Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось

Текст
Из серии: Бомбора Story
11
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось
Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 938  750,40 
Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось
Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось
Аудиокнига
Читает Ольга Зубкова
489 
Подробнее
Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Эта книга посвящается моей матери, еще одному Рыжику, самой отважной женщине из всех, кого я знаю.



Я посвящаю эту книгу моим дочерям (Рыжикам по духу) – это лучшее из всего, что произошло со мной.



«Он [Давид] был белокур, с красивыми глазами…»

1-я Царств 16:12


«Я не умру, но буду жить, – говорится в псалме и далее: – И я буду славить деяния Господа». Иногда отказ умирать и прославление святости жизни – это деяние Бога».

Раввин Лорд Джонатан Закс

Nechama Birnbaum

THE REDHEAD OF AUSCHWITZ. A True Story

Copyright © Nechama Birnbaum 2020

This work was first published in English as The Redhead of Auschwitz. A True Story, by Amsterdam Publishers (2020)

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моя жена просто не поверила, что я прочел всю книгу за три приема всего за три дня. Вы не представляете, сколько времени у меня отнимает чтение информации о событиях в мире! Обычно не хватает времени, чтобы прочесть какую-то книгу целиком, но история Рози и мастерство авторов, сумевших через ностальгическое повествование передать весь ужас событий, захватили меня целиком и полностью.

«Рыжая из Освенцима» – история героической девушки, пережившей холокост, величайшее преступление в истории человеческой цивилизации. Но исключительная верность Рыжика, ее безмерная смелость и несокрушимая вера заставляют нас и дальше верить в достоинство и благородство человечества. Еврейский народ в очередной раз доказал, что, несмотря на все усилия нас уничтожить, мы остаемся вечным и богоизбранным народом.

Раввин Мейер Г. Мей, исполнительный директор центра Симона Визенталя

Нехама Бирнбаум написала очень трогательную, берущую за душу историю о жизни своей бабушки в венгерском городе Красна, о ее тяжком труде на кирпичном заводе, в Освенциме, Берген-Бельзене, на военном заводе в Дудерштадте и Терезиенштадте. Ее воспоминания помогают хранить память о ее родных, убитых фашистами. Поразителен рассказ этой женщины, как ей удалось выжить, несмотря ни на что. «Рыжая пообещала себе, что она вернется домой» – и она вернулась, дала жизнь пяти детям, стала бабушкой 28 внуков, прабабушкой 120 правнуков и прапрабабушкой семерых праправнуков!

Алекс Гробман

Писать «Рыжую из Освенцима» было тяжело, но еще тяжелее читать. Внучка Рози Гринштейн описала жизнь своей бабушки так ярко и живо, что читателю кажется – он слышит голос самой Рози. Получилась прекрасная книга о жизни еврейской женщины, которая росла в счастливой семье, а затем пережила вторжение фашистов в Венгрию, гетто, депортацию, Освенцим… Ей каждый день приходилось бороться за выживание. Выжить в лагере смерти – огромная удача, но Рози рассказала, как ей удавалось обманывать смерть с помощью мудрости и остроумия, упорства и железной воли. Она – одна из немногих, кто вошел в газовую камеру и смог вернуться. Для нацистов она была ценнее живой, чем мертвой. Мы следим за ее жизнью от марша смерти до освобождения и возвращения к нормальной жизни. Каждая глава открывается строками Псалтири, подобранных с удивительной чуткостью. И мы понимаем, что псалмы могут сопровождать нас каждый день, поднимая из глубин отчаяния до вершин радости, от мрака человечества до величия человеческой доброты и замысла Творца. Великая история, рассказанная с чуткостью и любовью!

Майкл Беренбаум, профессор иудаизма

Часть I

Глава 1

Для чего язычникам говорить: «где же Бог их»?

Бог наш на небесах; творит все, что хочет.

Псалтирь, 113:10–11

Красна, 10 мая 1944 года.

