Читать книгу: «Танцы казначея»

Ник Хлорин

Танцы казначея

Автор считает своим долгом предупредить читателя, что повествование ведётся от лица Владислава Михайловича Стрельцова, казначея Королевства Мэленд. Однако не все сцены, представленные в книге, происходили непосредственно у него на глазах. Некоторые эпизоды восстановлены по рассказам других лиц, некоторые – по снам и видениям, некоторые – по документам и слухам. Автор не несет ответственности за достоверность этих сведений.

Читатель, ожидающий линейного повествования, может закрыть книгу.

Пролог

– Я схожу с ума! – заключила Ками.

С минуту она смотрела на меня не мигая. Апартаменты освещал стоявший в углу торшер – высокий и тощий, как цапля. Двух его желтых лампочек оказалось достаточно, чтобы разогнать черноту в глазах госпожи-посла; ее радужка обрела самый добропорядочный из возможных оттенков – карий. Смоляной, почти кромешный, и все-таки не беспросветная темень.

– Господи, ну я же именно этого и боялась! Я тебе рассказывала, да? Мой папа сошел с ума, когда стал знаменитым. Ему еще и тридцати не было, а он уже был «того», представляешь?

Ками вскочила и принялась нарезать по комнате кривые круги, то и дело останавливаясь и для пущего драматизма хватаясь за волосы.

– О Боже, Влад, я ведь никогда этого не желала! Почему именно сейчас, когда у меня наконец-то высокая должность? Ни раньше, ни позже – ну надо же так!

На очередном повороте она задела мизинцем край кухонного острова и замерла. Лопатки напряглись. Ками приподняла ступню. Поставила. Поразминала об пол. И продолжила свой бессмысленный, а теперь еще и травматичный марафон:

– Нужно быть осторожнее! Вдруг кто-нибудь смекнет, что у меня шарики за ролики закатились, пожалуется, куда надо, и меня сместят с поста? О нет! Только не это! Только не это! – Госпожа-посол остановилась напротив меня. Интонация стала совсем визгливой.

И тогда я сжалился.

– Я тоже его видел, Ками.

На меня устремились миндалевидные очи – теперь из тени, до которой не дотянулся героический светильник. Вот оно: полный мрак. «Несите материю!» – требовали эти глаза.

– Серьезно? – В глубине зрачка блеснул неяркий огонек надежды.

К сожалению, я не врал.

Март – первый месяц весны. Солнце греет теплее и ярче, дни становятся длиннее, а ночная мгла отступает – сначала по минуте, потом и по часу, – чтобы к середине мая вовсе перестать навещать святой город имени апостола Петра. Вернувшиеся с юга птицы заводят заливистые песни. На деревьях лопаются почки, город пахнет молодой травой, радостно звенит капель.

Дети запускают сложенные из картона кораблики. Взрослые присоединяются к общему веселью, перепрыгивая через лужи, чтобы не промочить ноги, и порой приземляются рифом прямо посреди чужого плавания.

Словом, весенний воздух пьянит. Дышится глубже, свободнее, сердце начинает биться чаще… По крайней мере, так было раньше.

Эта же весна, как, впрочем, и прошлогодняя, выдалась на редкость холодной даже для неласкового климата русского Северо-Запада. Ни луж вам, ни капели, ни птичьих песен – только обжигающе ледяной ветер хлещет по щечкам до красноты.

Второго марта, около восьми часов вечера, Ками возвращалась в посольство с бутылкой сладкого вина той марки, которую обожают прекрасные представительницы рабочего класса и которая в приличном обществе считается моветоном.

Такие напитки обычно приобретают незадачливые ловеласы для совсем неискушенных барышень или сами барышни – для кухонных девичников.

Ками прекрасно это знала, но ничего не могла с собой поделать – очень уж нравился ей простой химозный вкус. Мне было все равно: я мог пить даже самый дрянной портвейн. Культуре употребления алкоголя меня не учили.

Понадобилось опустошить всю бутылку, чтобы госпожа-посол начала откровение. Будучи довольно удачливой картежницей, она сделала верную ставку, выбрав в собеседники единственного человека, который не посчитал ее сумасшедшей. Не потому, что подобное было для меня нормой, нет. Просто и мне накануне выпало сомнительное удовольствие столкнуться с паранормальным явлением, после которого без пары стаканов, пусть даже и такого плохого вина, уже не уснешь.

Как умные люди, которые, хоть и видят призраков, но не растеряли рациональности, сперва мы сопоставили факты и вычислили, что все началось в феврале.

– Гребаный-гребаный февраль, – повторяла Ками.

Она заметалась по комнате. На лице застыла взвинченная улыбка – та, что появляется у людей на грани истерики – если не за ней.

– Итак, все началось в феврале. Если быть точнее, во второй его половине. – Она говорила сбивчиво, размахивая руками так, что я стал переживать за торшер. – Ты, наверное, помнишь, что было в первой… и раньше.

Ками подошла к столику и уперлась ладонями в край.

– А я вот уже почти забыла! И если вдруг вспоминаю что-то, сразу забыть стараюсь. Тебя тогда там не было, а я… сам понимаешь, – она с шумом осела на кожаное кресло и сразу же развернулась корпусом к окну, демонстрируя мне желтый затылок. – Принеси еще выпить, Влад. Пожалуйста. Все равно, что.

Я не знал, что тогда происходило, и не спрашивал. Новость о Кае и без того оглушила нас; начни я еще тревожиться о Ками, точно бы слетел с катушек.

В следующий раз я встретил ее уже после получения агремана – с новой, безукоризненно уложенной стрижкой. Поговаривали, что за челкой, закрывавшей один глаз, скрывалось нечто, на что лучше не смотреть. Теперь волосы отросли. Оба глаза госпожи-посла были на месте. Разве что белок левого казался чуть розовее – как у людей, сутками работающих за компьютером. Ками за компьютером я, впрочем, не видел ни разу.

Мне захотелось узнать, что случилось в первой половине февраля, но я подавил вопрос. Иначе сил на разговоры о призраках у нас могло не остаться.

Я пересек комнату, порылся в личном мини-баре Ками на подвесной полке и вернулся с бутылкой вишневого ликера.

– Он всегда появляется здесь, у балкона, – продолжила она. – Вернее, почти всегда. Первый раз это произошло в его апартаментах…

К сожалению, посольство стало походить на болото. На первых порах все шло неплохо: Ками с благоговением безутешной вдовы ничего не трогала. Но не успело тело почившего посла репатриироваться на родину, наша любительница эпатажа вызвала архитектора из самого Юпилучче.

– Малахит, – потребовала она. – На стенах малахит. Колонны хочу из аметиста и черного опала. С белым золотом.

Сомневаюсь, что дизайн-проект показался зодчему хорошей идеей, но спорить он не решился, и вскоре нутро старинного особняка превратилось в прибежище лесных кикимор-нуворишей.

От бессонницы я страдал еще с прошлого года, а после известия о захвате Морфей перестал посещать меня вовсе. Однажды, слоняясь по коридорам в тщетных попытках вернуть способность нормально спать, я заметил Ками, тащившую к своим старым апартаментам огромный узел из простыни.

– Майн Фюрер, Вам помочь? – мы давно перешли на «ты», и теперь я мог шутить подобным образом, не опасаясь, что мой завтрак приправят ядом.

– Помоги, – девушка передала мне неуклюжий тюк.

Она выглядела взволнованной, но ничего не объяснила, и я не стал допытываться. Когда мы дошли, она чуть ли не силой затащила меня внутрь.

Обстановка с момента моего последнего визита не изменилась. В углу все так же стоял мольберт, картину на котором скрывала намотанная в несколько слоев тюлевая занавеска с блестящими узорами, разбавлявшая типовой скандинавский интерьер цыганским шиком.

– Я в душ. Жди меня и никуда не уходи. Можешь пока налить выпить, – поставила меня перед фактом госпожа-посол и скрылась за раздвижной дверью.

Что ж. Видимо, суждено мне сегодня сидеть в этой комнате-кухне-кабинете-гостиной до утра, уничтожая запасы импортного алкоголя. Принимаю свою судьбу.

Я машинально провел рукой по холодной столешнице и задел стопку помятых бумаг, которые тут же с приятным шершавым шелестом разлетелись по полу.

Листы были разные: и клетчато-тетрадные, и пожелтевшие А4, и блокнотные, из плотного крафта – но все без исключения исписаны разными чернилами и почерками; на нескольких встретились даже блеклые машинно-печатные буковки.

Почерки в большинстве своем были аккуратными, не похожими на иероглифические закорючки, которые выводила на документах Ками.

Я сел на корточки и вгляделся в текст:

«Ты сегодня мне снился. Живой. Стоишь возле здания районного суда, весь такой живой и красивый, в бежевой шерстяной кофте на молнии, в джинсах и дорогих ботинках. Я подхожу к тебе и спрашиваю так осторожно: «Пойдем пообедаем?». Ты улыбаешься, смотришь на меня с добротой и нежностью, говоришь игриво: «А пойдем!» И мы идем».

«Знаешь, ты ведь даже злиться нормально не умел.

Если вывести из себя, мог лишнего наговорить, но в глазах эти доброта и нежность всегда были.

Читаю про Афганистан. Ты никогда не рассказывал мне про эту войну, а я ее едва помню. Ловлю себя на мысли, что не знаю, что и думать.

Просто, пожалуйста, прошу тебя, вернись и скажи, что это просто розыгрыш. Посмотри на меня. Своди меня пообедать. Расскажи про Афганистан».

«Я сто тысяч раз рассказывала о знакомстве с тобой, и по-прежнему обожаю эту историю.

Мы познакомились на дохуя-светском-приеме. Я раздавала достопочтенным гостям розы у входа в маленьком черном платье (на улице тогда было что-то около минус двадцати, а здание находилось на набережной, и стоять рядом с постоянно открывающейся входной дверью было просто невыносимо, мои зубы мелодично постукивали от холода). А ты зашел с компанией друзей, весь такой бесконечно красивый, в джинсах. На дохуя-светский-прием и в джинсах.

Дрожащими и покрасневшими от холода пальцами я протянула тебе розу. Ты с улыбкой спросил, не холодно ли мне (сразу на «ты»). И мне бы следовало улыбнуться и сказать «нет», но говорить и улыбаться я уже не могла – зубы начали отбивать чечетку. Тогда ты взял меня за руку и прямо с охапкой роз, мимо моей начальницы и фейс-контроля затащил в эпицентр дохуя-светского-приема, где было тепло, красиво, а официанты на подносах клубнику, шампанское и шоколад предлагали.

Ты посадил меня за стол к своим друзьям, взял у официанта целый поднос этой самой клубники, а потом еще шоколадок набрал, и меня ими засыпал. И все на нас смотрели, но подойти никто не решался. И все на нас смотрели, а нам все равно было. И на музыку нам было все равно, потому что ты достал моднейший CD-плеер, а там все мои любимые песни оказались.

Мы танцевали с закрытыми глазами. Я представляла высотные столбы и бесконечное маковое поле вокруг.

А потом мне домой надо было бежать, не потому-что-хочу, а потому-что-дома-не-поймут, и я убежала. Почти, как Золушка, только даже туфельки тебе не оставив.

Но ты меня все равно потом нашел.

Но ты меня все равно потом нашел.

И по променадам со мной гулял, и подарками задаривал. И наотрез отказался прикасаться ко мне, когда я выпила три стакана виски, который был старше меня, и омерзительно опьянела.

Ты слизывал булочные крошки с моих губ, заставляя меня задыхаться от вселенской любви, а потом нежно укладывал на кровать, или грубо прижимал к стене, а за окном в это время лежали и мерзли оранжевые листья осени. И мы потом тоже лежали в этих листьях, держась за руки, кидались ими друг в друга. И я просто ни о чем не думала, мне не надо было думать, потому что я знала, что ты всегда мне поможешь, всегда закроешь, спасешь от всего.

Все раскололось за пару секунд.

Бум.

И я делаю то, что мы собирались делать вместе.

Только сама».

«У меня было две картины, которые подарил мне…

XM… тогда это был близкий друг, а сейчас уже почти никто, но не суть. Обе картины были «говорящие», с намеком, с подтекстом, со сМыслом.

На одной из этих картин был ты. И эта картина говорила мне: «Никогда. Никогда, сука, не дружи с представителями действующей власти, слышишь меня?! Ни-КОГ-да.

ОН забыл картины в старой квартире и не пожелал за ними возвращаться. И только сейчас я осознала, насколько мне были важны те картины. По крайней мере, одна из них.

Которая с тобой».

«Меня вообще-то уже дня три кроет будь здоров.

Почти двадцать лет прошло. Ты бросаешь меня, не снишься мне месяцами, полугодиями. Даже, когда я очень прошу, все равно не снишься. И когда бессонница уже вот-вот доведет меня до ручки, когда я после пачки прозака закрываю глаза на рассвете и вижу всю ту же квартиру, в которой чувствую себя, словно в пыточной камере, ты вдруг входишь в эту квартиру и, как тогда, много лет назад, уводишь меня от этого-всего.

И я хочу спать все больше, а просыпаться совсем не хочу. Но ты избирательный. Приходишь не во все сны.

Я разорвала письма, в которых сообщала всем своим друзьям, что не могу без тебя жить. Кричала о своей боли каждой пылинке вокруг меня. Спрашивала у Пустоты «А КОГДА МНЕ СТАНЕТ ЛЕГЧЕ?!». Пустота молчала – это не ее проблемы вообще-то.

Да, это только мои проблемы, кричать о них не стоило. Но такая уж я. С детства, даже если чуть-чуть стукнусь обо что-то, поднимала шум. А если коленку разобью – истерика на всю неделю, привет.

Это тоже своего рода лекарство – высказаться.

Поставить всех в известность.

Мне плохо.

Помогите.

Но почти двадцать лет назад я даже себя превзошла. О, был ли человек отвратительнее меня? Заваливалась на чужие дни рождения в шикарном черном пальто и на шпильках, а потом с бутылкой вина рыдала на кухне. В промежутке рассказывала всем о чем-то возвышенном.

Так-вот. Меня немного отпустило. И да, одно помогло: ты не уничтожил мою личность. Я не разучилась жить сама. Не перестраивала свой мир под тебя, вокруг тебя. Ты никогда этого не требовал, к счастью, спасибо.

Отпустило, но порой бывают рецидивы. Когда понимаю, что тебя больше не увижу. Что жизнь без тебя пустая. Что было все, а теперь все плохо без каких-либо перспектив».

«(Люблю слово «своеобразный». Как-то очень давно, еще в школе, я спросила у старшей девочки, красивая ли я, а она мне так и ответила: «Своеобразная». Что означало: «Конечно же нет, но я не могу сказать тебе это в лицо, некрасиво как-то получится».)

Тот вечер начался своеобразно. У меня были вишневые взбитые сливки, и мы добавляли их в виски, и ты случайно испачкал ими мою щеку, а потом слизывал, а потом целовал меня, и было так сладко вишнево, и земля из-под ног исчезала. Мы курили в окно, укутавшись в одну простынь вдвоем, и в этот момент пошел снег: самый первый в том году. Так волшебно.

Утром мне было стыдно и счастливо-смешно одновременно. Я не спала ни секунды, хотя ты ушел под утро. Я не могла уснуть, хотя ты меня собственноручно уложил в кроватку, подоткнул одеялко, поцеловал в лобик и назвал своей принцессой.

На пары в тот день я шла, оглядываясь, боясь столкнуться с тобой: стыдненько. А к обеду твой друг мне записку от тебя передал. И я начала смеяться прямо посреди пары. Мне замечание сделали, а я все равно смеялась. И домой прибежала на одном дыхании. А вечером ты узнал, что я не ем два дня, и к себе позвал, и с ложечки кормил.

