Читать книгу: «Гесперия»
Глава 1. Свет, которого нет.
Октябрь семнадцатого. Небо над Гесперией - как старый бинт: серое, грязное, насквозь промокшее. Дождь идет третий день, а может, и три года - хуй разберешь в этой стране. Булыжная мостовая блестит, как спина дохлой рыбы. Фонари горят тускло, через раз, и свет от них не разгоняет тьму, а только подчеркивает: вот тут лужа, вот тут помойка, а вот тут спит бродяга, укрывшись газетой с крикливым заголовком "Порядок превыше всего!". Воняет. Дешевым табаком, щами из котельной, сырой шерстью и страхом. Страх тут вместо воздуха. Привыкаешь к нему, как к кашлю - сначала бесит, потом перестаешь замечать, а потом понимаешь, что без него уже никак. Улица Королевских Стрелков, если верить табличке. Но стрелков давно нет - сдохли где-то на границе с Восточными болотами. А название осталось. Как шрам. По этой улице в конце дня, сгибаясь под тяжелой сумкой, идет парень. Пальто на нем драное, башмаки просят каши. Но глаза... у парня глаза живые. А в Гесперии это уже преступление.
Его зовут Луз. Он идет не спеша. Ему некуда спешить - вечерняя смена кончилась, газеты разнес. Почти все. Три штуки остались: "Вестник Гесперии", "Королевский курьер" и самая мразская - "Молот Истины". Заголовки как под копирку: "Враг у ворот!", "Шпионы среди нас!", "Король защитит свой народ!".
Луз сплевывает на мостовую. Слюна смешивается с дождем. Он останавливается у витрины закрытой лавки. Стекло грязное, но в нем видно отражение - худой, бледный, под глазом синяк (вчера вежливые люди в форме спросили, почему он не снял шляпу, когда проезжал королевский экипаж). Луз тогда не снял, потому что шляпы у него нет. Это не имело значения.
Дальше - поворот на Гнилой переулок. Там хоть не так воняет гарью. А воняет хуево. Заводы "Блэквуд и сыновья" дымят круглосуточно. Говорят, делают там пуговицы. А на деле - кто его знает. В Гесперии ничего не делают просто так. Даже пуговицы. Луз заходит в свою парашу - комнатушку на четвертом этаже, без лифта, естественно. Лестница скрипит, как старая бабка перед смертью. Дверь не запирается - замок сломался еще при прошлом жильце, которого забрали ночью. Соседи говорят, за пьянку. Луз знает - за умные глаза.
Зажигает керосиновую лампу. Садится за стол. На столе - стопка газет за последнюю неделю. Он перечитывает. Сравнивает. В одном номере написали, что на юге голод. В следующем - что на юге урожай. В третьем - что юга не существует, а есть только "временно неспокойные территории". Луз трет переносицу.
"Пиздеж, - говорит он в пустоту.
И в этот момент снизу, с улицы, доносится звук. Луз замирает. Выстрел был глухой, не как на охоте - скорее, как когда бьют кулаком по мокрому мешку. Луз знает такие выстрелы. В Гесперии их слышат раз в неделю, а то и чаще. Второго не последовало. Только крик. Короткий, будто его перерубили топором посередине. А потом - тишина. Такая, какая бывает перед тем, как кто-нибудь скажет: "Ничего не было. Спокойной ночи".
Луз медленно подходит к окну. Стекло мутное, мытое в последний раз, когда еще короля звали другим именем. Он трет его рукавом - без толку.
На улице, под фонарем, стоят трое. Форма темно-синяя, почти черная. На груди - металлическая бляха в виде раскрытой ладони. На рукавах - белые повязки со словом "Справедливость". В Гесперии это называется Справедливая гвардия.
Луз их ненавидит тихо, без жестов. Сжал зубы - и все.
Гвардейцы что-то рассматривают на земле. Точнее, кого-то. Человек лежит лицом вниз. Башмаки на нем еще дышат - чуть дергаются. Один из гвардейцев, самый здоровый, с бритой башкой, плюет на мостовую и говорит громко, чтоб все слышали:
-Попытался оказать сопротивление. При задержании.
Луз сглатывает. "Оказать сопротивление" - это стандартная фраза. Уставная. Ее пишут в рапортах. Под нее можно застрелить кого угодно: старика, бабу, ребенка. Сопротивление - оно такое, незаметное. Второй гвардеец, тощий, с усами вниз, пинает тело носком сапога:
-Вставай, кому сказано.
