Читать книгу: «Колье примадонны»

Дизайн обложки С. Курбатова.

© Александрова Н. Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Я проснулась от тревожного, назойливого, жалобного звука, резко села в кровати.

В комнате было удивительно светло, хотя на улице стояла глубокая ночь.

Занавески на окне были раздернуты, и в него заглядывала полная луна. Комнату заливал ее яркий, таинственный, волшебный свет.

Огромный желтоватый диск заглядывал в окно, как морщинистое лицо злого, властного старика. Его пристальный, немигающий взгляд мучил меня.

Я встала, прошлепала босиком к окну, чтобы задернуть занавески.

И тут снова раздался тот самый звук, который разбудил меня.

Жалобный, молящий, зовущий.

Плач ребенка?

Да, где-то плакал ребенок.

Какой ребенок? Откуда здесь ребенок?

Здесь не может быть никаких детей.

Я тряхнула головой, чтобы сбросить остаток сна, пошла обратно к кровати.

И снова услышала этот жалкий, жалобный плач.

Я прислушалась и направилась туда, откуда доносился этот назойливый, невыносимый звук.

И остановилась перед стеной. Стена была оклеена обоями с жуткими лилиями. В обманчивом лунном свете эти лилии казались то ли пурпурными, то ли лиловыми. На стене на уровне моих глаз висела фотография в тонкой металлической рамке. На фотографии была красивая женщина в вечернем платье.

Именно оттуда, из этой стены, снова донесся безутешный плач.

Я сорвала фотографию со стены, бросила ее на пол.

Под фотографией обои были порваны.

Ну ясно – фотографию для того и повесили, чтобы закрыть эту дырку.

Вдруг обои вокруг дыры зашевелились, снова раздался жуткий жалобный плач.

Дыра расширилась, и из нее показались два круглых зеленых глаза.

Два зеленых кошачьих глаза.

Значит, это был не детский плач, а кошачье мяуканье.

Я охнула и попятилась.

Из дыры в стене снова донесся тот же жуткий и жалобный звук.

Нет, все-таки это не мяуканье, а плач… женский плач.

Вглядевшись в дыру, я увидела, что то, что я приняла за кошачью морду, на глазах превратилось в лицо. В женское лицо с загадочными зелеными глазами и карминными губами, сложенными в робкую и умоляющую улыбку.

Я вскрикнула…

И на этот раз действительно проснулась.

Как и во сне, комната была залита лунным светом. Он казался густым и обволакивающим, как озерная вода. Но, в отличие от сна, в комнате было тихо. Тихо, как и должно быть глубокой ночью.

В первый момент я не могла понять, где нахожусь, что это за комната, как я сюда попала.

Но потом вспомнила – и подумала, что лучше об этом забыть.

Лучше заснуть, раствориться в беспамятстве.

Но разве можно заснуть при этом назойливом, безжалостном, пристальном свете?

Как и во сне, я спустила ноги с кровати – но на этот раз нашарила ногами тапки, встала.

Хотела подойти к окну, чтобы задернуть занавески…

Но невольно вспомнила свой сон и обернулась.

Как и во сне, на стене напротив кровати висела фотография.

Правда, сейчас оттуда, где я стояла, трудно было разглядеть эту фотографию – лунный свет только казался ярким, на самом деле он до неузнаваемости искажал все предметы.

Почему-то мне не пришло в голову включить свет – или это показалось мне недопустимой вольностью, преступлением против волшебной власти лунной ночи.

Вместо этого, как и во сне, я подошла к стене и протянула руку к фотографии, чтобы поднести ее к глазам и рассмотреть.

Но едва я дотронулась до нее, злополучная фотография сорвалась с гвоздя и упала.

Под ней, как и во сне, обои были порваны.

На этот раз я не удержалась, потянула за бумажный лоскут.

Он легко оторвался, и под ним… под ним я увидела дверь.

Я прикоснулась к этой двери, провела по ней рукой и почти сразу нащупала задвижку.

Эта дверь… ее очень давно не открывали.

И снова я не удержалась, отодвинула задвижку и слегка надавила на дверь.

Дверь открылась, словно она только и ждала моего прикосновения.

В открывшийся проем тут же хлынул лунный свет.

И в этом свете я… я увидела женское лицо.

Я едва сдержала крик, попятилась…

Только этого мне не хватало!

У меня мелькнула спасительная мысль, что я все еще сплю, что все это мне снится и я вот-вот проснусь дома.

Но тут же я вспомнила, что никакого дома у меня нет. Никакого дома, кроме этой странной квартиры.

Как я оказалась здесь?