А потом мы снова сладко-вишнево целовались, ты снимал с меня одежду, шутя, что я могла бы и сама это сделать. Твои плечи были самыми красивыми, кожа самой мягкой, а уши завораживающе-эльфийскими. Объятия самыми нежными и искренними.

Был ли это мой самый счастливый день в моей жизни?

Не исключено.

Я ушла рано утром – мне было надо – самая глупая причина.

Я должна была написать тебе. Или не уезжать вообще. Но что уж теперь, столько времени прошло. Эти отношения закопала я, своими руками, здесь мне не на кого свалить вину. Но это то, из-за чего больно до сих пор.

Я узнавала твой силуэт: издалека, со спины, среди толпы. Сердце замирает, я забываю, как надо дышать.

Я знаю, у тебя от меня миллион проблем было. Слишком любила, чтобы дальше портить тебе жизнь.

Люблю. Люблю. Люблю.

Вернись, пожалуйста, а, это же про…»

– О, читаешь? Как тебе? Местами бред, но встречаются и весьма достойные, не находишь?

Я дернулся и повернул голову.

Ками вышла из душа, обернутая в большое белое полотенце. Белое полотенце поменьше, не такое ворсистое, она водрузила на голову, точно султанскую чалму.

Я сфокусировал взгляд на ее лице, чтобы ненароком не посмотреть ниже и не вспомнить, что там, за махровой тканью, прячется нагое женское тело.

Черты изменились. Дело было не только в том, что стресс на фоне пережитого за последние месяцы обнажил лезвия высоких скул – изменилась и форма носа. Прежде он походил на сломанный клюв стервятника, а теперь в профиль девушки можно было вписать золотое сечение.

Госпожа-посол напоминала актрису из черно-белых фильмов 50-х годов. Сложно сказать, какую конкретно – я не поклонник кинематографа. Наверное, всех сразу. Это была не привычная русская красота, но красота внеземная, рептилоидная. Интересно, в Мэленде она считается привлекательной?

– От кого эти письма, Ками? И кому?

– Без понятия. – Девушка обошла меня. По плечу скользнул пушистый край влажной ткани. – Возле склепа отца иногда оставляют. Любовницы, наверное. Но некоторые красиво пишут, мне нравится, так что прошу собирать и пересылать диппочтой.

Она ловко выудила из шкафчика два стакана и плеснула в них виски. Затем замерла, задумчиво почесала подбородок и снова потянулась к полке, на этот раз за кофейными зернами. Я заметил, что к босой ступне прилип листок, и невольно улыбнулся.

– Сделаю айриш, пожалуй. Кстати, сейчас мое любимое найду. Там стишки.

Ками наклонилась, прищурилась и подняла с пола особенно мятый лист – разлинованный, надорванный по краям. Протянула мне:

– На, сам читай, а то я стесняюсь стихи декламировать.

Я покорно принял бумагу.

«У Бабочек в сердце иммунитет

К моему Никотину.

И режет нам души каждый момент,

Подобно ножам гильотины.

В клочья разорван твой старый портрет.

И зашит по швам.

У Бабочек в сердце иммунитет,

Но Не у наших мам.

Наивные мысли: нужна ли мне жизнь,

Если тебя рядом нет.

Их Буду, Наверно, текилой глушить:

У бабочек – иммунитет.

Сколько еще нужно мне сигарет,

Чтоб пережить этот час?

У Бабочек в сердце иммунитет,

Но Нифига не у нас.

Зеленая Венгрия шлет свой привет,

Целует слюняво в лоб.

У Бабочек в сердце иммунитет,

А ты без Него не смог.

О чем мы мечтали?

Уехать из дома, держа курс на солнечный свет?

Махаонам смешно, и ведь даже к такому

У Бабочек иммуНитет».

– Ну, что думаешь? – выпалила Ками, едва я дочитал последнюю строчку.

– Не знаю, – честно ответил я. – Я не силен в поэзии.

Она цокнула языком и скривилась.

– И что же, вообще не понял, о чем?

– Бред какой-то, по-моему. Бабочки, иммунитеты, Венгрия, никотин… Просто набор слов: «что вижу, то пою»!

Ками одарила меня взглядом, полным осуждающего сочувствия.

– Ну смотри, Влад, объясняю на пальцах, раз ты такой дремучий: у бабочек сердца-то и нет. Заменяющий его орган располагается в брюшке. По сюжету выходит, что кто-то умер, и лирическая героиня пытается это переживать так, как может. Не как умеет, нет, она не умеет. Да и кто вообще умеет? В нас, людях, способность переживать утрату изначально не заложена. Горевать в принципе противоречит человеческой натуре. Состояние чуждое, ненормальное.

Она отвлеклась, чтобы выключить кофемашину, затем продолжила:

– В моменты скорби мы действуем интуитивно. Чтобы вернуться к привычному паттерну, мы готовы проворачивать любые манипуляции.

У меня затекли колени. Я опустился на прохладный пол, подмяв несколько листов, и завороженно наблюдал, как кофейная струйка смешивается в стакане с терпким янтарным напитком.

– Когда у тебя болит голова, ты пьешь аспирин. Но что делать, если болит душа? Таблеток, эффективность которых подтверждена клиническими испытаниями, от подобного нет, а потому в ход идут, так сказать, «народные средства».

Ками усмехнулась, подошла к холодильничку и достала баллон со взбитыми сливками.

– Лирическая героиня курит, пьет текилу, в порыве истерики разрывает портрет любимого, а затем в слезах пытается склеить его обратно. Это как-никак единственная память. И при всем при этом бесконечно завидует бабочкам, у которых нет сердца. Логика следующая: сердца нет, стало быть, красивые насекомые не знают душевных терзаний, и лишь смеются над ее горем, не понимая его. Прямо, как ты поэзию.

Я промолчал. Ками нельзя было назвать болтливой, но почитать лекции она любила. Я был для этого идеальной жертвой: разница в интеллекте у нас была ровно такой, чтобы я мог улавливать смысл, но не доходить до умозаключений сам. Я не лишал госпожу-посла подобного удовольствия. Ее манера общения давно перестала напрягать – скорее уже забавляла.

– Пойдем за стол.

Я поднялся, кряхтя как курящий дед, хотя мне не было и двадцати пяти. Ками протянула стакан с кофейно-алкогольным напитком вызывающе нетрадиционного вида. Я прошел с ним на другой конец комнаты и уселся напротив нее.

Я некоторое время наблюдал, как Ками слизывает взбитые сливки со стеклянного края. Это не вызывало у меня ни возбуждения, ни отвращения. Я привык. Ну Ками и Ками. Ну странная, ну экстравагантная, но уж точно не хуже всех. Работать с ней можно.

С Каем и то тяжелее было. Сливочки он так придурочно не вылизывал, конечно, зато производил впечатление человека, способного голыми руками вынуть из тебя кишки, а потом поправить галстук и поспешить на семейное застолье. Не удивлюсь, если он действительно практиковал что-нибудь в таком духе.

– Ками, почему ты назначила Лену заместителем? – спросил я о том, что занимало меня с самого ее назначения.

– Я думала насчет тебя, – она кривовато улыбнулась, – но… это трудно объяснить.

– Ты до сих пор мне не доверяешь? После всего?

Я бы не удивился. После покушения и смерти любовника Ками, и прежде не отличавшаяся психической устойчивостью, вполне могла стать законченной параноичкой.

– Who knows… – пропела она, запрокинув голову. Потом одним глотком осушила стакан. – Начнем с того, что ты не подданный Мэленда. Я могла бы запросить для тебя паспорт – дело плевое. – Она протерла рот указательным пальцем и поморщилась. – Но это лишняя головная боль. Придется общаться с неприятными людьми… Слушай, давай лучше придумаем тебе другую должность? Хочешь?

– Какую? – хмыкнул я.

– Ну не знаю… ты кто по образованию?

– Я окончил ФИНЭК¹, – без энтузиазма сообщил я.

– Финансист, значит?

– Почти. Экономист.

– Прекрасно! Тогда будешь у нас казначеем!

– «У вас»? – я выгнул бровь.

– В Мэленде.

– Я там даже не был никогда…

– Там хорошо. Очень. Тепло. Закаты всех цветов радуги, никакой-никакой петербургской серости… Приедешь – и сразу станешь казначеем!

Так мы проболтали почти до рассвета. После той ночи, перетекшей в утро, я стал для Ками кем-то вроде лучшей подружки. По вечерам мы, глазея на звезды, курили «Pall Mall» с ментолом. Цвет пачки идеально подходил к новому дизайну посольства.

– В этой комнате? – я отогнал воспоминания. – На балконе? Там же холодно…

– Влад, он призрак! Вряд ли он чувствителен к перепадам температур, – раздраженно процедила Ками.

– Ну ладно. То есть, ты увидела его, когда ночевала в его апартаментах, а потом он начал появляться в твоих?

– Правильно.

– И как давно?

– После того, как ты…

Я понял, к чему она ведет, прежде чем Ками договорила, и мысленно взмолился, чтобы в полумраке она не заметила, как у меня вспыхнули щеки.

В тот вечер, миновав жабье-зеленый коридор с колоннами, сверкавшими сиренево-черным неоном, мы вышли в морозную петербургскую ночь.

Дважды щелкнула тяжелая бензиновая зажигалка. В табачном дыму, смешивавшемся с паром дыхания, проступали яркие точки плазменных сфероидов. Я читал, что в Мэленде звезд больше и они иначе рассыпаны по небу – сказывается близость к экватору.

– И почему все вечно ругают европейскую часть России за малочисленность звезд? Мне лично хватает. Все равно красиво же, – пробормотала Ками.

– Да уж, совсем зажрались.

Отвечать мне не хотелось, но Ками ждала комментария. К тому времени я уже выучил набор реплик, которые ее устраивали. Спорить бесполезно: она могла придумать тысячу нелогичных аргументов в пользу своей правоты.

– Что же с нами стало, Влад? – девушка поморщилась от последней затяжки и выбросила сигарету в заснеженный сад. – Курим каждый вечер самый дешевый табак, еще и ментоловый!

– Надо бросать, - кивнул я и донес окурок до урны.

– Нет, не надо, – отрезала она, распахивая дверь в болотный коридор.

Я проводил ее до апартаментов.

– Ну, все, спокойной ночи, – проговорила Ками, задержавшись в дверном проеме, – или может…

Она, скорее всего, собиралась предложить выпить, но не успела: поддавшись непонятному порыву, я наклонился к ее губам.

На миг мне показалось, что госпожа-посол ответит на поцелуй: она прикрыла веки и подалась навстречу. Но вдруг ее взгляд метнулся за мое плечо, в темноту. Ками вздрогнула, словно ее ударило током, оттолкнула меня и захлопнула дверь.

«Какой же я идиот!» – сокрушался я, гадая, какая неведомая сила вдохновила меня на заведомо провальный шаг.

– Даже не пытайся, Камелия, – донеслось с балкона нежное воркование.

Ками обернулась на знакомый голос. Сквозь эфемерное тело покойного просвечивали редкие петербургские звезды. Глаза отливали красным, отчего казались еще более жутким, чем при жизни.

Ками прижалась к стене и сползла вниз.

– Пожалуйста, оставь меня в покое, – проныла она, – это же н-е-н-о-р-м-а-л-ь-н-о.

– Найди белую хромую обезьяну, Камелия, – передразнила она усопшего. – И вот с этого момента, Влад, я вообще перестала что-либо понимать.

Госпожа-посол снова заходила по комнате, сопровождая каждое слово агрессивным взмахом руки.

– В общем, еще до того, как ты ушел, я заметила фигуру. Ну ты помнишь, темно уже было. Солнце зашло, а эти ваши белые ночи еще не начались, месяца два-три до них еще, правильно?

Я рассеянно кивнул.

– Так вот, темно было, но я все равно сразу узнала его. Да я бы и сто лет спустя его узнала! Я сначала испугалась, а потом… Не знаю, тело будто не слушалось. Я встала, подошла и обняла его. И он был такой же красивый, как при жизни. «Говорят, ты умер, – сказала я». «Много, что говорят, а видишь, как бывает», – ответил он со своей обычной ухмылкой. Потом я целовала его, шептала что-то бессвязное… Боже, Влад!

Ками вернулась к креслу и, опускаясь в него, обреченно заключила:

– Я спала с покойником.

Я понятия не имел, что говорить в таких ситуациях. Да и кто вообще нашел бы нужные слова? Разве что сам Кай. Уж он-то умел успокоить кого угодно. Хотя и пользовался этим даром крайне редко, обычно предпочитая, напротив, доводить людей до ручки. Вот и сейчас.

– Так, э-э-э… – промямлил я. – То есть он был осязаемым?

– В тот раз – да. И потом еще несколько…

– Потом?! Сколько их было?!

– Ну… было… – Ками стыдливо хихикнула. – Не перебивай. А дальше он появлялся почти бесплотный. Как дух. И говорил про обезьяну.

– Обезьяну?

– Да, белую хромую обезьяну. И еще одна просьба была. Но объяснить без подробностей я не могу. Это случилось давно, когда он еще не окончил академию, а мне, сам понимаешь, сколько было лет. В Мэленде. Плохая история. – Она отвернулась к окну и замолчала.

Я долил ликер в опустевшие стаканы и осушил свой наполовину.

– Ками, обезьяна? – напомнил я.

– Ах да, – рассеянно отозвалась госпожа-посол. – Очень-плохая-история. Я расскажу. Только давай сначала еще выпьем. Побольше. И ответь мне. – Черные очи, похожие на злые, раскаленные угли, смотрели в упор. – Ответь мне, Влад, лично для тебя, в какой момент началось все-это-дерьмо?

Она не уточняла, что подразумевалось под этим словосочетанием, но я понял. Ответ появился в моей голове еще до того, как девушка произнесла последнее нелитературное слово.

Если бы Кай был жив или, по крайней мере, материален и потребовал от меня отчет, я бы так и написал: «Все-это-дерьмо началось на исходе первого года моей работы в Посольстве Королевства Мэленд в Российской Федерации, когда я услышал то, что не должен был».

I

. Санкт-Петербург. Недавнее прошлое.

1. Влад

Стены в посольстве были картонными. Я частенько слышал, как советник-посланник Кай, мой единственный сосед по этажу, приводил девушек. Правда, еще никто не заявлялся к нему без приглашения. До сегодняшней ночи.

«Тук-тук-тук» – осторожно, но все-таки с какой-то претензией. Затем еще раз, настойчивее: «Тук-ту…»

Дверь распахнулась с ленивым скрежетом.

Я скучал в своих скромных апартаментах, но, заслышав стук, тут же прильнул к глазку. Уж очень любопытно стало, кто пожаловал к Каю в столь поздний час.

Ками. Стоило догадаться раньше – убийственный шлейф духов добрался, кажется, и до моей спальни. Судя по прическе, девушка пыталась уложить волосы, но те явно не желали подчиняться фену и бигудям. Платье едва прикрывало узкие бедра, колени заметно дрожали.

– Зачем ты пришла, Камелия? За последним желанием? – протянул советник-посланник.

Он стоял, опираясь о косяк. Глаза цвета балтийского янтаря – оранжево-коричневые, словно мед с капелькой крови, – блеснули в полумраке.

– Да… – выдавила она.

Кай распахнул дверь шире, приглашая войти. Ками переминалась с ноги на ногу, будто порог был чертой, за которой начиналось нечто необратимое.

– Будешь виски? – бросил он, уходя в глубь комнаты.