Тело не встает.
-Мертвый? - спрашивает третий, молодой. Голос у него немного дрожит. Новенький, видимо.
-Справедливый, - поправляет лысый. - Говори правильно. Он теперь справедливый. Суд Гесперии не ошибается.
Луз отходит от окна. Садится на кровать - панцирная сетка проседает под ним. В комнате холодно, лампа коптит, стены пахнут сыростью и чужими жизнями. Он смотрит на стопку газет. "Молот Истины". "Королевский курьер". "Справедливость для всех" - заголовок на первой полосе.
-Справедливость, блядь, - тихо говорит Луз.
За окном скрипят колеса - подъехала карета. Голоса, команды, звук падающего тела. Потом хлопает дверца. И тишина. Луз сжимает пальцы в кулак. Сидит так минуту. Потом разжимает. Пока - только так.
Дождь кончился еще затемно, но небо не посветлело. Оно просто перестало плакать - и от этого стало еще тяжелее. Словно сама Гесперия задержала дыхание перед тем, как сказать что-то важное. Или перед тем, как ударить. На следующее утро Луз идет по Королевской набережной. Под ногами - мокрая брусчатка, над головой - свинцовое небо. Ни начала, ни конца. Как у всего в этом городе. Камни помнят шаги тех, кого уже нет. Вода в канале отражает только то, что умерло. Он разносит газеты механически. Руки помнят, кому какую сунуть. Взгляд - в пол. Не потому что боится. Потому что если поднять глаза и увидеть этот город целиком - можно сойти с ума. Или перестать бояться. А это в Гесперии опаснее любого преступления.
-Мальчик, - окликает его голос.
Луз оборачивается. Старуха. Та самая, что каждое утро сидит на ящике у подъезда. Глаза белые - катаракта. Газеты она берет, но не читает. Никто не знает зачем. Может, чтобы слышать шелест страниц. Может, чтобы чувствовать, что мир еще вертится.
-Дай вчерашнюю, - говорит она. - Свежие пахнут ложью.
Луз протягивает. Старуха берет, проводит сухими пальцами по заголовкам. Улыбается беззубым ртом.
-Знаешь, мальчик, что самое страшное в этой стране?
Он молчит. Знает. Но хочет услышать.
-Не то, что врут. А то, что правду уже не отличить. Даже если она у тебя в руках.
Луз смотрит на газету, которую держит для следующего дома. Заголовок: "Король молился за мир в Гесперии". Подзаголовок: "Справедливая гвардия пресекла заговор". Он вспоминает вчерашнее тело на брусчатке. Тот парень. Его глаза - Луз видел их за секунду до выстрела. Там не было ненависти. Там был вопрос. Простой, детский: "За что?".
За что. В Гесперии на этот вопрос нет ответа. Потому что если бы ответ был - рухнуло бы все. Дворцы, казармы, участки Справедливой гвардии. Весь этот мир, склеенный на лжи и страхе, рассыпался бы, как карточный домик от ветра. А ветра нет. В Гесперии никогда не бывает ветра. Только сырость. И тишина. И редкие выстрелы по ночам.
Луз идет дальше. Город просыпается нехотя, как больной, который знает, что сегодня будет еще больнее. Из пекарни тянет горелым хлебом. Из подворотни - мочой и отчаянием. Из открытого окна второго этажа - детским плачем. Ребенок плачет ровно, без надрыва. Привык. Плач стал его голосом. Как у всех в Гесперии.
На углу Эспланадной и Ткацкой - новый плакат. Яркий, на всю стену. Король с распростертыми объятиями. Внизу подпись: "Он любит тебя. Докажи, что ты достоин". Луз останавливается. Смотрит на короля. Король смотрит на него масляными глазами - художник писал с фотографии, на которой монарху было на двадцать лет меньше. Сейчас король стар. И болен. И злобен. Но на плакате он вечно молодой. Как ложь.
Луз переводит взгляд ниже. Там, у подножия стены, кто-то написал углем одно слово. Маленькое. Едва заметное. Смытое дождем, но еще читаемое.
"Хватит".
Он смотрит на это слово минуту. Может, две. Вокруг шумят люди, цокают подковы, скрипят телеги. Мир идет своим чередом. А он стоит и смотрит на шесть букв, которые кто-то вывел дрожащей рукой под покровом ночи. Кто-то, кто тоже видел тело на брусчатке. Или чей-то вопрос в глазах умирающего. Или просто - слишком много лжи за сегодня. Луз сжимает сумку с газетами.
