Читать книгу: «Инструмент»

Глава 1

Ломов

Ноябрь в этом году выдался слизким. Сопли-листья застряли на деревьях, свернувшись в хрупкие коконы. Земля все время была сырой: с утра мог идти снег, а к вечеру его размывало до состояния грязи из-за внезапного повышения температуры. В общем, полная хуйня, а не ноябрь.

Репейников листал короткие видео на разбитом смартфоне. Палец медленно проходил вверх, Репейников хмыкал всем телом, палец замирал, замирал и Репейников. На одном из видео он вообще остановился и ткнул Ломова в предплечье.

– Вот, слушай! – Репейников передал ему телефон и нажал на экран.

Женщина в красном костюме-двойке вела репортаж: «Во Франции был пойман самый юный киллер. На момент совершения преступлений молодому человеку едва исполнилось восемнадцать лет».

– Ну и? – Ломов не хотел дослушивать и оттолкнул рукой телефон обратно в сторону Репейникова.

– Да дальше, вот!

«Совершив нападение, стрелок самолично сдался местным органам полиции, заявив, что действовал под давлением. По предварительным данным на его счету около двадцати совершенных убийств. В полицейском участке мужчина рыдал и долго не мог успокоиться. Психологи отмечают «посттравматическое стрессовое расстройство». Ведется следствие».

Ролик закончился и начался заново. Репейников поставил на паузу и выжидающе смотрел на Ломова, который медленно перестукивал пальцами по сальному рулю.

– Ну и? – передразнил его Репейников, кивнув на экран.

– Что?

– Как что? Мальчишка убил двадцать человек, а потом сам сдался! Не странно?

Ломов неопределенно шмыгнул носом и повернул голову к напарнику.

– Сопляк проебался – ты хотел сказать.

Репейников спрятал телефон в карман и тяжело развернулся на сидении.

– Если говорить по-русски, то опростоволосился! Но дело же не в этом! Он сам пошел и сдался! Сам! Его же что-то заставило так поступить. И рыдал. Двадцать убийств, а тут вдруг!

Ломов зло усмехнулся и потянулся к бардачку за новой пачкой сигарет. Механически, привычно закусил одну и щелкнул зажигалкой. Кажется, дискуссию продолжать он был явно не намерен.

Репейников не сдавался. Он приоткрыл окно со своей стороны, из-за чего сидение заскрипело под его ерзанием.

– Я на форуме читал… – пыхтел он, пока снова поворачивался лицом к начальнику. – Что есть такие люди – «идеальные функции», ну, или попроще «инструменты». У них интеллект прокачан и эмпатия на высоте, понял, да? Они не тупо умные, а еще и как… как радары. Считывают чужую боль, могут поставить себя на место другого…

– Обычные человеки, – вставил слово Ломов, стряхнув пепел в подстаканник.

– Нет! Не так! «Обычные человеки» либо умные, либо просто чувствуют других хорошо, а эти другие. Они как комбо – и то, и это… Вот у меня дочка читала книжку про дурачка, которому сыворотку ввели, и он поумнел, но стал чурбаном, эмоциональным импотентом…

– Прямо так и сказала? – Ломов фыркнул, глядя в окно прямо перед собой.

– Это я тебе уже пересказываю, ну, не сбивай с мысли!.. Так… Вот… А, и таких людей находят сейчас и вербуют себе крупняки. Ну, бизнес, чтобы товар свой втюхать побольше, криминал – свои делишки мутить, правительство… Сейчас же куда ни плюнь, одни… Эти… Безэмошники. Каждый думает только о себе, жестокий мир…

– Один за всех и каждый сам за себя.

– Во-во! – Репейников активно закивал. – Прикинь, нам бы такого человека в органы? Мы бы уже того маньяка нашли…

Но Ломов не дал ему договорить, резко оборвав.

– Младший лейтенант Репейников! Вы на задании или на съезде конспиратологов? Хорош трепаться, вон, наша «идеальная функция» – синусоида – ползет, а ты мне тут окна потеешь! Вперед, задерживаем! Эта падла уже сбыл ноутбук гражданки Ермолиной, за опохмелом тащится!..

Не дожидаясь Репейникова, старший лейтенант Ломов выбрался из машины и в три шага достиг местного забулдыги, что мирно плелся в ближайший магазин. Ломов схватил того за основание шеи и пригнул к земле.

– Ну чо, Сладков? Сладко было, теперь «горько»!.. – лейтенант поволок его в сторону служебной машины, пока Репейников заполнял бумаги на грязном капоте.

– Второй раз за месяц. Из завязки вышел что ли?

Сладкова запихали на заднее сидение и, неуместно-резко дав по газам, двинулись в отделение. На земле остались четкие следы от шин и пожеванный фильтр сигареты.

Сова

«Разбитая тарелка кулаком кровь капли на полу подбежал к ней плакал кричал я подбежала увидела их развела в стороны накричала на него страшно страшно страшно не двигаться не двигаться смотри в глаза держи его замри замри замри пошевелишься дернется ему нравится он чувствует страх как пес страшно за нее заплачет и у меня внутри все сожмется и треснет

уходит он уходит хорошо выдыхай дыши кровь еще на полу возле дивана но не на диване не попало хорошо можно оттереть как будто и не было но я запомню

он лег спать она убрала осколки кто стер кровь она или я помню где были капли не помню кто убрал наверное она он храпит можно тоже лечь спать пережили она в порядке немного задел но не сильно так припугнул но в первый раз что-то разбил кулаком».

Сова осторожно закрыла ноутбук, словно сомкнув створки раковины, и отвернулась к окну, обхватив шею ледяными руками.

«Моя писанина никому не нужна».

Руки постепенно отогрелись, пульс бился о кожу.

«Тебе нужна».

В соседнем доме загорелся теплый желтый свет. Сначала в одном окне, потом в другом. Спустя несколько секунд погас в обоих окнах.

«Наверное, кто-то что-то забыл… Или пришел с работы и повел собаку гулять».

Сова встала с компьютерного кресла, суставы заскрипели. Подошла ближе. Она скрестила руки на груди, глядя на двор панельного дома. Фары машин немного слепили, отблескивая от стекол и бликуя.

В дом-муравейник стягивались люди, отработав еще один день. Несли пакеты, вели детей, чтобы завтра повторить извечный цикл. «Циклвечность».

Сову уволили. Вчера. Весь день она проспала и проспала бы дальше, но боль усыпить не получилось. Она выползла как крыса из мусорного контейнера и начала грызть. Сначала где-то в области макушки, слева, переместилась на лоб и висок и начала жрать, пульсируя, пережевывая. Мигрень.

«Таблетки не помогут, момент упущен. Еда не поможет, момент упущен. Прогулка не поможет, момент упущен».

Она попробовала писать. Перебить одну боль другой. Помогло на полчаса, потом забило с новой силой. Самое поганое, что и уснуть быстро не получится, придется лежать на одном боку и сначала ждать, когда закончится «резонанс», когда звон от боли затихнет, потом ждать, пока сама боль свернется калачиком и задремлет, но любое движение всколыхнет ее чуткий сон, и все повторится заново.

«Хранить в прохладном, темном, недоступном для детей месте» – должны писать на плакатах для людей, склонных к головным болям, а не только в инструкциях к лекарствам.

«А ведь обидно. Уволили… не за что. Просто, потому что могли, просто потому что захотели. «Ты, Наташа, развиваться должна. Сколько ты работаешь? Пять лет? На одном участке… Тебе с твоими мозгами нужно… Куда-нибудь отсюда. В Питер перебирайся, разве не об этом мечтают все девушки, такие, как ты?..»».

«Как я».

Мысли Совы погасли как клавиатура с подсветкой, когда ворочаешь мозгами над одним предложением. Пишешь, стираешь, думаешь, замираешь. Клавиатура гаснет, в момент наскребаешь одно слово, и по новой. Вот и в голове сейчас было так же.

Она улеглась на кровать, уткнувшись лбом в уголок между стеной и изголовьем. Прижала пульсирующий висок к жесткому краю подушки, чтобы давление на область было ощутимее, и стала ждать, когда боль убаюкает сама себя и уляжется. Тогда, может быть, сможет заснуть и она, лелея свое капризное дитя.

«Может у меня там своя Афина завелась... Нужен только молоток».

Сова укрылась одеялом полностью, чтобы перекрыть доступ свежего кислорода и уснуть побыстрее. Сконцентрировалась на дыхании, дышала по «квадрату»: «Один, два, три, четыре – вдох. Один, два, три, четыре – выдох. Повторить».

Заснула только через часа два. Левый глаз обильно слезился, и к утру на ресницах и уголках непременно образуется желтоватая корочка.

Репейников

Репейников вернулся домой только после девяти часов вечера, зато с двумя пакетами из «Магнита». Он не крикнул: «Я дома!», не гремел ключами, обычно бросаемыми на обувницу, а тихо перевалился в пространство тесной кухни.

За столом сидела Рита – его дочь-подросток. Она подогнула ногу и что-то скатывала с телефона при выключенном свете. Репейников цокнул языком.

– А ты чего здесь? Да еще и без света? И так зрение плохое!..