Бой барабанов – вот звук, который навсегда изменил мою жизнь, но, когда он прозвучал, я его почти не заметила. Барабаны били глухо, где-то вдалеке. Они стали фоном истории, которая разворачивалась в моем разуме. Я погрузилась в мечты и размышления. Рядом со мной журчал ручей, гудели стрекозы, ветерок играл узкими листьями плакучей ивы – таким был нежный оркестр звуков, который погружал в мир, где все хорошо и ничего не происходит. Но потом раздалось: «Бумм!» И снова. И снова. Наконец, я услышала. Барабаны? Почему кто-то бьет в барабаны посреди дня?

Я повернулась в направлении звука и увидела двух марширующих венгерских солдат. На шее одного из них, словно ожерелье, висел барабан, и он изо всех сил бил в него. Другой в одной руке нес трубу, а в другой мегафон.

– Всем евреям собраться на городской площади! – кричал он. – Внимание! Внимание! Всем евреям собраться на городской площади.

Ох уж эти венгры! Они вечно пытаются установить контроль над нашим маленьким городком и доказать, что они здесь хозяева. Но это не так. Мой городок, Красна, располагается на границе Венгрии и Румынии, и две страны дерутся за нас, словно дети за игрушку. Я бы тоже поборолась за свой городок – он такой красивый! Скалистые горы окаймляют горизонт, словно огромные крепости, а речка опоясывает наш городок, словно ров перед замком. Может показаться, что река могла защитить нас, но венгры пришли четыре года назад. И с того времени все как-то изменилось. Впрочем, мы к этому уже привыкли.

На городской площади собрались десятки людей. Все о чем-то переговаривались. Могло показаться, что приближается праздник, но никаких уличных прилавков не было, и все столпились вокруг платформы, возведенной возле церкви. На импровизированной сцене стоял жандарм с мегафоном.

– Евреи, внимание! Евреи, внимание! – кричал он.

На площади собрались очень многие, не только евреи. В углу я увидела свою младшую сестру. Лия пришла с подружками. Тут же был и мой брат Ехезкель с учениками из иешивы[1]. Я увидела мамину лучшую подругу Эмму Кокиш, но мамы нигде не было.

– Я сказал, внимание! – рявкнул жандарм.

Разговоры стихли.

– Все евреи должны разойтись по домам и собрать чемоданы. Брать можно только одежду и еду. Все ценности следует оставить дома – это очень важно. – Жандарм рассмеялся. – Мы будем проверять, на месте ли ценности. Если их не окажется, последствия будут весьма печальны. Расходитесь по домам и собирайтесь. Будьте готовы к скорому отъезду. Приступайте! Вам нужно подготовиться!

Он отложил мегафон и сошел с платформы. На площади вновь зашумели, но на сей раз как-то растерянно. Меня замутило, и пришлось сглотнуть.

Мы с сестрой вместе пошли домой. Лия нахмурилась, в темных глазах плескался страх. Ей было 17 лет, ровно на 17 месяцев меньше, чем мне, но при этом она точно была раз в семнадцать умнее меня.

– Что все это значит? – спросила Лия, когда мы шли по двору.

– Не знаю, но мне страшно…

Мама была дома, что-то готовила на кухне в кастрюле, которую, похоже, только что вытащила из уличной печи.

– Где вы были? Почему вы так расстроены?

– Ты не слышала барабанов, мама? – спросила Лия. – Всех евреев собрали на городской площади. Жандарм сказал, что нам следует собрать чемоданы, а все ценности отдать жандармам.

– Там весь город был! – воскликнул Ехезкель.

Прежде чем войти в дом, он тщательно вытер ноги о коврик и отряхнул свою куртку. В 13 лет он начал превращаться в мужчину, но все еще оставался настоящим мальчишкой.

– Здесь ничего не слышно – в печи трещат поленья. Вот сделала нам хлеб – похоже, придется его упаковать…

– Как думаешь, чего они от нас хотят? – спросила я.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Но точно ничего хорошего.

Мы с Лией и Ехезкелем озадаченно переглянулись. Неожиданно мама, не говоря ни слова, подошла к шкафу и вытащила с верхней полки чемодан. Она сняла с вешалок все платья и разложила их на столе. Вдали раздавался низкий, зловещий барабанный бой. Солдаты барабанили где-то вдалеке, и мы мгновенно начали двигаться под ритм барабанов.

