сценка сделалась громче.

– Я ухожу! – Женский голос исполнился претензией. – И тебе советую тоже. Потому что если то, что говорил Будимир…

– Да говна-пирога!!! – заорал Будимир, колотя по земле. – Я это уже тысячу раз видел, сука!! Можно мне что-нибудь другое??

Волочай и Аврора молча повернулись к кусту – неуклюже, шурша, с листьями на волосах, Будимир встал и вышел к ним (как медведь из лесу).

                    ДЧЧШЧ

  Герой наш вскрикнул и схватил себя

  за голову. Увы! он это давно уже

  предчувствовал!

    Ф.М. Достоевский. Двойник

Костюмеры поработали на славу: Аврора была в чёрной мантии с литургическим капюшоном (как раз обделывать тёмные делишки), а Волочай – в том же свитере с горлом и чёрной рокерской куртке с овчинкой. Аврора было сделала движение в сторону, потом к Будимиру, – но так и застыла между.

– У вас тут собрание масонов? – Будимир подошёл и шмыгнул.

– Даров. Да вот, пока только репетируем.

Волочай протянул руку дружелюбно – Будимир на неё даже не взглянул: он усиленно смотрел на Аврору – как на предательницу (та – с едва мелькнувшей улыбкой – осмотрела кардиган). Волочай не смутился и пнул какую-то бутылку:

– А вообще – у нас тут типа бизнес. Если хочешь – присоединяйся. Правда, ещё одна мадам должна была подрулить, но она, кажись, не соизволит, хах.

Они встали тупым треугольником и молчали. Как бы после долгих уговоров – Аврора вдруг достала кисет и стала вертеть самокрутку: Волочай и Будимир внимательно следили за её тонкими ручками. Она сбила табак, тщательно хрустя, прокрутила его, облизнула бумажку, завернула и – указательным пальцем – загнала чуть торчащий фильтр.

– Будя. Это не то, что ты подумал… – Аврора томно закурила.

Вообще, он думал о том, чтобы стрельнуть самокрутку (а ещё что они тут как тупые табуретки стоят (а он как бы стул среди табуреток) – и почему-то так стыдно было видеть в них табуретки), но опомнился и встряхнулся:

– Ты, кажется, говорила, у тебя уже есть крест… – Будимиру вдруг страшно захотелось разозлиться.

– Хах! – Волочай жадно смотрел, переводя взгляд с него на неё. – Да ты рили не понял. У нас тут торговля – ничё личного. Аврора мой постоянный клиент. – Он зыркнул глумливо. – Ха-а-а-а! Да ты внатуре не знал?

Будимир бешено переводил взгляд с него на неё (насмешка – вина, насмешка – вина).

– Да блин!!.. – Он стиснул голову. – Тебе больше негде было вырубить спиды??

Никто ему не ответил. Аврора безучастно курила – локоток на ладони, черносливовый дым – и смотрела куда-то в Вечность (Вечность расположилась в стороне Карповки). Схватив Волочая под руку, Будимир оттащил его с авансцены. Аврора, кажется, и не заметила.

                     ДЧЧЧ

  И человек один и тот же роли

  Различные играет в пьесе

    У. Шекспир. Как вам это

    понравится?

– Слушай, Чайка, ну сколько она тебе должна? – заговорил Будимир.

– Братан, это ж наши тёрки, так что… А-а-а! Так это она́ филологиня!

Интонация была до того фальшивая, что Будимир мучительно сморщился:

– Не делай вид, что ты не знал. Сколько?

– У тебя всё равно столько нет. – Волочай сунул руки в карманы. – Ну чувак, я внатуре не хотел с тобой за Аниму сраться. Оно само вышло, сорян.

И тут Будимир вдруг увидел: Ботанический сад, обстоятельный дуб и себя – глазами Волочая: в этом глупом левобортном кардигане, с засаленным хаосом на голове. Лицо само собой скривилось в глумящуюся гримасу, насмешка засаднила внутри – скребущим ножичком, – и вспышка воспоминания: Сибирь, Туруханск, зима бесчеловеческая (мороз не оставлял ничего – даже сопли замерзали, даже мысли): и синяя пяточка мёртвой киргизки (ей не было даже пятнадцати) – и другие женщины, в бесконечном пледе, жмутся друг к дружке, к печке поближе: а они – двое – лежат на полу, курят дешёвые сигареты – и Будимир ему вдруг говорит: «Ты, Чайка, не кипешуй. Воля любое решение делает правильным».

Будимира отдёрнуло и затошнило (даже сложился впополам).

– Ты чего, Будка?

– Туруханск вспомнил. – Карабкаясь ладонью по коре и задыхаясь, Будимир разогнулся. – Слушай… Я, конечно, понимаю, что довольно тупо за это просить прощения…

– С-ка. Да ты и не пытался, – ухмыльнулся Волочай. – Ты же у нас такой хороший, такой правильный! Хах!

– Но прости.

Будимир не столько сказал это словами, сколько чем-то ещё (минуя мир букв): как если бы вдруг увидел тот контур, где кончается он – Будимир – и начинается другой – Волочай – и схватил, и со всей силы содрал этот занавес, и увидел: Волочай ещё держится, старается хранить глумливость, играет роль до конца – успешно кривит рот, сужает татарские щёлочки, – но что-то волной вдруг пробегает по лицу – и всё валится.

– В конце концов, я такой же как ты – только навыворот. – Голос Будимира заволновался. – И эта девочка – тоже. Она…

– Не говори так, пожалуйста. – Волочай отвернулся.

Но Будимир продолжал, чувствуя какие-то глупые интонации, начинавшие звенеть в голосе:

– Я был порядочной скотиной. Но это не значит, что только так можно.

Волочай повернулся горящим лицом (и в глазницах – что-то ещё, что-то совсем, совсем не отсюда). Он ржал, он смеялся, он гоготал: не как татарин, нет – как Эдик Видал – и плюющееся пламя, и синяя кожа, и четыре лишние руки являлись, проступали, виднелись:

– Ты, Будимир, чего захотел, мой хороший? Чтоб я душонку-то тебе наизнанку вывернул? Чтоб мы поплакали друг у дружечки на плече? Ха-а-а-а-а-а! В страстной психоаналитической дрочке устроили тройничок с Богом! Ха-а-а-а-а! А ты не видишь, что это продолжение сценки?? Ха-а-а-а-а-а! Ха-а-а-а-а! Давай лучше смеяться? Давай тупо ржать как суки??

– Мне… – Будимир еле-еле говорил. – Мне надоело смеяться.

– Ха-а-а-а! – Из глазниц Волочая жгла пустота. – А здесь делать больше нечего!!!

Как задутая свечка – Волочай в мгновение сник и стал обычный до наивности (как будто и смеяться-то не умел). Будимир промолчал, долго, глядя на него, не понимая. Потом достал конверт и отсчитал сто тысяч.

– Так. – Он протянул. – Тут стопудово больше, чем её долг. Плюс за Чуваков, которые не заплатили. И ты Аврору больше не трогаешь, лады?

– У тебя откуда такие капиталы, иконописец?

– Украл у той, которая украла их для меня.

– Офигеть ты у нас справедливый, хах!

(– Будимир, ты уверен?)

– Заткнись.

Волочай деловито взял пачку и пролистнул – как гонорар:

– Ну а кому я буду продавать спиды?

– Продавай их мне.

– Окей.

Они ударили по рукам, но тут громкая и бестолковая (неподалёку) затряслась испанская речь.

– Ты же обещал, что колумбийцев больше не будет… – пролепетал Будимир поникнувшим голосом.

(– Это ты их вернул, а не я.)

Шагах в двадцати от них кучка крепких колумбийцев, в тех же полосатых костюмах, возилась, галдела и что-то судорожно семенила.

Будимир с Волочаем заворожённо смотрели.

Вдруг, в сторону полетела лопата – отпихиваясь один от другого, колумбийцы кинулись к яме и вытащили какой-то чемодан (советский, на застёжках). Перебрасываясь чемоданом, они двинулись вон из сада, по дороге что-то живо обсуждая – как на выходе из кинозала с интересным фильмом.

– Э! Куда пошли! Это мой товар!! – Волочай, прямо с пачкой в руке, бросился их догонять.

А Будимир посмотрел вслед, пожал плечами и пошёл обратно к Авроре.

                     ДЧЧЧШ

  Ведь нельзя же в душу человеку залезть

  и узнать всё, что он ни думает.

    Н.В. Гоголь. Шинель

Неподвижная, Аврора стояла с очередной самокруткой (в прожекторном круге – в голубом свечении неземном): дым расползался занавеской. Чувствуя, как меркнет от счастья – от одного её физического присутствия (и тут же – как ожог сковородкой – мысль: а о чём с ней вообще разговаривать?..) – Будимир приблизился и послал ей взгляд, полный преданной нежности (как бы надеясь хоть немножечко её отогреть).

Аврора медленно, вопросительно – повернулась.

– Он тебя больше не побеспокоит, – сказал Будимир.

– Спасибо… – выговорила она неожиданным шёпотом (почти вопросительно), но тут же ощерилась в лице: – Тебя разве кто-то просил вмешиваться??

Вдруг – на полмига – он увидел себя её глазами: и не почувствовал отвращения. Он всё понимал, но всё равно дрогнула надежда – во всей несомненности, – что, если он скажет каких-то два верных слова, – ничего не потеряно.

Не думая ни секунды, подчиняясь какой-то несущей силе, Будимир стал на колени и ткнулся лбом в землю (руки уперев благочинными кулачками). Царственная, недосягаемая – Аврора стояла в ошалении. Не вынеся собственного величия, она села на корточки и протянула ему ручку: бледную, истончённую (другую же – с сигаретой – держала поодаль, ладонью к земле). Будимир поднял взгляд и жадно схватился: наглея, рука как-то сама переплелась между пальцев замочком.

– Пошли со мной? – Слова на языке вырастали всё какие-то дешёвые (но было уже совершенно наплевать).

– В Париж? – Аврора хило улыбнулась (невеста неневестная): не выпуская руки, в дрожащем сострадании. – Но там всё точно так же истлеет.

– Нет. Вон отсюда – вон из романа! Обрежем эти театральные верёвочки и убежим в другие слои. У меня друг есть – он всё устроит. – Будимир случайно скользнул взглядом и увидел разрез юбки, тёмный силуэт колготок – тут же убежал в глаза (чёрные как кошка). – Мне ничего не надо от тебя, Аврора, будь с кем хочешь – просто видеть тебя, слышать тебя, думать о тебе.

– Это же самое худшее…

Аврора бездонно смотрела в самые зрачки (как бы хотела помочь, – но нечем). Будимир вздохнул глубоко и набрался решимости:

– Так да или нет?

С удивлением – он увидел, что Аврора колеблется.

Какая-то ветка вдруг хрустнула – они подняли глаза и отдёрнули руки как от конфорки: на них смотрела – с мокрыми глазами и походным рюкзаком за плечами – Варя.

– Ну ты ваще!.. – Губы её тряслись от ненависти. – Ну ты ваще-е-е!..

Пятясь, задыхаясь – она побежала: вон – вон – вон.

В последний раз – Аврора посмотрела:

– Я… не могу, Будимир. Прости.

Бросила окурок и побежала за Варей (по-женски держа ручки каким-то тираннозавром). Сначала был шорох – потом тишина. Полная.