Он отчитал ее, но без злости, даже с заботой. И свет не стал включать, как будто ожидая ее разрешения. Рита обернулась, и ее губы растянулись в непроизвольной улыбке.

– А я тебя жду! Есть будешь? – она потянулась и покинула свое место, чтобы включить точечную подсветку над плитой и под кухонными шкафчиками.

– Конечно буду, когда я отказывался-то? А мама где?

Он не дождался ответа и вышел из кухни. Вернувшись, уже в домашних трико и футболке со старым пятном у воротника, разобрал пакеты из магазина. «Яйца, хлеб, молоко, сметана, бананы, яблоки, две пачки гречки, колбаса…». Скомкав пакет, он спрятал его в нижний выдвижной ящик гарнитура, задвинув ступней.

Рита же грела тарелку супа в микроволновке.

– Мама на маникюре.

– Так поздно?

– Сказала, что к ее мастеру запись плотная, принимает аж до одиннадцати ночи!

– Ну, ладно... Ты сама-то не голодаешь? Я один что ли буду?..

Репейников сел за стол напротив Ритиных тетрадок. Рита поставила перед ним суп и ложку, пододвинула корзинку с хлебом и начатую пачку майонеза.

Он кивнул ей и начал есть, низко наклонившись над тарелкой и широко расставив локти. Не прожевав как следует, он продолжил разговор.

– Ну, что нового?.. Домашка что ли?

Рита вернулась на место и снова принялась писать крупным уверенным почерком.

– По обществознанию. Конспект по теме «Эмпатия».

Репейников перевел взгляд на нее и замер на секунду, а после продолжил есть, макая хлеб в суп.

– Так… и что же такое эмпатия?

Рита закатила глаза. Она долго щурилась на отца, наморщив нос. Затем сдалась.

– Я же тебе уже рассказывала!.. Лучше про виды расскажу… Вот ты знал, что эмпатия бывает трех видов? Эмоциональная – это когда мы сопереживаем и чувствуем боль другого, когнитивная – это, уже, когда мы сравниваем свою боль с чужой и пред… пре-ди-ка-тив-на-я! Это когда человек может предсказать эмоции другого.

Рита самодовольно улыбнулась, перевернув тетрадный листок. Репейников опустил ложку в пустую тарелку и увел взгляд в сторону, задумавшись о чем-то. В уме что-то щелкнуло, но он пока не мог понять, что именно.

– Пап, ты чего? – Рита перетянулась через стол и тыкнула его в нос.

Он засмеялся и поймал ее за палец, принявшись тянуть его из стороны в сторону.

– Ты с первой страницы что ли все списала? В мое время надо было хотя бы по ссылкам поклацать! Для приличия!

Репейников отпустил ее из захвата. Отнес тарелку в раковину, залил водой. Былое веселье как будто бы смылось туда же в слив, оставив на поверхности неприятные скользкие кусочки-ошметки. Он натянул улыбку и выключил кран.

– Рит, помоешь, а? Ты же лучше всех нас посуду моешь! А то мама ругаться будет, что я там не домыл, пятно оставил… Ну, Ритка, будь человеком!

– Ладно! – Рита снисходительно кивнула и тут же вернулась к домашнему заданию.

Репейников погладил ее по волосам и ушел в гостиную. Он включил телевизор – какой-то новостной канал. Завалился на широкий диван и взялся искать в телефоне определение слова «эмпатия». Нашел. Прочитал. Стер предыдущий запрос, поискал «виды эмпатии». Пробежался по нескольким ссылкам. Затем перешел в режим инкогнито, по памяти набрал адрес форума с «конспирологией» и снова принялся изучать топик с «людьми-инструментами».

Двадцать новых комментариев и все о том мальчишке-французике. Кто-то писал, что он из этих же, «инструментов», кто-то, более прозаичный, высказывался, что юнца подставили. Мнения разделились.

Репейников пролистал наверх, шершавый палец при соприкосновении с трещинами на экране издавал характерный сухой звук. Снова нашел закрепленный комментарий с примерным списком признаков и начал перечитывать.

«По многочисленным просьбам свожу в один пост все наблюдаемые и задокументированные признаки Ф-феномена («Функций» или «Инструментов»). Не претендую на истину в последней инстанции, но паттерны прослеживаются четко. Используйте для первичного скрининга. ВНИМАНИЕ: По отдельности эти признаки ни о чем не говорят. Речь идет именно о КОМПЛЕКСЕ.

1. Внешние и поведенческие маркеры («Маскировка»)

1. 1 Эффект «серой мыши». Первое и главное – их не видно. Они редко бывают душой компании, не стремятся к лидерству. Могут годами работать на одной должности (бухгалтер, архивариус, библиотекарь, системный администратор), не привлекая внимания. Это не слабость, а осознанная или травматическая стратегия – минимальная видимость означает минимальные риски.

1. 2 Экономия движений и слов. Речь и движения лишены всего лишнего. Они не суетливы, не жестикулируют для убедительности. Каждое слово взвешивается и анализируется. Паузы значат больше, чем слова.

1. 3 Контролируемая мимика. Лицо часто представляет собой «спокойную маску». Это не отсутствие эмоций – это их глубокая фильтрация. Взгляд обычно прямой, внимательный, но не агрессивный. Может казаться, что он смотрит «сквозь» тебя.

1. 4 Парадокс «невидимой компетентности». Порученную работу они выполняют безупречно, но так, что это не бросается в глаза. Начальство часто не может понять, почему у этого человека все всегда работает, в то время как у других – сплошные авралы. Они не из тех, кто создает проблемы и потом героически их решают.

2. Когнитивные и эмпатические признаки («Движок»)

2. 1 Гипер-предикативность. Они не просто анализируют информацию – они моделируют вероятности. Считывают микровыражения, тон голоса, контекст и на основе этого выстраивают точные прогнозы поведения людей и систем. Со стороны это может выглядеть как интуиция или даже ясновидение, но это результат работы мощного бессознательного процессора.

2. 2 Эмпатия-скальпель. Это не сочувствие и не жалость. Это – инструмент диагностики. Они с хирургической точностью определяют мотивы, страхи и слабости человека, даже если тот сам их не осознает. Могут «загружать» в себя чужую эмоциональную схему, чтобы понять логику поступков. Побочный эффект: частое эмоциональное выгорание, необходимость в длительном периоде «перезагрузки» в одиночестве.

2. 3 Мышление паттернами. Они видят мир как совокупность взаимосвязанных систем и шаблонов. Там, где другие видят хаос, они видят скрытый порядок. Это касается всего: от поведения толпы до алгоритмов в компьютерном коде.

2. 4 Язык систем. Им проще объясняться метафорами из механики, программирования, биологии («это как шестеренка, которая...», «его психика сейчас в бесконечном цикле...»). Это не позерство, а естественный для них способ описания реальности.

3. Психологические истоки («Форматирование»)

3. 1 Фундамент – комплексная травма. В 99% случаев в анамнезе – тяжелое детство (насилие, алкоголизм родителей, травля). Их способности – не дар, а выживательный механизм. Они научились считывать малейшие изменения в настроении агрессора, чтобы предугадать опасность. Их интеллект был единственным оружием против хаоса.

3. 2 Глубокая экзистенциальная усталость. Они редко бывают по-настоящему счастливы. Понимание мотивов людей часто приводит к цинизму и печали. Они видят «изнанку» мира, и это грузит.

3. 3 Кривое зеркало морали. Их моральный компас часто своеобразен. Они могут с легкостью нарушить мелкое правило ради сохранения системы в целом. Их лояльность – не к идеям или институтам, а к конкретным людям или собственному этическому коду, который со стороны может показаться прагматичным до жестокости.

Резюме:

«Инструмент» – это не сверхчеловек. Это артефакт, созданный болью. Их сила в синергии анализа и чувствования. Их главная слабость – в той самой глубине чувствования, которая их и истощает.

Это не лидеры, а тихие «серые кардиналы», которые всегда на вторых ролях, но от которых почему-то все зависит. Их глаза видят вас насквозь, но они тут же отводят взгляд, чтобы не причинять вам дискомфорта».

Комментарий закончился, но Репейников заснул уже на половине. Телефон остался лежать на животе.

Глава 2

Ломов

Бар «Сигизмунд», несмотря на вычурное название, был обычным местечком, чтобы опрокинуть не только рюмку-другую, но и стол. По вечерам сюда стекались местные студенты, влекомые знакомым из истории именем, к ночи же оставались только возрастные мужики, ведомые по старой памяти.

Когда-то это был не бар, а пивная. Еще до этого – пельменная. Вот такая эволюция. Хочешь жить – умей вертеться, прогибайся под изменчивый мир и вся такая дребедень.

Ломов не был здесь завсегдатаем. Так, заходил время от времени, когда оказывался в этом районе. Про себя звал эту точку «сиги жмут» и всегда усмехался своему же остроумию, распахивая дверь.

«Темно. С входа несет потом, духами, бухлом. Шумно – орет телевизор над барной стойкой, гогочут мужики на барной стойке, флиртуют ядовитые парочки у барной стойки. В общем, слетелись мухи на… Пчелы на мед».