Ему двадцать два года. Он ни разу не держал оружия. Ни разу не был в участке. Ни разу не сказал громче, чем нужно. Он всего лишь курьер. Тень в городе теней. Но сейчас - впервые в жизни - Луз чувствует не страх. А то, что бывает перед выстрелом. Только не у гвардейцев. У жертвы.
Глава 2. Тот, кто уже сказал "хватит".
В Гесперии не бывает тишины. Даже ночью. Даже когда все спят. Город гудит как больной зуб - то затихнет, то заноет с новой силой. Где-то лает собака. Где-то пьяный поет про короля и любовь. Где-то Справедливая гвардия стучит в дверь - вежливо так, с улыбкой. А завтра соседа не будет. И никто ничего не скажет. Южный квартал. Здесь дома ниже, воздух гуще, а люди - злее. Или безнадежнее. Это как посмотреть. Гринфилд смотрит прямо. Уже давно. Он сидит в подвале заброшенной типографии на улице Мертвых Ткачей. Название улицы не шутка - лет пятьдесят назад здесь действительно восстали ткачи, и их всех перевешали на фонарях. Теперь фонари новые, а название осталось. Как напоминание. Гринфилд любит такие места. В них чувствуется история. И запах крови. Не буквально, конечно, почти. Подвал сырой, но суше, чем в других местах. Гринфилд нашел его месяц назад. С тех пор притащил сюда стол, лампу, несколько стульев - один ножки шатаются, но ничего. Принес карту города. Расчерченную. С пометками. Красным отмечены участки Справедливой гвардии. Черным - дома, где живут стукачи. Синим - пути отхода.
Гринфилду двадцать пять. Он старше Луза на три года, но кажется, что на десять. Лицо узкое, скулы острые, глаза - серые, как все небо Гесперии. Но в них нет того, что у большинства. Нет покорности. Нет "лишь бы не тронули". В них - прицел.
Он не коренной геспериец. Приехал с севера лет пять назад, когда там сожгли его деревню. За что - никто не объяснил. Справедливая гвардия сказала: "Пожар". Газеты написали: "Несчастный случай". Гринфилд видел своими глазами - факелы. И форму. И бляхи в виде раскрытой ладони. С тех пор он ждет. Не просто ждет. Готовится.
На столе перед ним - листовки. Тонкая пачка. Пока мало. Пока только проба. Текст короткий, без лишних слов:
"Гесперия задыхается. Король врет. Гвардия убивает. Хватит смотреть. Хватит молчать. Мы есть. Нас много. Жди знака".
Гринфилд перечитывает. Криво, да. Бумага серая, буквы прыгают - печатал на старой машине, которая помнит еще тех ткачей. Но лучше так, чем никак. Он прячет листовки в карман пальто. Встает. Поправляет кепку - такую же, как у Луза, как у всех, у кого нет денег на шляпу. Поднимается из подвала на улицу. Южный квартал встречает его запахом дешевой похлебки и страха. Гринфилд идет быстро, но не бежит. Бегут только виноватые. Или жертвы. Он не то и не другое. На углу он видит парня. Молодой, лет восемнадцати. Стоит с газетами. Растерянный. Гринфилд узнает - это сын портового грузчика с Торговой. Вчера у парня забрали отца. Стукач донес, что грузчик говорил про короля не то. Говорил? Не говорил? Не важно. В Гесперии важно только то, что донесли.
Гринфилд подходит ближе.
-Эй, - тихо. - Слушай сюда.
Парень поднимает глаза. В них слезы и злость. Хорошая смесь.
-Твой отец не вернется, - говорит Гринфилд без жестокости. Просто факт. - Но ты можешь сделать так, чтобы его смерть была не зря.
Парень молчит. Сжимает газеты. Гринфилд достает одну листовку. Кладёт в стопку парня - между "Вестником" и "Курьером".
-Раздай с утренней сменой. Не все сразу. Одну-две. Тем, кто смотрит в глаза. Поймешь, кому.
Парень смотрит на листовку, читает, медленно кивает. Гринфилд уходит. Не оглядывается. Он идет дальше по Южному кварталу. Заходит в паб «Кривой фонарь». Внутри накурено, пахнет дешевым элем и потом. Гринфилд садится в угол - так, чтобы видеть дверь. Заказывает кружку, но не пьет. Ждет. Через десять минут входит мужчина лет сорока. Лицо рябое, усы рыжие, одет в форму рабочего с завода "Блэквуд". Садится напротив.