– Наденьте лучшее, – сказала мама. – Что бы ни случилось, мы должны быть хорошо одеты. Да, и кофты не забудьте.

Мама передала нам всю одежду из шкафа. Мы с Лией аккуратно раскладывали вещи на столе, складывали и убирали в чемоданы. Руки мои дрожали. Так странно было собираться, не зная, куда. Час назад мы никуда не собирались.

– Мама, твое обручальное кольцо! – воскликнула я.

Это была единственная наша ценность. Папа покупал это кольцо, когда просил маминой руки. И хотя он умер уже тринадцать лет назад, мама каждый день смотрит на это кольцо. Я представить не могла, что маме придется оставить единственное, что напоминает о папе, венграм.

– Мое кольцо? – переспросила мама, глядя на руку. – Неужели они потребуют, чтобы я оставила свое обручальное кольцо?!

 

– Наверняка, – сказала Лия. – Они сказали: «Если ценностей не окажется, последствия будут очень печальны».

Голос Лии дрогнул. Мама широко раскрыла глаза и сглотнула.

– Они так сказали? – спросила она.

Меня охватила настоящая ярость. Венгры лишили маму работы и дома, но они не могут лишить ее того, что так много значит для нее.

– Быстро, давай его сюда, – сказала я, протягивая руку. – Я зашью кольцо в подплечник своей кофты.

Мама стянула кольцо с пальца и отдала мне. Я взяла его и села за швейную машинку. Ситуация казалась безумной – зашить единственную нашу ценность в собственную одежду. Я распорола плечевой шов на кофте. Мама и Лия твердили, чтобы я поторопилась. В таких условиях сумела сделать все так же быстро и хорошо, как обычно работала сестра. Распорола подплечник, положила кольцо внутрь подушечки и тщательно зашила. Швы получились идеальные, но мама не смотрела. Она расхаживала по комнате и тщательно укладывала вещи в чемодан: муку из шкафа, стопку небольших полотенец, простыни с постелей.

– Одевайтесь, – скомандовала она, протягивая нам одежду. – Давайте свою одежду сюда, сложу в чемодан.

Я надела бело-синее платье из прекрасного льна – мама когда-то заказала его из Англии. Крупные складки были идеально отглажены. Может быть, лучшей швеей в нашей семье была Лия, но я умела гладить так хорошо, что складками на наших платьях можно было порезаться.

Мы с Лией передали нашу одежду маме и смотрели, как она укладывает вещи в чемодан.

– Надевайте кофты, – указывая на них, велела мама и забарабанила пальцами по столу.

Сердце мое заколотилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Я натянула кофту на плечи. Казалось, что кольцо, зашитое в правый подплечник, весит целую тонну…

– Мама, – жалобно сказала я. – Я не могу нести кольцо. Забери его, мамале[2].

Мама на меня не смотрела, лишь еще громче забарабанила по столу.

Я сняла кофту и сразу же уселась за швейную машинку. Распорола подплечник, вытащила кольцо, не говоря ни слова, вышла на двор и направилась к сортиру. Солнце блеснуло на бриллианте, отбрасывая радужные блики. Я открыла дверь и швырнула мамино кольцо со всеми его радугами прямо в выгребную яму. Если маме нельзя сохранить кольцо, то венграм оно не достанется.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но когда вернулась в дом и уселась рядом с мамой, Лией и Ехезкелем, то ощутила странное спокойствие. Мы ждали.

Дверь внезапно распахнулась. Держа ружья наперевес, в комнату вошли два жандарма. Никогда прежде ружье на меня не наставляли. Сейчас же я смотрела в маленькое отверстие в дуле ружья, на злобное лицо жандарма и ощущала какое-то тянущее чувство внизу живота.

– Выходите! Берите свой чемодан!

Мама поднялась, взяла чемодан. Словно во сне, я смотрела, как она тащит его к дверям. Жандармы обошли весь дом, заглянули под кровати и под стол.