Будимир ткнулся лбом в сыру-зе́млю. Пролежал так несколько минут (ветер шнырял в деревьях). Неожиданно, вдруг – он встал, посмотрел на деревья и безумно стал хлопать одиноким – раз в полторы секунды – аплодисментом: водя взглядом по сторонам, с никаким лицом:

– Обалденный спектакль. Всем спасибо. Гениально. – Сунув руки в карманы, он зашагал по мёртвым листьям. – Всё, я домой. Хватит с меня.

(– А икона?)

– У меня есть право на сон.

(– Как скажешь.)

                      ДЧЧЧШШ

  Час тоски невыразимой!..

  Всё во мне, и я во всём!..

    Ф.И. Тютчев

На шатающихся шагах, Будимир дошёл до решётки забора и (кое-как) перелез. От одной мысли о том, сколько отсюда пилить до дома, что-то внутри дёргалось, – так что просто перебирал ногами в сторону Выборгской.

– Слушай, Автор, а когда меня крыло на Петроградке – такая фигня была же в прошлых редакциях, да?

(– Угу. Когда шли главы со стилизацией под речь твоих друзей.)

– Пф!.. Тоже мне друзья…

(– Ты же только что видел: друзья зеркалят то, что в тебе и так есть.)

– А если я не хочу отражаться?

Выйдя на Аптекарский мост (по большому счёту, площадь) – Будимир увидел, как по пустому асфальту плывёт заблудившийся трамвай с печальными фарами и цифрой три на боку. На плавном повороте, он затормозил мимо остановки и медленно отпахнул гармошку дверей.

– Тут разве третий ходит? – Будимир затормозил тоже.

(– Специально для тебя сделал исключение. Чего встал-то?)

Будимир подбежал, вспрыгнул на ступеньку и плюхнулся на одинокое обшарпанное сиденье – колёса застучали. Контролёра не было, пола тоже (в одном кусочке, прямо над сцепкой колёс): всё было такое жестяное и неуклюжее, такое зашмыганное и родное, что невольно вспоминалось детство (неизвестно зачем).

После утренней безлюдицы полупустой вагон казался натуральной стачкой (за время карантина Будимир забыл, что такие количества людей в принципе существуют): они сидели, держались за поручни, смотрели в окна, тихо общаясь, покашливая, улыбаясь, – но какие-то прозрачные, какие-то зыбкие: будто достаточно как следует проморгаться – и исчезнут.

За спиной двое парней вели какой-то заскорузлый диалог:

– …Как будто очень тупую жизнь прожил. И дальше будет только тупее и тупее…

– И мы вечно едем в этом трамвае и ничего кроме него нет, ага.

Как булавкой проткнуло – Будимир оглянулся и засмотрел: когда-то он был этими заунывными парнями, когда-то – той бабушкой на костылях, когда-то – вон той готической девушкой с телефоном, когда-то – тем мальчуганом с ранцем и шапкой набекрень (из всех из них смотрелась жизнь во всех своих омерзительно-восхитительных извивах).

– И всеми прохожими я когда-то был? – проговорил Будимир.

(– И они были тобой. Ну – или будут. На просторах вечности, конечно.)

– Зашибись. Просто офигительно!!

(– Ты опять недоволен? Это вообще-то последний трамвай на маршруте! Я кое-как мотивацию водителю придумал.)

– Ладно-ладно, только не бузи. – Он глубоко вздохнул. – «И все они льются в меня, и я вливаюсь в них, и все они – я».

(– Что-что?)

– Уолт Уитмен. Не читал, что ли?

Люди-тени никак не реагировали на болтовню Будимира (для них тенью был он), а трамвай – в чалой меланхолии – следовал мимо слипшихся серых домишек: не особо напрягаясь, их могла обогнать какая-нибудь конка.

Будимир прислонился щекой к холодному стеклу, обречённо наблюдая сменяющиеся пространства за окном: Катманду, Мехико, Париж, Варанаси…

– Послушай, – сказал он, отрываясь (на остановках стекло дрожало, растрясая мозги). – А Видал правда был в Волочае или это галюны?

(– А есть какая-то разница?)

Пассажиры – все сразу – оглянулись на Будимира с многозначительной улыбкой (то ли умиление, то ли насмешка).

– Действительно, – сказал он и снова щекой к стеклу (центр наплывал – становясь всё богаче, изысканней). – Но тогда получается, что Видал везде?

(– Не забывай – он тоже маска.)

– Твоя?

(– И я – тоже маска.)

– А что тогда?..

Каждая железная, стеклянная и поролоновая точка трамвая, каждая пылинка, поднятая с асфальта за окном, каждая капелька мокрого воздуха Невы, залетевшая в форточку, каждая волосинка всякого пассажира (вплоть до последнего атома на ресничке водителя) – бурным гомоном голосила, кружась и извиваясь: я-я-я-я-яяяя-я-я-я-я-яяяя-я-я-я-я-яяяя-я-я-я-я-я-я-я-яяяяяяяяяяяяяя-я-я-я-я-яяяяяяяяя-я-я-я-я-яяяя-я-я-я-я-яяяя-яя-яя-яя-яя-яя-я-я-я-я-я-я-я-яяяя-яя-яя-яяяяяяяя-я-я-яя-я-я-я-яяя-я-я-я-яяя-я-я-я-яяя-яя-яя-яя-яяя-яяяяяяяяяяя-яя-яяяяя-я-яяяяяя-яя-яяяяяяя-я-яя-я-я-яяяяяяя-я-яяяя-яяяя-я-яяяяяяяяяяяяяяяяяя!!! – сливаясь вместе в вопль чайки.

– Но я не хочу столько «Я»!.. – Будимир зажал уши.

(– А тебе-то что? Оно всё равно не твоё. Это глубиннейшее, вечное «Я» – которое купается в отражениях самого себя.)

– Охренеть, ему весело. – Будимир положил подбородок на облучок кресла впереди. – А я никакого не хочу…

(– И всё равно это говорит некое «Я»…)

Ища спасения от этого назойливого писка, Будимир достал плеер и размотал наушники. Под хитрые перестуки полился глубоким басом (сбежавший из хора) голос Ильи Мазо́:

  И вторая приснилась река,

  Скалы острые – её берега.

  Полны воды её и сильны:

  Евфрат, Евфрат, Евфрат.

Пролетел Суворов (на римский манер подпоясанный в простыню), скрылось Марсово поле, штык Михайловского замка козырнул – заклубились всё более ухоженные, всё более витринные улочки. А Будимир флегматично смотрел в окно – и сквозь музыку видел, как всюду пищит это «Я», извиваясь мириадом глазок и щупалец.

– И сколько это будет продолжаться?.. – проговорил он.

(– Сколько потребуется.)

Стрелой пронёсся Невский проспект (мимо), семеня, проскочили арочки Гостиного двора (как под копирку) и крылатый университет. Прямо на переходе, у «Дикси» с жирными колоннами, трамвай резко остановился и расхлопнул двери. Будимир взялся за поручень: кивнув напоследок пассажирам-теням – он спрыгнул.

– Так, – сказал он, сматывая наушники. – Я часок дреману и пойду искать твоего Тихона – идёт?

(– Ты здесь детектив.)

– Может, и икону пописать успею..

Зябко ёжась и покачиваясь, Будимир шёл по зеркальному асфальту Мучного переулка (чувствуя, что никуда из него и не уходил – только мучительно топтался на месте).

                  ДЧЧЧШШШ

  – Но когда я гляжу на луну, сама не знаю

  отчего, наш земной мир кажется мне

  таким тёмным, таким унылым.

    Повесть о старике Такэтори

Проследовав во двор, Будимир поднялся по всё тем же тоскливым ступенькам и нырнул во всю ту же дверь (всё так же настежь). Бессонный задор прямо сейчас писать икону куда-то весь сник при виде кровати – Будимир рухнул прямо в ботинках и раскинулся морской звездой.

– Я бы не советовала, – раздался голос над головой.

– Что? – Чудовищным усилием Будимир поднял склеившиеся глаза.

– Сон может сбить со следа, – проговорила Маша (со стаканчиком кофе), полусидя на подоконнике. – Особенно, когда вы так близки к финалу.

Проклиная всё на свете – до своего права на сон включительно, – Будимир подобрался и сел (весь в мятых барханах простыни): затем опомнился – дама ведь на ногах! – и подскочил.

– Я думал, вы будете поздравлять с почти-закрытым-делом, – сонно пробухтел он, пытаясь хоть немного прибрать кровать.

– Почти закрытые дела – самые опасные.

– Как поживает дело об убийстве на Кронштадте?

– Пока много неясного.

Будимир хмыкнул. Он предложил – как мог учтиво:

– Не присядете?

– Спасибо, я предпочитаю подоконники, – сказала Маша, улыбнувшись мелкими губами. – Я забежала-то буквально на одну минутку. По делу.

– По какому? – Будимир понезависимей завёл ногу за ногу, опёрся о стену и руки скрестил на груди (хорошо ещё, не вцепился в подбородок) – и взялся за подбородок.

Маша учительски закашлялась и проговорила:

– Расследование само течёт мимо вас. Чтобы выхватить нужную улику, достаточно держать глаза приоткрытыми. – Она детски нахмурилась, как бы припоминая… И добавила: – Ищите Ван Гога. Здесь, сейчас, навечно. Десять шагов к западу. – Изящным движением, Маша допила кофе и отправилась к выходу (едва-едва переставляя ноги в полоске между стеной и кроватью).

– Подождите!

Будимир схватил её за плечо – и сам удивился, что схватил.

– Можно вас пригласить на прогулку? – проговорил он глупо (стыдливо чувствуя, как кровь пульсирует в пальцах).

– М-м-м. – Она приложила палец к губам. – Прямо сейчас – мне надо на кладбище.

– На кладбищах запрещено гулять?

– На кладбище я хожу думать, – сказала она размеренно, а затем аккуратно отцепила от себя его пальцы. – Так что в другой раз. Пока-пока!

– Покедова… – проговорил Будимир, глядя на хлопнувшую дверь.

И шмыгнул, и сел на кровать.

                    ДЧЧЧШМ

  Послушник сам на себя произносит суд.

    Иоанн Лествичник. Лествица, 4:9

– Я правильно понимаю, что стоит чего-то захотеть – оно тут же ускользает и обманывает?

(– Чаще всего. Иногда вприпрыжку, иногда лениво.)

– А что за хрень с Ван Гогом?

(– Хрень какая-то.)

– Здесь, навсегда, навечно… Десять шагов на запад… Хм.

В задумчивости, Будимир встал и сделал три шага в одну сторону и три шага обратно (ровно столько позволяла кровать).

– Я знаешь, что заметил? – сказал он. – Как только расследование зашло в тупик – достаточно прийти домой, и что-то меняется.

(– Не думаю, что тут какое-то место силы.)

Бледный свет пробирался сквозь штору. Неотвязно и тускло – глядел недописанный Спас: что-то вдруг съёжилось от этого взгляда.

– А если место силы во мне?.. – Будимира как озарило. – Я знаю, кого мы ещё не допросили!

Он переставил икону и – еле-еле протиснув – открыл створу шкафа: с обратной стороны на него посмотрелось зеркало. В ящике Будимир откопал настольную лампу, наставил её в зеркало, достал со шкафа неудобную голубую табуретку (иногда использовал её в качестве столика) – сел.

Глаза блестели недоверчиво, лицо складывалось в какую-то шутовскую маску (усиленно делавшую вид, что она не маска). Будимир медленно поворачивался, следя, как тень ползёт по скулам: в каком-то трансе, внимательной ладонью, он методично общупывал лицо (как если бы под кожей был спрятан клад, а он бегал с металлоискателем) – смотря до того пристально, что, казалось, ещё чуть-чуть и лицо рассыпется на кусочки.