Вопрос был скорее формальностью.

– Буду. С колочкой.

Лишь когда Кай наполнил два стакана и поставил их на стеклянный столик – точь-в-точь такой же, как в апартаментах Ками, – она решилась войти. Сделав несколько неуверенных шагов, девушка присела на самый краешек стула.

– Ну? Что там за желание у тебя?

Она уставилась в пол и заморгала. Чаще обычного. Щеки медленно заливались румянцем.

– Можно я попозже скажу? – прошептала она, теребя подол. – Когда выпьем.

– Я бы сказал «нельзя», но, полагаю, выбора ты мне не оставляешь, – отозвался Кай, закуривая сигариллу. – Вообще я бы тебя не пустил, но тут такое дело…

Она прекрасно знала, что за дело он имел в виду. Несколько дней назад у него был день рождения – событие, которое Кай всегда переживал тяжело. На это она и рассчитывала, поднимаясь к нему.

– Как тебе город?

На самом деле ему было глубоко плевать, нравится ли Ками дыра, в которую она притащилась по собственной доброй воле.

– Он не нравится мне настолько, что кажется почти родным.

Однажды ложь вышла ей боком. С тех пор Ками взяла за правило отвечать честно на любые вопросы. Поэтому людям она нравилась редко. Кай же, напротив, врал так же естественно, как дышал.

Некоторое время тишину нарушали только нервные глотки.

– Можно тебя обнять? – вдруг выпалила Ками, сама удивившись собственной смелости. – Ты ничего не подумай, – поспешно добавила она. – Просто хочется какого-то тепла. Ноябрь все-таки…

– Только аккуратно, а то у меня встанет, – усмехнулся Кай, не дав ей договорить.

Он и сам себе не признавался, что ему тоже не хватает тепла. Батареи грели из рук вон плохо, хотя, если верить новостям, отопительный сезон в Санкт-Петербурге начался еще месяц назад.

Они перебрались в кровать. Ками тут же прижалась к его груди, уткнувшись носом в ткань футболки. Не от нахлынувшей нежности, а чтобы Кай не видел ее пылающего лица.

– Ты трогаешь мою грудь.

Она приподняла голову и посмотрела на него с выражением, в котором возмущение смешивалось с мольбой.

Возможностей поцеловать ее было уже предостаточно, но он не торопился.

– Потому что ты мне это позволяешь, – заметил Кай. – Как и все остальное. Всегда.

Его ладонь сжималась и разжималась на ее груди – монотонно, вяло, как кран в автомате с игрушками, что никогда не выдает приз.

Другая рука – та, что была в перчатке, – легла ей между ног. Сначала будто случайно, но вскоре пальцы уверенно отодвинули шелковую ткань трусов.

– Влажно, – бесстрастно прокомментировал он. – Даже мокро.

Ками зажмурилась. Ей хотелось, чтобы он этого не знал. Чтобы хотя бы сейчас не превращал ее тело в очередной предмет для насмешек.

– Ты же понимаешь, к чему все идет, – заключил советник-посланник и наконец поцеловал ее.

Преодолевая стыд, Ками коснулась его члена сквозь свободные штаны.

За закрытыми веками заметались уродливые картины прошлого.

Она много читала. Не потому что любила читать, а чтобы нравиться такому красивому и такому взрослому Каю. И чтобы быть лучше других. А затем это вошло в привычку.

Она знала, как работает человеческая память: рано или поздно хорошее вытесняет плохое. Иначе все давно бы сошли с ума от экзистенциального ужаса. Но как же глупо было сюда прийти!

Неужели одиночество стало настолько невыносимым?

Ками продолжала двигать рукой, проклиная себя, и все же понимала: он ее уже не отпустит. Никогда не отпускал.

Жуткие воспоминания возбуждали. Проклятая физиология. Вечно берет верх над логикой.

– У тебя есть смазка? – пролепетала она.

Кай рассмеялся.

– С-м-а-з-к-а, – протянул он, растягивая каждый слог. – Где тебя этому научили? В академии или во дворце какой умник? Раньше и так нормально было.

Не было. Ей никогда не было нормально, но Кая это мало волновало. Кажется, он прочитал ответ по ее лицу, потому что в следующую секунду снисходительно предложил:

– Ну иди, посмотри. Может, и найдешь что-то похожее.

Перебираясь через него, чтобы подняться, Ками получила шлепок по ягодице.

Первым делом она метнулась в ванную. Не потому, что надеялась найти смазку именно там, просто платья на ней уже не было, а разгуливать перед Каем голой не хотелось. Несмотря на то что он уже видел. Несмотря на то что еще увидит.

В шкафчике у раковины обнаружился лосьон после бритья. Средство, мягко говоря, не предназначенное для такой цели: легкая текстура, рассчитанная на быстрое впитывание. Но альтернативы, похоже, не оставалось.

Ками взяла тюбик и вернулась к постели. Кай потянулся к ней.

– Я сама.

Снова зажмурившись, девушка перекинула ногу и уселась на него сверху.

От крема исходил характерный запах мужской косметики. Почему-то все средства с пометкой «для мужчин» пахли одинаково – независимо от назначения и ценовой категории.

Стараясь не смотреть на Кая и закусив губу, чтобы не расплакаться от смущения, она выдавила на ладонь слишком много лосьона и принялась распределять его по члену. Вторую порцию нанесла вокруг входа во влагалище, осторожно скользнув пальцами внутрь под пристальным янтарным взглядом.

Прежде Кай делал с ней куда более унизительные вещи. И все же никогда еще Ками не хотелось провалиться сквозь землю так сильно. Потому что в этот раз она пришла сама.

Глубоко вдохнув, не открывая глаз, она направила в себя увлажненный член и тут же поморщилась. Кай нетерпеливо надавил ей на бедра, пытаясь заставить опуститься ниже. В конце концов Ками отстранилась и виновато пробормотала:

– Нужна нормальная смазка.

Она хотела, чтобы это прозвучало категорично, но голос подвел: вышло жалобно. Ками и сама не понимала, как терпела раньше, если даже сейчас на глаза наворачивались слезы.

– Там масло есть. Где кухня, – снова рассмеялся Кай. – Если уж настолько. Какие мы нежные стали!

– Ты блины на нем жаришь, что ли?

Пародии на кухни в типовых посольских апартаментах редко использовали для приготовления пищи. Чаще столешница выполняла функцию дополнительной полки, а плитка не включалась вовсе. Холодильнику всегда отводилась роль бара. Впрочем, Кай иногда и впрямь там готовил.

– Теперь, видимо, не только блины.

Большего унижения Ками и представить не могла. На негнущихся ногах она пересекла комнату, взяла бутылку, одиноко ютившуюся возле индукционной конфорки, и пошла обратно. Чувствуя себя еще отвратительнее, чем с бесполезным лосьоном, она открыла крышку. Нос защекотал теплый аромат семечек.

– Давай мне, – сжалился Кай.

Он щедро плеснул масло ей на низ живота и тут же, не дав жидкости стечь на простыню, ладонью направил ее к промежности. Немного поводил рукой, затем ввел пальцы. Он медленно разводил их внутри, пока девушка, вскрикнув, не взглянула на него с возмущением.

– Ладно. Теперь сама. Хотя не знаю, чего ты выебываешься. Не в первый раз.

На этот раз головка начала входить. Кай презирал долгие прелюдии. И не хотел дальше смотреть, как она, закусив губу, сосредоточенно изображает страдания. Он сжал ее бедра и потянул вниз.

Ками закричала.

- Тихо, маленькая. Все люди спят, - дыхание чуть сбилось.

– Пожалуйста, не двигайся. Дай мне привыкнуть, – проныла она.

Но Кай не собирался слушать.

Когда он кончил, Ками лежала с закрытыми глазами, не понимая, где находится и какой сейчас год, пока из блаженного забытья ее выдернул насмешливый голос:

– Так что за желание-то?

Она распахнула глаза. Кай сидел в кресле и курил неизменную вишневую сигариллу.

– Переспать с тобой, – выпалила она.

Наспех натянув платье, Ками вылетела в коридор, лишь бы Кай не увидел, как у нее снова вспыхнули щеки.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я снова услышал скрежет двери. На этот раз резкий, почти истерический. Следом застучали каблуки, смешавшись с тяжелыми, неторопливыми шагами.

Раздался издевательский голос Кая:

– А знаешь, я передумал. Оставайся!

Дверь захлопнулась.

Я припал к глазку.

Ками успела пройти пару метров, прежде чем прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Волосы растрепались. Она тряхнула ногой, сбрасывая туфлю, и запрокинула голову – то ли смеялась, то ли плакала.

Тут я все-таки решил вмешаться. Не привык бросать женщин в таком состоянии. Даже если это Ками.

Как был – в старой домашней футболке и трусах, – я вышел в коридор.

– С тобой все в порядке?

Она подняла на меня удивленный взгляд. Все-таки смеялась: глаза сияли, губы растянулись до ушей в лягушачьей улыбке, на правой щеке обозначилась ямочка.

– Да, все просто отлично! Лучше, чем было – теперь уж точно! – закивала она. – Помоги встать!

Я взял ее за руку и потянул на себя, придерживая за талию, чтобы она, чего доброго, не потеряла равновесие и не грохнулась на мраморный пол.

– Спасибо. Спокойной ночи.

По слегка извилистой траектории Ками направилась к лифтам.

– Туфли надень! Заболеешь! – крикнул я ей вслед.

– Не вздумай меня учить! – донеслось из-за поворота.

***

Как известно, инициатива наказуема. Вот и в тот раз.

Примерно через неделю после той ночи в мою дверь постучал работник в заляпанном краской комбинезоне. То и дело проверяя, на месте ли седеющие усы, он сообщил, что мне следует освободить апартаменты.

– Почему? – Я почесал затылок.

– Сантехнику меняем. Распоряжение.

– Ну так меняйте. Обязательно съезжать?

– Да. Это надолго. Рук не хватает, – мужчина тоже почесал затылок. – Вас же не выгоняют. Просто на другой этаж переедете.

Я понял, что он врет. К гадалке не ходи: причина крылась в чем-то другом.

– Вот же стерва, – пробормотал я, захлопывая дверь.

Кай и раньше не гнушался спать с сотрудницами посольства, но все они стояли ниже его по чину. Одну и ту же девушку дважды я у него не видел. Кажется, я вообще их больше не видел.

Ками же теперь приходила каждую ночь.

Не знаю, как они вели себя на службе, но за завтраком и обедом я их вместе не встречал. Видимо, за дверью напротив зарождалась темная, неприличная интрижка, которой не нужны были любопытные соседи.

Я собрал немногочисленные вещи в уродливый клетчатый баул и отправился в новую комнату. Крыло, где она находилась, считалось нежилым, а сама комнатушка оказалась крошечной – вероятно, ее переделали под спальню из чьего-то бывшего кабинета.

Но и она выглядела лучше квартиры в Красногвардейском районе, где я провел большую часть жизни - бок о бокс мамой, сестрой и бабушкой. Поэтому требовать другое жилье мне и в голову не приходило.

Тем проклятым утром, разделившим мою судьбу на «до» и «после», я проснулся от криков над головой.

В иной ситуации шум вряд ли меня насторожил бы: я просто перевернулся бы на другой бок и продолжил спать. Но над моей каморкой был расположен кабинет посла.

В полудреме я нащупал телефон и глянул на время. Половина шестого утра. Затем, зевнув, протер глаза и повернулся к небольшому, заляпанному всем, чем придется, окну. За ним развернулась промозглая петербургская серость – ничего нового.

С переезда минуло несколько месяцев. На дворе стоял ранний март. Впрочем, смена сезонов в моем городе ощущалась редко. Разве что временами становилось очень холодно. А вот очень тепло – никогда.

Шум не прекращался. Я приподнялся на локтях и прислушался.

Посол, господин Рунид, был человеком приятным. Я ни разу не замечал, чтобы он разговаривал на повышенных тонах. Несмотря на чин, он часто спускался на наш цокольный этаж, интересовался, как продвигается работа, все ли нас устраивает, нет ли жалоб. Даже обедал в общем зале, не гнушаясь садиться за один стол с подчиненными.

– Я пытался, но Пуннор и слушать меня не пожелал… Я… Камелия, я не могу рассказать всего, – различил я голос посла.

– Я умоляла вас о помощи – как старшего, как друга моей семьи! А вы просто рассказали все ему! Знаете, что он сделал со мной после этого?!

Голос принадлежал девушке. Я понял, какой именно, еще до того, как Рунид назвал ее по имени. Его невозможно было спутать ни с одним другим: одновременно нервный и безмятежный, томный и сосредоточенный, визгливый и низкий. Голос, который хочется ненавидеть, но почему-то не получается.

В последние месяцы я общался с Ками чаще, чем требовала служба. Несколько раз мы даже ходили в бар.

Назывался он «Drop Stop». Цены на липких, истертых страницах скудного меню были до неприличия низкими, а публика – сомнительной.

В заведении было два этажа. Мы обычно занимали столик на первом, в темном углу напротив входа, рядом с туалетом и буфетной витриной. За стеклом вызывающе громоздился сырно-ветчинный рулет – нелепо большой, он лежал там одиноким родителем маленьких рулетиков из отдела кулинарии в гипермаркете «Окей».

Ками каждый раз заказывала клубничный дайкири, имевший мало общего с классической версией. Это понимал даже я, отродясь не бывавший ни на Кубе, ни в приличном баре.

Напиток состоял из рома, содовой и химозного клубничного сиропа, замешанных прямо в бокале для виски, и двух кусков льда. Он не вписывался в этот мир – ровно так же, как моя спутница не вписывалась в атмосферу заведения. Но, парадоксальным образом, вместе они смотрелись гармонично: желтоволосая девушка в мятой одежде и неестественно красный коктейль за сорок рублей.

– Обожаю такие места! – заявила Ками, поднося к губам свое зелье. – Вот мы тут сидим, и на нас никто не смотрит. Если я сейчас сниму блузку и спляшу на столе, никто и бровью не поведет.

– Не надо, – предупредил я.

К счастью, она и не собиралась. Просто ляпнула для красного словца.

– Эти люди пили, пьют и будут пить, – продолжила она. – У них больше ничего нет. Вот есть они. А есть такие, как ты, Влад. Которые не курят, не ругаются матом и выпивают бокал шампанского на Новый год.

Я хмыкнул:

– А ты тогда кто?

– А я, – Ками широко улыбнулась, явно дожидаясь этого вопроса, – не первая и не вторая. Я со школы хожу по таким местам и собираюсь продолжать. Так что имей в виду, Влад: ты вряд ли будешь часто видеть меня трезвой!

– Ну и кем ты станешь лет через пять-шесть такими темпами? – скептически спросил я.

Я не терпел алкоголиков, не понимал, зачем она завела этот разговор, и мечтал поскорее вернуться в посольство. С ней было некомфортно.

– Мастером, – тихо проговорила девушка, а затем добавила: – В детстве я видела пруд, в котором плавали удивительные рыбы. Нет, не золотые, а такого горчичного цвета. С поверхности их не разглядеть – только если полностью погрузиться в воду, с головой. Однажды я так и сделала. Вода там очень горячая, почти кипяток. Было больно, Влад. Зато я увидела рыб. И оно того стоило.

Я решил, что пристрастие к алкоголю и псевдоинтеллектуальным монологам объясняется просто: большую часть времени ей было нечем заняться. В отличие от других дипломатов, она не держала со мной дистанции и общалась как со старым приятелем, рассказывая порой фамильярные и откровенно неприличные вещи. Я решил отвечать ей тем же.