– В этой крысиной норе нет ничего хорошего… Надо их обыскать – может, они что-то спрятали, – твердили они. – Живо! Выходите!

Выходя из дома, я споткнулась о порог. Две еврейские семьи, с которыми мы жили в одном дворе, Розенберги и Брахи, уже были на улице. Несколько соседей вышли посмотреть. Одна женщина еще вчера просила у нас яйца, а с детьми другой я сидела целую неделю в качестве няни. Но сейчас, глядя, как жандарм подталкивает меня ружьем, они улыбались. Мне стало безумно стыдно.

– Все сюда! – скомандовал офицер, подталкивая господина Розенберга ружьем, и тот, спотыкаясь, зашагал вперед. – И вы сюда! – приказал офицер нам. – Встать здесь!

Мы подчинились. Когда на тебя наставлено ружье, выбора не остается. Розенберги встали рядом, дети быстро их окружили.

– Слушать внимательно! – громко произнес офицер, который толкнул господина Розенберга. – Мы должны убедиться, что у вас нет никакого оружия. Не проверить было бы глупо, а мы не глупцы. Сейчас мы вас обыщем на предмет оружия.

Он подошел к господину Розенбергу, который широко развел руки, чтобы показать, что они пусты.

– Нет, нет, жалкий, мелкий еврейчик, ты мне не нужен, – заявил офицер. – Я обыщу дам.

Мальчишки, наблюдавшие за происходящим, захохотали. Офицер повернулся к ним.

– Мы должны обыскать этих прекрасных дам, чтобы убедиться, что они ничего не прячут, верно?

– Как пить дать! – крикнул один из мальчишек.

Офицер положил руку на плечо одной из девочек Брах, Лютчи. Девушка задрожала.

– Ну же, детка, – сказал жандарм. – Мы должны убедиться, что у тебя нет оружия.

Он потянул ее в сторону, потом схватил ее сестру, Мириам, и потянул ее туда же. Потом они увели близнецов Розенбергов, Сури и Иди, а потом вернулись за нами с мамой и Лией.

– Вам лучше не иметь ни оружия, ни тем более ружей!

При этих словах наблюдатели громко расхохотались. Спрятать на себе ружье было так же просто, как, например, теленка, и все это прекрасно понимали.

– Вы не можете так поступать! – вскрикнул господин Розенберг.

Офицер резко обернулся.

– Нет? Я не могу? Ну смотри же!

Он развернулся к женщинам.

– Снять одежду, дамы! – Никто не шелохнулся. – Я сказал, немедленно!!!

Соседи сделали шаг вперед. Под их пристальными взглядами я буквально окаменела. Я не могла поверить, что это происходит со мной. Мне казалось, я смотрю на происходящее сквозь грязное стекло. Никогда прежде мне не приходилось ни перед кем раздеваться. Мы с Лией даже друг перед другом не раздевались, хотя всю жизнь жили в одной комнате и спали в одной кровати. Даже в нашей однокомнатной квартире мы всегда инстинктивно понимали, как можно раздеться в приватной обстановке. Все вокруг меня закружилось, как стая ворон. Я слышала птичий грай – смех, крики, детский плач сливались в оглушающий шум, видела круглое дуло ружья ближайшего жандарма. Словно во сне, я начала расстегивать платье. Когда прохладный воздух коснулся кожи, мне показалось, что попала в ледяной колодец. Был слышен смех присутствующих, но думала только о том, что рука моя обнажена. Я запуталась в пуговицах и почувствовала, что сгораю от стыда – платье соскользнуло с тела и упало на землю. Вокруг талии у меня был обмотан фланелевый шарф – я с детства страдала ужасными болями в животе, после которых страшно слабела. Помогал только шарф, который всегда наматывала на талию, прежде чем одеться. Сейчас его пришлось разматывать.

– Быстрее! – крикнул кто-то, и мальчишки принялись хохотать и орать: – Быстрее! Быстрее, еврейка!

– Ты не слышишь? Мы сказали, быстрее! – офицер провел дулом по моему бедру.