Всверлившись в правый зрачок, он увидел себя же и ещё раз правый зрачок

– Вопрос: куда убежало Молоко? – проговорил он официально. – Ответ: Волочаю в карман.

Будимир зажмурился. Второй голос как будто бы был другой (но всё же слишком – как будто бы).

– Вопрос: любит ли меня Аврора? – Он уставился в самый зрачок. – Ответ: да, но как Христос.

(– Хорош превращать допрос в святочные гадания, Будимир!)

– Прошу прощения, ваша честь! – Будимир похлопал себя по щекам (но не очень сильно) и снова уставился в зрачок. – Вопрос: метаменты – от меня или от Автора? Ответ: иди на хуй.

(– Тебе серьёзно больше не о чем спрашивать?)

– Прошу отметить в протоколе заседания, что это была лишь разминка. Итак. Вопрос: где Тихон Калужский? Ответ: на Елагином острове. Вопрос: Маша имеет к этому отношение? Ответ: ещё как.

Будимир отвернулся от зеркала и несколько секунд сидел в тишине, почти счастливый:

– Если я найду икону – это всё закончится?

(– На время. Ну… Ты как бы вне времени будешь: вне времени романа, во всяком…)

– Ладно, не нуди.

Не убирая допросной лампы, Будимир отпахнул вторую створу.

                    ДЧЧЧМ

  Так он, держась мысли о бренности

  всего сущего, снова стал за плуг.

    Джатака о змеином укусе

На вешалке болтался отменно наглаженный льняной костюм (фасон «наркобарон») – белые штаны, белая шляпа, белый пиджак, белый жилет, белая рубашка (с острым, как ножницы, воротником а-ля восьмидесятые), кремовые, в сеточку, туфли и пышный алый галстук (просто коровий язык).

(– Обалдеть. Откуда у тебя этот костюм?)

– Из Южки. На чёрный день берёг.

Будимир сбросил дурацкий кардиган (всё равно никто не заметил, что он Аврорин) и живо стал расстёгивать отяжелевшие от крови джинсы. Вдруг – сверху нервно застучали молотки: как бы гроб заколачивая.

– Как думаешь – это финал? – спросил Будимир, затая дыхание.

(– По страницам очень похоже. Но ты всё равно – будь осторожней, вдруг это ловушка.)

– Это я тут гениальный просветлённый сыщик или ты?

(– Ты-ты.)

Он заправил рубашку в брюки, запахнул жилет и накинул пиджак (застегнувшись на обе пуговицы). Костюм сидел превосходно: даже не глядя в зеркало – Будимир чувствовал свою неотразимость.

Ласково – как товарища в заблёванной канаве – он обыскал скукоженные джинсы и достал: конверт, патрон, паспорт, плеер и помятый лотос. Распихав всё по карманам, белый как зефир, с шляпой у груди, в перчатках (даже) – Будимир выпорхнул из комнаты и притворил за собой дверь. Шаркая тапочками – показалась Пульхерия Ивановна:

– Эвон разрядился! Как на театр!

Вместо пустых слов, он протянул ей мятый (но всё ещё прекрасный) лотос и – с многозначительной улыбкой – ускользнул в дверь.

Довольный весьма, Будимир спустился во двор, прошёл его жёлтый застенок, повернул, похлопывая конвертом по ляжке, к каналу (а в лужах – город вверх ногами) – и чекалдыкнулся взглядом о египетскую стелу, Площадь Восстания и белые буквы: «Город-герой Ленинград».

– Это что, блядь, такое? – оторопел он и замер.

(– Этого я и опасался! Пока мы с тобой на Петроградке в борьбе за авторство кувыркались, хронотоп окончательно развалился.)

– В смысле… развалился? – Перед глазами уже была ночь, доки и ангар Видала.

(– Сломалась иллюзия единого пространства и времени. Ну представь себе книжку, которую взлохматил ветер: или дрейфующие льдины сцен – как тебе больше нравится.)

Над той стороной канала висела кромешная ночь, над этой – день дымился: и смутный контур навроде радуги меж них.

– Я опять с Видалом говорить не хочу…

(– А ты и не сможешь. Что-нибудь существенное поменяешь, всё – тебя нет, надо заново писать.)

– Потрясающе!.. А такси я вызвать не могу? – Будимир оглянулся по сторонам (даже птицы попрятались) и забурчал: – Чтобы я ещё раз подумал, что наконец-то всё нормально!..

Зажмурив глаза, он сделал шаг по направлению к мосту: поколебался – сделал ещё шаг, два, три. Открыв глаза, Будимир увидел, что стоит на мосту через канал Грибоедова, а перед ним – другая сторона канала Грибоедова.

– А страху-то…

Мимо жёлтых-розовых домишек, Будимир повернул на Гороховую, и королевской поступью зашагал прямо по разметке (вовсю наслаждаясь чудом симметрии). Только подрос шпиль Эсдерс-Схейфальса и Будимир подумал, что не прочь бы допросить Волочая ещё разок, – перед глазами встали копчённые фасады, больно падающий град, аптека, спины колумбийцев, гематоген и целящий Будимир в детективном плаще.

– Так швы не по каналам идут?? – Будимир в Белом замер.

(– Это было бы слишком просто.)

Выйдя из заминки, он быстро проследовал мимо сценки и подобрал гематоген (не удержался), наклоня шляпу в благодарность. Как только раздался сухой выстрел и Будимир в Плаще дал дёру – Будимир в Белом развернулся и крикнул колумбийцам:

– Эй вы, пидоры говна!

И замахал шляпой дружелюбно. Те оглянулись, посмотрели, посводили брови – и опять побежали за Будимиром в Плаще.

Пожав плечами, Белый Будимир двинулся в сторону Таврического – к дому Авроры.

(– Серьёзно? Роман разваливается, а ты как дебил прёшься к ней?)

– Ну да. – Будимир распечатал гематоген (град элегантно постукивал по шляпе). – Во-первых, на этот момент я ещё не успел всё залажать…

(– Да ты даже не её любишь, а свою одержимость к ней!!)

(– …А во-вторых, она ещё не видела меня в костюме.)

(– Но она всё сказала! У тебя нет шансов!)

– Я всё ещё могу поменять пол.

                    ДЧЧЧМШ

  Есть рифмы в мире сём:

  Разъединишь – и дрогнет.

    М.И. Цветаева

Не успел Будимир дойти до Кирочной – как град кончился. Он повернул направо – и вышел на неохватный пустырь из серого песка, строительного мусора и дряблых колючек: вдалеке-далеке торчала стройка, с другой стороны в голое небо тыкалась Лахта, а между ними – тоненькой полосочкой – залив (до которого ещё пилить и пилить) и млечный полдень над пустыней.

– У этих перемещений вообще логики нет? – Будимир доел гематоген, сунул фантик в карман и зашаркал по песку в сторону залива.

(– Иногда есть, иногда почти есть, а иногда и вовсе нет.)

– Ясно. – Колючий песок гулял в ботинках, но Будимир всё же упорно шагал. – А эти места сейчас – это типа вырезанные материалы?

(– Угу. Собственно, в одном из ранних вариантов база Видала была тут, в районе Морвокзала. Но потом я нашёл тот обалденный ангар в Чекушах.)

– Лучше бы я от метаментов бегал, ей-богу…

Только сказав это, Будимир ощутил крупную дрожь в спине: казалось – сейчас положат руку на плечо и скажут пару ласковых на эсперанто…

– Так Сысой Сысоич про этих ментов говорил!..

(– Ага.)

Будимир резко обернулся – вместо пустыни за плечом деревушка, избёнки, росисто-заспанное утро, дымные лучики зари (и петухи кто круче соревнуются). А навстречу – по развезённому большаку – маленькая девочка с косичками, в смешных сапоньках и телогрейке, ведёт корову на верёвочке.

– Привет! – Будимир ей помахал. – Почём корову отдашь?

Девочка задумалась, а потом сказала (ужасно деловитая):

– Сто рублей.

Сняв перчатки, Будимир отсчитал ей несколько пятитысячных и протянул. Девочка помотала косичками и рассмеялась искристо:

– Хи-и-и! Считать не умеешь? Я ж сказала – сто рублей!

Как-то недоверчиво, Будимир достал сторублёвку – девочка её выхватила обезьянкой, и на бантик подвязала к запястью Будимира эту (изрядную) бурёнку. Довольные собой – они пошли в разные стороны.

(– На кой хрен тебе корова?)

– Авроре подарю. – Будимир натягивал перчатки обратно. – В качестве жертвоприношения.

(– Ты же вроде на Машу глаз положил, а?)

– Ничего это я не положил! – Звеня колокольцем под боком, корова скосила недоверчиво-красные глазки. – Да я просто погулять её позвал!..

(– Ну-ну.)

Так они и шли по этой благодати (и сырой колючий воздух кругом), покуда большак не привёл их на что-то очень знакомый пруд с камышом и причаликом. Этот пруд упирался в зелёную калитку («вход без разрешения не благословляется!»), за которой столпились жёлтые дома, а слева – в деревьях, хилый куполом, – Григорий Богослов.

– Я что – в Стрельне??

(– Если точнее – в огороде при монастыре. Тут должна была быть…)

Взвился лай собачий, и Будимир увидел: из Григория Богослова выходит группа каких-то невыразительных людей в чёрных спортивках. Он повернулся к бурёнке (она тоже это видит?), – но за её боком уже была улица Восстания и удивлённые колумбийцы, замявшиеся возле сквера.

– Бежим! – Будимир хлопнул корову по заднице и припустил, стараясь не отставать.

                  ДЧЧЧМШШ

  – Не беспокойся, куда-нибудь ты

  обязательно попадёшь, – сказал

  Кот, – конечно, если не остано-

  вишься на полпути.

    Л. Кэрролл. Алиса в

    стране чудес

Оступившись в какой-то буерак, они свалились в пасмурно-жёлтый двор-колодец: обшмыганный, обтресканный – там и сям повыбиты кирпичи, – в подтёках, с косыми нахмуренными окнами. И склизкий дождь – из порванной трубы – льёт прямо на шляпу (когда уже кинут спасительное ведро, на котором можно выбраться отсюда?). Казалось – это какой-то Перводвор, с которого все остальные просто бледные оттиски.

– Долго мне ещё мурыжиться, а? – Будимир с коровой вышли из лужи.

(– Да говорю: я этот эпизод вообще писать не планировал – на финал выходить уже надо. Но… кажется, роман обиделся…)

Шли по узкой кишке коридора из одного колодца в другой, мимо двери парадной – с сельским радушием – настежь. Будимир сунул голову: кривые ступеньки, как выдолбленные в камне, стены цинго́тно-тюремного цвета, разбухшие деревянные двери, лампочка не ярче окурка. Будимир вытащил голову и побрёл дальше (уж лучше под дождём мокнуть):

– Так получается, у нашего романа – характер вздорной бабёнки?

(– Скорее – ребёнка.)

Из второго колодца доносились какие-то лупящие звуки – Будимир замер: двухметровый негр в феске (он где-то надыбал штаны) и мальчик семи лет – играли в баскет (кольцо прямо над оконной решёткой болталось). Будимир постоял, посмотрел – негр безбожно проигрывал, – а затем крикнул ершисто:

– Это Апокалипсис, готовьте носки!