Ками меня раздражала. Вернее, я ее осуждал и ничего не мог с этим поделать. За то, что она спит с Каем. За то, что одевается неуместно, вульгарно. За то, что бесцельно слоняется по коридорам, ничего не делая, и при первой возможности отправляется в бар.

Меня злила ее беззаботная жизнь. Я не мог позволить себе такую и понимал, что вряд ли когда-нибудь смогу. Но когда моя желтая зависть молчала, мы сосуществовали вполне мирно. Иногда она говорила что-то интересное.Но редко.

Предрассветная перепалка набирала обороты. Жизнь ничему меня так и не научила, поэтому я окончательно продрал глаза и навострил уши.

– Я видела, что вы умрете.

Я представил, как лицо Ками исказила злая усмешка, когда она произносила свой приговор.

– Вот как, – ровным голосом ответил посол. – Что ж, как говорят здесь, в России, чему быть – того не миновать.

– Ой, блять, – выругалась девушка. – Да с чего вы взяли-то? Глаз лишь показывает один из возможных сценариев.

– Камелия, я люблю Кая, как сына. И дядю твоего люблю. Даже после всего, что они сделали. Ты мне, признаюсь, никогда не нравилась – слишком похожа на своего бестолкового отца. И все же у тебя есть кое-что, чем ни один из упомянутых не обладает: чувство справедливости. Как и у меня.

– И куда нас с вами привело это чувство? – фыркнула Ками. – Вас – на незаслуженную пенсию на краю света, а меня…

– Пожалей старика, не напоминай о грехах, – вздохнул он. –Приятно, что ты пришла меня предупредить, несмотря на многолетнюю обиду. Но я свое отжил. Другой на моем месте пустил бы себе пулю в лоб еще тогда, когда меня, первого советника, определили в эту дыру. А я продолжил честно исполнять свой долг перед Королевством и твоей семьей. И буду нести службу до последнего вздоха. Но не дольше.

Он помолчал.

– И раз уж счет мой пошел на минуты, я кое-что тебе расскажу. И признаюсь: рад, что хранительницей этой тайны станешь именно ты.

Я затаил дыхание, чтобы ненароком не упустить что-то важное.Безрезультатно. Видимо, посол перешел на шепот: я больше ничего не разобрал. Разочарованный, я откинулся на подушку и сам не заметил, как задремал.

Хлопнула дверь.

Цок-цок-цок – каблучки стучат по мраморным коридорам посольства. Передо мной – Ками. Держит огромный буро-зеленый глаз, точно король державу.

Рядом с ней – большущий карп горчичного цвета. Просит меня зайти в воду. А я понимаю, что и так уже по пояс стою в этой воде, и вокруг вода, вода, вода – ни кусочка суши. В мути замечаю свое отражение, только вот одного глаза у меня нет.

«Ничего страшного, я поделюсь, у меня их три, да вот, уже даже четыре…» – ласково произносит Ками.

И тут до меня доходит, что в руке у нее мой собственный глаз.

– Помогите! – раздалось сверху.

Следом что-то грохнуло, подпрыгнуло, разлилось, покатилось.

Я подскочил и схватил телефон. Восемь ноль два.

Визги над головой были истошными, но голос я не узнал.

Наспех одевшись, я поспешил к кабинету посла. У дверей уже толпились дипломаты. Ками стояла чуть поодаль, у стены, и мечтательно улыбалась, запрокинув голову. Желтые волосы паклями лежали на по-дракуловски поднятом воротнике пиджака.

Створки лязгнули и расползлись в стороны – заторможенно, будто тоже не выспались. Из лифта вышел Кай.Повисла такая тишина, что было отчетливо слышно, как подошвы его модных кроссовок – белоснежных, без единого пятнышка – скользят по казенному мрамору.

Выглядел он не по протоколу. Из-под небрежно расстегнутого пальто выглядывала застиранная футболка, когда-то – очень давно – черная, а теперь выцветшая до графитовой.

На правой руке, как и всегда, красовалась кожаная перчатка без пальцев. Кажется, такие носят спортсмены, чтобы не натирать мозоли. Почему-то Кай надевал ее только на правую руку. Зачем она? Этим вопросом я задавался с первой встречи. И не только я – тема поднималась среди коллег во время каждого чаепития. Но никто не знал ответа.

У Кая были темные волосы, всегда уложенные так, что не выбивалась ни одна прядь, кроме двух чуть удлиненных, обрамлявших точеное лицо и подчеркивавших глаза.

О, эти его глаза! Будь я поэтом, сравнил бы их с осенними листьями. Впрочем, и эта метафора не передала бы оттенка. Глубокие, прозрачные – в них можно было смотреть вечно. И я смотрел. Пока Кай не поравнялся со мной.

Я отступил, пропуская его к кабинету. В тот же миг от стены отделилась Ками и в два шага оказалась рядом с нами.

– Разрешите отрапортовать, – протянула она, закусив нижнюю губу.

Я не успел опомниться, как Кай грубо схватил ее за запястье и прошипел:

– Армейские замашки следовало оставить в академии, Камелия. А неумелый флирт… сама знаешь где. Быстро рассказывай, что здесь произошло!

Взгляд Ками стал стеклянным. С минуту она молча смотрела на Кая, словно не верила, что он позволил себе такую грубость, хотя это как раз было вполне в его характере.

Дар речи вернулся к ней, только когда он отпустил ее руку. На коже остались розоватые следы пальцев.

– Господин посол мертв, – пролепетала она. – Горничная обнаружила тело сегодня утром, не больше получаса назад.

- Горничная, - в интонации Кая было больше желчи, во рту язвенника. – Горничные у вас во дворце. А здесь – простые уборщицы.

- Д-да, - кивнула Ками. Мне показалось, что ее потряхивает.

– Ладно. Причина смерти?

– А ты… Вы… Посмотри…

Кай сквозь зубы выдохнул и рванул на себя дубовую дверь.

– Влад, – тихо окликнул он, прежде чем войти. – После завтрака зайди ко мне.

Затем повысил голос:

– На правах советника-посланника, действительного государственного советника второго класса, распоряжаюсь: всем вернуться к работе в штатном режиме. Магдалена, проинформируйте российский МИД и МИД Мэленда о происшествии. Доклад жду к полудню.

Следом за Каем в кабинет Рунида прошмыгнула Ками.

- Распоряжается он, - едко усмехнулись за спиной. – Из разведки выдворили, из страны тоже, а он все рангами кичится.

- Думаете, его назначат послом? С его-то биографией. Ходят слухи, что…

- Назначат, уж вам ли не знать: Пуннору по боку эта миссия, и кто ей руководит! Сослал сюда весь сброд, а сам жирует на бархатных подушках! Молитесь теперь, чтобы наш опальный капитан не надумал взяться за старое – управы на него больше нет!

***

От меня пахло черным чаем и сливочной кашей. От Ками – шоколадными булками и коньяком. Кай же напоминал гусеницу из «Алисы в Стране чудес»: сидел на краю постели скрестив ноги, и покуривал кальян.

– Я, блять, Эрнест Хемингуэй! – сообщил он, глядя Ками в глаза.

Начала их разговора я не слышал. Наверное, оно и к лучшему.

Рядом с «гусеницей» устроилась этакая Шахерезада в костюме из порно про секретарш. Ками теперь смотрела на Кая без смеси нежности и благоговейного страха. Полуприкрытые черешневые очи выражали только одно: «Как же вы мне все надоели! Вы хоть в курсе?»

– Понимаю, я скоро тоже буду тот еще Эрнест Хемингуэй, – подхватила она.

Заметив меня, стоявшего в дверях, Кай выдавил улыбку и указал на мягкое кресло у столика. Изо рта он выдыхал колечки дыма, до тошноты сладкого.

Ками откинулась на кровать, сложила на груди руки и с видом обреченного уставилась в потолок.

– Пиджак бы хоть сняла, – бросил Кай.

– А у меня под ним ни-че-го.

До сих пор я видел Ками в двух состояниях: утомленно-молчаливом и бредово-пьяном. Сегодняшняя игривая откровенность была для меня в новинку.

– Похуй, – ответил Кай.

По интонации было ясно: ему действительно очень похуй, но, вопреки сказанному, он потянулся к ней.

Я отвернулся. Ладони сжали в ткань брюк. Дыхание участилось – я испугался, что они услышат. Взгляд скользнул по стеклянному столику. Книжка. Обложка мягкая, простого медицинско-голубого цвета. На ней значилось: «Цзян Лян. Белый скунс».

Я раскрыл ее. Бумага была желтоватой, совсем тонкой.

«Несмотря на предрассветный час, небо сегодня было нетипично звездным. Когда живешь в сером северном мегаполисе, начинаешь радоваться даже таким мелочам, как сине-фиолетовый небосвод, усеянный мерцающими огоньками.

Есть города, которые не спят никогда, этот же, напротив, словно пребывает в вечной полудреме. Улицы полупустые, куда ни пойди – тоска смертная. Осип Мандельштам писал: «В Петербурге жить - словно спать в гробу!». Это он просто не бывал в здешних краях… Сяою прошла мертвую темную улицу, соединяющую ее дом со старым городом, и через разноцветные деревянные пайлоу свернула в маленький переулок, усеянный закрытыми в этот час сувенирными лавками, стилизованными под старину.

Осень тут всегда наступала быстро и безжалостно. После почти полугодового лета, когда ты уже забыл о холодах и поверил, что зимы больше не будет, одним октябрьским утром выходишь из дома и понимаешь, что изо рта идет пар, а зубы стучат от холода. Приходится возвращаться и в спешке доставать из самого дальнего шкафа старое пальто, которое по наивности уже понадеялся никогда больше не надевать. Так случилось и пару дней назад.

Минуя редкие подвыпившие компании, бредущие по домам, Сяою вышла к озеру. Вода выглядела глянцево-черной, отражала редкие октябрьские звезды и еще не погашенные уличные огни, хотя ближе к востоку уже разливались розовато-рыжие краски рассвета. Откуда-то доносилось нервное колебание бамбуковой флейты.

Девушка присела на скамейку и уставилась на молочно-белый мрамор, обрамляющий набережную. По левую руку за маленьким полукруглым мостом с крыши храма на нее смотрели три деревянные обезьяны. Две - насмешливо и в упор, а третья - украдкой из-под пальцев резных ладоней, которыми якобы прикрывала глаза.

Рассвет всегда наступает незаметно. Кажется, что кругом беспросветная темень, а потом в один момент поднимаешь глаза к небу, а оно уже светло-голубое.

Сяою встала и направилась дальше по набережной, огибая высаженные в ряд плакучие ивы, чередующиеся с молодыми дубами. В детстве она читала сказку, в которой ива позиционировалась как самое печальное дерево на свете, но в этом городе от ив ничем подобным не веяло. Тут они казались высокомерными красавицами, хвалящимися изящными изгибами и роскошной копной зеленых волос, любующимися своим совершенным отражением в прозрачном зеркале озера.

Возле фонарного столба девушка заметила белый пушистый шар. Чей-то сбежавший кролик? Да нет, не похоже. Она подошла чуть ближе, чтобы лучше разглядеть причудливого зверя.

- 我操, - тихо выругалась Сяою, - это же скунс!

Это действительно был скунс. Нетипичной белой окраски с очаровательным розовым носиком и, наверное, самым пушистым в мире хвостом.

Все произошло молниеносно. Один прыжок, и вот животное, цепляясь когтями за старое пальто, вовсю скачет по спине девушки, иногда задевая щеки мехом, а Сяою крутится вокруг своей оси и орет на всю округу, забыв о стыде и не заботясь о том, что перебудит весь квартал в столь ранний час, пытаясь скинуть с себя незваного гостя.

Парадоксально, только что вызывавший у нее безграничное умиление зверь, стал невероятно противен, стоило ему лишь бесцеремонно вторгнуться в ее личное пространство.

- Help me! - крикнула Сяою, лихорадочно вспоминая английский, когда мимо нее проходила миловидная иностранка в дутой курточке.

Иностранка замерла, с интересом и улыбкой разглядывая непонятное животное, а затем приблизилась.

- Замри, сейчас я его сниму…

Скунс крепко вцепился когтями в пальто, но совместными усилиями его все же получилось снять и опустить на землю. Иностранка поспешила дальше по набережной, а Сяою с минуту стояла, глядя в кристально-голубые глаза зверька. Никогда прежде Сяою не видела таких глаз вживую. Эверест? Лхаса?

Это было ошибкой. Вероятно, расценив застывший взгляд девушки как одобрение, скунс снова скакнул на нее. На этот раз Сяою не кричала и не дергалась, хоть присутствие когтистого чужеродного объекта на ее кашемировом пальто и вызывало у нее непонятное отвращение.

Ко всему прочему, она в ужасе представила, что сейчас перепугает зверька, и он брызнет на нее своим вонючим секретом. Вот тогда пальто уже точно придется выбросить, а может, и остальную одежду тоже. Да и сама она вряд ли с первого раза отмоется, а ведь сегодня еще на работу…

Поняв, что любые попытки стряхнуть с себя животное результата не принесут, но все же не желая мириться с его присутствием, девушка решилась на отчаянный шаг и, с разбегу перемахнув через мраморное ограждение, прыгнула в озеро.

- Ну зачем? Я же не умею плавать! - зверек завопил человеческим голосом, смешно перебирая лапками в ледяной воде.

Сяою, и сама едва удерживаясь на поверхности под тяжестью намокшего пальто, ошалело уставилась на него. Скунс больше не разговаривал, а лишь беспомощно и умоляюще прожигал ее насквозь бирюзовыми глазками.

«Ладно» - обреченно подумала Сяою, одной рукой подхватила животное, усадила себе на голову и, крепко зацепившись руками за перила ограждения, резко подтянулась и вылезла из воды…»

Устав от чтения, я отложил книгу и повернулся к кровати.

Ками все-таки сняла пиджак, не слишком элегантно отшвырнув его за пределы ложа. Я понял это по черному комку, распластавшемуся возле двери. Она немного слукавила: под пиджаком был бюстгальтер.

Девушка лежала на животе, положив ладонь на колено Кая. Он провел кончиками пальцев по ее спине – легко, едва касаясь.

Я нарочито громко кашлянул. Надеялся, что про меня просто забыли, а не пригласили поучаствовать в оргии.

Кай взглянул на меня, отдернул руку, развернулся к рабочему столу и посмотрел на светящийся монитор.

– О, пришло! – выпалил он, схватил ручку и, усевшись вполоборота, к моему полному изумлению, начал что-то записывать прямо между лопаток Ками.

Что именно он вывел, я не разглядел: она перевернулась на спину. Мой взгляд невольно задержался на ее груди. Чертовски красивая.

«Компенсация за лицо», – тут же злобно подумал я и отвел глаза.

– Господа, меня назначили временным поверенным в делах, – протянул Кай. – Принимаю поздравления. И что-то там еще было, сейчас…

– Поздравляю, – промурлыкала Ками.

Кай поднялся, склонился над компьютером и пару раз щелкнул мышкой. Вдруг он замер.

Еще секунду назад он казался совершенно расслабленным, а теперь вцепился в край стола. Зрачки метались.

– Ками, – наконец произнес он. – Ты на сегодня свободна. Иди. Влад, а ты задержись.

– Но я могу…

– Я сказал, выйди, – повторил он, на полтона тверже.

Ками нехотя поднялась и направилась к выходу, едва не споткнувшись по пути о собственный пиджак.

Как только дверь захлопнулась, Кай опустился в кресло напротив. Его левая рука теребила липучку на перчатке.