Ему не хотелось пить одному. В одного – да, но не дома, не в мертвецкой тишине, где даже часы уже давно не тикают, потому что батарейка сдохла, а менять… Ну нахрен? Дома он только спал, бухал, иногда ел. Да и не дом это, это другое – казенная квартирка с двумя тесными комнатками (зато две!) с заделом на семейную жизнь и т. п. и т. д. «Семья… Ну-ну».

«Купить в магазине бутылку виски и распивать дома – это алкоголизм. Прийти в общественное заведение, разжиться той же бутылкой (пусть и втридорога), стоять за высоким столиком – это досуг. Разница колоссальная».

Он занял один из таких несуразных, явно подобранных с позиции экономии, столиков у стены, чтобы видеть всех, но, чтобы особо никто не видел его. Высокий стол из темного дерева с протертым лаком и въевшимися следами-кружками от стаканов и рюмок. Похоже на след от мыльного пузыря.

Такие следы были на каждой поверхности у брата дома, когда тот был жив. Племянник обожал выдувать мыльную пену через трубочку, как бы его за это не ругала Алена – невестка. Белесые круги были всюду: телевизор, тумбы, столы, полы, шкафы… Мальчик замирал, когда особо крупный пузырь соприкасался с плоскостью и держался полусферой еще какое-то время. Пуф! Тихий хлопок и пузырек рассеивался, на память оставляя липкий кратер. Все веселье заканчивалось ревом Никиты и разлитой бутылочкой. Ломов в следующий раз приносил новую, и все повторялось. До поры до времени.

Он опустошил стопки четыре, прежде чем немного отлегло. «Уже и не горько, уже и приятно». Как будто кто-то отпустил вожжи, стало легче дышать, можно и оглядеться, отвлечься от гомона внутри, постоять, повтыкать.

«Например, на ту блондинку у бара». Она не одна, но все зыркала на Ломова. Откинула волосы, переминалась с ноги на ногу, как кобыла перед забегом, наклонялась к своему кавалеру, но глаза… Глаза прицелились к нему в этом загашенном уголке.

– Вот же сука, а… – усмехнулся Ломов, сам не отводя от нее взгляда.

«Блондинка… хороша. Фигуристая, но не вызывающе. Пиджачок, топ на бретельках (видно, что под ним ничего, когда наклоняется), тугая юбка на крутых бедрах… И что ты здесь забыла? Это этот тебя сюда привел, да?» – Ломов налил еще и теперь оценивал уже ее «не одна».

«Мужичок-середнячок. Такой же офисник, как и она, правда, еще не обрюзг, скорее всего, следит за собой, не дурак, но и…».

– О…

Блондинка что-то прошептала тому типу на ухо и откланялась в сторону туалетов. Мужик… ни с места. «Тупит или…?». Ломов подождал минуту и сам двинул к туалетам. Пришлось и бутылку забрать с собой. «Ведь умыкнут, суки, не побрезгают допить за любым алкашом!».

Он проверил кабинки одну за другой и… нашел. Она сидела на опущенном сиденье унитаза и смотрела на него, не скрывая раскованной улыбки.

– А я думала, не догадаешься! – блондинка засмеялась и потянула его за ремень брюк, приближая к себе.

Он даже не запер кабинку на щеколду, перекрывая своим телом весь узкий обзор. Ну, так, ради приличия дверь закрыл, а то совсем уж как животные. Она быстро освободила его от…

– А кавалер-то твой не против? Знает, что ты тут?

– А кто его будет спрашивать?

«Ну да, что это я. Красавица сама накинулась, я тут жертва обстоятельств, лицо, подвергаемое насилию… И кто такой, чтобы протестовать?»

Она начала рукой, а после уже приложилась губами. Ломов запустил руку в ее волосы и сжал, ее затылок идеально ложился в ладонь. Он направил ее, жестче, больнее для нее, и та даже кинула взгляд снизу вверх, растерявшись на секунду-другую, но не запищала, работала дальше. Неприличные звуки затонули в смехе мужиков за стойкой – тонкие стены. «Кажется, сейчас, вот сейчас…».

– Блядь!

Осечка. Было и нет. Ушло. Что упало, то пропало.

Ломов откинул ее лицо от себя и застегнул ширинку, чудом не прищемив себе плоть. Навалился боком на стенку туалета, пропуская даму вперед и отсюда.

– Все, иди… Просто иди.

Он втянул воздух через нос, потер глаза нижними частями ладоней. Но она не сваливала, осталась сидеть и даже протянула руку к его бедру, желая как-то погладить, успокоить.

Ломов сорвался. Он схватил ее за локоть до боли и вытолкнул из кабинки.

– Иди нахуй, непонятно сказал?

Дверь кабинки с грохотом закрылась, и он ушел первым, толкнув женщину плечом так, что она едва успела схватиться за раковину, недоуменно приоткрыв влажные губы.

Он почти промчался мимо барной стойки, но задел плечом еще кого-то. Его развернули, он получил в табло. Не глядя, ударил в ответ. Разняли.

«Слишком быстро. Еще бы… Ладно, похуй» – Ломов вырвался и оказался на улице. Залил с горла остатки виски и разбил бутылку об асфальт.

«Вот, блядь, до чего дошел! Молодчина, так держать! Днем таких пакую, а ночью сам… Сука! Сука! Сука!» – он зарычал и быстрым шагом направился домой.

В квартире не включил свет, не было нужды, было слишком паршиво. Скинул ботинки на ходу и завалился на диван, лицом к спинке. Заснул сразу же.

Ночью у него скрипели зубы. Единственный звук, что разрушал глухую тишину, пропахшую пылью и перегаром.

Сова

Самое темное время перед рассветом. Кажется, Сова все-таки до рассвета дотянула.

По привычке проснулась в 6:40 утра, отключила будильник и осталась в кровати. Было странно пребывать в тепле, под одеялом, а не плестись по холодному полу в ванную и на кухню, не отсиживать минут десять в небытии, пялясь прямо перед собой. «Все, никуда не надо, отбой».

Она перевернулась на спину. В левый висок ударила боль – так, отголоском. Приступ ушел, волна откатилась, но след остался. Сутки еще не прошли, теперь до вечера будет напоминать, шатать, расплескивать эту чашу горечи.

Она поставила будильник на 8:00 и снова оказалась на боку, но сон не шел. Получилось задремать на минут десять. Сработал будильник. Сова заправила кровать и по традиции выглянула в окно.

«Накоплений хватит на месяца… три. Еда, квартира, коммуналка, медикаменты, непредвиденные... Должно хватить».

Уже заметно опустело, но еще были люди. Две пожилые женщины стояли у подъезда и о чем-то активно разговаривали, у каждой в руке по тряпичной сумке. Одна жестикулировала, вторая постоянно кивала.

Сова отошла от окна и прошла в ванную. Умылась, не включая свет. На кухне долго стояла у холодильника, прислонив голову к дверце. Настал такой паршивый момент, когда желудок хочет есть, а мозг – нет, – хотя это он и ответственен за подачу сигнала. И желудок как бы ноет, но тихо, едва ощутимо, а мозг заставляет от еды отвернуться, сам не зная, чего желает на самом деле.

Сова закрыла холодильник и снова уставилась в окно. «Все, все разъехались. Но еще слишком рано, чтобы пополнять запасы. С утра в магазине, может и никого, но есть поставки… Стоят груженные высокие тележки, и продавцы заняты раскладкой. Не хочется мешать».

Она решила подождать. Заметила пару на детской площадке. Мужчина в черном и маленькая девочка в розовом комбинезоне. Он ходил за ней, держа руки наготове, пока она рассматривала… все, она рассматривала все. Увидела кочку снега, обернулась на отца и громко что-то пролепетала на своем языке, увидела собаку на поводке – остановилась и указала на нее всей рукой, губы округлись в удивленном «о!». Мужчина ей кивнул и, по всей видимости, подтвердил: «Да, это собака».

Они пошли дальше. Девочка попыталась забраться на качели, но ее подхватили под подмышки и усадили как надо. Она обхватила ручками металлические цепи по сторонам от себя, и ее отец не сразу вспомнил про рукавички. Спохватившись, он достал их из своего кармана куртки и торопливо натянул на маленькие руки, а после встал рядом и осторожно принялся раскачивать ребенка.

Ей захотелось сильнее, но он отрицательно помотал головой. Она же закапризничала и спрыгнула на землю. Мужские руки ее подстраховали. Качели ударили его по бедру, но он не обратил внимания и последовал за дочерью дальше, почти наступая ей на пятки.

Эта пара обошла всю площадку еще раза три, и отец подхватил девочку, перевернул параллельно земле и понес по направлению к подъезду. Она заливалась смехом и с трудом дергалась. На лице мужчины было тоже что-то вроде улыбки. Сначала он пытался ее подавить, но быстро сдался. Было видно, как его рот открылся шире, как вылетело облачко пара.

Дверь подъезда за ними захлопнулась, и на площадке опять стало пусто. Спустя минут пять появилась собака, уже другая, без поводка. Она обнюхала весь людской маршрут.