И нырнул с коровой в обгрызанную арку, ведущую – под острым углом дождя – в неведомый переулок (табличка услужливо подсказала: Фонарный).

– Ну. Уже теплее. – Он повернул шаг в сторону Мойки.

(– Будимир, а ты точно уверен, что корова способна наладить ваши с Авророй отношения?)

– Отстань! – Будимир взглянул на печально ступавшую корову. – А ты чего безымянная гоняешь? Назову-ка я тебя…

(– Булейжайк Второй?)

– Это не отражает её царственной красоты… Я назову тебя – Хиросима!

Корова замычала было что-то в протест, но деваться некуда – стала Хиросима: и покорно продолжила следовать рядом, звеня во все колокольцы как пономарь.

На перекрёстке с Декабристов – в туманце – манительно зажглась неоновая вывеска китайской лапши. Будимир поволок Хиросиму в её сторону (двадцать пять бесконечностей он странствовал в поисках этой лапши): как-то сама собой, улица свернулась в двор Нельсона.

– Автор, ну ты ваще не алё? Я голоден!!

(– Ну, не алё – скорее, роман.)

                 ДЧЧЧМШШШ

  Всё было встарь, всё повторится снова,

  И сладок нам лишь узнаванья миг.

    О.Э. Мандельштам

Те же надписи, тот же цветастый вздор. Крепко держа нитку с коровой, Будимир на цыпочках подошёл к арке, откуда раздавалась тарабарщина:

– Ну ни атенду иомете пли?⁴²

– Иомете. Али ни фортимигос илин.⁴³

– Киан дибочон-или арангис! Ми делонге не видис тьян круда малобсервантойн де ля интересой де ля Романо.⁴⁴

– Жюстен. Тиа хомой эсту паф мортиги́тай.⁴⁵

За спиной – прямо на детской площадке – материализовались колумбийцы (непонятно – одни и те же или у них своя грибница?) – Будимир и Хиросима кинулись в арку к метаментам, курившим прислонившись к стенке:

– Камрад-офицер, вон те люди торгуют де ля наркотики! – Будимир вдруг увидел на асфальте свой телефон и подобрал. Жестикулируя щепоткой (на сицилийский манер), он прибавил: – Трафиканто дрогас!

– Кио? Киэ?⁴⁶

А Будимир уже бежал из цветастого двора в суровую взрослую жизнь (и Хиросима следом). Он повернул направо, но увидел вдруг таксу и вспомнил, что в этих кустах Сид и Никита, и вот-вот саранча налетит.

– Ебучая Сансара! – погрозил он кулаком в воздух, развернулся и побежал в другую сторону.

Бежали с Хиросимой пока не выскочили на Чкаловский проспект – где пошли уже нормальным шагом (а колокольцы звенели, растрясая улицу).

– Слушай, а зачем столько повторов? Снова птички в сортире?

(– Ну в целом – произведение и есть система зеркал. Рифмы, повторы – это только самые очевидные. Помнишь вагнеровскую увертюру «Тристана и Изольды»? Как этот рефрен всё стягивается и стягивается – неразрешимо?)

– Ну так там рефрены и все дела, а тут я просто как мудак по одним и тем же местам гоняю.

(– А я как мудак повторяю книги, которые читал, мифы, которые на подкорке, жанры, архетипы, друзей, места…)

– А… Ты тоже из этих постмодернистов?

(– Да не. Постмодернизм – это просто плохой буддизм.)

Улица вдруг обернулась буквой «Т» и запахом вишни – свалилась ночь (и в фонарях – асфальт блестит как кожа негритянки). Будимир поднял взгляд и увидел задумавшуюся башню Авроры.

Он обернулся к бурёнке и отвязал от руки:

– Хиросима, ты меня здесь подожди, ладно?

Хиросима промычала что-то в ответ и пошла наслаждаться свободой, качая зад-погремушку. А Будимир залетел в дверь и (как мудак) помчался по тем же роскошным ступенькам, хватаясь иногда за поручень:

– И из этих повторов совсем выхода нет?

(– Можно уйти в другие.)

– Но там опять будут повторы?

(– Можно не обращать на это внимания.)

Опять балюстрада, опять греческие музы, опять пустые глазища, а возле них – красная, как от пощёчины – тётенька в заспанном халате. Сняв перед ней шляпу, Будимир пролетел мимо и снова запутался в передней:

– А если я встречу себя? – спросил он.

(– Тогда метаментам придётся всех арестовать, а роман отдать дописывать Пелевину.)

– Да давай уж сразу Сорокину!

(– Ну чего ты, Будимир, – я ж не зверь какой.)

И вновь – Будимир стоял перед дверью, с снова бьющейся щёлочкой света, заново чувствуя, как глупо дрожит у него дыхание.

– Ну – будем надеяться, я уже ушёл, – прошептал Будимир.

Он открыл дверь, переступил порог и – несчётные деревья, сплетённые мёртвые ветки (какой-то бессмысленной вязью шуршащие) – увидел.

Свежий ветер подул легонько в лицо.

– Это Елагин, да? – сказал он, уже зная ответ.

(– Ты только не расстраивайся.)

– Да я привык уже.

Будимир побрёл наугад: лес рос и рос печальными прутьями, нога хрустела по гнилой листве (прощальная открытка от прошлого года).

(– А ты считай, что у вас с Авророй – мета-роман.)

– Что-что?

(– Ну то есть, вы всё понимаете, видите тленность любых отношений, и просто не начинаете. Ну то есть такой как бы – над-роман.)

– Вот утешил, бля.

(– Я всего лишь хочу, чтобы тебе не было так плохо.)

– Но тогда тебе не о чем будет писать… – ухмыльнулся Будимир.

                      ДЧЧЧШЧ

Трава ещё не смела расти, а снега уже не осталось (даже чёрного: это была какая-то весенняя осень – или наоборот?). Будимир шёл к просвечивающей сквозь ветки Лахте (стеклянный коготь, впившийся в небо), но вдруг замер.

Хруст бесцветной листвы сник.

– Подожди, – проговорил он шёпотом. – Почему так лысо над головой?

(– Просто эпиграфа нет.)

– А почему его нет?..

(– С подобной ситуацией мировая литература не сталкивалась.)

– Подожди. То есть, дрейфующие льдины пространства-времени были, а это – нет? – Будимир осторожно перешёл асфальтированную дорожку.

(– У Битова что-то такое было. Ещё у меня в одном рассказе Васильевский остров унесло.)

– А тут, значит, беспрецедент…

Будимир остановился (взглядом ткнувшись в дикую вязь кустов).

– Я туда без эпиграфа не пойду, – сказал он.

(– В смысле – не пойдёшь?)

– Не пойду я никуда! Не пойду!!

Тут он – (в белом костюме) – сел наземь, спиною к дубу, и обхватил себя как калач. Прямо под носом – сыро и жадно – пахла земля.

(– Ты до конца романа сидеть тут собираешься?)

– Да.

(– Тебе еды, может, нарисовать?)

– Мне от тебя ничего не нужно! Я буду аскет.

(– Тоже мне, святой Антоний…)

Будимир чувствовал, как все букашки пялятся на его белый костюм.

(– Ты хочешь, чтобы я роман мимо тебя на тележке возил?)

– Я хочу покоя!

(– Ну тогда я тебя бесконечными описаниями буду травить.)

– Трави.

Чёрные листья лежали, сгорбившиеся, как старички, улыбающиеся своими прожилками (кончился суровый снежный плен!): с тихой радостью, смотрели они со своих скамеечек на небеса, предчувствуя как всё готовится зацвести с новою силой. А там, в вышине, – хмурые деревья покачивали сухопарыми ветвями, как бы отмахиваясь, уже ни во что, ни во что не веря… Но вдруг – солнышко ударило, всё ожило: мимо прошуршал хорошенький ёж, тетерев зашёлся своей трелью и заспавшаяся кукушка…

(– Блин, Будимир, ну хорош уже, а? Меня сейчас сблюёт.)

– Этого я и добиваюсь!

(– Послушай – у меня было два варианта, просто я не смог выбрать. Один из «Шахерезады», другой – из «Рукописи, найденной в Сарагосе».)

– Я не читал.

(– Ничего страшного там нет. Просто ты сказал, что эпиграфов много, вот я и засомневался… Ну что ты как маленький?)

Недоверчиво, Будимир всё же встал с лона природы, отряхнул ком листьев на локте и поправил шляпу:

– Ладно. Буду считать, что эпиграф хороший.

Из бесконечного куста он вышел на какую-то ясную полянку и от неё проследовал к воде. Лахта помаргивала (не решаясь гореть в полную мочь).

– А идти-то ку… с-сука!

Будимир впечатался лбом в железный брус (остов не то моста, не то причала – торчал из воды левиафаном), а на нём надпись белая – как ручкой-корректором:

  Амстердам 2012

  Здесь. Сейчас. Навечно

– Кажись, Ван Гога нашли. – Будимир тёр лоб. – А где тут запад?

(– В сторону Лахты и чуть левее.)

Для точности вытянув руку к башне – Будимир парадно засчитал шаги:

– Раз. Два.

…И снова тошнота накатывает – какая-то вселенская – перед глазами снова ангар и иконы (и листья – иконы, и земля – иконы, и небо – иконы) – совершенно зелёные, паучьи какие-то. Потом вдруг стали не иконы, а лица: все лица, какие Будимир в своей жизни только видел и знал, – он шёл по копошащемуся, шмыгающему и хихикающему коридору из лиц: там были Волочай (скалящийся), Сид (в грустной улыбке), Аврора, Варвара, Бодуницкий, Сысой Сысоич, родители, бабушки – эти лица были мягким и вязкими как грязь. С отвращением, Будимир ступал по прыщавым щекам, по вмятым носам, по скользким лбам, по оврагам морщин, по лобызающим губам, по прикушенным языкам – чувствуя, будто рвёт какую-то последнюю ниточку, топча всё родное и близкое, всё, что когда-либо знал, – испытывая при этом мучительное, постыдное, невыносимое наслаждение.

Как-то резко и вдруг – лица кончились. Он застыл.

– Что… что это было? – проговорил Будимир (не сразу). – Я ничего не понимаю…

(– Если тебе так будет спокойнее – я тоже.)

Прямо под ногами, на взрытой земле (жухлая трава подгреблась могилкой) камешками был выложен крест.

Сняв перчатки и отложив шляпу, – Будимир принялся рыть.

(– Да не так! Ты палку хоть возьми!)

Отряхнул руки (всё равно смуглые) и взял лежавшую тут же палку. Орудуя как мотыгой, откинул несколько комьев, пока не показалось что-то плоское. В нетерпении, он подкопал уголок, выдрал это «что-то» – перевернул.

По технике и устройству ниши – это была икона, но какая-то дурная. На ней был ковёр листвы (вид сверху), а в центре – под вырытой ямой – человек в белом костюме, вернее, его затылок: в руках он держит икону, но какую-то дурную: на ней ковёр листвы (вид сверху), а в центре – под вырытой ямой – человек в белом костюме, вернее, его затылок: в руках он держит икону, но какую-то дурную: на ней ковёр листвы (вид сверху), а в центре…

– Клёвый костюм. Где его взял?

                      ЧС      

  …ничего вокругнеменялось и небылони-

  утранивечера а лишьбеспрерывнонето-

  светалонетосмеркалось.

    Л. Краснохоркаи. Сатанинское

    танго

Будимир немного потерялся в затылках и не сразу сообразил поднять взгляд и увидеть – два белых колена с отутюженными стрелками.