Я залилась краской и быстро стянула белье. Меня всю трясло.

– Посмотрите-ка, голые еврейки! Только посмотрите на них!

– Никогда не думал, что мне так повезет! Голые еврейки!

– Посмотрите-ка на них!

Голоса становились все громче. Щеки мои пылали. Воздух холодил кожу. Я смотрела только в землю.

Один жандарм подошел ко мне и принялся ощупывать. Он поднял мне руки, пробежал пальцами по телу и за ушами. Была заметна ухмылка на его лице. К глазам подступили слезы. Подступили, но не пролились.

– На рыжей ничего, – крикнул жандарм. – Ничего опасного!

Он перешел к следующей девушке. Я слышала, как хохочут соседи. Мое тело было выставлено напоказ. Оно больше не мое.

Когда обыск закончился, нам разрешили одеться. Я натянула свое красивое, отглаженное платье – оно было помятым и грязным.

– Марш вперед! Стройся в шеренгу! – приказал толстый жандарм.

– Пошли вон! – со смехом крикнул какой-то человек из толпы, когда мы пошли прочь.

Мы встали за Розенбергами и Брахами и пошли вслед за жандармами. Что-то подсказывало мне, что не нужно идти, не нужно следовать за ними, нужно остаться на месте. Но ноги мои не слушались доводов разума. Я понимала, что выбора у меня нет. Выбора меня лишили вместе с платьем. Теперь все в руках жандармов, которые нас обыскивали.

Нас привели на городскую площадь. Там нас поджидали зеленые повозки из растрескавшегося дерева, запряженные старыми клячами. На площади уже собрали всех евреев – еще больше было зевак. Жандармы загнали наших друзей и соседей в повозки, чемоданы кидали им прямо на головы. Груды тел и чемоданов росли все выше. Зеваки смотрели на нас, словно в цирке. Крики, смех, свист – на площади царил хаос. А потом я заметила, что некоторые плачут. Я видела Эмму Кокиш – щеки у нее пылали, из глаз струились слезы. Муж держал ее под руку.

– Посмотри-ка на этих евреев! Больше они не задаются! – крикнул кто-то в толпе.

Жандармы толкнули нас к повозке.

– Эй, смотрите-ка на того мужика, что сидит на своем чемодане! Барахольщик! Я заставлю его все мне отдать! – раздался чей-то голос.

– Наконец-то евреи научатся делиться! – крикнул кто-то еще.

Раздался взрыв смеха.

Я смотрела, как люди лезут в повозки, стараясь уложить чемоданы под себя и сесть на них.

– Посмотрите только, что они сделали с евреями! – сказала какая-то женщина. Она явно была потрясена, но в голосе ее звучало странное удовлетворение.

Прежде чем сесть в повозку, я оглянулась. Здесь я вместе со всеми жителями нашего города когда-то приветствовала короля. Я видела школу, где училась, танцевала и играла. И никому не было дела до того, что я еврейка. На этой площади прошло все мое детство – здесь я встречалась с друзьями, покупала все, что мне велела мама. Этот город всегда был моим домом, но вдруг в мгновение ока он стал чем-то другим. И я его уже не узнавала.

– Живее! Живее!

Жандарм грубо толкнул меня к ближайшей повозке. Сделав шаг, я вспомнила нечто важное и повернулась к маме:

– Я забыла запереть дверь!

Жандарм рассмеялся мне в лицо. Я почувствовала его дыхание – от него пахло мясом и сигаретами.

– Не волнуйся, детка, – прошипел он. – Тебе больше не придется запирать двери!

Он толкнул маму в повозку, она споткнулась, рухнула. Ехезкель кинул ей чемодан, и она сумела втиснуть его между двумя людьми, которые уже сидели в повозке. Мама упала на чемодан, словно в обмороке, затем на повозку поднялась я, за мной последовал Ехезкель, за ним – Лия.

Лия с отчаянием всматривалась в мамино лицо, чтобы хоть что-то понять.

– Война добралась до нас, – покачала головой мама. – Нас, наверное, отправят на работы. Мы будем работать, а когда война кончится, мы вернемся домой.