Прилетела сорока, села на крышу избушки-домика и принялась разглядывать пса. Они увидели друг друга и тут же разошлись по разным сторонам: один убежал туда, откуда пришел, другая улетела в серое небо, даже ничего не прокричав на прощание.

Сова вышла из дома в девять утра. Заперла дверь, дернула на себя (в качестве проверки замка) и спустилась по ступенькам, стараясь не шуметь. Всегда «не шуметь». Как будто за звуком может последовать что-то плохое.

В ближайшем к дому супермаркете она отоваривалась по привычному списку: яйца, сосиски, нарезной батон, консервированная в томатном соусе красная фасоль… В этот раз даже взяла сетку с картофелем. Остановилась у гудящих холодильников, глаза нашли творожок с шариками.

«Семьдесят рублей за один творожок! Это как… как десяток яиц категории С2 или полтора батона. Ты съешь его за раз и все, не наешься, считай, пропущенный прием пищи. Блажь!» – она спорила сама с собой. Подбородок приподнялся, губы сжались в тонкую линию.

Дверь магазина задребезжала. Кто-то ввалился, откинул со своего пути тележку, та ударилась о стену. Сова не видела, но слышала, не дернулась, осталась стоять на месте, всем видом заявляя заинтересованность в творожке и полную концентрацию.

– На кассу можно кого-нибудь? – обладатель грубого голоса показался светло-серым силуэтом на фоне стеклянной дверцы холодильника.

Сова перевела взгляд на чужое отражение, бессознательно начиная отмечать про себя: «Торопится, нервничает, агрессивен и… отчасти безопасен; раздобудет покурить, успокоится, уйдет. Почему «покурить»?.. Потому что сразу, сходу, не стал никуда больше идти, сразу на кассу…. Лица не разобрать, только ясно, что это – мужская фигура в короткой куртке, с отсутствующим головным убором и явным намерением свалить как можно быстрее».

Где-то слева за парой стеллажей раздались торопливые шаркающие шаги, значит, персонал просьбу услышал. Силуэт исчез, и она снова услышала голос, что раздался на весь практически безлюдный магазин.

– Кэмел, синие.

– Компакт?

– Да.

Ящик кассы выдвинулся и тут же задвинулся, дверь магазина грохнула, распечатался чек.

Выждав минуту-другую, Сова покинула молочный отдел и прошла к кассам самообслуживания. Выбрала самую дальнюю от обычных касс и самую близкую к выходу. Быстро, отточено пробила свои покупки, использовала карту лояльности магазина (обязательно!), сложила все в рюкзак, расплатилась, забрала чек, корзинку вернула на место и ушла, придержав дверь.

Репейников

Утро началось как обычно. Они позавтракали с семьей, он отвез жену на работу, отвез на службу и себя. Рита, как обычно, ушла раньше всех, она заходит за подружкой на соседней улице, и они вместе доходят до школы.

В отделе осведомился о Сладкове.

– Отпустили? Нет, ну ладно, дождемся Ломова, это его постоянник, сам пусть…

В кабинете он открыл окно на проветривание. Струйка холодного воздуха принесла с собой уличную гарь – где-то на задворках случился пожар ночью. Он занял свое место, включил компьютер. Дребезжание кулера в системном блоке нарушило непривычное затишье, стало не так мрачно.

Репейников поглядывал на круглые часы над дверью. Ломов опаздывал. Нет, не сказать, что это не в его стиле, но и не дурная привычка. Да, он мог задержаться с утра, потому что «вел розыскные мероприятия» или еще что-нибудь буркнуть такое начальству, но сегодня… Что-то сосало под ложечкой. Что-то как будто было не так. Вляпался в паутину, а снять никак не получается, как дурак перед лицом машешь, чувствуешь, а не видишь.

Через минут десять дверь раскрылась настежь, ввалился Ломов, привнося с собой запах перегара и немытого тела.

– Ну и хули Сладков еще здесь? У нас тут что, богадельня какая или приют для бездомных и обездоленных?

Ни «доброе утро», ни «как дела», всегда вот так, именно так. Значит, все нормально.

Репейников привстал и кивнул, Ломов махнул на него рукой и плюхнулся на стул, прикуривая прямо здесь. Под его глазом налился синяк. Репейников ничего не спросил и уткнулся в бумаги, пока Ломов шлепал руками по столу что-то ища.

– Блядь, да где… А протокол?.. А, вижу, все… Ночная группа вернулась?

Репейников поднял глаза.

– Нет, еще на пожаре. Завод, говорят, охранник заснул с сигаретой…

– Ясно.

Ломов обрубил его, не дав договорить и затушил недокуренную сигарету. Содержимое переполненной пепельницы сыпанул в мусорное ведро, стекляшку вернул на место. Сгреб все бумаги в кучу и начал изучать по одной.

Материализовалась та гнетущая тишина, когда должно рвануть, а что рвануть – еще непонятно. В воздухе не то искрилось, не то томилось. Репейников снова почувствовал ту утреннюю тревогу. «Нет, не отлегло. Надо что-то сказать».

– Я тут прочитал, что зубы на память влияют… При удалении зубов нерв разрываются, ну, и связь с мозгом, соответственно, того… Чем меньше зубов остается, тем хуже память становится.

Ломов рассмеялся, откладывая лист на край стола.

– Блядь, Репей! Я не знаю, то ли радоваться, что тебя ко мне приставили, то ли плакать... Иногда такое выдаешь… А если все зубы разом выдернуть и новые вставить, что, тогда вообще, полная амнезия? Или мозг наебать получится?..

Репейников ответить не успел, в кабинет постучали и возникла голова дежурного.

– Там это, шифер в заброшенной церкви… Дети нашли, а группа еще не вернулась… Так что?..

Репейников замер. «Кажется, вот оно. Та самая туча, что маячит все утро». Непрошенная улыбка сползла с лица Ломова. Он медленно перевел взгляд на дежурного и плавно встал со своего места. Затем начал орать. Брызгал слюной о форме доклада, о жаргонизмах, про внешний вид слово замолвил. Молодой дежурный побледнел и доложил уже как следует, густо покраснев. Ломов выслушал его и уже спокойнее выдал:

– Мы с младшим лейтенантом Репейниковым на место. Пусть опергруппа собирается и выезжает следом.

Дежурный принял указания и тихо закрыл дверь. Ломов снова рассмеялся, но без веселья, проведя по небритому лицу пятерней.

– И где только понабирают? «Шифер», блядь, «шифер»!.. – он перевел взгляд на Репейникова. – Поехали, чего расселся? Ты за рулем. Я еще… А я еще «под мухой»! Сука… «Шифер»…

Они загрузились в служебную машину и выдвинулись на адрес.

Церковь заброшенной назвать было сложно. Во-первых, она торчала практически в центре города, пусть и в частном секторе. Во-вторых, территория была причесана, хоть и огорожена простым деревянным штакетником, местами изглоданным сыростью и мхом. В-третьих, за ней определенно кто-то следил и присматривал, взять, тех же детишек. Чем не присмотр? Ведь не побоялись Бога, залезли же!

Доехали быстро, но никого еще не было. Очевидно, дети давно смылись, да и что из них вытащишь? По дурости наткнулись.

Они не стали ждать и зашли в здание. Ударило. С порога ударило этим сладковатым запашком разложения, вмешанном в тонкий флер ладана и воска, что въелся в стены.

Было тихо, только капало на пол.

По центру стоял высокий стол, на котором расположилось тело, обложенное хвоей и утыканное тонкими свечками. Местами свечи оплыли, как бы припечатывая одежду к поверхности стола, некоторые же еще стояли, только покосились.

Подошли ближе. Скорее всего, так называемый «шифер» пролежал тут не день и даже не два. Гораздо дольше. Тело распухло и пошло пятнами, на лице – цианоз, ткань одежды натянулась, воск местами потрескался, кое-какие свечи попадали на пол, но не все.

Ломов потянулся и дрожащей рукой достал из руки покойника свечку. Не церковную, другую. Маленькую свечку из самого распространенного набора для торта. Дешевая парафиновая палочка с потушенным фитильком, который был черным.

Ломова затрясло, и он выскочил из церкви. Его вырвало.

Глава 3

Ломов

Его вырвало желчью на выцветшие ступеньки храма. Нет, не потому что он такая «кисейная барышня», не задохлик, другое.

Виктор Игоревич Ломов (35 лет), Алена Андреевна Ломова (34 года), Никита Викторович Ломов (7 лет) были обнаружены, будучи задушенными в собственной квартире. Следов взлома выявлено не было. В ходе экспертизы на телах убитых были установлены следы от инъекций.

Тела находились в одной кровати, в руке у каждого была найдена свечка для торта (использованная). В крови обнаружили ветеринарный препарат для наркоза. Смерть наступила в ходе асфиксии (странгуляции).

Ломов пробил все ветеринарные клиники, все ветаптеки в городе, всех местных фермеров, конюхов (оказывается, они были, в этом-то городе!), но нихуя. Абсолютно нихуя. Он облазил каждый сантиметр в их квартире, каждую пылинку лично осмотрел… И ни черта не нашел. Ни камер на подъезде, ни видеорегистраторов в припаркованных машинах, ни подозревающих соседей, что любят наговорить на любого, кто не так посмотрел, ничего. Как будто они сами на себя руки наложили и сами себе по свечке воткнули. Дело приостановили.