– В Аргентине купил, – ответил он без интонации.

Сверху – на него смотрел Эдик Видал: в костюме белом как барашек (но чуть широковатом по плечам), с ехидствующим носом и каким-то ужасным, неправдоподобно ровным местом над губой (дурацкие усы казались теперь меньшим из зол). Будимир медленно поднялся.

– А я купил для выпускной. Будем с тобой два свидетеля: тысячу двести шестьдесят дней во вретище, а? – Видал скользко улыбнулся и отошёл, говоря спиной. – Ты знаешь, какая любимая фраза главных злодеев?

– Какая?

– «Мы с тобой не такие уж разные».

Будимир подумал:

– Ну как бы. Всё едино под этой луной.

– И луна тоже. – Эдик обернулся: (чуть-чуть, едва заметно) он переливался всеми лицами, по которым Будимир только что шёл. – Пойдём?

Будимир ещё раз глянул на икону (она утягивала в какое-то головокружение) и отпустил. Та – тихо шлёпнулась в землю.

– А где Чуваки? – Отряхивая руки, с шляпой под мышкой, Будимир нагнал Видала.

– Они мне надоели. Что ты думаешь про хара-кири? – спросил Видал без перехода.

Показался мост до Старой Деревни (он прятался тут же, за кустом). Будимир потеребил мизинец:

– По мне, так лучше просто повеситься… Ну то есть – брюхо вспороть, может, и ладно, но когда твой хозяин ещё пялится…

– А то есть помощник, который отрубит голову так, чтобы она висела на кожице: и всё это на глазах! У японцев даже самоубийство коллективное – весело, так ли?

Надутый мост в зелёных перилах проводил их до будочки с задремавшей кассой. Минуя лампадный забор, они пошли в сторону серых панелек (попробовавших накраситься, но от того сделавшихся ещё страшнее). С реки крепко подуло – Будимир поёжился и надбавил шаг.

– Но самое важное в хара-кири, – продолжал Видал, – ты всего лишь показываешь готовность умереть, а убивает помощник: церемония полная если. Самое важное – на кончике ножа. Контур – там.

– Между периферией и центром? Как покрывало Майи?

Видал поднял расплывчатую улыбку (и это противное ровное место):

– Мне нравится, как ты сказал. Главное, что наше противостояние не только разделяет нас, Будимир, – но и соединяет.

– Как океаны… Это у какого-то поэта, да?

(– Ага – у Байрона.)

Будимир посмотрел в сторону: там ползла робкая шейка Невы.

– Постой. Но как ты… Иконы ведь украли ещё до того, как я тебя выдернул! – выпалил он (почти возмущённо).

Эдик усмехнулся:

– Зачем ты цепляешься в пространство и время?

(– Думаю, он просто знает короткие пути по этим льдинам.)

– Спасибо, Автор! Одной загадкой в этом грёбаном мире меньше.

Они шли вдоль дороги: у остановки дымилась мусорка – возле неё бомжи грели руки, хмуро поглядывая на парочку в белом.

– Понимаешь, – говорил Эдик плавно (как будто пытаясь компенсировать кривизну речи), – я с глубокой периферии, заводской самой – мне, может, проще. Мы с детства знали, что есть главный герой, постоянно обсуждали, а что мы такая массовка – даже привыкли. Но когда ты тронул меня на канале – это было как прожектор в круге, как минуточка внимания. И я подумал: а чем я хуже?

– Подожди. Если центр всюду – почему ты говоришь, как будто он у меня?

– Я уважаю тебя, поэтому говорю под твой центр. Люди – удивительно уважающие твари. – Видал снял шляпу. – Итак, мы сейчас кое-куда заходим.

Всё это время они обходили по кругу бурую печку дацана с золотой вязью и вытянутыми окнами (Восток маскировался под лофт). Видал привычно занырнул в калитку, а Будимир замялся на пороге:

– Напомни – зачем нам в дацан?

– Я буддист.

Ничего не понимая, Будимир просто шёл за белой спиной (он хотел немного в туалет, но чувствовал, что можно и потерпеть). Слева – кустики пообросли тряпочками разноцветными, прямо – лестница и кучерявые львы что-то курят. Они пошли вдоль барабанчиков с жёлтыми письменами: Эдик вёл ладонью, раскручивая их, а Будимир шёл – руки в карманы – не отлепляя сосредоточенного взгляда от спины с крылатым надрезом.

– Не думал, что ты во что-то веришь… – пробурчал Будимир.

– Приходится. Почему не крутишь? Внутри мантры, а они не кусаются. – Видал оглядывался то и дело. – А ты, Будимир, – ты во что веришь?

– Да хрен его знает. – Барабаны вертелись, завораживающие. – Если говорим, что Христос – просто ещё один Будда, то мы херим чудо Богородицы и Боговоплощения. Если Христос один такой, а Будда просто святой, то херим весь буддизм, а индусы демонам поклоняются. Ну а куда тут Автора пришить – вообще непонятно.

(– Если бы ты почитал Якоба Бёме…)

– Да пошёл ты со своим Бёме!

– Религия, наверно, как язык. Сам Христос же высказывание, – Эдик бряцал словами (как бы нащупывая). – И можно по-французски, можно по-нижегородски, а мешать их получается непонятно.

Они обошли полный круг двора и поднялись по шершавым ступеням (Видал, навытяжку, шагал через одну). Золочёные высокие двери были заперты, но Видал вдруг достал из кармана ключик, щёлкнул – и вошёл, как к себе на квартиру.

                      ЧСШ

  Одно обещание прекрасного наслаивает-

  ся на другое, и все эти предвестья не су-

  ществующей на самом деле красоты и

  образуют главную суть Кинкаку́-дзи.

    Юкио Мисима. Золотой храм

В предбаннике расположились коммерческая будка и гигантская корзина синих бахил (и никого – и освещение как от свечей). Видал – с неожиданной почтительностью – натянул бахилы, вошёл и поклонился. Будимир тоже снял шляпу и нахлобучил бахилы.

Внутри расходились красные колонны – как бы подкрашенные, – вытянутый белый стол, барабан и жёлтые стены египетских усыпальниц; слева, справа – скамейки, тханки Бодхисаттв, а перед глазами – весь в цветах и подношениях – Будда золотой (какой-то безлицый, с бусинами глаз).

Крутя в руках шляпу, Будимир пошёл направо – тханки посмотреть.

Видал цыкнул шёпотом:

– По часовой ходи!

– Прости.

Он поспешил за Эдиком: не показывая алтарю спины, они обошли круг и вернулись на исходную. Разносился незнакомый запах, вибрировал тихий Ом. Будимир пристально смотрел на Будду – и увидел: лицо его не было никаким – оно переливалось всеми святыми, всеми пешеходами, всеми главными и второстепенными героями (но не страшно, нет, – светло и чудесно). Он встряхнулся – и почтительно зашептал, не отрываясь от алтаря:

– Послушай, Эдик, но если наш мир – пустота, нирвана – пустота, Будда – пустота, Бодхисаттва – пустота, спасаемый – пустота, спаситель – пустота, то почему это всё ещё продолжается?

– И нет Бога, который скажет: молодец!! – вскрикнул Видал весело (в полный голос – как радостную весть). – Поэтому и ваджраяна: алмазная, конечно, но всё равно телега… Откажись от себя и спаси всех! – и точно так же начнётся сначала и будет какая-то тупая тварь, которая будет страдать!.. Жизнь – это абсолютно красивая боль, Будимир, а человек может выбрать тюрьму по душе! – Слова Эдика скакали по дацану, как дети под веселящим газом. – И крутись хомяком в колесе… У тебя был когда-нибудь хомяк?

Будимир прошептал осторожно:

– В детстве…

– Ну да. Хомяка покупают показать ребёнку смерть. Пойдём.

Всё с той же скользкой улыбкой (она значила всё, и в то же время ничего), Видал сложил ладони над головой, у лба, у груди, поклонился и вышел вон. Будимир тоже поклонился – как даме – и попятился.

В каком-то странном и покойном (но всё хмурящемся) состоянии сходил Будимир со ступеней дацана. Пёстрые побрякушки, львы, восточные барабаны – не могли обмануть: вокруг всё тот же серый Петербург.

Видал снова шёл впереди: разрез спины вздувался как жабры. То и дело он покровительственно оглядывался.

Через ту же калитку они обошли забор, вышли на опустелую дорогу (бомжи в тех же позах стояли, грели руки) и только тогда вспомнили про бахилы. Видал кинул на асфальт – Будимир сунул в карман.

– А теперь прокатимся, – объявил Эдик.

– Что? – Будимир глянул по сторонам. – Не-е-е-ет!

– Да-а-а!!

Перед ними стоял разряженный под хиппи (на самом деле, такая же маршрутка) вечериночный автобус.

                     ЧСШШ

  И лишь когда, сокрытое от нас,

  Изъятое из пьесы бытиё

  На нас нахлынет страшным откровеньем…

    Р.М. Рильке

Видал откатил дверь и галантно взмахнул шляпой, пропуская Будимира.

Изнутри автобус оказался гораздо просторней: здесь умещались барная стойка, танцпол в клетку, небольшая тахта (для уплясавшихся), обитые леопардом стены и шикарный диско-шар – отражая лучи всех цветов – раскручивался.

Будимир замер на пороге (со стены смотрел, забавной рисовки, плакат с усатым дядькой: Disco Elysium). Потолок был низковат, так что приходилось чуть горбиться.

– А нахрена тебе этот автобус? – спросил он, проходя к танцполу.

– Надо же покрасоваться. И продавался со скидкой, карантин потому что. – Видал запрыгнул следом, захлопнул дверь и два раза стукнул в тонированное окошко: машина тронулась. – Присаживайся. Что ты пьёшь?

– Я не пью.

– Молотком! Ну а я вермут.

Бросив шляпу на диван, Эдик завозился у стойки, пританцовывая под музыку. Это было как будто что-то из восьмидесятых, – но пережёванное, неправильное, размазанное (эта мелодия и стояла у Будимира на звонке).

– Коктейль называется «Счастье работяги»! – Видал отхлебнул из треугольного бокальчика банальный вермут с водкой.

Будимир стоял руки в карманы: автобус шёл удивительно ровно.

– Где икона? – спросил он (как можно погрубее).

– Отдам я её – для чего ты волнуешься? Просто покажу одну штучку.

– Ты уже показал дацан.

– Ну, Будимир, – дацан не штучка.

С бокалом, странно дрыгая плечами, едва не задевая диско-шар – Эдик пустился танцевать.

  We’ll all be laughing with you,

  When you die.⁴⁷

Тонированное окошко вдруг отъехало:

– Э-э-эд! Ты забыл тут.

За рулём – с чёрным каре (немного с хвостиком), мелким ртом и мундштуком в зубах – сидела таинственноглазая Маша.

– Вот как… – Будимир шумно вздохнул ноздрями.

– Просто я люблю плохих парней, – улыбнулась Маша и закричала поверх Будимира. – Эй, Эд! Ты книжки забыл!

– О, точно! – Эдик осушил бокал и подскочил к ней.

Окошко захлопнулось – Видал повернулся к Будимиру (всё с той же скользкой улыбкой), показывая две тощие красные книжицы с золотым крестом и буквами: «Новый Завет».

– Ты из посланий Павла захотел почитать? – наклонился Будимир.

– Нет, меня интересует другая часть. – Видал приклеенно улыбался.