Я слушала ее и не понимала ни слова.

Ехезкель кивал. Над головой он держал чей-то чемодан. Повозка тронулась, и мы медленно двинулись из города.

– И где теперь ваш Бог? – крикнул кто-то из толпы. – Где ваш Бог, которым вы так гордились? А?

Женщины засмеялись. Кто-то захлопал.

Последним, что я увидела, когда старые клячи потащили меня из любимого города, была черная камера, направленная мне в лицо, а потом вспышка. Какой-то мужчина забрался на нашу повозку, наклонился и сфотографировал нас – один раз, два, три. А потом он спрыгнул и остановился, рассматривая свой фотоаппарат, словно ничего необычного не произошло. Колеса повозки закрутились, лошади двинулись вперед, с напрягом таща свой груз. Я вцепилась в маму. Началось ожидание. Повозка везла нас вперед к тому, что нас ожидало.

Глава 2

«Да хвалят имя Его с ликами,

на тимпане и гуслях да поют Ему».

Псалтирь 149:3

Красна. Апрель 1935. Мне девять лет.

Я рыжая, и многие считают, что это не заслуживает внимания. Кожа у меня бледная, и зрители не ожидают увидеть, как я танцую. Для меня было неожиданным, когда учительница предупредила о выступлении на школьном концерте. И оказалось, что танец – это абсолютно мое. Если быть честной, именно на сцене мне хотелось танцевать больше всего. Хотя сцена – мир притворства, воображаемые цветы, которые падали к моим ногам после поклонов, были так же реальны, как отличные оценки в дневнике моей младшей сестры. Мама моя работала в иешиве, кормила учеников. Эта работа отнимала у нее много времени, а отказаться от нее она не могла, ведь ей нужно было кормить нас. Поэтому она никогда не приходила на концерты, но мне все равно было безумно приятно слышать громкие аплодисменты, когда я заканчивала свое выступление.

Мысленно я постоянно ощущаю ритм, которому подчиняются все танцы на земле. Ветер – прекрасный хореограф, воздух создает музыку и движение. Ветер направляет течение реки, и на поверхности появляется рябь или волны, раздается свист или плеск. Ветер трогает струны скрипки, только что вынутой из футляра, раньше, чем их касается смычок. Ветер входит и выходит в горло людей и животных. Музыканты на городской площади набирают воздух в легкие, а потом направляют его в свои трубы, делают новый вдох, а звуки достигают ушей слушателей. Представляю, как дирижер поднимает руки и направляет ветер в ту или другую сторону, пока весь мир не превращается в кружащийся вихрь танцев и песен. Уже с самого первого урока танца мне легко естественно двигаться и танцевать при первых же звуках музыки.

 

Я чувствовала пульсацию движения и ритма во всем вокруг. Мама превращает молоко в сыр (бум, бум бум). Лия нарезает теплый дрожжевой хлеб (скрип, скрип, скрип). Ехезкель надевает ботинки, а я держу их (шорк, топ, шорк, топ). Мы накрываем стол к завтраку – и это тоже танец: тарелка на стол, нож на стол, вилка на стол, сесть! Взять хлеб, намазать сыр, откусить! Мы быстро едим теплый хлеб, и в животе распространяется ощущение тепла и сытости. Ритм в том, как мы набираем на вилку ломтики огурцов и отправляем в рот, а мама задает темп восклицанием: «Ну почему вы всегда так торопитесь?!»

Ритм есть в том, как в тот самый момент, когда мы заканчиваем трапезу, распахивается дверь, и входят мальчики из иешивы, которые платят за мамин домашний завтрак. Они рассаживаются за стол и принимаются за еду. Ритм есть в том, как мы по очереди целуем маму на прощание и уходим в школу: свернуть за угол, перейти мост, скинуть платок – и бежать!