Репейников вышел на крыльцо, стараясь не касаться дверного полотна голыми руками.

– Репей! – Ломов вытер рот рукавом и ткнул пальцем в напарника, еще не отойдя от своих рвотных масс. – Надо будет базу УДОшников за последние полгода... Нет, с момента убийства... Нихуя, давай с самого начала. Всех, кто вышел за эти два года. Особо опасных, по 105-й, с маньяческими закидонами. И всех, кто сидел за жесть с животными... Ветаптеки грабили, ветклиники... Блядь, везде же был, нихуя не было, но...

Ломов спустился, Репейников молча последовал за ним. У машины он остановился и достал из кармана маленький зип-пакетик.

– Серегин ругаться будет, натоптали… Да еще и улику в руки брали…

Репейников мялся, пока Ломов отплевывался, полоща рот водой из бутылки, припасенной в машине для подобных случаев. «Сука и вправду. Хватанул эту свечку, ничего кроме нее как будто и не видел… Да и что? Если это тот мудак, а это – тот мудак, свои бы пальчики он не засветил. Не такой дурак, дурак ученый. Надо ждать экспертизы, найдут седативку, значит тот же. Нутром чую, знаю, это он, вернулся, падла!».

Ломов выпрямился, порыскал по карманам, выудил свечку, что положил к себе машинально. Черный фитилек надломился, но, в целом, без повреждений. Он молча протянул ее напарнику, тот запаковал в пакет и оставил держать в руках.

Опергруппу ждали уже молча, каждый в своих раздумьях.

Репейников уехал пробивать базы через два часа после приезда коллег, Ломов еще долго кружил рядом, куря одну за другой.

Криминалист на него даже не стал орать, все понял сам, умный дядька. Да и особо не нанесли грязи, сегодня подморозило, а они с Репеем зашли и вышли.

Работали долго. Пока все отсняли, пока все собрали, еще с телом возня… Воска наскребли для анализов. Набежали зеваки, пришлось напрячь участкового, чтобы блюдил за порядком, а не сигаретки стрелял («Кэмел синий? А мне больше обычный нравится!») и скучал рядышком.

«Прибежал местный смотритель, клялся, что ничего не знал, упал в обморок, откачали, упал еще раз, чуть Богу душу не отдал, был бы второй «жмур», комбо. Вокруг дорожки прибирал, внутрь не заходил: «А зачем? Замок висел и хорошо». Опросили его тут же. Не наш клиент, слепой крот со скрюченными от артрита пальцами, свечка в руках ходуном бы ходила, какая уж тут композиция! Но предупредили, чтобы никуда не уезжал. Надо понаблюдать, будет трястись в поезде или дома у себя?..».

Ломов ушел позже всех. Если раньше было просто паршиво, то сегодня к этому прибавилось воскрешенное чувство ненависти и острая потребность в нанесении расплаты за содеянное. Желательно, вне рамок закона. В ходе дополнительных мер.

Сова

За этот день она словила несколько приступов «отключки от реальности»: по дороге в магазин и домой, а также непосредственно дома – до и после диалога с матерью.

О том, что ее «выпадения» носят название «диссоциация», Сова узнала значительно позже первого случившегося эпизода. Да и сейчас она до сих пор до конца не уверена, что это именно оно.

«Ну, бывает, на мгновение как будто отключаюсь от сервера: не помню, кто я и где. Ну, проходит довольно быстро, как будто текстуры прогрузились и можно продолжать движение… Да, могу «уйти в себя», пока иду куда-либо и не могу выбрать упаковку печенья, потому что глаза буквально разбегаются, а мозгу не хватает мощностей для обработки информации… Может, причина не во мне, а в товарном обилии на полках? Конкретно в отделе со сладостями?.. Решение? Желание вызывает страдание, а значит, необходимо убить желание, чтобы не возникло страдания… Не есть печенье, раз не в состоянии сделать выбор».

Так она защищалась от самой себя, где-то на подкорке осознавая, что отсутствие выбора – это тоже выбор, порой не в ее пользу.

Разговор с мамой… Переписка в мессенджере. Она подгадала время ее обеденного перерыва на работе и в одном сообщении доложила все: и про увольнение, и про свои планы («Пока отдохнуть, вести «пассивный» поиск работы, подумать о смене сферы деятельности»), и про финансовую подушку. В общем, прокатала на мини-версии американских горок: плохо, терпимо, нормально, очень плохо, хорошо, что закончилось…

Мама не показала какого-либо сильного волнения (как и всегда). Не было ни звонков, ни особого удивления, ни эмодзи (а вот Сова таким, наоборот, грешила, один смайлик – ну вставить надо, особенно какой-нибудь глупый). Ответ матери, резюмируя, был следующий: «Делай как знаешь, можешь вернуться к нам, присмотришь за Ярославом, если что». Следом пришел банковский перевод в пять тысяч рублей.

Сова поблагодарила и заверила, что подумает. Потом залипла в окно, смотря сквозь свои цветочные горшки и ковыряя подушечкой пальца кожу головы. Одна из вредных привычек, когда она действительно уходила в глубокую задумчивость, словно погружаясь под воду. Мир вокруг терял четкость и осязаемость, посторонние звуки приглушались, даже воздух замирал… Этакий личный «момент вечности» или «прыжок веры» в тюк сена своей мозговой деятельности и психики, смотря с какой стороны посмотреть.

Она не замечала про себя, как возвращается обратно. Осознавала, что уже смотрит в экран или что-то печатает, или идет на кухню, или же делает заметку на бумаге… Но вот эта микросекунда между «до» и «после» была в недосягаемости.

К вечеру волнами стала накатывать тревога. «А вдруг не найдешь новую работу? А вдруг будет еще хуже? А вдруг денег не хватит? А вдруг с мамой что-то случится? А вдруг…» – и эти «вдруг» бились о ее хрупкую скалу спокойствия.

Она взмахнула рукой и произнесла сама себе вслух:

– Поживем – увидим, доживем – узнаем! Не пори горячку раньше времени, все!

Чтобы отвлечься, включила себе глупое шоу с примитивным юмором. Может, стоило и на что-нибудь высокоинтеллектуальное позариться, но не сейчас, не тогда, когда все… так. Эта как раз была та ситуация, когда градус понижать было даже нужно.

Один выпуск сменился другим.

Из-за снижения нагрузки на организм, засыпать стало сложнее, энергии оставалось больше, чем расходовалось. Чудом получилось задремать, но из сна выдрал звонок на телефон. Вибрация заставила вздрогнуть, от сна ни намека, а на экране – незнакомый номер. Два определителя номера заявили, что это – мошенники и трубку лучше не брать.

Она протяжно выдохнула и подождала, пока вызов закончится. На незнакомые номера она не отвечала из-за тупого детского страха. Очень давно на их единственный в семье мобильник тоже кто-то постоянно звонил и просил к телефону ее, маленькую, по имени-отчеству, еще в школу-то не ходившую! Родители (вернее, отец, мама просто была рядом) передавали телефон ей, незнакомый голос что-то говорил, но она и слова не могла разобрать, убегая в другую комнату в диком смущении.

Непрошенное воспоминание заставило что-то напрячься внутри. «А был ли голос? Ты его помнишь или… сама додумала? Неужели… Нет, голос был, чужой, но был…».

Главного пранкера не представлялось возможным допросить. От него остались документы, имя и хрупкая оболочка без царя в голове.

Репейников

Уже стемнело, когда Репейников, не дождавшись Ломова, положил готовый протокол на его стол. Собрал все подписи (понятых напряг, еще там, на месте), свел перечень обнаруженных предметов, побегал до Серегина… Но начальника все не было.

Пробил УДОшников, довольно быстро обнаружил парочку. Один, пока сидел, время зря не терял – нашел свою первую школьную любовь, по новой вскружил ей голову и уже год как отмечается в соседней области, живя душа в душу со своей зазнобой. Второй никуда не делся, мелькает периодически здесь же, строго отмечается и непременно с амбре из перегара и, почему-то, кошачьей мочи.

«Одна статья и два разных пути» – пожал плечами Репейников, просиживая в кабинете под треском ядовито-белых ламп.

Личность убитого тоже установили, еще там, в церкви. Понятые признали нелюдимого деда-соседа, дом которого был в пяти домах от его же места обнаружения. «Удобно, чертовски удобно».

Дедок доживал свой век в гордом одиночестве, с женой развелся еще лет тридцать назад, дети уехали в город покрупнее, завели собственных детей и об отце – ни слуху ни духу. Бывшая жена новость восприняла спокойно: «Отмучился!».

Звякнул телефон – смска от Серегина: «Ничего пока не нашли, анализы тканей только через недели две-три, материал плохой». Репейников ответил коротко, отправив эмодзи «окей».

– Снова глухо, – выдохнул он, потирая виски.

Из головы не выходили свечки. «И где достал столько?.. В действующей церкви? В каком-нибудь загашнике? Гаврилов-смотритель покрывает?.. Или просто заказал коробку на «Озон», не надо голову ломать».