– Знаешь, Влад, один мой профессор много рассуждал о добре и зле. Так вот, по его логике, я плохой человек. Я охотно принял это еще тогда, и с тех пор делаю соответствующий выбор. Но есть ведь и общественная мораль, на которую, хочешь не хочешь, приходится оглядываться. О, как же она давит! Вопреки распространенному заблуждению, плохим людям жить куда сложнее, чем хорошим.

Я захлопал глазами.

– Взять нашу Ками – ей бы нимб над головой носить. Об этом я знаю, ты теперь знаешь; в Мэленде еще пара человек… Но большинство даже не догадывается. Для них хороший я, потому что здороваюсь, улыбаюсь, иногда даже интересуюсь их жизнью. Не потому, что мне есть до них дело, а из вежливости. Так научили. Ками же для среднего обывателя плохая, потому что не обращает на такое внимания. У нее нет цели нравиться людям. Но, случись с кем-нибудь беда, она не пожалеет себя, чтобы помочь другому – похуй, кому, хоть бен Ладену.

За окном глухо загремело: с крыши тяжелым комом сошел снег. Март оказался не таким немощным, как предрекали синоптики.

– Я в прошлом сильно ее обидел, – продолжил Кай. – Можно сказать, жизнь ей сломал. А она до сих пор смотрит на меня с преданностью. И ведь дело не столько в психологической травме, сколько в поразительном человеколюбии. Понимаешь?

Я неуверенно кивнул, ничего, впрочем, не понимая.

– Я сейчас прочитал это письмо. Там написано одно, а я вместо этого вижу: «Кай, тебе дается второй шанс. Можно попробовать все исправить. Хотя бы немного». Только знаешь что? Я не буду.

Он продолжал нервно ощупывать перчатку.

– Потому что и тогда, и сейчас это мой выбор. Потому что мне так проще и лучше. Я с этим много лет живу и живу, в целом, неплохо. Вернись я в то время, я бы поступил точно так же. И исправлять ничего не собираюсь. А знаешь почему? – Он выжидающе посмотрел на меня. – Потому что мне хорошо. Было хорошо тогда, хорошо сейчас, и дальше будет хорошо. И нет мне дела до страданий Ками с ее нимбом. И до этого… – Кай осекся на полуслове.

Он помолчал, потом спросил:

– Что думаешь, Влад? О добре и зле. Ты сам себя к каким относишь?

Я замялся. Тогда Кай ответил за меня:

– Да понятно, что ни к каким. Ты и сам по себе никакой. Поэтому я тебе все это и рассказываю: ты ни черта не запомнишь даже. В твоей жизни, в твоей системе ценностей, подобные рассуждения не нужны. Это с моим профессором можно сесть и пофилософствовать за сигареткой, а для тебя другое важно. Чаю с конфетами после обеда попить, чтобы телки давали, семья была здорова, да зад в тепле. Или я не прав?

Я потупился, уставившись в пол. Другому я бы ответил. Может, даже вмазал. Но с начальством – а он теперь начальство – как известно, лучше не спорить.

– Можешь идти, Влад. И я не стану извиняться за то, что ты теперь втянут в наше дерьмо по самые уши.

Я вышел из апартаментов с неясной тревогой. Но, поразмыслив, пока лифт ехал на цокольный этаж, решил, что грубую откровенность Кая можно объяснить шоком от смерти Рунида – все-таки они были близки.

Едва я зашел в офис, меня тут же обступили коллеги.

– А правда, что господин Кай и эта… Камелия, ну… это самое… – смущенно поинтересовалась главный специалист Евочка.

– А что, тоже хочешь? – передразнила ее Лидочка, заглянувшая к нам из административного отдела.

– А кто ж не хочет! – подхватил кто-то.

Кабинет озарил дружный девичий смех.

Я сел за компьютер, открыл пасьянс «Косынка» и принялся бессмысленно тыкать мышкой по картам, надеясь вернуть в этот безумный-безумный день хоть немного обыденности.

Девчонки заварили мне чай и угостили конфетами. Полненькая Катюшка из бухгалтерии шастала туда-сюда; я смотрел, как ее круглые бедра без конца описывают восьмерки. Было так уютно, что я забыл и слова Кая, и полуголую Ками, валявшуюся в его постели.

2. Генерал

В то утро нас собрали в комнате, которую мэлендские дипломаты окрестили «актовым залом». Меня как постсоветского гражданина это словосочетание мгновенно переносило в светлые школьные времена. Всем отделом мы, русские сотрудники, хихикали над неграмотным начальством, поскольку с настоящим актовым залом помещение имело мало общего.

В центре стоял необъятный круглый стол, перед которым располагалась микрофонная стойка. Иногда и стол, и стойку выносили: им на смену приходили другие столы – длинные, фуршетные и высокие театральные, наряженные в иссиня-фиолетовые, под цвет государственного флага, скатерти.

На таком приеме мне однажды бывать довелось, но, увы, в качестве официанта. Тогда посольство почтил визитом какой-то их герцог, а персонала, как назло, катастрофически не хватало, потому держать подносы с бокалами подключили сначала бухгалтерию, а затем и нас. Ну а что? Почти что работа по специальности!

Я мог отказаться, но побоялся. Уж не знаю, что бы случилось, но я лучше тарелки лишний раз за почетными гостями поубираю, чем буду искушать судьбу. Все-таки вакансий в наше время немного, особенно для экономистов.

Сегодня, впрочем, я снова был здесь, на этот раз в роли самого себя. Официально меня пока не повышали, но внимания со стороны Кая я в последнее время получал с лихвой. С цокольного этажа на прием приглашены были трое. Остальные присутствовавшие – подданные Королевства Мэленд.

О милитаристском прошлом страны, на которую работаю, я имел отдаленное представление, сформированное преимущественно уроками истории в девятом классе. И все же наблюдать сегодня практически всех коллег в военных одеждах я точно не ожидал.

На Кае, стоявшем у стойки с микрофоном, был обычный костюм, в котором, впрочем, он выглядел великолепно. Отдельные дипломаты были одеты в кители рыжего, голубого или фиолетового цветов, но превалировал все же стандартный камуфляжно-зеленый.

В зале царил оживленный гул. Все затихли в момент, когда вошла Ками, одетая в зауженные черные джинсы и небрежно расстегнутый китель иссиня-фиолетового цвета. Как я потом узнал, на мэлендском этот оттенок называется «виолан».

Не обращая внимания на перешептывания и косые взгляды, девушка нехарактерно уверенной для нее походкой подошла к Каю и с вызовом задрала голову. Тот молчал, но даже с расстояния я заметил, как напряглись желваки.

Я не мог слышать, что она сказала, но после этой реплики Кай схватил ее за локоть, оттаскивая в сторону. Дипломаты с почтительным испугом в глазах с минуту наблюдали за развернувшейся драмой, но быстро утратили интерес и продолжили беседовать о своем.

Через некоторое время Ками, вкладывая в шаги все бушевавшее в ней негодование, проследовала в конец зала.

- Я-то девочка талантливая, дослужусь, ты не сомневайся! Генетика, знаешь ли, хорошая! - надрывно выкрикнула она в зал, видимо, адресуя фразу Каю.

Тот не отреагировал. А может, не услышал вовсе.

Ками втиснулась в условный строй между мной и неизвестным коллегой.

- Я старше их всех по званию, Влад, только хер меня кто здесь слушать будет, - язвительно выговорила она, обращаясь якобы ко мне, но очевидно желая, чтобы слышали все присутствовавшие.

Стоявшая неподалеку от нас женщина в голубом кителе фыркнула, сделала шаг вперед, собираясь ответить на нахальную реплику, но застыла с раскрытым ртом, поскольку в этот самый миг двери в очередной раз распахнулись.

На пороге появился молодой человек в бордовой форме. Отличительные знаки были не похожи на мэлендские, флаг на груди тоже какой-то другой, какой – я не смог разглядеть.

По залу прокатился взволнованный рокот.

- Это что, сын Юлфора? Да как он только посмел?!

- А ты что, новости не читаешь? Его Величество практически вернул ему полуостров…

- Вернул?! Ты хотел сказать – подарил? Короля уважаю, такая страна великая, но разбазаривать наши земли?! Не потерпим!

- Не потерпим! – подхватил зал.

- Да когда это мы что-то не терпели? Не смешите!

Я не понимал, что происходит. Еще более удивительным казалось то, что Ками до сих пор не вставила свои пять копеек в эту чудесную острополитическую дискуссию. Я обернулся к ней. Но девушка, замерев, не сводила остекленевших глаз с вошедшего. Верхняя губа подергивалась, кисти рук дрожали.

Молодой человек тем временем пересек зал и приветственно коснулся виска, обращаясь к Каю:

- Генерал Липрейт прибыл по личной просьбе Его Величества короля Пуннора II для наблюдения за расследованием смерти Чрезвычайного и Полномочного Посла Королевства Мэленд в Российской Федерации в целях обеспечения объективного и беспристрастного расследования.

- Вот уж кто действительно талантливый мальчик с хорошей генетикой, - тихо усмехнулся кто-то.

Взгляд Ками оставался неподвижным. Кажется, она даже не моргала.

Кай расправил плечи, отсалютовал в ответ и произнес:

- Рад приветствовать, генерал. Ваше присутствие – огромная честь для нас.

- Да они охуели, - выдохнула Ками, выйдя из ступора.

- Чтобы ваша адаптация прошла легче, мы выделим вам в помощники местного сотрудника. Влад, - янтарный взгляд устремился на меня, - подойди сюда, пожалуйста.

Я не мог поверить, что Кай назвал мое имя. Озираясь по сторонам, я сделал шаг из строя и медленно направился к ним, не чувствуя собственных ног.

Кай продолжал:

- Влад работает у нас всего год и не имеет ранга. Он россиянин, а не подданный Мэленда. Он поможет с бытовыми вопросами, а в случае возникновения рабочих, можете обращаться к… сейчас вас представлю, хотя, ах, вы, кажется, знакомы, - временный поверенный в делах имитировал спонтанность, но откровенно переигрывал, - Камелия! Камелия, подойдите, поприветствуйте генерала Липрейта!

Когда я увидел лицо генерала вблизи, меня сначала передернуло. Потом замутило.

Почти всю левую щеку, от крыла носа до нижнего века, пересекал глубокий красно-коричневый шрам. Место, где должен был располагаться правый глаз, было заклеено квадратным пластырем телесного цвета. Другой глаз, ясно-лазурный, обрамленный светлыми ресницами, глядел по-детски простосердечно. Ровный, чуть вздернутый нос был усыпан веснушками.

Он широко улыбнулся мне, чем вызвал новую волну отвращения: верхний клык выбивался из ряда – рос над остальными зубами. Такое я наблюдал впервые. Да уж, вот это парню не подфартило!

Генерал протянул мне руку:

- Рад знакомству, Влад, - голос звучал приятно, искренне.

Я пожал предложенную ладонь. Она оказалась шершавой, мозолистой. Руки рабочего, не аристократа.

Надо сказать, я слишком волновался сам, чтобы обратить внимание на то, что творилось с Ками, но, очевидно, ничего хорошего.

- Камелия, ну, проявите же почтение к представителю Юпэра! – судя по издевательской интонации, Кай наслаждался, но я пока не понимал, чем.

Девушка ошалело посмотрела на нас, на миг прикрыла глаза, а затем демонстративно развернулась к Липрейту спиной и заговорила настолько громко, насколько умела, обращаясь к залу:

- Я, принцесса Королевства Мэленд, дочь кронпринца Валентиниуса, заявляю: границы нашего государства нерушимы, территория неприкосновенна. Я не собираюсь отдавать честь ряженому клоуну в форме несуществующего государства. На момент моего рождения земли Юпэра принадлежали Мэленду – так есть сейчас, и так будет. Если и была воля моего дяди, Его Королевского Величества Пуннора II, начать переговоры, знайте, что я как представитель правящей династии, открыто выражаю несогласие с его политикой.

Глаза Кая, казалось, из янтарных стали ярко-красными. Они отражались в темной радужке глаз Ками, делая их еще больше похожими на переспелые вишни.

- Нет, ну вы подумайте, как якобы несчастны все эти маленькие, но очень гордые нации! Сколько печалей, лишений и бед выпадает на долю ущемленных юпэрцев! Мы им даем льготы, права, прекрасные условия для жизни, а они хотят дальше жрать помои и умирать ради мнимой независимости, которую им предоставлять ни в коем случае нельзя, ведь они, не способные по природе своей к управлению, угробят и себя, и нас. Как же повезло собравшимся здесь, родившимся в Мэленде, а не в третьесортном недогосударстве с непонятным статусом и размытыми границами! – закончила Ками.

Отдельные дипломаты вышли из строя и зааплодировали. К ним присоединились другие. Аплодисменты становились все громче. Ками мало кто здесь любил, но сейчас, кажется, на нее готовы были молиться. Девушка заулыбалась коллегам своей несуразной улыбкой.

- Спасибо всем, собрание окончено! – стараясь перекричать хлопки, объявил Кай и последовал к выходу, жестом поманив за собой нас с Липрейтом.

- Ей отрежут голову и вывесят перед дворцом в Юпилучче, – донеслось до меня у дверей, - но какая же она крутая!

***

- Влад, проводи генерала в отведенные для него апартаменты, - Кай вложил мне в руку ключи с номером гостевой комнаты на брелоке, сдержанно кивнул молодому человеку и скрылся в коридоре.

- Пойдемте, - смущенно выдавил я, не привыкший общаться с высокими гостями.

- Можно на ты, - он улыбнулся, снова демонстрируя необычный зуб, - я наверняка младше тебя, а генералом стал не так давно. Да и то почти случайно.

Я просиял. Несмотря на внешние изъяны, этот Липрейт располагал к себе. Он будто излучал солнечный свет. Дружелюбие не выглядело фальшивым. Единственный глаз смотрел без надменности, свойственной коллегам-мэлендцам.

Я обрадовался, что меня определили работать с ним, и поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы новые обязанности стали постоянными, а не временными. Во-первых, ассистировать генералу всяко интереснее, чем перекладывать бумажки в подвальном помещении. Во-вторых, может, если проявлю себя достойно, он заберет меня в Мэленд.

А что? Буду жить под пальмами. Море. Пляж каждый день. Кокосовое молоко и девчонки в бикини. Он же там у них важная шишка. Наверняка поможет с карьерой хорошему помощнику.

Увлекшись мечтами, я не заметил, как мы поравнялись с нужной дверью, где, к моему удивлению, поджидала Ками. И как она смогла оказаться здесь раньше нас?

- Ками, что это было за предста… - начал я, но не договорил.

Не обращая на меня внимания, она бросилась к генералу. Ногти вцепились в бордовую ткань.

Липрейт, похоже, растерялся не меньше моего. Глаз часто моргал. Руки повисли в воздухе, и лишь спустя несколько секунд неуверенно коснулись ее талии.

- Лип! Лип! – сквозь всхлипы тараторила Ками в его китель.

- Принцесса, - молодой человек отступил на шаг, - я тоже рад тебя видеть, но…

- П-правда? - она подняла голову. На ресницах блестели слезы.

Он не ответил, деликатно отходя еще на полшага.

- Лип! Я молилась всем богам, чтобы снова тебя увидеть! Тайранистским, эйлиристским… Хотя бы еще один раз. Но я знала, что мне не хватит. Всегда будет мало. Одной ночи, утра… Я не хочу, чтобы ты уходил. Только не снова, Лип, пожалуйста, умоляю!

Мои пальцы сами собой разжались, ключи с дребезжанием ударились о мраморный пол. Я не торопился нагибаться за ними, с глупым лицом уставившись на немыслимую сцену.