Я всегда знала, что ритмы и музыка – это светлая часть жизни. Праздник с танцами был лучшим днем в учебном году – мы с нетерпением его ждали! Сегодня мы, наконец, узнаем, в какую группу подготовки к Большому концерту попали! Концерт – главное событие учебного года. Да, мы каждый день много трудились и напряженно учились, но главное событие, вокруг которого вращалось все остальное (как земля вращается вокруг солнца), это праздник, в котором мы все принимаем участие. Мы – единственная школа в Красне (кроме иешивы), поэтому каждый житель города знает кого-то из учеников, и на праздник соберется весь город. Репетиции начинаются за несколько недель до праздника, а потом учителя (они точно знают, как выявить талант в каждой девочке) разбивают нас на группы.

Когда я подошла к школе, вокруг доски объявлений уже толпились ученики. Я пробралась к самой доске, прочла объявления и нашла свое имя. Сердце у меня колотилось, как огромный барабан. Я нашла себя именно там, где и хотела, под большими буквами «ТАНЦЫ».

Нам пришлось вытерпеть час занятий арифметикой, а потом мы пошли в класс, где собиралась группа танцев. Комната быстро заполнялась мальчиками и девочками. Учительница английского, мисс Элиас, вышла вперед и хлопнула в ладоши:

– Дорогие мои, добро пожаловать на самый первый урок танцев в этом году!

Старшие девочки от восторга захлопали. Я была так счастлива находиться рядом с ними – ведь они были почти взрослыми!

– Все вы продемонстрировали способности в искусстве танцев, – продолжала мисс Элиас. – Осталось помочь каждой из вас найти и развить свой талант. Мы будем репетировать каждый день. Я считаю танец – самым прекрасным выражением души человека. Я могу научить вас технике танца, но истинная красота должна исходить от вас. Поэтому сегодня я не стану учить вас конкретным шагам – мы выучим их позже, для праздника. Сегодня вы будете показывать, что значит для вас танец.

Мисс Элиас дала сигнал барабанщику и трубачу, и они поднялись на сцену. Барабанщик начал руками бить в барабан – бум, бум, бум. Стук, стук, стук. Мисс Элиас прижала руки к груди, а потом развела их в стороны.

– Танцуйте! – скомандовала она. – Единственное правило – не стесняться. Я хочу видеть, как вы все танцуете!

Старшие девочки начали раскачиваться в такт музыке. Кое-кто закружился. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как на меня кто-то смотрит, и поднялась на цыпочки. Прижав руки к бокам, я закружилась. Ритм стал быстрее, звук барабана гулко отдавался в моих ушах. Он заполнил всю мою грудь и все тело. Я качалась и кружилась – и в этот момент что-то родилось. Внутри меня рождался ритм танца, ритм самой жизни.

Однажды зэйде[3] сказал мне, что существует некий мир, где находятся все души, прежде чем прийти в наш мир.

– Знаешь, на каком языке говорят души в том мире? – спросил он.

– На идиш? – предположила я.

– У душ нет ртов, они не могут говорить.

– Тогда какой же у них язык? – удивилась я.

– Души говорят на языке музыки, – объяснил зэйде. – Они говорят ритмом и струнами, барабанами и арфами.

– Правда? – я попыталась представить себе этот чудесный язык.

– Конечно! Вот почему младенцы, услышав музыку, которую они помнят по тому миру, сразу успокаиваются. Вот почему музыка говорит с нами так, как не может говорить больше никто и ничто.

Когда мисс Элиас велела мне танцевать, я, наконец, поняла, что имел в виду зэйде. Если музыка – это язык души, то с помощью танца мое тело говорит со всеми душами, пришедшими на землю из того мира.

– Двигайтесь в такт!

Я раскрыла руки – в точности так же, как минуту назад, начав танцевать, сделала мисс Элиас. Я кружилась и двигалась в такт ударам барабана.

Музыка смолкла, и мисс Элиас хлопнула в ладоши.

– Очень хорошо! Это был прекрасный танец!

Когда мы возвращались домой из школы, я никак не могла забыть об уроке танцев.

– Пойдем поиграем у речки, – предложила я.

– Наперегонки! – воскликнула Лия.