Он открыл браузер – проверить свою догадку. Два слова в строке поиска и десятки страниц с коробками, связками, скрутками свечей. На любой вкус и кошелек.

От досады закрыл маркетплейс, перешел в поисковик и забил запрос: «ритуал + церковные свечи + убийство». Стало только хуже – местные журналисты уже накатали пару статеек про «страшное убийство в стенах заброшенной церкви» и «в городе орудуют сатанисты». Почитал комментарии, никакого конструктива, только возгласы ужаса и хаяние полиции. Ничего существенного.

Наткнулся и на какой-то паблик любителей трукрайма, что взял в работу новое убийство. Здесь было уже повеселее: и теории пошли, и ссылки на подобные случаи, правда, не у нас и не сейчас, а «давно и там», и приплетания, приплетания, приплетания…

Кто-то топил за обряды сатанистов (уж не журналист ли на «подработке»?), кто-то валил на оголтелых подростков, кто-то на зарубежного маньяка, о котором лет десять ничего не слышно и вот, нашел, где спрятаться, гад такой! Кто-то и вовсе присобачил стих, мол: «А вдруг? Кажется, это местный автор», увидев в нем слово «свеча» и общий мрачный посыл. Репейников прочитал все, даже дурацкий стих:

 
«Уверенная черта вверх, безвременный спуск вниз.
Все, кто шли наверх, упали головой ниц.
Молитвенный жест рук – до скрежета зубов:
«Прошу. Прошу. Прошу.
Я больше не протяну».
Спасенье мое... Во мгле маячит огарок свечи,
Окурок ли сигарет или просто фонарь… Ищи.
Ищи меня до того, покамест я не найдусь,
Ровно до того, как я к тебе вернусь.
Вернусь всплеском волны, холодной каплей дождя.
И, может быть, тогда, ты вновь вспомнишь меня».
 

Он перечитал стихотворение еще пару раз, пока не поймал себя на том, что пытается насильно связать дело со строчками. Слишком уж оно подходило и, одновременно, расходилось с тем, что ему довелось увидеть сегодня.

Скопировал пару верхних строк, нашел оригинал на крупном сайте для поэтов. Оказалось, у стиха есть продолжение, которое звучало уже с уходом в какие-то философию и бред:

 
«И ты растворишь в чае имбирь и кусочек льда.
И, может быть, тогда ты взглянешь мне прямо в глаза.
Холодок пробежит по спине, под ногти вонзятся иголки.
Знала бы я тогда, как скребут под ложечкой волки,
Как воют они в ночи, как им подвывают шакалы.
Жаль, времени больше нет.
Времени и не существовало.
Выдумка людей, астрологов-астрономов –
Всего лишь очередной повод для рамок/венков/медальонов.
Впиваются стрелки в кожу как в странном ночном дурмане.
Моя кожа – кожух – для дурацкого аппарата,
Что не смыкает глаза ночами, все надеясь на что-то».
 

Репейников пролистал вниз. Ни комментариев, ничего. Разве что копирайт и плашка о том, что стих написан три года назад. «Три года назад. Не подходит. Или?..».

Он перешел на профиль автора и даже присвистнул. Еще стихов так шестьдесят навскидку. И, опять же, ни комментариев, ни фото, ни описания профиля, ничего. Какая-то странная и целеустремленная… немота.

Пробежался глазами по времени публикаций. «Регулярно пишет, страдалица». О том, что это «страдалица», сомнений не возникло. Во-первых, половая принадлежность в изученном им стихе, во-вторых, авторский псевдоним – «дочь декабря». Почти что закатил глаза, но тут же вспомнил свою электронную почту в юности, его – otpeynikoff@mail.ru. Сдержался.

В общем-то стихи были… По большей части без рифмы, так называемые, «белые». Нет, была парочка гладких, даже отполированных – о природе, например, но все же основной пласт был занят болью. Предательство, болезненная влюбленность, поиски смысла жизни, ироничные с насмешкой над самой собой, философские… Отовсюду несло болью.

Самые ранние – самые неотесанные – кровили. Самые последние уже подлатанные – поспокойнее – упор на технику, это стало понятно даже ему, Репейникову, у которого по литературе была натянутая четверка.

«Видимо, тоже отмучилась» – усмехнулся он, пока закрывал страницы браузера.

Перед ним выскочило небольшое окошко с… виртуальной церковью. Икона, перед ней платформа со свечами, коробочка с этими же свечами и какая-то книжечка.

Репейников, на секундочку, охренел, мягко говоря. Рука замерла над крестиком, вспыхнул прямоугольник с предложением закрыть страницу, но палец не поднялся нажать на клавишу. «Наверное, случайно открыл, пока новости искал» – смекнул он и огляделся.

Кабинет был так же пуст, за дверью никого не было слышно. Он откинулся на спинку кресла, пялясь в экран. Провел рукой по волосам, явно споря с самим собой. Кресло заскрипело, он наклонился обратно к экрану и мысленно попросил, чувствуя, что покраснел впервые за долгое время: «Ну… Помоги. Нам бы тоже «инструмент» раздобыть… Похоже, мы сами не справимся. Не мне, Ломову, ему нужно, он же сгорит, если… Просто пожалуйста, ладно?». Он нажал по свечке и перенес ее на платформу. Она встала на положенное место, нарисованный огонек плавно затрепыхался.

Репейников кивнул и закрыл сайт, на душе стало полегче и спокойнее. На всякий случай подчистил историю браузера.

Верил ли он в Бога? Надеялся, но сам старался не лажать. Получалось не всегда.

Глава 4

Ломов

Всю ночь шел дождь, и наутро дороги покрылись ледяной глазурью. Люди передвигались по стеночкам, а особо смелые и с крепким вестибулярным аппаратом шли напролом, то скользя, то падая. Водителей было жалко, на шипованную резину явно переобулись не все. День обещал быть шумным, богатым на какофонию сигналов и очередей в травмпункте.

Ломов не постеснялся вызвать Репейникова, чтобы тот довез его на службу хотя бы в физической целости.

– Ебучий случай! – Ломов практически распластался на подходе к машине, но все же сумел удержать равновесие, растопырив руки. – Сегодня работенки-то младшеньким привалило, да?

Он занял пассажирское сидение рядом с Репейниковым и пристегнулся, не глядя на напарника. Достал пачку сигарет из кармана, но не закуривал, крутил в руках, взгляд был расфокусированным. Репейников осторожно глянул на начальника и аккуратно тронулся с места. Под колесами заскрипел лед.

Ломов эту ночь спал херово. То проваливался в сон, то всплывал на поверхность в холодном мерзком поту. Снился брат.

Эпизод из детства, когда он умотал с друзьями на рыбалку, а Витьку оставил дома одного, как тот ни упрашивал взять с собой. Почему не взял? Да западло было. Витька был младше на два года и требовал внимания брата, сыпал вопросами, щипался. Его друзья не хотели брать мелкого, который мог всю рыбу распугать, а Ломов-старший не хотел лишней возни с младшим. Хотелось побыть взрослым и думать только о том, вытянет ли его удочка рыбу потяжелее. Наличие брата рядом навесило бы грузило удушающего чувства ответственности.

Он, Кирюха и Леха приехали на речку. Свесили ноги и удочки со старого мостика и стали ждать. Тихо переговаривались, замолкали, услышав плеск, вглядывались в мутную воду, стискивая губы и прищуриваясь.

У него не клевало. Эти двое уже по рыбешке вытащили, им стало скучно, считай, план на день выполнили, а у Ломова – ну никак! Те уже начали ныть и буквально сматывать удочки.

– Да погодите вы, щас будет!.. – зашипел он.

Он не заметил Витьку, который, оказывается, все это время следил за ними. Мальчишка торчал в кустах, стойко перенося укусы комаров, притаившихся в прохладной траве. Витя видел, что ребята уже встали, а его брат напряженно смотрел в воду. Он заволновался и не выдержал. Покинул свое укрытие и с криком: «Да стойте, он же вам сказал!» – бросился к ним.

А у Ломова дернуло поплавок и потянуло. Он не обратил внимания на подбежавшего Витьку, он тащил, как ему казалось, огромную рыбину на себя. Витька хотел помочь, лез руками. Ломов оттолкнул его, не рассчитав силы.

Всплеск. Тощий Витя не удержался, спиной плюхнулся в воду. До Ломова дошло не сразу, секунд пять он не мог сообразить, что вообще произошло. Он всучил удочку кому-то из друзей и, не думая, прыгнул в воду следом за братом.

Было неглубоко, но Витька топориком ушел под воду. Сердце у Ломова стянуло так, что казалось, оно сейчас лопнет. Он искал его наощупь в грязной воде, руки бешено тряслись. Нашел. Слава Богу, нашел!

Выволок на мокрый берег с потухшим кострищем, как-то догадался перевернуть его на спину, стучал кулаком по спине. Витька закашлялся и задышал, прерываясь на рыдания. Мертвой хваткой он вцепился в старшего брата и, сквозь слезы, извинялся:

– Рома, прости, Рома, прости!

Рома тоже расплакался. Может, испугался даже больше, чем Витька. Тот бы даже не понял, как и что, а Ломов… Ломов на всю жизнь запомнил, как из-за своей тупости и черствости чуть не угробил брата.