Ками обвила руками шею Липрейта, продолжая снизу вверх глядеть в его единственный глаз. Молодой человек положил ладони ей на плечи, отстраняясь, на этот раз твердо:

- Не здесь и не сейчас, Ками. Много времени прошло.

- Но…

- Ками, пожалуйста, не рви мне душу.

- Я никуда не уйду! – девушка отошла от генерала, но лишь для того, чтобы протестующе топнуть ногой. – Сколько лет я ждала, Лип? Больше не собираюсь!

Стараясь не дышать, я наклонился и все-таки подобрал ключи. Ками и генерал смотрели друг на друга, оба – с вызовом. Первым сдался Липрейт.

- Ладно, - вздохнул он, протягивая ладонь ко мне.

Я, чуть замешкавшись, отдал ему связку. Он отпер дверь, а затем, стиснув зубы, обратился к Ками:

- Проходи. Влад, - генерал обернулся ко мне, - извини за это. Ты зайди ко мне попозже, угощу тебя чаем, - он вымученно улыбнулся одними губами.

Дверь плавно закрылась.

Ками застыла посреди комнаты. Пальцы нервно теребили виолановый материал кителя. Только что она была смелее – бросилась к нему прямо в коридоре. А теперь, наедине, вся решимость растаяла.

Черешни не мигая смотрели в пол. Старая паркетная мозаика. Полоска потемнее, полоска посветлее. Ромбик. Наверное, раньше здесь жил князь. В каждом доме в Петербурге, кажется, нет-нет да жил какой-нибудь князь.

К лицу прилила кровь. Она слишком хорошо помнила их предыдущую встречу. Сколько прошло? Снова пять лет? Нет, вроде меньше.

Тогда он говорил, что служит на полуострове сержантом. Сейчас уже генерал. Такое разве возможно? А, впрочем, на Юпэре возможно все.

- Бардак, - Ками не заметила, как произнесла это вслух.

Она посмотрела на его лицо. Наполовину знакомое, родное, самое любимое. Наполовину – размытое шрамами. Глаз – это Кай. Остальное? Нет, он не резал ему щеку. Что случилось? Война?

- Садись, - бросил генерал, небрежно махнув рукой на двухместный диван в серой велюровой обивке с неприглядными желтоватыми разводами в нескольких местах – ему выделили не лучшие апартаменты.

Поморщившись, Ками на ватных ногах подошла к неказистой софе и уселась. Липрейт остался стоять.

- Впечатляющий карьерный рост, - съязвила она.

- У тебя тоже, я смотрю, - спокойно ответил он. – Полковник. Смешно. Хоть в одном бою участвовала?

- Случалось, - протянула Ками. – Отдавала приказы.

- Врешь. Не думаю, что ты даже оружие в руках… - он осекся.

- Держала, Лип, - выдавила невеселую улыбку девушка. – Ты сам видел. Одним глазком.

Несколько тяжелых шагов. Он опустился рядом.

- Пиздец.

Ками не повернула головы, продолжая смотреть перед собой. Не потому что у него было уродливое лицо. Потому что ей было стыдно.

- Лип, я...

- Не надо. Остановись сейчас. Ты сказала достаточно.

- Ты даже не знаешь, что я хочу сказать! – она легко стукнула кулаком по серой обивке.

- Знаю. Ты хочешь сказать, что жалеешь. Что все было не так, как я подумал. Что ты любила меня и до сих пор меня любишь.

- Это правда.

- Это не имеет значения.

Она вздрогнула и обернулась к нему. Единственный глаз, не мигая, глядел вперед.

- Почему? - выпалила она.

В книжках писали, что любовь всегда побеждает. Что «я тебя люблю» - волшебное заклинание, способное победить любое зло. С этой надеждой она жила все годы. Сила любви – последнее утешение отчаявшихся. Когда разочаровываешься и в ней – либо сходишь с ума, либо перестаешь вообще что-либо чувствовать. Возможно, это одно и то же.

- Потому что я видел тебя с ним, - медленно проговорил генерал. – Я видел, как ты держала его за руку. Я слышал, как ты заверяла его, что любишь. И как ты стонала под ним. Ты можешь сейчас говорить что угодно, но я видел то, что видел. Тогда еще двумя глазами, - он издал хриплый смешок.

- Ты не знаешь, как было на самом деле.

- Так расскажи.

Ками раскрыла было рот, собираясь выдать всю правду, но слова забуксовали на языке, не желая вырываться наружу. Она репетировала эту речь годами, а теперь, перед ним, не могла произнести ни звука.

- Я люблю тебя, - просто прошептала она и потянулась к нему.

Генерал отпрянул.

- Что ты творишь?

- Я люблю тебя, - настойчивее повторила девушка, проводя рукой по шершавой щеке.

- Ками, - он перехватил ладонь, - ты надо мной издеваешься? Ты вообще видишь мое лицо?

Не говоря ни слова, с опущенной головой, девушка встала и вышла на середину комнаты. Лип почти выдохнул, решив, что она собралась уходить. Но вместо этого маленькие, трясущиеся пальцы расстегивали пуговицы на собственном кителе. Виолановая форма полетела на пол.

Генерал сидел, завороженно пялясь на бывшую возлюбленную уцелевшим глазом. Он тоже годами прокручивал в голове эту встречу. И в его случае все тоже пошло не по плану.

Ками справилась с узкими джинсами и снова приблизилась к дивану. На безупречном подтянутом теле остались только полоски почти прозрачного белья. Она села на него сверху. Ледяные ладони зарылись в пшеничные волосы.

- Ты была с ним, - Липрейт мотал головой, но руки уже сами легли ей на бедра. – Ты до сих пор с ним. Он здесь.

- Отомсти ему, - томно позвучало у уха, - я твоя. Помнишь?

Он поднял на нее глаз – вишневая чернота, бездонная, такая знакомая. Только теперь она отражала его изуродованную щеку, шрамы, пустую глазницу. И все равно глядела с вожделением. Сумасшедшая.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Ками тут же ответила, настолько рвано и отчаянно, словно его губы были ей жизненно необходимы.

«Эта. Тварь. Трахалась. С Каем.»

Липрейт сжал пальцы на ее затылке и отодвинул от себя. Вишни продолжали смотреть, и в этом взгляде ни на секунду не зажглось удивления или вопроса: «Почему ты так со мной обращаешься?». Она привыкла. Она хочет этого. С ней так и надо.

Намотав желтые волосы на кулак, он дернул вниз. Ками сразу потянулась к пряжке ремня.

- Нет, - Лип сам до конца не верил, что говорит это. – Ниже. Целуй мне ноги.

Он ждал, что сейчас она вырвется, вскочит, оденется и уйдет. Возможно, плеснет ему в лицо воды из заботливо оставленной кем-то на тумбочке бутылки. И выкрикнет напоследок, что он мудак. И он даже спорить не станет.

Но вместо этого девушка понимающе кивнула, опустилась на пол и коснулась шнурка на ботинке.

Дыхание перехватило. Происходящее казалось нереальным, извращенным сном. «Эй, что ты делаешь, немедленно встань, - хотела выкрикнуть часть него, - я пошутил, не надо!», но генерала точно парализовало от другого осознания.

Принцесса Королевства Мэленд. Перед ним. На коленях.

Ками тем временем справилась со шнурками, без его помощи стянула тяжелые ботинки, а за ними носки. Разгоряченные, пухлые губы, которые он только что целовал, теперь скользили по ступням. Умелый язык проходился по каждому пальцу.

«Она целует мне ноги. Вот где самое ее место. Так ей и надо. Так и должно быть».

Генерал не понимал, что возбуждает сильнее: сами ощущения или тот факт, что публично унизившая его полчаса назад принцесса теперь ползает в ногах, покрывая их поцелуями. Стояк был каменным.

- Вставай, - глухо произнес он.

Она, не мешкая, подчинилась. Липрейт еще несколько секунд просидел, глядя на полуобнаженную девушку. Затем тоже поднялся, взял ее за локоть, подвел к стене и развернул спиной.

Она не сопротивлялась. Она вообще никогда не сопротивлялась – он помнил еще по мотелю. Всегда отдавалась полностью, точно ее тело вообще принадлежало не ей.

«Почему она такая послушная?» - мелькнуло в сознании.

А пальцы уже расстегивали бюстгальтер.

«Она делала то же самое с Каем. Сотни раз. Тысячи» - не унимался мозг.

Липрейт не мог ни остановиться, ни перестать думать: эта шлюха трахалась с его лучшим другом, пока он был на войне. Cама его целовала, сама признавалась в любви. А теперь рассказывает, как любит его, Липа, только его, всегда только его, - и он не может ей верить, но так отчаянно хочет, что ненавидит ее еще сильнее.

Он кончил ей на спину. Молча направился в ванную, оторвал кусок туалетной бумаги, вернулся – она так и осталась стоять лицом к стене, как на расстреле – и вытер. Тонкого шрама вдоль позвоночника генерал не заметил. Он вообще не желал больше ее разглядывать.

Ками развернулась, попытавшись обнять его, но Липрейт отшатнулся и вернулся на диван.

Она подошла к нему. Ноги держали нетвердо.

- Не надо, - бросил он, доставая из бордового кителя пачку тонких сигарет.

- Что? – не поняла девушка.

- Не надо сидеть здесь со мной и делать вид, что у нас все прекрасно. Вали дальше трахаться с Каем.

- Что? – повторила она. Ресницы часто поднимались и опускались. Верхняя губа вновь задрожала.

- Ты слышала, принцесса Камелия! Бля-а-ать, - протянул Липрейт, откидываясь на спинку, - да вы с Каем даже в России живете пизже, чем я когда-либо в своей жизни!

Он встал и приблизился к ней. Взял за подбородок. В округлившихся вишнях мелькнул испуг. Наконец-то.

- Смотри на мое лицо, Ками. Смотри внимательно. Каждый шрам – это твоя работа. Ты разрушила нашу любовь, когда легла под Кая. Ты.

- Лип, - по щекам покатились слезы, - Лип, отпусти меня.

- Да я тебя и не держу, - он отдернул руки. – Нахуй ты мне нужна!

Генерал вернулся на диван и прикурил.

- Когда ваш Сунь посоветовал мне убираться из Юпилучче, я отправился на Юпэр, как ты помнишь. Родина моих родителей. Ты была на Юпэре, Ками?

Девушка конвульсивно замотала головой, закусив губу.

- Значит, я тебе расскажу. Там ад! Настоящий! Стреляют каждый день. Бомбят. Угадай, кто? Твои любимые мэлендцы! Такие, как Кай. Такие, как ты, Ками. В один день ракета попала в соседний дом. Там жил старенький дедушка, хромой. Он не успел добежать до бомбоубежища. Мы с пацанами потом его хоронили. Вернее, то что от него осталось…

- Лип, хватит, причем тут…

- Причем тут ты, Ками? А не ты ли полчаса назад хвасталась, как отдавала приказы?

- Лип!

- Что «Лип»? Ты хоть раз спросила, откуда я? Кто я? Кто мой отец, почему моя мать моет тарелки, с которых ты жрешь? Нет, Ками, тебе было неинтересно, как я жил в коморке для прислуги. Мои сестры. Ты знаешь, что с ними стало? Нет. Тебе не до этого. Пока мою сестру вешали, ты размышляла, не переспать ли с Каем еще разок.

- Я не знала, - она шмыгала носом, - прекрати!

- Не затыкай меня! Ты столько лет не спрашивала, так что послушай. Смотришь новости, да? Как ваша храбрая армия защищает «исконно мэлендские» земли от мятежников. Так вот, это мои земли. Не ваши. И я – тот самый мятежник из телевизора, которого следует расстрелять. Только знаешь, в чем ирония? Я без понятия – за что. Мой отец отдал жизнь за твою страну. По приказу твоей семьи. А мне сказали: ты чужой, вали на свой Юпэр, пока жив…

Ками подхватила с пола джинсы и китель и вылетела из апартаментов как была, в одном белье. Озираясь по сторонам, она скользнула на лестничную клетку и принялась наскоро натягивать джинсы.

Ладонь коснулась трусов. Сначала нечаянно, но рука сама собой задержалась. Чуть отодвинула край. Ками поднесла липкие пальцы к носу, понюхала. Он только что был в ней. А потом… Да как вообще так можно?

Девушка безвольно опустилась на холодные ступени.

Едва показавшись в дверях, он, сам того не ведая, сплел вокруг нее радужный мыльный пузырь другой действительности. Той, в которой не нужно ходить в бары, возвращаться домой на автопилоте, и в обед находить себя на полу в тяжелом похмелье. В которой они держатся за руки и засыпают в обнимку.

Она просидела так еще долго, прежде чем на лестнице показался я, посчитавший, что заветное «попозже» уже наступило, и самое время воспользоваться любезным приглашением и почаевничать с генералом.

- Ками? – окликнул я.

Она обернулась, посмотрев куда-то сквозь меня, затем подобрала китель, торопливо накинула его на плечи и принялась рукавом тереть щеки.

- Тушь размазалась, да? – затараторила она. – Или нормально?

- Нормально, - несмело пробормотал я. – Что-то случилось?

- Да, - буркнула она. – Но я тебе не расскажу!

- Почему? – от интонации стало смешно, хоть я и понимал, что ей, должно быть, сейчас не до шуток.

- Я это только одному человеку рассказывала. Однокурснику. И лишь потому, что он гей.

- Чего?

- Гей он, Влад. Когда ты мужик и долбишься в жопу с другими мужиками, то как-то не до чужих секретов становится, тебе бы свой сохранить, - она громко шмыгнула носом. – Поэтому ему я рассказала, он осуждать не станет. А ты станешь. Вы же, русские, просто обожаете других осуждать. Вас хлебом не корми, дай повыяснять цвет чьих-нибудь соплей. Поэтому мне и тяжело здесь жить. Ну и климат еще. Это что вообще такое? Это разве весна, Вла-а-ад? – она зашлась новым приступом рыданий. И я ее не виню – петербургская погода кого-угодно довела бы до ручки.

Я присел рядом и попытался ее приобнять. Хотел, чтобы вышло ободряюще, но вместо этого китель сполз с плеч. Я деликатно отвернулся.

- Влад, ну ты подумай, он мне о политике затирает! Он! Мне! Он у нас теперь генерал! У него, оказывается, территориальные притязания! Меня защитить – фигушки, а помойный клочок земли – пожалуйста!

Она нащупала за спиной падший китель и, вытянув руки, надела по-человечески. Я перевел дыхание.

- Но я вообще-то тоже хороша, - выпалила Ками, смахивая вновь выступившие слезы. – Я ведь правда не знала, что происходило с ним тогда и даже узнать не пыталась. Я ведь знала, что он ютился с матерью-посудомойкой, пьющим отчимом и двумя единоутробными сестрами в комнатушке для прислуги, пока я выбирала себе покои по критерию мягкости подушек, но меня это не волновало. Гуляет ли он с другими девчонками – вот это мне было важно, а все остальное – дело десятое.

- Ками, - осторожно поинтересовался я, - а ты правда принцесса?

Она посмотрела мне прямо в глаза, а затем рассмеялась.

- Правда, Влад. Еще и с претензией на трон.

- Вау, - только и смог произнести я, - никогда не пил с принцессами.

Она ничего не сказала.

- Пойдем? На холодном вредно сидеть, - предложил я.

Ками закивала, поднимаясь.

- Знаешь, Влад, почему-то я считала, что он счастлив. Что давно забыл меня и обнимает какую-нибудь бабу, а не собирает по улицам кишки друзей на спорной территории. Он ведь прав, звание мне дали не за участие в боях. Я войну видела только по новостям. Для меня это было красиво: революции; народы, борющиеся за самоопределение; наша храбрая армия, защищающая земли от мятежников. У меня и в мыслях не было, что там реально кто-то кого-то убивает, - рассказывала принцесса, пока я провожал ее до апартаментов.