Мы бежали мимо домов, мимо рынка, где торговали мукой, курами и яйцами, мимо витрин магазинов, мимо церкви. С холма мы сбежали так быстро, что чуть не задохнулись. Все мое тело заполнил сладкий аромат трав и солнечного света. На ярко-синем небе медленно плыли белые облака. Мы остановились на своем месте – там вода из крохотного озерца переливалась через камни. На берегах росли кусты, покрытые мелкими пучками белых цветочков. Ветви кустов склонялись над водой. Над цветами летали десятки бабочек. Деревья шептались, легонько шевеля листами. Птицы прыгали с веток на камни, а потом снова взлетали на ветки, распевая свои песенки. Над ручьем стоял прохладный туман, и волосы мои закудрявились.

У речки уже играли наши подружки, Гитта и Райзель. Лия сбросила туфли и прыгнула в воду.

– Я победила! – объявила она.

Она была младшей, но всегда побеждала меня во всем – не только в беге наперегонки. Я прыгнула следом за ней, и мы резвились у речки, пока небо не стало розовым, а лучи солнца начали напоминать клубничное варенье на белом йогурте.

На ужин дома была курица. Курицы было очень мало, но мама знала, как растянуть ее надолго, чтобы никто не остался голодным. К курице она подала картошку, мягкую, пахнущую абрикосом, политую куриным жиром. А еще мама приготовила овощной салат, а на гарнир – лапшу фарфель. Я проглотила ужин в мгновение ока.

После ужина к нам пришел зэйде – мамин отец. Он и для меня был отцом, потому что собственного отца у нас давно не было. Зэйде жил недалеко от нас и каждый вечер приходил нас навестить. Я любила его больше всех в этом мире.

– Где мои девочки? – прогудел он, наклоняясь, чтобы войти в дом.

Первой к нему подбежала Лия. Он подхватил ее на руки и подбросил вверх – своими большими, сильными руками он мог поднять что угодно.

– А вы, юная дама, – сурово повернулся ко мне зэйде, – вы, наверное, слишком взрослая, чтобы подбрасывать вас к потолку?

Прежде чем я успела ответить, Лия осталась где-то внизу, а я действительно чуть не коснулась потолка!

– О, мой принц! – зэйде обратился к Ехезкелю и принялся его щекотать, а потом поднял его высоко-высоко. Ехезкель громко смеялся.

Все вместе мы сели пить чай. Мама принесла кипящий чайник и чашки. Зэйде сел во главе стола (только сначала заглянул во все шкафы, чтобы убедиться, что у нас достаточно муки, масла и яиц). С длинной седой бородой и синими глазами он напоминал сказочного короля. Короля-волшебника, который пьет жидкое золото из кубка.

– Как прошел день, Хайя Неха? – спросил он у мамы.

– Хорошо, как обычно.

– Сегодня я отвечал перед всем классом, – похвастался Ехезкель.

– Мой талмид хахам[4], – похвалил его зэйде.

– А мы начали разучивать танец для праздника, – сказала я.

– И как?

– Очень хорошо!

– Я всегда знал, что ты будешь отлично танцевать.

Я просияла.

– Лия получила отличные оценки на экзамене по арифметике, – сказала мама. – Она лучшая в своем классе.

Лия покраснела и улыбнулась.

– Моя маленькая, умненькая внучка, – улыбнулся в ответ зэйде. – Я так тобой горжусь. – Он посмотрел на часы. – О, уже поздно. Пойду-ка я домой, к буббе[5].

Я побежала подать ему шляпу.

– Спасибо, солнышко.

Зэйде поцеловал нас всех на прощание, открыл дверь. Мы из окна смотрели, как он идет по улице. Потом мама взялась за свою книгу. Ехезкель уселся читать, как велел ему ребе[6]. Мы с Лией принялись мыть посуду.

1Иешива: Ортодоксальная еврейская школа. Традиционно в ней учатся только мальчики.
2Мамеле: Ласковое «мамочка» на языке идиш.
3Зэйде: Дед.
4Талмид хахам: Раввинистический ученый.
5Буббэ: Бабушка.
6Ребе: Учитель.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»