На рыбалку он больше никогда не ходил.

Репейников припарковался у отделения и заглушил двигатель, не торопясь выходить из машины. Ломов прислонил затылок к подголовнику и, наконец, прикурил, открыв окно.

– Вчерашнего деда передаем в СК, это их забота, – он сделал затяжку.

Репейников нахмурился, он не ожидал, что начальник так просто отпустит это дело из своих рук, когда оно явно к нему лично и «приплыло».

– А как же?..

– Официально. А не официально мы об этом не треплемся лишний раз и ведем свое наблюдение. Серов… У Серова своих дел выше крыши, примет и деда, но особо и не разбежится. Какая разница, где дед будет лежать?

Ломов вынул руку из окна и стряхнул пепел. Губы тронула болезненная усмешка.

Репейников молчал. Затем начал наводить порядок: смахнул пыль с торпедо ладонью, поправил бумажки в бардачке. В общем, нервничал сам и действовал на нервы Ломову. Тот не выдержал и вперил взгляд на Репейникова.

– А что еще остается? Видел твой протокол, этих двух гандонов-удошников, и?.. Серегин тоже, хуй что найдет, я же, видите ли, свои пальчики оставил, все подпортил!

Он отвернулся, рассмеявшись.

– А нихуя и не будет! Чисто и стерильно! Ни волоска, ни следа… Хоть бы вздрочнул что ли на деда, хоть извращенцем назвали, какая-никакая конкретика была бы!

Ломов отбросил сигарету на лед, так и не докурив до конца.

– Начальство внимание обратит, если мы дело себе зажмем... И самое хуевое то, что, все, сука, все знают, что это для меня значит и никто, никто! Блядь!..

Он сцепил зубы и вывалился из машины. Сначала шел быстро, но лед поумерил пыл, замедлил ход, заставил вытащить из карманов куртки сжатые кулаки.

Репейников тоже не стал задерживаться. Обошел машину, раздавил подошвой недоокурок Ломова и медленно поплелся следом, косолапя, чтобы не упасть.

Сова

Тусклый желтый свет. Надвигающаяся фигура отца. Землистый цвет кожи. Перекошенное лицо. Сжатые зубы. Тяжелое дыхание. Промелькнула блеклая наколка между большим и указательным пальцем. Длинный ноготь мизинца. Схватил за шею. Повалил на пол. Звук разбитого стекла. Разбитое стекло?..

Не почувствовала. Валяется на полу и не чувствует кожей стекла… Неправильно. Сон. «Проснись. Проснись. Проснись!».

Сова насилу выдернула себя из сна, открыла глаза на судорожном вдохе. Не шевелилась. Тело как будто осталось еще там, во сне, хотя мозг «вернулся». Иголочки, что держали ее в напряжении, медленно попрятались обратно, жар рассеялся.

– Давно не виделись… – прошептала Сова в тишину, чтобы заякориться, осознать, что она здесь.

Сжала краешек одеяла. Текстура на месте, значит – «реальность подтверждена». Побоялась засыпать обратно, вдруг сон продолжится?.. Проверила часы – позднее утро. Хватило пары дней, чтобы сбить месяцами налаженный режим. Покинула постель и тут же ее заправила, поправив скомкавшуюся простынь.

Произвела контрольный взгляд в окно, чтобы убедиться, что и мир на месте. «Все на месте, правда, никого нет. Кроме дворника, что чем-то посыпал дорожки к подъезду. Значит, гололед».

Сова села за ноутбук, поджала ноги под себя по-турецки. Завела новый файл на практически пустом рабочем столе и пальцы сами начали выводить строчки, практически не останавливаясь, но возвращаясь, обязательно возвращаясь, исправляя опечатку.

Периодически шея сама отворачивала ее голову к окну. Очередная странная фишка, когда она увлекалась процессом. Где бы она ни была – учеба, дом, работа – найти окно считалось жизненной необходимостью, а иначе не писалось, не шло. Нет окон? Хотя бы просто отвернуться в сторону.

В такие моменты она замирала как зверек, пальцы дрожали над клавиатурой, взгляд становился рассеянным и… Поворот головы. Она опять принималась печатать, словно смогла перешагнуть через ступеньку (а то и две) своей лестницы мыслей.

Так прошла пара часов. В желудке урчало (надо же), хотелось в туалет, ноги затекли, но она не реагировала. Нужно было дописать здесь и сейчас, потом будет совсем не то. Солнце пробралось до ее кресла, луч пригревал шею.

Наконец, она закончила потрошение собственной головы. Выдохнула, промотала документ наверх и начала перечитывать.

«…Иногда я вижу тебя во снах, содрогаясь от страха. Вижу, как ты возвращаешься, как ты зол, как все повторяется, как ты рушишь нашу жизнь, которую мы выстроили заново, на пепелище из горечи и травм. «На чужом несчастье счастья не построить». А на своем? На своем несчастье можно? Можно выбраться из «лабиринта страданий», но не тем путем, не «быстро и по прямой»?».

Время посыпает мою боль пеплом. Чтобы ощутить ее заново, нужно опустить руку в эту холодную золу и пыль, нащупать оставшиеся угольки и сжать их в руке. К счастью или нет, слой пепла становится толще, да и не хочется больше марать руки, насильно оставлять ожоги там, где уже отболело, зарубцевалось. Старые раны ноют иногда, куда уж без этого, но ко всему можно привыкнуть, адаптироваться. Замечательное свойство человеческой психики. Правда, иногда саморазрушительное».

Она нажала кнопку «Сохранить» и закрыла файл. Переименовала его с безликого «Документ» на более личное «Письмо». Утащила документ в левый уголок экрана, чтобы не маячил, но был на виду, если потребуется подредактировать или дописать.

– Ну-у… – она наморщила нос и слабо усмехнулась. – С пивом потянет, да?.. Пафосно, но куда без этого?..

Она закрыла ноутбук, отвернулась. «Еще один день. Продержаться еще один день. А потом еще один… Как-то свои десять тысяч дней я же преодолела? Кажется, механизм налажен. Все не так плохо. Могло быть и хуже. Нет, не смерть. Смерть – это… освобождение… Стоп».

Она потрясла головой и встала, колени заскрипели.

«Просто еще один день, ладно?».

Репейников

Весь остаток дня они с Ломовым провели слишком тихо. Пару раз скатались на вызовы (кража в магазине да разборки между соседями – скучно). Большую часть времени просидели в кабинете. Ломов практически не разговаривал, только чеканил фразы по делу: «Напиши», «Составь», «Позвони тому-то», «Передай этому». Это было хуже, если бы он просто послал его нахуй. «Нахуй» – это хотя бы эмоция, искра жизни, как никак!

Папка со скудным делом деда из церкви лежала на краю стола Репейникова с визой от Ломова на отправку в СК. Серегин никак не отметился, свидетелей, конечно же, тоже не обнаружилось – толпа зевак еще тогда ничем полезным не отличилась, никто и ничего не видел, как всегда. Прикинулись слепоглухими, классика.

Ломов досидел до конца рабочего дня и ушел, пробурчав «до завтра». Репейников решил посидеть еще и подумать. Все равно дома Ритка с подружкой сегодня ночевку устроили, не хотелось смущать девчонок своим присутствием или храпом на диване под телевизор.

Он раскрыл папку с делом. Внимательно изучил бумаги (хотя большую часть сам и написал). Взгляд снова зацепился за описание свечей и выбивающуюся из общей картины свечку для торта.

– Свечки, свечки…

Подкатился ближе к столу на кресле и полез в интернет, проверить чужую дочь – «дочь декабря» – может, чего нового написала?

Но, нет, профиль никак не изменился за сутки. Ни прибавить, ни убавить.

Подперев голову кулаком, он открыл каждый ее стих и начал погружаться. Иногда сбивался с ритма, возвращался, начинал заново, втягивался, находил нужную интонацию и ударение. Эта «декабристка» жонглировала словами как угодно – выискивала какие-то странные, древние словечки или намеренно искажала ударение, впихивая нужное слово в строчку, ориентируясь на свой замысел…

Репейников ввел ее ник в строку поисковика браузера. Запрос подсветил ему фиолетовым сайт со стихами и… все. Ни ссылки на настоящую страницу, ни на фейк в другой соцсети. Только ее стихи и несколько чужих рассказов о зиме (он и их проверил, но это было не то, не резонировало).

Позакрывал ссылки и оставил то стихотворение про «огарок свечки во мгле». Распечатал, сложил листок вчетверо и спрятал во внутренний карман куртки.

Он понятия не имел, что с этим делать и зачем вообще сохранил это нытье. Что-то внутри, какая-то проснувшаяся чуйка толкала его носом в спину, шепча: «Надо, Гриша, надо!».

Он представил, как мялся бы перед Ломовым, объясняя свою «работу на территории». «Я тут нашел кое-что… Может, посмотришь? Связь, как никак… У нее свечи и у нашего маньяка. Прикинь, если это она и есть, а?».