- Ками, а если не секрет, что у этого генерала с лицом?

Она остановилась и задумчиво отвела взгляд в сторону. Маленькие ладошки сжались в кулаки:

- Я только одно тебе могу сказать, - выдохнула девушка, - я не знаю человека красивее.

3. Купчино

Незаметно пронеслось холодное петербургское лето. Казалось, тепло в том году не посещало город на Неве вовсе. В мае наступили белые ночи – я пару раз любовался разводом мостов с Дворцовой набережной, стуча зубами в старом зенитовском пуховике.

В июле было несколько вечеринок на Крестовском в бессмертном «Воздухе». Ками смеялась и утверждала, что это ненастоящий пляж, но других я в последние годы не видел. Она снимала туфли, натиравшие ноги, и босиком бежала с ними в руках через разводящиеся мосты. После лежала с температурой.

- Не май месяц потому что, - с упреком говорил я, размешивая порошок от простуды. Ложка была почтенная, с витой гравировкой, вероятно, прихваченная из "Красной стрелы" как компенсация за не слишком комфортную поездку.

- Можно подумать, у вас в мае было тепло, - хриплым голосом ныла в ответ принцесса.

В сентябре выяснилось, что все-таки было, потому что пар изо рта шел уже не только по утрам, а перманентно.

Не успели мы вдоволь насмотреться на страдающих школьников с прямоугольными портфелями и разноцветные клены, как выпал первый снег.

Аленка и Инночка, с которыми я отправился в «Пассаж» выбирать официально назначенному послом Каю подарок на день независимости Королевства Мэленд, подхватили меня под руки. Втроем мы скользили по побелевшему Невскому и смеялись, пытаясь поймать ртом хотя бы одну снежинку. Как в детстве.

- Снег! Эй, снег! Пускай в этом году Илюша, наконец, сделает мне предложение! – хихикая прокричала Инночка, запрокинув голову к темному небу.

«Снег, принеси мне уже душевный покой!» - последовав примеру коллеги, попросил я природное явление, сам не понимая, зачем.

Окаянный осадок решил поступить с точностью до наоборот.

Следующим утром меня вызвал Кай и поручил сопроводить Ками и Липрейта на какую-то встречу, а после все в мельчайших деталях ему, Каю, доложить.

Я воспринял задание с долей оптимизма, отчего-то нафантазировав, что мне предстоит присутствовать на важных переговорах в дорогом ресторане, а потому решил надеть свой единственный костюм, сохранившийся еще с выпускного. Забегая вперед, скажу, что большим идиотом я себя в жизни не чувствовал.

Нет, вы только подумайте, меня не смутило и то, что встреча была назначена в вестибюле станции метро «Проспект Просвещения». Я до последнего сохранял уверенность, что оттуда мы отправимся в приличное место. Вы знаете приличные места на проспекте Просвещения? Вот-вот.

Одетый в нелепый синтетический пиджак, затаившийся под не менее нелепым пуховиком, я вывалился из вагона. На перемазанных слякотью дерматиновых ботинках проступали соляные разводы.

Ками сидела на краю скамейки. На ней было черное пальто, выгодно выделявшееся из царившей на станции атмосферы упадка и нищеты качеством ткани. Покрасневшие от мороза пальцы сжимали книгу под названием, если верить надписи на обложке, "В Катином плеере", написанную некой О. Мартовой.

- Привет, - я неловко подсел рядом.

- Обожаю ваши подземелья, - начала Ками, не отрываясь от чтения. - Тут можно говорить с незнакомцами, домчаться на другой конец города, украсть что-нибудь...

- Украсть? – я сглотнул.

- Там, наверху, - продолжала она, будто не слыша, – лживый мир с правилами, придуманными, чтобы ваше стадо не выбилось из-под контроля. А здесь все настоящее. Те, кто загнал вас в рамки, не ездят в метро. Кай тоже не ездит в метро. Такой умный, а ничего не понимает…

- Нас? – уточнил я. Речь была странной даже для Ками.

- Вас-вас. Я же принцесса, я по другую сторону. Ну так, - она, наконец, взглянула на меня, - как считаешь?

- Да, - пробормотал я просто, чтобы хоть что-то ответить, - так и считаю.

- Так интересно. Москва всегда оставалась Москвой, а у этого города множество названий. Но сижу я здесь, на этой станции, и сдается мне, только Ленинград – настоящее…

Она прекратила говорить и дернулась, обернувшись на громко кричавшую девочку. Брови принцессы сдвинулись треугольником. Кого-кого, а детей она терпеть не могла.

- Я беспокойная! - радостно повторяла малышка, дергая за рукав молодую бабушку.

- А мне бабуля говорила, что я меркантильная, - задумчиво произнесла Ками, наблюдая, как пара заходит в вагон подъехавшего состава.

Двери закрылись, поезд рванул в глубины подземного туннеля, освещая путь яркими фарами. Принцесса возобновила чтение. Казалось, она погрузилась в транс и не замечала ничего вокруг, но теперь я знал, что пока ее левый глаз смотрит в текст, правый презрительно озирает прохожих.

- Про что эта книга? Мне понравилась та, что я читал у Кая. Про скунса. Может, и эта понравится?

- О-о-о, - хищно улыбнулась Ками, - нет-нет, это очень-плохая книга. Кай терпеть не может, когда ему пересказывают сюжеты, а я обожаю это делать, так что слушай ты, раз уж сам спросил.

- Давай, я готов! – воодушевленно согласился я, не ведая, что меня ожидает.

- Жила-была девочка Оля, - начала Ками. – Она заканчивала университет, пара месяцев до выпуска, все экзамены сданы, ну ты понимаешь – живи да радуйся, все лучшее впереди. Но Оля крутила роман с известным политиком…

- С политиком? - переспросил я.

- С политиком, - подтвердила принцесса. – И все бы хорошо, но неожиданно его убили. У Оли, понятное дело, на этой почве слегка поехала крыша. Ничего серьезного, стандартное переживание горя. Grief, если по-английски.

- Говоришь так, как будто «горе» - это термин.

- А это и есть термин. В психиатрии. Я в последнее время много читаю про посттравматическое расстройство. Чтобы наше, - она заслонила ладонью один глаз, вероятно, изображая Липрейта, - дитя войны лучше понимать. Так вот. Оля перестала общаться со старыми друзьями, зато познакомилась в интернете с Катей, бывшей спортсменкой. Катя предложила Оле пожить у нее, и та согласилась – а чего бы не сменить обстановку? Полезно это. Для ментального здоровья. Так психологи говорят, по крайней мере.

- Логично, - хмыкнул я.

- Сначала все шло хорошо, но потом начинается абсурд. Например, ближе к середине повести Оля врет, что у нее нет денег, хотя на самом деле карманы трещат от купюр. Но она не хочет, чтобы Катя знала. А там, между прочим, аж тысяча девятьсот девяносто два рубля. Но вместо того, чтобы купить на них нормальной еды, девочки собирают мелочь по Катиной квартире, идут в ближайший магазин, берут самую дешевую свинину, варят ее в кипятке и едят. Так и едят. Ну а что? Это нам кажется странным, а у китайцев такое блюдо есть – горячий котел. Только вот ни Оля, ни Катя в Китае не были отродясь…

- М-да, - я успел пожалеть, что попросил рассказать о сюжете.

- Но дальше – больше! Оля вернулась к родителям и попросила домработницу приготовить то же самое. Домработница в шоке. Родители в шоке. Все в шоке.

Я неуверенно кивнул, все еще ожидая, что с минуты на минуту станет смешно.

- Или другая сцена, - продолжала Ками, поудобнее перекладывая ногу на ногу. - Оля приходит к Кате, когда Катя лежит в постели с мужчиной. Спрашивает: «Это вообще кто?» «А это, - отвечает Катя, - Вася!», а потом вскакивает и просит Олю помочь передвинуть шкаф. Оля хлопает наращенными ресничками и спрашивает, зачем, собственно, нужен Вася, если мебель предстоит таскать вдвоем, женским составом?

- Резонно, - вставил я.

- И тогда Вася как заорет, что, мол, он с четырнадцати лет на заводе пашет, в коей-то веке отдохнуть решил, с женщиной полежать, и что он никому ничего не должен и шкафы никакие двигать не собирается. А потом смотрит на Олю и спрашивает: «А ты борщ-то хоть варить умеешь, чтобы такие разговорчики вести?» Ну Оля и отвечает, что, может, и умеет, только он не с ней в постели лежит, чтобы вообще вопросы подобные задавать!

Я почувствовал, что сюжет начинает меня утомлять.

- А дальше действительность становится совсем фантасмагоричной. Выясняется, что у Кати диагностированная шизофрения. Чердак подтекает, если по-русски. Причем конкретно. И тогда Оля понимает, в какой блудняк вписалась. И что жизнь, в общем, прекрасная штука. Особенно ее жизнь. Даже если без политика.

Дослушать, чем закончилась эта душещипательная история, мне, к счастью, не довелось – к нам подбежал запыхавшийся Липрейт. Ками тут же замолчала, взгляд сделался отрешенным.

- Будешь целовать мне ноги и извиняться? – с издевкой спросила она.

- Нет, - бросил генерал, - во-первых, я здесь по делу. Во-вторых, скажи, ты не нашла фотографию?

- Тебя ебать не должно, - с нескрываемой злобой шикнула Ками, - даже, если найду, хер ты ее когда-нибудь увидишь!

Липрейт тяжело вздохнул, единственным глазом уставившись на покрытый слякотью гранитный пол вестибюля.

Ками встала, швырнула книгу на лавочку и, не сказав ни слова, шагнула в вагон подъехавшего поезда, следующего до станции метро «Купчино». Мы спешно заскочили за ней.

Выйти принцесса почему-то решила на «Звездной».

- Ой, нам не сюда, - она потерянно заозиралась по сторонам.

Липрейт, всем видом стараясь продемонстрировать раздражение, закатил единственный глаз, но ничего не сказал. Честно говоря, я был поражен тем, как этот всегда улыбчивый и дружелюбный молодой человек ведет себя с Ками. Я не понимал природу их отношений и не знал ничего об их прошлом. Со стороны выглядели они так, будто кто-то кого-то ебал, а потом резко прекратил без объяснения причины.

Ками говорила, что любит его, Ками плакала ему в плечо и была безутешна весь вечер. Между ними очевидно что-то произошло, давным-давно, в Мэленде. Но почему он так груб? Потому что она спит с Каем? Кстати, почему она спит с Каем, если так любит Липрейта, я тоже не понимал. Да и хрен с ними, слишком сложные они ребята.

«Они»… Надо сказать, меня бы не удивило подобное поведение Кая, но Липрейт был другим. В его присутствии буквально хотелось смеяться и радоваться жизни. Он умел разрядить обстановку, со всеми общался на равных и за полгода, что мы были знакомы, ни разу никому слова дурного не сказал. Кроме, видимо, Ками. Что же у них случилось?

- Мне не очень нравится эта станция, - принцесса продолжала судить наш метрополитен, - поезда проносятся, создавая слишком много шума, а еще тут всего две скамейки – неудобно. Но вообще действительно напоминает космодром. Я, конечно, не была на космодроме, но мне кажется, что космодром должен выглядеть именно так.

Мимо нас прошел мужчина в шляпе с повязанным на шее зенитовским шарфом, издали напомнивший Михаила Боярского. Возле Ками встала женщина лет тридцати, судя по внешности, эмигрантка. Поймав на себе ее взгляд, принцесса презрительно фыркнула и почти вбежала в открывшиеся двери прибывшего поезда. Мы зашли за ней.

«Осторожно, двери закрываются!» - произнес знакомую до скрежета зубов фразу голос безымянного диктора.

Состав тронулся. Между «Звездной» и «Купчино» вагон затрясло.

- Влад, я хочу танцевать, - шепнула Ками.

Я ничего не ответил.

Выход на конечной располагался с правой стороны, а сама станция находилась не так глубоко под землей, как остальные. Даже в эскалаторе не было необходимости – чтобы оказаться на поверхности, достаточно преодолеть десять ступеней.

Едва мы вышли из поезда, Ками вцепилась в мой рукав и сбивчиво зашептала, что нам срочно нужно обратно на «Звездную». Другой рукой она почему-то держалась за затылок.

Я посмотрел на Липрейта, тот устало покачал головой. Ему я верил больше, поэтому просто потащил принцессу к выходу в город. Она сопротивлялась, но вяло, больше для вида.

- Влад! Да остановись ты! Нам не надо на Витебский проспект в Московский район! Нет! Нам правда туда не надо! Правда! - вопли девушки привлекали внимание прохожих, милиционеров и работников метрополитена.

Благо, недолго. Я мысленно поблагодарил неизвестного проектировщика, что не пришлось подниматься на эскалаторе.

- Дохрена коммунизма, - успокоившись, досадливо изрекла Ками.

Сожаление, вероятно, вызвало не само присутствие коммунизма в больших количествах как таковое, а тот факт, что мы оставили его без внимания. Впрочем, я наказал себе не пытаться понимать, что она подразумевает. Кай, к примеру, никогда Ками не слушал, и, кажется, единственный имел над ней власть.

На улице стоял крепкий минус. Поднявшаяся вьюга нещадно секла щеки, на ресницы оседали крупные белые хлопья. И не таяли. Ками прижалась ко мне, словно кошка, просящая, чтобы ее почесали за ушком.

Окрестности станции представляли собой типовую петербургскую окраину. У самого выхода из метро расположился никому не нужный торговый центр, куда ходили лишь местные школьники, дремучие настолько, что даже в центр не ездили, да мигранты, ютившиеся вдесятером в съемной комнатушке в ближайшем Колпино. Вокруг развернулся спальный район из навевающих уныние серых многоэтажек. При созерцании этого пейзажа на ум приходили лишь два слова: край света.

Мы миновали торговый центр, спальные застройки и, преодолев несколько дворов, очутились на еще более тоскливой территории: среди заброшенных заводов, которые сейчас дремали под толстым слоем снега.

- Здравствуйте! – мужской голос, оттененный легким акцентом, эхом разнесся по пространству. – Мой генерал! Ваше Высочество!

Из-за бетонной колонны недостроенного здания вышел человек в сером пальто. На вид он был старше нас. Лет тридцать. Может, сорок. На осунувшемся лице с четко проступившими носогубными складками темнела чуть небрежная щетина.

Ками сразу пренебрежительно отвернулась. Липрейт, напротив, учтиво склонил голову в знак приветствия.

- Ваше Высочество, временное правительство полуострова Юпэр очень огорчено…

- Я поняла! – не оборачиваясь, Ками всплеснула руками.

В ее ладонях я заметил… Пистолет?

«Какого черта, Ками? – мысли роем безумных мотыльков заметались по черепу. – Черт, черт, черт! У нее ведь даже сумки не было, где она его прятала? Проехала с ним в кармане через всю синюю ветку? Безумство. Нет, не может быть. Этого просто не может быть. Это все происходит не со мной. Стоп. Наверное, это игрушечный пистолет. Да, точно. Игрушечный».

Неизвестный тоже достал оружие, но хотя бы не спешил наводить его на кого-либо из присутствующих. В отличие от принцессы, которая уже держала пушку двумя руками. Один глаз был прищурен.

- Ками, что ты, блять, творишь?! – закричал Липрейт.

Но та проигнорировала реплику.

Я ощутил, как к горлу подступает тошнота. Вдохи с каждой секундой давались сложнее. Тело перестало откликаться на нейронные сигналы, отказываясь шевелиться.