Затем он резко открыл первую книжку, отлистнул в самый конец – и выдрал несколько страниц. Он порвал их вдвое, потом сложил – и ещё вдвое (папиросная бумага не сильно сопротивлялась) – и протянул Будимиру. То же самое он стал проделывать со второй книжкой.

– Это что это? – сказал Будимир, взглядом падая на обрывающееся:

      Открове

   Святого Иоа

                    ЧСШШШ

  Язык – это брод через реку времени,

  Он ведёт нас к жилищу ушедших;

  Но туда не сможет прийти тот,

  Кто боится глубокой воды.

    В.М. Иллич-Свитыч

– Ты ешь, ешь. В козлёночка не перевернёшься.

Будимир молча держал обрывки в руке и смотрел Видалу прямо в гладкое место над губой (как будто вся разгадка лежит там).

– Ты ешь. – Видал закинул в рот несколько штучек. – Это надо.

– Зачем?

– Увидишь.

Сев на диван, Будимир по одной стал жевать странички (не горькие и не сладкие: на вкус – как чипсы из морских водорослей). В мельтешащих лучах вечеринки, глаз выхватывал какие-то куски: «и живой; и был мёртв, и се, жив во веки веков» – «и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звёзд» – «вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем» – «и они кусали языки свои от страдания» – «какой город подобен городу великому!» – «и отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже» – он жевал, с усилием проглатывая бумажные комочки.

– Зачем тебе убивать язык? – спросил он, глотая очередной.

– Видишь ли… – Видал доел свою книжку и отряхнул руки. – По национальности я происхожу из кетов.

– Кого??

– Кетов. Ты их, конечно, не знаешь – это малый народ северов Красноярского края, их даже двух тысяч нет носителей. Нет, ты послушай: «Кима хай калок сюгат сюк ась-ленэнась» – красиво, правда? «Бабушка и внук едут домой на лодке»… – И покачал головой, погружаясь в созерцание. – Сейчас, конечно, везде русский язык, а кетский мёртв наотрез.

Будимир подавился Апокалипсисом:

– Серьёзно?! Ты это устроил тупо из-за мести за родной язык???

– Тупая месть только помогла задуматься…

Зеркальный шар бестолково крутился. Будимир доел последние страницы и почувствовал, что желудок очень удивлён (хотя в таких условиях мог бы и благодарен быть). Решительно вдруг – со всех сторон загремели, затрещали, зазвенели, заколотили будильники, часы, маятники – Будимир дёрнулся и подпрыгнул, и только потом понял, что это Pink Floyd.

Видал стоял над ним и хохотал:

– Хы-ы-ы-ы! Хы-ы-ы-ы!

– Зачем так пугать-то?? – Будимир расправил складки и сел. – А вообще я альбомы с Барретом больше люблю. Как-то они поразнузданней.

– Ну я только с Грибоедовского открываю рок.

  Waiting for someone or something to show you the wa-a-ay.⁴⁸

Эдик вдруг откинул дверцу – воздух залетел, растрёпывая всю внутренность, – и подставил лицо. Мимо летели серый отбойник, гигантскость неба и бесконечность залива (казалось, ещё чуть-чуть и волны всё слижут): тучи серебрились и трескались громом, немилосердный ливень лепил – свободно и яростно.

– Ты знаешь, что без этой дамбы наводнения продолжались бы? –прокричал Видал, чуть не с восторгом. Он оглянулся на Будимира (как будто совета просил). – А ну как – вентили открыть, а?

– Это твой план?

– Нет!.. – Видал уставился в залив. – Мелко. – И захлопнул дверь.

– Так всё-таки – куда мы едем?

– Кронштадт.

Прикидывая, сколько будет стоить такси из Кронштадта (интересно, там тоже карантин?) – Будимир встал и, раскачиваясь (соло Гилмора может пустить в пляс даже мертвеца), налил себе воды и выпил.

Видал тем временем играл на невидимой гитаре.

– Слушай, Эдик, – я всё понимаю. Я тоже считаю, что наше положение достаточно говёное… – заговорил Будимир с пустым стаканом у груди (как-то фальшиво-дружелюбно). – Но совсем уничтожать язык – это как-то… эгоистично, что ли.

(– Говорит человек, который чуть не уничтожил роман!)

– Заткнись.

– Ну нет, дружище, не заткнусь. – Видал подошёл вплотную (можно было долго рассматривать своё отражение в зрачках его глаз). – Ты не понял: ты пока ещё почти понял. – Он отвернулся. – Язык – тоже граница. Сказанное словами то иногда чёткое, то тёмное. А где всё понятно, – больше не будет ни слов, ни чего.

– Но если противостояние нас объединяет… – усмехнулся Будимир.

Профиль Видала вновь проследовал к стойке:

– Но и разделяет. – Он улыбнулся неприятно. – Точно ничего не пьёшь?

                      ЧСШМ

  Раз мы есть где мы здесь есть ли

  мы там где навместе.

    Д. Джойс. Поминки по

    Финнегану

– Точно.

Песня понемногу сплыла – её сменили тягучие волны гитары, вкрадчивое фортепиано и летучий женский голос. Автобус, до того шедший удивительно ровно, вдруг стало потряхивать – Будимир вцепился в стенку (ливень было слышно даже сквозь Pink Floyd).

– Будимир – вот ты скажи мне честно, как рабочему, – Видал прихлебнул вермута, – на каком языке говорили Адам и Ева?

– На Эдемском, Божественном, – Будимир удивился, как сразу ответил (как самые заученные вещи). – А после Вавилонской башни во все стороны и поползли разные языки в смятении. – В диско-шаре спиралью проступила Брейгелева башня – как от проектора; Будимир встряхнулся. – Или ты хочешь сказать – они говорили на кетском?

– Нет-нет, я просто рассуждаю. – Видал ходил: одна рука с бокалом, другая за спиной (манерно). – Я же рассуждаю недавно. А потом, скажи мне, – разве эти несовершенные языки из смятения не содержались каким-то таким образом в Эдемском языке? Получается, если их склеить все, можно собрать Эдемский?..

– Ты рассуждаешь как маленький, – улыбнулся Будимир. – Собрать Всеязык… Ну кто говорит на эсперанто!

Он вдруг опомнился: почудилась чугунная рука на плече.

– Я рассуждаю недавно, – повторил Эдик отчётливо, с лёгкой пьянотцой (но как будто играя её). И вдруг – вскинулся, в новой надежде. – А если всё наоборот? Перед этими языками был пустой язык, какой-то неязык? И всё и так было понятно… Следовательно – уничтожаем язык, и всё понятно.

Очередная кочка подкинула машину (как будто сорвёт сейчас эту кожу железную – и улетят они в открытый космос). Будимир цепанул головой диско-шар, а Видал стоял как приклеенный: с замедленным смаком – он пригубил мартини.

– Мне надоел этот трёп. Где икона? – оборвал Будимир.

– Я её отдам. Ты не опаздываешь ли на свидание, Будимир?

Машина круто затормозила – из окошка высунулась Маша:

– Тут забор, мальчики. Так что дальше сами.

– Спасибо, Бим! – Эдик допил бокал и хлопнул. – Ну что?

Будимир с резвостью пошёл на выход.

– Хы-ы-ы! Профессиональный бегун! На, возьми.

Видал протянул ему тонкий жёлтый дождевик: без пуговиц, до колена – он надевался сверху, как платьице.

– Ты же хочешь не простыть? – Видал уже накинул свой и прилаживал под капюшоном белую шляпу.

С недоверием – Будимир нырнул в жёлтый дождевик (и шляпу благополучно позабыл).

                       ЧСМ

  Покончив с собой, уничтожить весь мир.

    Е. Летов

Затянув капюшон (лицо обтянула смешная верёвочка), Будимир взглянул последний раз на Машу. Он хотел что-то сказать, но только не знал, что.

– Знаете, – она заговорила первая, – Одиссей после смерти выбрал себе жизнь попроще…

– Что-что?

– Удачи! Потом расскажете!

Они спрыгнули. Вечериночный автобус стоял среди мокрой насквозь, скрюченной зелёной утробы: вокруг была вечная осень или весна (от дождя всё делалось цвета грязи) и коридор деревьев, упиравшийся в голубые воротца, на которых нацарапано корявым кирпичом:

  Не надо

С круглым ободком головы – как у пасечника – Видал решительно толкнул ржавую, режущую слух, дверь: они пошли – держа руки широко, врастопырку (у дождевиков не было карманов).

Шли молча (да и дождь к болтовне не располагал) по какому-то хлюпающему месиву (Будимир вымочил туфли практически сразу) – это был тот самый ливень, под которым сгнила армия Александра Македонского.

Над головой неясное что-то – висело: не то бледнея, не то алея: не то закат, не то рассвет. Будимир достал из кармана телефон: время застыло на «четыреста двадцать восемь – восемьсот девяносто восемь».

– Слушай, Эдик, у меня телефон глючит. Который час?

– Времени нет, друже.

Будимир спорить не стал.

Шли мимо бетонных полуразложившихся конструкций, тут и там торчащих ржавых зубов, проросших кустиков, ковров мха, кружев паутины – шли мимо позеленевших редутов и обглоданных сооружений для обороны (забытых, будто старые игрушки), не задерживаясь взглядом ни на одном из них, – шли, подхлёстываемые дождём.

Шли мимо зелени, ржавчины – пока не упёрлись в вытянутый, обтёсанный камнем угол, которым Кронштадт смотрелся в безмерный, неохватный залив. Не было роскоши несметного неба, не было милых облачков, не было голубеющей глади до самой до Финляндии, не было мужика в забродниках с удочкой – были серые волны, серое небо (почти зелёное от дурноты) и серый дождь, размывающий зыбкую границу.

Они постояли, глядя в бесформенную бездну мельтешащих волн. Видал – как в самый погожий денёк – уселся на щербатый бетон: поправил дождевик, заболтал ногами весело.

– Ну а пока книжка не подействовала, – оглянулся Эдик на Будимира, – предлагаю развлечение. Да ты садись – истина ведь не на ногах.

Дыша не воздухом, а чем-то другим (раздирающим, до сумасшествия свободным), Будимир сел на корточки – на киргизский манер. Играючи, через капюшон, Видал достал пистолет (тот самый: из чемоданчика).

– Давай патрон мне, – сказал он.

– Какой ещё патрон?

– Лучше не придуриваться, Будимир. Знаешь же.

Отогнув дождевик, Будимир достал патрон и протянул (дождь бил и бил). С недоверием и любопытством, он смотрел, как Видал вынул обойму, вправил в неё единственный патрон, сунул обратно, щёлкнул предохранитель и передёрнул затвор. Почтительно – как самурайский меч – на двух ладошках он протянул оружие Будимиру. Тот взял его машинально.

                     ЧСМШ

  Повсюду вечность шевелится,

  И всё к небытию стремится,

  Чтоб бытию причастным быть.

    И. Гёте

– А теперь скажи мне, – Видал скользнул улыбкой и поправил пасечную свою шляпу, – ты хочешь, чтобы всё закончилось? Ты хочешь, чтобы Царствие Небесное настало так быстро, как твои глаза?

Будимир не хотел отвечать (дождь стучал), но чувствовал, что от него хотят «да» (дождь стучал) – и мучительно кивнул.

Эдик вскочил, расставя руки под дождь:

– Так убей Левиафана! Дай пророчеству сбыться!!

С лицом, затянутым ниточкой дождевика, Будимир вскочил тоже (пистолет бестолково повис в руке):

– Кого? Тебя?