– Да… Тогда бы он меня точно послал нахуй…

Репейников подчистил историю браузера, выключил компьютер, погасил свет. Завтра папка с делом отправится в СК, а его наработки… Могут пригодиться, а могут и нет. Говорить пока рано, но готовым быть обязан.

«Если Ритка пригласила подружку, значит будет пицца, может, что-то и мне перепадет» – он запер за собой дверь в кабинет и отправился домой.

Глава 5

Ломов

До квартиры добрался на автопилоте: вроде и в автобусе ехал, вроде и пешком шел... Возвращаться сюда не хотелось. Это не было домом, это было тюрьмой.

Ломов разулся, преувеличенно аккуратно определил место для ботинок, снял куртку и так же прицельно повесил ее на крючок, а не просто швырнул на ближайший стул.

Помыл руки и лицо, обтерся полотенцем. Не включая, свет прошел в гостиную и вытащил из маленького сейфа папку со сканами дела об убийстве семьи Ломова-младшего.

Пришел на кухню. Щелкнул выключателем – противный желто-мутный свет лампочки подсветил крохотную комнатку.

Разложил дело на столе, поставил рядом бутылку водки, приготовил стопку. Взял в руки первый лист, медленно его прочитал, хотя помнил каждое слово наизусть. Провел пальцем по своим заметкам на полях. Одни вопросы, ни одного конкретного ответа. Предположения, догадки. Вилами по воде.

Скрежет металлической крышки о горлышко бутылки, клокотание жидкости при соприкосновении с границами стопки, короткий, резкий выдох и доза алкоголя прошла в горло. Горько, противно, тепло. Немного, но тепло.

Ломов отложил один лист, взял следующий. Повторил все то же самое.

Так он сидел до поздней ночи. Уже погасли огни в соседнем доме, затихла собака наверху, ребенок через стенку доделал уроки и ворочался в кровати.

Он опустошил бутылку, захмелел. Легче почему-то не стало. Затошнило.

– Лучше бы ты тогда утонул. Я бы это пережил. И ты…

Ломов опустил руки вдоль туловища, развалившись на стуле.

– Лучше бы ты не успел пожить вообще, чем закончить вот так. Чтобы я… Здесь… Один… Пока ты, где-то, блядь, там…

Тупо и бездумно уставился на несколько капель жидкости возле бутылки. Потянулся к одной пальцем, но промазал.

– А есть ли вообще это «там»?.. Ничего нет. Ничего…

Он положил голову на стол и сон все-таки настиг его. Уже без сновидений, только оглушающая темнота – то самое «ничего».

Сова

Она составила свое резюме на сайте по поиску вакансий. Перелопатила десятки примеров и образцов, вычитала «лайфхаки» и комментарии эйчаров о том, какие резюме они не читают вообще. Подогнала свои данные под какую-то негласную норму, вычистила режущие глаза и набившие оскомину характеристики, которые к ней и вообще не были применимы.

– Коммуникабельность и стрессоустойчивость? Это точно не про меня... Ответственность? Нет, чем меньше на мне «висит», тем легче дышать и существовать. Быстрая обучаемость? Туда же, значит, есть риск стать и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом…

Получалось, что если убрать «лишние» характеристики, то у нее оставалось всего три качества: внимательность, дисциплинированность и тактичность. Этого было мало для современных реалий. Такое было даже стыдно публиковать.

У нее не было «активной жизненной позиции», «оптимистичности», «лидерских качеств». Все это было не про нее, вернее, даже являлось ее антонимами. А современные веяния в виде soft skills… Казались смешными на фоне ее географической метки. Эта блажь для крупных городов.

Еще около часа, а то и двух, она потратила на шлифовку резюме и профиля на сайте для соискателей. Опубликовала, попыталась взглянуть на свои данные глазами другого человека. Полистала сдержанный список вакансий в своем городе. Заглянула в соседний. Как-то все не то.

Пришло уведомление – один новый просмотр. Следом прилетело сообщение: «Добрый день! У вас очень интересное резюме, свяжитесь с нами…».

Сову немного тряхнуло, по спине пробежали мурашки, сердце ухнуло. Паника. Что-что, а в ее планы не входило… Судорожный вздох, и она отключила рассылку уведомлений на почту с сайта о поиске работы, закрыла ноутбук и отвернулась от него.

– Не могу. Пока не могу…

Она прислушалась к своим ощущениям. Ей было… страшно. Страшно начинать все заново. Она представила, как придется проходить собеседование (если примут!), как нужно будет вникать в дела новой организации, коммуницировать с начальством, коллегами, опять добираться на работу и с работы домой…

Сова закрыла лицо руками. Все ее нутро противилось. Еще никогда она не испытывала такого внутреннего сопротивления. Раньше она могла списать это на естественный, ну, чуть приправленный извечной тревогой, страх перед чем-то новым. Но сейчас добавилось что-то упертое, непривычное.

«И вот так всю жизнь, да? Этого ты хочешь? Ну тебе же это не нравится!» – голосок в голове подливал масло в огонь. Но она спорила с ним, неуверенно, но пыталась противостоять: «Мне ничего не нравится. Теперь по углам мыкаться и от голода помирать?».

Противник в ее же лице не унимался, его не просто было заткнуть: «Ты не знаешь, что тебе нравится. Это другое. А работа… Застрянешь и вылезти не сможешь. Болото. Зато как «все», да? Как «нормальные люди»!».

Сова выдохнула и раздраженно нахмурилась, откидываясь на спинку стула.

– И что тогда? Что?

Внутренний голос ответил ей: «Ждать и слушать».

– Время – ограниченный ресурс.

Голос не унимался: «Времени вообще не существует».

Сове не хотелось продолжать терки с самой собой. Руки потянулись к телефону и наушникам. Заткнув уши, включив последнюю песню из плейлиста, она забралась под одеяло и закрыла глаза. «Спряталась. Надолго ли?».

Репейников

Они не договаривались, но Репейников и сегодня подъехал к дому Ломова. Набрал его номер телефона, долго слушал гудки. Нашел глазами окно квартиры – свет не горел. «Уже ушел или еще не встал? Или не дома?». Он повторил звонок – ответа нет.

Ему бы плюнуть да уехать; что мог сделать, то сделал; не делай добра, не получишь зла, и все в таком ключе, но не мог. Репейников вышел из машины и примостился к подъезду, делая вид, что ждет кого-то, притворно пялясь в телефон. Наконец, запиликала тамбурная дверь, он галантно ее распахнул, пропуская (повезло!) женщину с коляской. Она улыбнулась ему, проворковала «Спасибо!» и была такова. Репейников пробрался в подъезд.

Квартиру Ломова нашел по памяти, был здесь давненько, когда вел пьяного Ломова из бара. Надрались они тогда вместе, но Репейников свою меру знал и строго соблюдал.

Он постучал и прислушался. Тишина прислушалась в ответ. Позвонил на телефон начальника, приложил ухо к двери. «Есть!». Глухая вибрация, звук падения чего-то на пол, стон… «Значит, дома. Значит, пьян».

Он повторил свои действия, добавив стук в дверь сжатым кулаком. Спустя минуты две перед ним возникло недовольно-мятое лицо Ломова. Он, пошатываясь, поковылял в ванную комнату, ничего не сказав Репейникову, но, явно позволяя войти.

Репейников прошел на кухню, открыл окно. Прислонился к подоконнику спиной и стал ждать, пока Ломов приведет себя в порядок. Окинул глазами кухню. Казалось, что на ней не готовили уже не один месяц: пыль лежала даже на плите.

Ломов показался на пороге с мокрыми у лица волосами. Загнал пустую бутылку под стол ногой и уставился на Репейникова.

– Что? – оскалился Ломов. – Противно тебе, да? К окошку прижался…

Он засмеялся и провел рукой по лицу. Продолжил:

– А я вот что подумал! Поехали-ка во Францию! А что?

Ломов подтянул к себе табурет и сел, перекрывая выход из комнаты. Репейников продолжал молчать, сжав руки в карманах куртки. Видеть начальника таким было тяжело. Так выглядело отчаяние.

Он был привычен к отчаянию других людей, постоянно сталкиваясь с таким на работе. Отчаяние жертвы, отчаяние грабителя и вора, отчаяние родственников, родителей и детей, да даже отчаяние убийцы… Но Ломов… Это было другое. Личное. Это было чересчур, много и слишком.

Ломов не унимался, говорил сквозь болезненную ухмылку, подперев висок кулаком.

– Найдем твоего французика-киллера, устроим ему экспресс-курс русского языка и неофициально оформим к нам! Пусть он маньяков ищет, раз мы не справляемся! Он нам будет в перерывах песенки петь, этой, Филен Мармер!..

Репейников не стал его поправлять, а потянулся к внутреннему карману куртки, где с вечера лежал распечатанный стих. Он расправил квадратик и кинул на стол перед Ломовым. Тот взял его и бегло пробежался глазами.

– Молодец, Репей! Стихи пишешь! Правильно, лучше из этой профессии валить, пока…

Репейников его перебил, отвернувшись.

– Это не мое. Нашел в соцсетях… Подумал, что есть схожесть с нашим дедом. Тоже свечки, тоже огарок…

Ломов хмыкнул и щелчком пальца откинул листок от себя.