«Если сейчас они начнут стрелять – никто не поможет. Я ничего не смогу сделать. Меня просто убьют».

Правая рука все-таки пошла на компромисс с мозгом и согласилась выполнить действие. Но только одно: перекреститься. Лоб-живот-право-лево. Лоб-живот-право-лево. И еще раз для верности.

Я задрал потяжелевшую голову и уставился на такое красивое, подернутое морозным дымом, вечернее петербургское небо. Смеркалось. За серо-сизым облаком летел едва различимый самолет.

«Только не стреляйте. Пожалуйста, только не стреляйте. Не здесь, не рядом со мной».

Я не сводил глаз с самолета. И думал о том, как хорошо было бы сейчас сидеть там, внутри теплого салона. И не знать, что происходит по ту сторону овального иллюминатора. Или броситься прочь. Бежать, бежать и бежать. До самого дома. Закупить продуктов в гипермаркете «Окей», что напротив, а потом просто сидеть, с головой укрывшись одеялом, и пялиться в телевизор. Не на небо. Не на самолеты. Не на пистолеты.

Но всего этого не будет. Я не уйду отсюда живым. Боже.

В реальность вернул звук выстрела.

- Блять, все-таки это произошло, - неосознанно произнес я вслух.

И зажмурился. Я не хотел видеть, кто стреляет.

Еще выстрел. И еще.

«Я так не хочу умирать. Я очень боюсь смерти».

Стихло. Я начал считать про себя – не знаю, зачем. Раз. Два. Одиннадцать. Двадцать восемь. Сорок пять. Шестьдесят. Тишина уже минуту. Только ветер продолжал завывать. Собрав по закоулкам нутра всю оставшуюся смелость, я распахнул глаза.

Ками по-прежнему сжимала пистолет. Мужчина в сером пальто лежал на земле. Снег под ним окрасился в багряный. Липрейт стоял на коленях перед трупом.

- Ками, какого черта?! – заорал генерал. – Он просто хотел поговорить!

- Мне нет дела до вашей независимости, Лип, - голос абсолютно ровный. Холоднее русской зимы. Холоднее распластавшегося на снегу тела. – Я уже поняла, что защитить меня ты не можешь. Или не хочешь. Так не обижайся, что я делаю это сама. Так, как умею.

- Т-ты… - открыл было рот генерал, но, кажется, не нашел слов.

- Влад, - Ками повернулась ко мне. – Мы уходим.

- Но ведь… - забормотал я, - его надо похоронить… - почему-то я смог выговорить лишь это.

- Ну вот сам и хорони, - она зашагала прочь. – Я – принцесса, а не сотрудник бюро ритуальных услуг!

Я смиренно направился за ней. Безотчетно – ноги шевелились как-то сами.

Мы вышли на протоптанную среди сугробов дорожку, оставив позади недостроенный бетонный саркофаг, безжизненное тело и убитого горем одноглазого генерала.

Ками пристально вглядывалась в каждое темное пятно на снегу. Один раз она остановилась и вскрикнула:

- Ой!

Я испуганно замер.

- Мне показалось, это раздавленная мышь, - переводя дыхание, сообщила принцесса.

- Боишься мышей? – хмыкнул я.

Удивительно. Она только что застрелила человека, а теперь взвизгивает от того, что ей померещился грызун.

- Только мертвых, - пояснила Ками. – Если Кай не спит рядом, их привидения приходят ко мне по ночам.

- У тебя есть покурить? – выдавил я, не готовый к очередному бреду.

Девушка порылась в карманах пальто и протянула мне изумрудно-зеленую пачку тоненьких ментоловых сигарет. С того момента я и курю.

Мы дошли до метро. В городе окончательно стемнело. Друг за другом зажигались разбитые фонари и неоновые вывески. «Шаверма», «Кура-гриль», «24 часа».

Витрины торгового центра следили за нами пустыми очами подсвечивающихся манекенов. Им уже точно некуда спешить. А мне? Кажется, было, куда.

- Не бери в голову, Влад, это не твоя война, - на прощание заверила Ками.

Наверное, в ее понимании это должно было прозвучать ободряюще.

На автобусной остановке напротив станции стояли две полные женщины, мужчина с короткой козлиной бородкой и маленькая девочка в розовом пуховике с няней или бабушкой. Скорее с няней.

- Да выброси ты его уже! - раздраженно наказала та малышке, прижимавшей к груди нелепое оригами неопределенной формы. – Он дурацкий и уродский!

- А я его люблю! - пропищала девчушка возмущенным до глубины души голоском, крепче сжимая кусок бумаги.

Я не мог думать ни о чем, кроме того, как легко может оборваться человеческая жизнь. Глядя на проезжавший транспорт, я ловил себя на навязчивых размышлениях, что, по сути, даже сесть в автобус – означает доверить свою жизнь водителю.

И я доверил. Зашел, трясущимися руками передал кондуктору две бумажные десятки. Мне было даже плевать, куда я еду. Номер автобуса я заметил позже. Двести пятьдесят три. Значит, конечная остановка – «Площадь Александра Невского». Отлично, оттуда до дома недалеко. Один мост.

Не проронив ни слова, я зашел в квартиру и прошел в свою комнату, не поздоровавшись ни с мамой, ни с сестрой. Лег на маленькую деревянную кровать, машинально погладил висевший на стене ковер. Мне казалось, что потолок провис. А может, он провис на самом деле.

***

Приоткрытая дверь кабинета вызывающе скрипнула. Единственного кабинета, в котором в столь поздний час горел свет.

Ками застыла на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Под подошвами образовалась лужица из уличной грязи окраин, перемешанной с талым снегом. Сырой, кисловатый дух, приправленный соляной остротой реагентов, перебил едва уловимый аромат корицы и пряностей, застрявший в комнате еще до ее прихода.

- Пол чистый, Камелия. Тебе повезло. Не придется вылизывать.

Кай сидел, откинувшись на спинку стула, и вертел в левой руке зажигалку. Ноги на столе. На вошедшую он не обернулся.

- Ну как, наигралась в дипломатию? – усмехнулся посол.

Ками молчала, разглядывая извилистые прожилки на белом мраморе.

- Лип сказал, что этот чувак просто хотел поговорить. А ты его взяла и грохнула. Это номинация на Нобелевскую премию мира, понимаешь? – посол щелкнул зажигалкой.

- Кай…

- Что «Кай»? Ты потащилась на переговоры вместе с присланным из столицы представителем Юпэра и при нем застрелила другого представителя Юпэра. Чего ты ждешь? Что я тебя похвалю?

- Я пришла не для этого, - девушка неуверенно шагнула к нему.

- Да ну? А для чего? – Кай сбросил со стола ноги и нехотя развернулся на стуле. – Потрахаться? Извини, настроение не то. Четвертый час ночи, а мне еще разбираться с юпэрскими трупами. Почти как в старые-добрые. Кстати, о старых-добрых… - он снова чиркнул зажигалкой и несколько секунд, не мигая, смотрел на пламя. – Как отреагировал твой ненаглядный герой-повстанец?

- Кай, - повторила она с нотками осуждения, делая еще шаг.

Теперь Ками стояла над ним, нависая. Ему не понравилось.

Посол поднялся, расправил плечи.

- Любишь его? – прозвучало едко. Он хотел другую интонацию – пренебрежительную, незаинтересованную. Не получилось.

- Да, - не раздумывая, выпалила девушка.

За рассохшимся мутным окном завывал яростный ветер, перекидывая по сугробам ледяную крошку. Посол громко дышал. Ками с вызовом смотрела на него, стараясь не выдавать, что внизу живота от одного только запаха его парфюма разливается жар.

- Хорошо, - медленно проговорил Кай. – Поговорю с ним. Я испортил – я и починю. Я давно тебе обещал.

Черешни недоуменно уставились в прозрачный янтарь, пытаясь понять, шутка ли это.

- Что смотришь? – он отступил на шаг. – Спать иди.

- Ты… - голос дрожал. – Ты правда?..

- Да, я же сказал. Позвоню ему завтра, скажу, мол, приезжай, она тебя ждет, все эти годы ждала, а я, мудак, позарился на чужое, нет мне прощения! Может, даже разрешу себе вмазать. Но только разок.

Принцесса не сводила с Кая пораженных глаз. Рот открывался и закрывался, не находя слов.

- Спать иди, я сказал, - посол демонстративно отвернулся к стеклу. Под толстым льдом дремали темные воды Невы.

- Спасибо, - прошептала Ками.

Она рассеянно развернулась и направилась к выходу. Все чувства смялись в брошенную кем-то на асфальт жвачку, превратившуюся в нелепый липкий комок из перьев, волос, песка и прочей ненужной дряни. Слишком много событий. Слишком много эмоций. В апартаментах ее ждали промокшее от снега пальто и старый пистолет. Но скоро будет ждать Лип. Кай поможет, Кай с ним поговорит… Сердце заколотилось в истерической радости.

- А вообще, - донеслось сзади, когда она уже приподняла ногу, чтобы переступить порог, - стоять!

Принцесса замерла. Затаив дыхание, повернула голову. На мраморе уродливыми кляксами отпечатались следы ее сапог.

- Иди сюда.

Ками двинулась обратно под выжидающим осенним взглядом. Едва она подошла, Кай схватил ее за плечо и с силой придавил к столу. Тазовые кости вжались в острый край.

- Я сегодня добрый, - с той же интонацией он презентовал позицию Королевства во время последних переговоров. – Но, Камелия, труп посланника в промзоне… Ты заслужила что-нибудь похуже уборки. Скажи, я же прав?

Она приподняла голову – настолько, насколько было возможно - и часто закивала, на всякий случай зажмурившись.

- Вот именно, - подытожил посол.

Двумя руками, неторопливо, он задрал до талии узкую юбку. Потянул вниз трусы. Затем расстегнул пряжку на своем ремне, выдернул его из шлевок, сложил вдвое и лениво провел им по голым ягодицам девушки. На плотной коричневой шкуре виднелись отпечатки челюсти. Ее.

- Считай.

- До скольки? – сдавленно выдохнула Ками.

- Ну не знаю, - с нарочитой задумчивостью протянул Кай. – Сама-то как думаешь?

Она лихорадочно прикидывала, какой ответ его бы устроил. Ремень в это время продолжал, едва касаясь, скользить по нежной коже. Затем пряжка с лязгом ударилась обо что-то сбоку, кажется, о ножку стула.

- Пожалею тебя, - дыхание обожгло шею. – А то еще Лип увидит следы. Будет задавать вопросы. Оно нам разве надо? Не слышу?

- Да… то есть, нет… в смысле… спасибо, Кай, спасибо, что ты не… - лепетала Ками. На глянцевой поверхности под губами появилось запотевшее пятно.

- Рано благодаришь, - она услышала, как он наклонился. Снова металлический звон, на этот раз совсем тихий.

Пятерня вцепилась в волосы, дернула на себя. Что-то твердое уперлось в затылок. Его подбородок? Лоб? Нос?

- Я не жесток, Камелия, - большой и указательный пальцы другой руки надавили на щеки, призывая открыть рот. Она подчинилась. – Но сейчас глубокая ночь. Все люди спят. А я знаю, как ты умеешь кричать.

Пояс лег между зубами. Она ощутила знакомый вкус старой кожи, пропитанной вишневым табаком с нотками пыли и чего-то животного.

- Ну ты в курсе, что будет, если он упадет, - будничным тоном задал Кай риторический вопрос, отстраняясь и раздвигая ее ягодицы. - И, кстати, смазки нет. Потерпишь.

Ками изо всех сил сжала челюсти. На лбу выступил пот. Пальцы заметались по поверхности, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Зашелестели оседающие на пол бумаги.

- Да не дергайся ты, - монотонно попросил посол, а затем, как-то дико усмехнувшись, добавил: – Можешь представить, что я – это Лип.

Он прижался к ней всем телом, входя до конца. Рот рефлекторно приоткрылся, она едва не выронила ремень.

- Ах, забыл, - раздалось у самого уха. – С Липом же ты такого не делала.

Воздуха не хватало, Ками жадно дышала через заложенный нос. Ладонь в перчатке накрыла ее сжатый кулак. Нежно, почти ободряюще, погладила. Он разжал один палец. Следующий. Еще. Руки переплелись. Губы коснулись макушки. Потом перешли на шею.

Девушка беззвучно плакала. Нос забился окончательно. Она легонько постучала ногтями по перчатке. Затем с силой впилась.

Единственное, что изменилось – левая рука скользнула на клитор. Апатично поводила. Вернулась на бедро.

В какой-то момент боль сменилась белым шумом. Показалось, что начало светать.

Ками не поняла, когда он из нее вышел. Осознание, что все закончилось, наступило лишь после того, как изо рта настойчиво потянули обслюнявленный ремень. Она разжала челюсти, голова безвольно перевернулась на щеку.

Кай продел ремень обратно в брюки. Прогулялся до подоконника, тихо насвистывая мелодию из репертуара ее отца. Принцесса проследила за ним взглядом. Нет, показалось, до рассвета еще минимум пара часов.

- Всегда восхищался твоей выносливостью. Ко мне сегодня уже заходил кое-кто до тебя. Одна подруга из прошлого… Поэтому так долго. Устала?

Ками отлепилась от стола и тут же уперлась в него ладонями, чтобы не упасть. Ноги подкашивались. Вниз смотреть она побоялась.

- Мне нравится с тобой работать, Камелия. Хоть ты и бываешь… импульсивна. Не бойся, я возьму твой маленький грешок на себя. Впрочем, как и всегда. Ладно, - он обернулся на нее. Чуть скривился, - иди, выспись. На тебе совсем лица нет.

Шатаясь, она одернула юбку и, едва переставляя ноги, двинулась к заветной двери, но, пройдя несколько шагов, рухнула на пол.

Кай обреченно вздохнул, цокнул языком. Распластавшаяся на грязном мраморе принцесса увидела, как у лица замаячили безукоризненно белые кроссовки.

- Зря я тебя похвалил, да? Ну что это такое? Давай поднимайся и бегом в свои покои. Повезло, что Влад сегодня ночует не здесь – точно бы проснулся от такого грохота. А он и так многое из-за тебя пережил…

- Кай, - Ками обхватила руками его щиколотки. Из глаз брызнули слезы, горло сдавил спазм. – Можно поспать с тобой? – выдавила она.

- Так, Камелия, - брезгливо поморщившись, посол тряхнул ногой, - я же тебе сказал – ко мне приехала старая подруга. Ты не в тему сегодня. Ну вот правда.

- Я… я убила человека…

- Ну не в первый же раз, в самом деле, - он приподнял ступню, легко пнув ее по плечу.

Девушка выпустила штанины и неуклюже сложилась в сидячую позу.

– Кай, я… - фраза оборвалась всхлипом.

- Понятно, - хмыкнул он, опускаясь на корточки.

Слез было так много, что она не видела ничего перед собой, лишь почувствовала, как ткань перчатки коснулась щеки. Потом затылка. Ласково притянула к теплой груди, пахнувшей волнующим парфюмом.

- Все, маленькая, успокойся. Я просто пошутил. Конечно, я останусь с тобой. Пойдем, пойдем я тебя уложу.

Он поднял ее, коснулся губами виска и, не запирая дверь, вывел из кабинета. На востоке, наконец, показалась едва различимая полоска рассвета.

***

- Ты пока разувайся, я сейчас.

Кай зашел в ванную комнату и включил воду. Интуитивно, как всегда не проверив температуру. Заткнул слив сидящей на цепи резиновой пробкой. Ванна начала наполняться.