-Ну? - тихо спрашивает Гринфилд.
-На заводе двадцать человек готовы, - отвечает мужчина, не глядя. - Еще десять на бойне. У слесарей пятнадцать. Но им нужно оружие.
-Будет, - говорит Гринфилд. - Не сразу. Но будет.
-Когда?
-Когда придет время. Пока - собирай людей. Тихо. Без разговоров.
Мужчина кивает. Встает. Уходит так же незаметно, как пришел. Гринфилд допивает элем - раз уж заказал. Горько. Как вся жизнь в Гесперии. Он выходит на улицу.
Вечереет. Фонари зажигаются один за другим. Света от них - как от спички в пещере. Гринфилд смотрит на небо. Звезд не видно. В Гесперии никогда не видно звезд. Слишком много дыма. Или слишком много лжи - она тоже закрывает небо. Он думает о Лузе. Они не знакомы. Пока. Но Гринфилд видел его раз - на рынке. Парень с живыми глазами. Такие нужны. Такие не сломались. Пока.
Гринфилд достает из кармана потрепанный блокнот. На развороте - список. Имена. Адреса. Кто на что способен. Внизу страницы - приписка, сделанная карандашом: "Первый шаг - типография. Вторая - оружие. Третий - ..."
Третьего он еще не придумал. Или не решился написать. Потому что третье - это всегда кровь. И Гринфилд знает: когда начнется, назад дороги не будет. Не для него. Не для тех, кто подпишет листовки своим именем - даже если имени никто не узнает. Он закрывает блокнот, прячет, идет в темноту. Фонари гаснут один за другим - город экономит керосин. Или просто не хочет, чтобы люди видели, куда идут. Гринфилд идет. И знает, куда.
Он идет к восстанию.
Глава 3. Город, который научился не кричать.
Гесперия не строилась. Она вырастала, как опухоль. Сначала рыбацкая деревня на берегу мутной реки Темар. Потом торговая фактория. Потом порт. Потом - город. Потом - столица. А потом - тюрьма, в которой живут миллион человек, и каждый сам себе надзиратель.
Первые камни заложили триста лет назад. Говорят, тогда здесь были леса. И птицы. И вода в реке была чистой - настолько, что можно было пить. Теперь не то что пить - смотреть противно. Темар несет в себе всё, от чего город пытается избавиться: нечистоты, отходы заводов, трупы бездомных, которых некому хоронить. Река не пахнет. Она воет. Тихо так, на грани слышимости. Триста лет - это много. Для человека - три жизни. Для камня - три дня. Для Гесперии - три удара кнутом, после которых она научилась не кричать.
Гесперия - это слоеный пирог из нищеты. В центре - Королевский квартал. Там дома из белого камня, высокие окна, кованые решетки. Там чисто. Там пахнет дорогими духами и свежим хлебом. Там никогда не стреляют. Там не знают, что такое голод. Там живут те, кто владеет газетами, заводами и гвардией. Их мало. Тысяча, может, две. Они не спускаются вниз. Зачем? Внизу - грязь. А внизу - всё остальное.
Средний круг. Дома в пять-шесть этажей, серые, облезлые, с заколоченными окнами на первых этажах - боятся грабежей. Улицы узкие, как кишки. Кое-где брусчатка, но больше - просто утрамбованная земля, которая после дождя превращается в жижу. Здесь живут те, у кого есть работа: грузчики, дворники, писцы, курьеры. Те, кто еще верит, что если много работать, то можно подняться. Нельзя. Но они верят. Иначе - зачем вставать по утрам?
Внешний круг. бараки, трущобы, дома из досок, железа, картона - что нашел, то и стены. Здесь живут те, кто сломался. Или еще не сломался, но уже на грани. Пьяницы, воры, бывшие рабочие, у которых отобрали заводы. Здесь пахнет мочой, гнилью и отчаянием. Здесь гвардия появляется редко - нечего брать. Иногда забирают кого-то для статистики. Или для отчета. Или просто так, чтобы не расслаблялись.
А еще есть подземелье. Старые туннели, которые тянутся под всем городом. Их прорыли еще при старом короле - для войск. Теперь там живут крысы, бродяги и те, кто слишком опасен даже для внешнего круга. Говорят, в подземелье можно найти всё: оружие, еду, тайные ходы во дворец. Говорят. Никто не проверял. Кто спускался - не возвращался. Или возвращался другим.