– Нет – его!

Видал за шкирку выдернул из-под дождевика котёнка и протянул Будимиру в лицо: бессмысленно извиваясь и крутясь – пищал Булейжайк.

– Ты ещё не понял? Всё уже произошло! Христос был Антихристом: Слово – ложь, обмануты все!! – Видал (заботливо) взял трясущуюся руку Будимира и приставил дуло к маленькой головке Булейжайка. – Ну же, давай! Всё закончится сразу, я обещаю тебе!.. – Он вкрадчиво зашептал сквозь дождь. – Только ты бы не промахнись. Хы-ы-ы-ы!

Будимир перевёл дрожащий взгляд на семенящего жалкие лапки Булейжайка. Задранный, с закаченными глазками, он смотрел мимо дула, прямо на Будимира и весь блестел какой-то смешной надеждой, что его сейчас положат обратно в карман.

Он не выдержал – и отвёл дуло себе в висок.

(– Будимир, нет!)

Раздался грохот: молния рухнула – а с ней треть неба, мешая в заливе хаос и хаос (волны ярились и дыбились). Дождь стал резкий, сбривающий, и стало очень понятно: этот дождь – последний.

Цвета все померкли, исчезли, краски вымерли: и чёрно-белым маревом затянуло – ничего, ничего, ничего не будет!

– А! Наконец началось! – Видал всучил Будимиру котёнка, сел на бетон, подхватив колено, и уставился, как на прекрасный закат.

И содрало веки, и содрало века́ – прикровенное стало явно. И со всех сторон всё прорастает дикой безразличной зеленью, гниёт, покрывается снегом и прорастает опять (не в каком-то порядке – одновреме́нно, всегда), разделяются чёрное и белое – бегут волнами иероглифы ситуаций: Ницше плачет на шее Туринской лошади (ливень бьёт!), Жанна Д’Арк всходит на костёр (ливень-ливень бьёт!), Серафим Саровский воскресает из мощей (ливень бьёт! ливень бьёт!), Ной гонит зверьё на ковчег (ливень, ливень, ливень!), Оппенгеймер цитирует «Бхагавадгиту» (ливень бьёт, бьёт, бьёт!), Будимир садится на электричку (ливень бьёт!), Миямото Мусаси уходит в пещеру (ливень бьёт! ливень, ливень!), Тарковский монтирует «Жертвоприношение» (ливень бьёт, ливень бьёт, бьёт!), Сократ пьёт чашу с цикутой (ливень бьёт, ливень!), Иоанн Предтеча крестит Христа (ливень, ливень!) – ливнем с неба валится пушистый пепел: куски слов, ошмётки букв – перезревшими смоквами прямо по голове: прямо в руки, прямо в нос – едкий запах типографской краски – исскомканное – пространство: небо вьётся в трубу, мокрые страницы – темнеют: слипаются: размазывают: буквы: в совсем: не: читаемое. И снова – НЕБО (воздушное пространство, в ко…), и снова – ЗЕМЛЯ (суша, или противоположность во…), и снова – ВОДА (прозрачная бесцветная жидко…), и снова – ОГОНЬ (раскалённые светящиеся га…), и снова – ПРОСТРАНСТВО (одна из форм существования беско …), и снова – ПЕЧАТЬ (напечатанные произведения, изда…), и снова – ТРУБА (длинный пустотелый предме…), и снова – СЛОВО (единица языка), и снова – СЛОВО (речь обращённая), и снова – СЛОВО (публичное выступление), и снова – СЛОВО (священный звук, первоэл…) – и всё не глохнет оно, покуда есть глаз.

– Автор, что происходит????? Останови это!!!!

(– Слишком поздно.)

Выдранными наизнанку глазами, парализовано раззев рот, в каком-то бесконечном выдохе (слюна катилась), Будимир смотрел на Видала, закинувшего руки за затылок, – дымящиеся куски разлагающегося мяса с шерстью… он смотрел на залив – формирование Мезозоя и абсолютное остывание Вселенной… он смотрел на свою гнилую ногу – тело сползает соскоблённое, берцовая кость истончается до ничто, – и наново обрастает плотью и капиллярами…

Бетон пенился и кипел, как убежавшее молоко, всё это тлело и сыпалось в пушистый прах – и тут же цвело: увядало, съёживалось, но не могло досвернуться до конца – разлагалось и гнило, и возрождалось в месиве весны-лета-осени-зимы-весны: как вздрагивающее тепло на кончике сигареты, как мреющий перелив последних тлеющих головёшек, – в бесконечной родовой муке экстаза.

– Насколько я помню, ты спрашивал, что в центре? – проговорил Видал безмятежно (из чудовищного далёка), ясный и мёртвый лицом.

– Но не у тебя… – проговорил Будимир (больше по привычке). Переливаясь чернилами в лице, он не выпускал ни пистолет, ни котёнка (тот уже восемьдесят раз умер и воскрес у него в руке). – Это и есть Апокалипсис?

– Ага. Апокалипсис всегда, Апокалипсис везде, Апокалипсис во мне, Апокалипсис в тебе – достаточно только всмотреться.

– Неужели никто не обращал внимания??

– Да всем как-то похер. – Видал скинул капюшон и положил шляпу рядом, подставляя голову дождю (седеющую и прорастающую вновь). Говорил он до страшного ясно и чисто: – А те, для кого это даже и имеет значение, – упираются в слова. Вот как ты это объяснишь?

Кожа сползает с мира заживо, всё кипит этой вечностью и эта вечность всюду – ныне, присно, вовеки, всегда.

– Никак, – кивнул Будимир.

– В моём разумении, это выглядит так: есть периферия – понятная, плотная, надёжная; а есть центр – зона абсолютной свободы и абсолютной смерти. Здесь мир творится.

– И умирает… – Будимир смотрел парализовано.

Всё распадалось, таращилось, выворачивалось: бытие продолжало выблёвывать и пожирать себя (как собака): со всех сторон пронзал свет, но опять наливался тьмой, вычерчивая пустые предметы, сонные явления. Будимир убрал пистолет в карман и ошалело нащупал телефон: там – со всезнающей опечаткой – эсэмэска от мамы:

«Надеюсь, ты не мокнешь под дождём, а переживаешь его где-нибудь».

Часы – горели безгодием. Время не двигалось, его не было – цифры распадались на возящихся в песочнице мёртвых детей.

– Ну да. И умирает. – Видал (как на пляжу) откинулся на прорастающий мхом и рассыпающийся в прах бетон. – Откровенно говоря, сюда обычно ходят по одному. Время от времени, человечество, конечно, приближается к тому, чтобы видеть Апокалипсис всем вместе – войны, землетрясения, чума, – но это ненадолго.

– И когда мир всё-таки кончится?

– Никогда. Его просто невозможно уничтожить. Я бы очень хотел, – с искренней душевной болью, Видал приложил к груди ладонь, – но это невозможно!.. Наш мир не-пре-кра-ща-ю-щий-ся – какое слово-то бесконечное, а? И даже если ты стреляешь себе в мозг, роман исчезает из твоего миросозерцания – всё равно где-то на задворках вечности, в одном из циклов снова появляется Никита, который снова пишет «Апокалипсис всегда» – до буквы такой же, – и этот же самый глаз его потом читает.

– И я снова делаю этот вздох… – Будимир посмотрел на свою рассыпающуюся ладонь. – Ну а как… как тогда быть?

– Уйди! Усни! Обманись! Но жить в игрушечном мире надоест – ты опять чем-нибудь убьёшься и сюда: Апокалипсис зырить. – Видал улыбался (и улыбка эта была вырезана ножом).

Содрогаясь, всё разлагалось и возрождалось – без конца, без устали, без цели, без смысла, опять и опять. Будимир вдруг понял. Всё. Целиком.

Он выпустил Булейжайка (тот ускочил, щерясь и дыбясь) – и пал на колени.

– Убери это. Забери это назад!!! – кричал он, задыхаясь, захлёбываясь, пряча в ладошки глаза (но от этого делалось только хуже).

– К сожалению, я не могу.

– Зачем?? Зачем??? Зачем ты мне это показал????

– Мне было одиноко.

Эдик – вдруг очень серьёзный – подобрал шляпу и встал. Он вышагнул куда-то вон из поля зрения, но скоро вернулся.

– На. Заслужил. – К коленям Будимира шлёпнулась икона. Видал прибавил: – Привыкай к этому пока. Повторим обязательно.

– А вирус? – Будимир поднял голову обессилено.

– Что вирус? Если ты не убил свой язык – никто не сможет. Введут карантин, умрут немного и забудут. Сон хитрая штука. Ладно, бывай. – Он хлопнул Будимира по плечу и исчез.

                    ЧСМШШ

  Блажен, кто праздник жизни рано

  Оставил, не допив до дна

  Бокала красного вина,

  Кто не дочёл её романа…

    А.С. Пушкин. Евгений Онегин

Мир потихоньку устаканивался: дождь сник, ветер тоже. Разбитыми глазами Будимир смотрел на Тихона Калужского и не моргал (спрятался в дубе святости, повесил иконку – и хорошо) – воздевший ручки благочестиво, заплаканный дождём, Тихон всё-всё понимал (конец будет, будет, будет).

Треснувшими губами, Будимир скорбно приложился, затем содрал с себя дождевик и стал кутать икону.

– Ты чего тут? – раздался ласковый голос.

Он поднял голову: над ним стояла, в том же костюме ниндзя, с Булейжайком на руках (младенчески мурлычущим), – Варвара.

– Да я… Я просто… – Он попытался усмехнуться, но вместо этого вдруг расплакался. – Это невыносимо. Я так больше не могу. Это ужасно!! – В глупой гримасе, рыдая во весь опор, он прикусил свой существующий мизинец.

Варвара села на корточки и обняла его крепко-крепко (Будимир провалился в это объятье будто в огромное море):

– Тише, Будик, тише…

– Даже умирать смысла нет… – всхлипывал Будимир и скулил, – даже в Будды идти смысла нет… Всё равно скинет сюда!..

– Так и есть, брат, так и есть…

Будимир оторвался и посмотрел: разлетающиеся лучики глаз, смешные ямочки, сторожащие рот, принцессины волосы из-под платочка – в сиянии этого лица затаилось какое-то тоскливое смирение.

– Ты что… – он бешено засмотрел, – ты что – всё знала?

– Ну да, чё. – Варвара свойски кивнула.

Он смотрел в её голубой, какой-то поседелый взгляд.

– А я… – голос затрясся, – а я… я думал ты дура!..

Рыдание взорвалось снова, Будимир свернулся, скрючился судорогой, – а Варя поджала ногу, села на ботинок и положила его голову себе на колени.

– Ну тише, Будик, тише… Я просто попуститься хотела, а то так совсем поехать можно… И вообще… Я думаю, всемогущему Богу устроить невозможный конец – не слишком-то и впадлу. – Прижав к плечу котёнка, Варя гладила Будимиру голову (растопыря руку как гребёнку): – Ну хочешь – в Париж рванём, а? Автостопом, без денег – а? И Аврору захватим.

– А Булейжайка?..

– И Булейжайка тоже.

Будимир не ответил. Тихо гладя его голову, Варвара смотрела в эту серую бездну, потихоньку наливавшуюся ясностью, задумчивостью и облаками. Гладила она как-то само собой, почти и не замечая, – пока Будимир не забылся благодарным детским сном у неё на коленях.)

В блестящей обёртке из тонкого снега, на обе стороны в бесконечную темень убегает перрон: и в спящих окнах встречного поезда – «РЖД» отражается в «БЛЯ». Всё стоит. Железнодорожные ревматологи ходят, стучат по колёсам: бля – звонко – бля – поглуше – бля…

Я на перроне один – не считая рыжих работников, – пытаюсь слепить снежок, но снег слишком хилый, слишком первый. Дымящийся проводник смотрит на мои потуги с снисходительной улыбкой.

Руки красные, ночь свежая.

Отец мой тоже живёт в Волгограде.

Задумчивая тишина стелется – даже стук по колёсам её часть, – в фонаре мечется снег. Вот так бы лечь и замёрзнуть – насмерть… Но проводник машет своим пухлым рукавом – рано! рано! – и загоняет в вагон.

Поёживаясь, чему-то тихо улыбаясь – мимо торчащих ног – нахожу свой плацкарт. На нижней полке со свистом храпит мой сосед Шамиль: он едет в Дагестан и у него седые усы. Хлебнув пепси и опять заглядевшись на красно-синий Инь-Ян, забираюсь наверх. Лежу и переворачиваюсь безнадёжно. За закрытыми глазами – измученный Будимир: он стоит на коленях, его глаза дрожат, с губ падает беззвучное «за что?». К нему лепятся другие фигуры, другие персонажи – меня душат слёзы, от стыда хочется просто исчезнуть.

Прости, Будимир, у меня не получилось…

Простите меня все. Простите, если можете…

                       ШШ

  Еду по России – не доеду до конца…

  Где панелька моего отца?

    Хаски

Когда Шамиль с мужиками угощали меня хлебом и пепси, он спросил про родителей. Я сказал, что рос с мамой. Отец ушёл, когда мне было два. Не считая скупых поздравлений на день рождения, – не общались.

– Ну значит, минус балл ему, – сказал Шамиль, как мировой судья, и подлил себе коньячку и скрутил крышку с газировки. – Но по-разному же бывает, сам понимаешь…

Да, я понимал.

На самом деле – ладно, что его не было в какие-то важные моменты. Ладно, что меня не научили быть мужчиной и я до сих пор смутно ощущаю мужественность как нечто туполобое. Ладно, что я, скуля как собака, умолял каждого мужчину за сорок побыть мне типа-отцом и решить все мои проблемы. Это проходит.

Но я не мог простить, что он ушёл в никуда, низачем.

Он не Фауст, не Заратустра, не рок-герой, не грабитель банков, не какой-то двое-троежёнец. Просто – живёт со своей мамой, просто – спрятался в комнате, где всегда двадцать шесть по цельсию, стены состоят из видеокассет, дисков, книг и прочих достижений мировой культуры: потому что Советский союз рухнул, люди дрянь, а жизнь говно.

Но на самом деле и это бы ничего.

Самое непростительное было, что – да, я его понимал.

Переворачиваю подушку холодной стороной. Бессонная ночь в поезде – это особенно бессонная ночь. Страшно много волнения, предвкушения, перебирания: то представляю всё в красках Рембрандта, то до судорог хочу домой. Что я творю? Что я такое вздумал? Я вообще в уме??

– Ну как, Никитос, – проснулся? – Шамиль внизу грузно уселся.

Я ответил не сразу:

– Да.

– Красавчик!

Тупо пялюсь в верхнюю форточку: поезд огибает Родину-мать – с бетонным мечом и пафосом на лице. Какая она всё-таки уродина.

                      ШШШ

  – Кто не желает смерти отца?..

    Ф.М. Достоевский. Братья

    Карамазовы

Вокзал встретил меня одиночеством: у этой осени прокуренный воздух и листья, как пепел. Ночной снег испарился – даже он был частью какого-то гигантского сна.

Поправляя рюкзак, выхожу – в центре Волгограда нет ничего кроме самолюбиво-сталинского ампира, люмпенских бараков-недоростков и понурых тополей. Со всех сторон несёт пылью, духотой, смертью. Чувство такое, что война идёт до сих пор.

Не нагуляв и часа, сворачиваю на вокзал и сажусь в электричку.

Протёртые сиденья, вечный постук чу-чух, чу-чух, чей-то шансон с телефона – и сермяжная Русь за окном: всё одно и то же, всё одно и то же – до тошноты. Прислонившись лбом к грязному стеклу, сосредоточенно наблюдаю быстрое небо.

Если в центре до сих пор идёт война, то в Красноармейском уже давно постапокалипсис: километровые пустыри вместо дворов, бродячие псы, подвыпившие зомби на улицах, запечатлённые, скрывающиеся по домам – и чувство, что Христос вообще зря воскресал.

Как ни странно, я помню дорогу: вдоль червяка теплотрассы, мимо заброшенных комбинатов и хибар с разлагающимися заборами. Прямо на жёлтом пустыре – одинокая панелька буквой «Г» – и необозримая тоска.

Лифт с выжженными кнопками вознёс меня на седьмой этаж. Обычный подъезд, обычная дверь, – а всё равно странно не по себе. Открывает, конечно, бабушка – в своей хлопотливости какая-то нереальная.

– Ники-и-ита! Как ты добрался? Поезд ужасный был, да?

– Да ничего страшного, – мямлю.

– Эти плацкарты просто ужасные, ужасные!

Поверх объятия, выглядываю его: седее, чем я ожидал. В тех же хаки-штанах, так же бритый под ёжика – только ещё обрюзг и постарел. Недоверчивая складка лба, насмешливый нос, монгольский прищур. Его черты – мои черты.

Мы пожимаем руки – немного как бы враждебно.

– Ну как, стоит Москва? – спрашивает он, хмурясь.

– Стоит. – Я улыбаюсь. – А Волгоград как?

– Без понятия, я там не бываю… – он сипло усмехается. – Ты же в аспиг’антуг’е сейчас?

– Не, в магистратуре пока. – Я совсем забыл, что он картавит. – Летом защищаюсь.

– А.

И он ушёл к себе в комнату, почёсывая ляжку, – страшно чужой: чужее прохожего.

                        ШМ

  О своих делах отец с сыном ничего

  не говорили.

    Л.Н. Толстой. Война и мир

За ужином идёт какой-то мёртвый разговор. Всё ещё привыкая, что картинка за окном не шатается, я отчитываюсь в своих типа-успехах, внимательно следя как он оценит. И чем развязнее держусь – тем внимательней слежу.

Потом вступает бабушка – вспоминает Бангладеш, советские продукты и какую-то булочную в Питере:

– Ужасно вкусная булочная. Только не помню, как называется.

– «Норд»? – говорю я.

– Нет, не «Норд». Какая-то другая была.

Отец, прихлёбывая таксебешное столовое вино, просто жуёт и присутствует – где-то мимо этого трёпа.

Дома я делаю так же.

Помыв посуду, разобрав рюкзак и пооколачивавшись немного без дела, я вдруг оказываюсь приглашён в его комнату. Те же двадцать шесть градусов, тот же ветхий днями стеллаж с книгами, те же паучьих цветов обои и беспросветные занавески. Я сажусь на диване, чувствуя себя вдруг маленьким, и с фальшивым интересом гляжу по сторонам.

– …Понимаешь, когда настали девяностые и подул ветег’ пег’емен, все стг’оили ветг’яные мельницы, а я стг’оил щиты от ветг’а… – Говорит он вкрадчивым змеем, крутясь в этом ободранном кресле с таким лицом, будто это сущий престол.

Его исповедь воспроизводит какую-то дряхлую методичку мизантропа: дело в том, что капитализм перераспределяет ресурсы за счёт низших слоёв населения… да, тогда было два канала по телеку, но зато больше читали… вот повылезла всякая чернь, накупила драндулетов и гадит… в России три университета – двор, казарма и тюрьма… нет, при Сталине я бы, конечно, жить не хотел… религиозное сознание давно устарело… это до такой степени мерзко… нет, ну я конечно, сам паразит… человек ведёт себя как вирус на теле природы… а эта вечная тургеневская идиллия… время просто течёт в неправильную сторону… когда мы ходили на «ДДТ»…

Я всё заранее знаю: это человек об одной мысли – и она раскручивается, раскручивается, как вертолёт: год за годом. Сижу и смотрю на него с самым натуральным презрением. Не говорю ничего. А если бы даже и захотел – пришлось бы грубо перебивать этот бескрайний монолог.

– Понимаешь, меня не устг’аивает совг’еменность… – он щурится моим прищуром. – Если ты хоть сколько-нибудь самобытный, тебе остаётся либо пг’одать свой талант, либо уйти в отшельники…

Я пытаюсь вставить «угу», – но мне и этого не дают.

Отец вдруг поднимается и тянется к полке за какой-то кассетой. Я тоже встаю – посмотреть, что там интересного, – и дурею: даже воздух здесь старый. И пространство бледнеет, всё меркнет – есть только эта комната, и сквозь неё проступают другие: и в подставленном зеркальце – расползается во все стороны нескончаемое эхо её повторений… И любое движение, любой вздох, шаг, завтрак, дети, слово – такое же точно себя умножение.

В головокружении отвращения, я падаю в кресло.

– Понимаешь, да? – говорит он, стоя надо мной.

Я киваю. Да – я понимаю, я всё понимаю.

Отец держит в руке эту дурацкую кассету – кажется, «Зеркало» Тарковского. Да. Так и есть. Этот вечный портет Матери: смирившийся жертвенный взгляд, выбившаяся прядка, жадная зелень…

Он садится на диван и молчит. Ему больше нечего сказать, но я не ухожу. Внимательно щупаю кожу кресла. Смотрю пристально и строго.

– Ну я тебя прощаю, – говорю вдруг и ухмыляюсь криво.

Лицо у него падает в какую-то потешную рожу: кажется, он и не думал, что этот разговор вообще когда-нибудь настанет.

– За то, что я ушёл от вас? – говорит он осторожно.

– За то, что я существую.

Отец смотрит на меня – первый раз по-настоящему – и тяжело уводит взгляд. Я озираюсь ехидно по сторонам, и вижу, как в обоях расползается узор бесконечно ветвящихся отражений: и я снова рождаюсь и прихожу сюда, и выплёвываю эти слова: и ещё раз рождаюсь, прихожу сюда и выплёвываю эти слова, и ещё раз рождаюсь, но уже я на диване и мой сын приходит, выплёвывает эти слова – и конца этому нет, и не будет, никак, никогда – и мы вместе падаем в бездонную глотку времени.

Вдруг, потихоньку – золотой пушистый свет наполняет собой всё: какой-то игрушечный, словно детские мелки, подсунутые мамой, – и он в каждом, каждом предмете. От него нельзя зажмуриться, этот свет кругом, везде, как вечное объятие, – и не кончается оно. Я бы хотел всё это убить, уничтожить, – но не могу: потому что это мама.

Всё дрожит, как от слёз: склеп просветляется, вся злоба сходит – и я вижу на диване не его, не себя – Будимира. Магический кристалл разрастается – снова бежит перрон, вперёд и назад бесконечный, – и я снова смотрю на пепси-кольный Инь-Ян. «Вздох на заказ» гаснет и меркнет, зажигается «Апокалипсис всегда» – и я всё понимаю, всё.

– Нет, серьёзно, – говорю я уже другим голосом. – Спасибо, пап.

Он неуверенно смотрит на меня.

Простить его невозможно, а я прощаю – и это так легко, так просто. Довольно покручиваясь в кресле, я сцепляю руки на затылке замочком – как заключённый (как человек свободный).

2017 – 2020

  Мета-Петербург