Я отошла в сторону от двери, села на продавленный диван, который в ответ на мой легкий вес так скрипнул, как будто на него опустился бегемот, и задумалась.

Хотя совершенно не хотела этого делать, потому что знала заранее, что мысли мои будут весьма печальны.

Был такой старый французский фильм, мама часто его вспоминала. Назывался он «Невезучие».

Вот там показывали двоих таких людей, которые все время попадают в разные смешные и нелепые ситуации. То есть это зрителям смешно, а героям – не очень.

Герою падал на голову цветочный горшок, или стеклянная дверь вдруг переставала открываться автоматически и он расшибал об нее голову, или же резиновая лодка давала течь именно в тот момент, когда героиня собиралась переплыть в ней реку.

В общем, вспоминала мама этот фильм исключительно потому, что я такая же невезучая, как его герои. Не подумайте плохого: с детства все у меня было на месте. Имелись две руки, две ноги, голова, которая даже что-то соображала, в лице и фигуре никаких особенных недостатков не наблюдалось.

Просто мне катастрофически не везло.

Еще в младенчестве, рассказывала мама, от коляски отвалилось колесо, как раз когда мы переходили дорогу.

Если зимой сосулька падала с крыши, то обязательно в тот момент, когда мы с мамой стояли на крыльце детского садика.

Позже, если отваливался у меня каблук от нового сапога, то обязательно в тот момент, когда я стояла на подножке троллейбуса. То есть троллейбус ехал дальше, а каблук оставался на дороге.

Только меня Митька Шанежкин зацепил рыболовным крючком, когда мы всем классом ходили в поход. Митька хотел поймать рыбу, а поймал меня за ухо. Больно было очень.

И, наконец, только меня угораздило влететь в огромное зеркало, когда мы с тем же Митькой отплясывали на выпускном вечере танго. И ведь перед тем долго тренировались в зале, но организаторы зачем-то передвинули зеркало.

Про прищемленные пальцы, растянутые конечности и испорченные волосы, потому что парикмахерша забыла вовремя смыть краску, я уж не говорю.

– Ну что делать, такая уж уродилась… – говорили маме.

Хотя на самом деле мало кто обсуждал меня с мамой. Не потому, что она немедленно пресекала такие разговоры, а потому что просто некому было.

Жили мы вдвоем с мамой в маленькой однокомнатной квартире, отца я не помню. И первый раз задала я маме вопрос, где папа, когда пошла в детский сад. Мама долго думала, кусая губы, потом посмотрела мне в глаза и сказала твердо, что папы у меня нету. Ну так получилось.

Я потому так хорошо это помню, что меня поразило тогда мамино лицо. Оно было совсем чужое, незнакомое, я никогда раньше маму такой не видела.

Она тогда посмотрела на меня, заметила мое смятение, обняла и сказала, что этот вопрос мы закроем, нам и вдвоем хорошо.

Ну и ладно, нам и правда вдвоем было хорошо, так что про отца я больше не спрашивала. Однако со временем в голове моей стали возникать и другие вопросы.

Дело в том, что у нас с мамой не было никаких родственников. Вот просто от слова «совсем». Не было у меня бабушек-дедушек, не было теть и дядей, соответственно, двоюродных братьев и сестер тоже не было. Троюродных тоже.

– Так не бывает, – сказала Машка Гризодубова, когда во втором классе нам велели рассказать про свою семью.

У самой Машки была куча родни, их у родителей было пятеро. Да и каждый родитель тоже был из большой семьи, поэтому родных у нее было немерено. Но… Учительница просила рассказать о семье, и Машка принялась перечислять: Олька, Дашка, Сережка…

Минут через пять Митька Шанежкин прервал ее:

– Ты бы лучше телефонную книгу читала, там хоть фамилии есть, все-таки интереснее.

– Зачем фамилии? – удивилась Машка, она, как мы выяснили со временем, была туповата. – У нас у всех одна фамилия.

Митька поднял глаза к потолку и сказал, что его семья состоит из четырех человек: он, мама, папа и собака Менди, это сокращение от Медианы.

Щенок был породистый, и нужно было обязательно назвать его на букву «М».

– Ну и имечко! – фыркнула Машка. – Лучше, что ли, придумать не могли?

– Я хотел Машей назвать, – серьезно ответил Митька, – мама не разрешила, у нее начальница Мария Ивановна. Такая злобная, сидит в кабинете и лает, как собака из будки.

Тут, наконец, до кое-кого из детей что-то дошло, и полкласса рассмеялись. Машка ничего не поняла.

Учительница кусала губы, чтобы не расхохотаться и не уронить свой педагогический авторитет, затем посмотрела на часы и сказала, что продолжим потом. Меня про семью она больше не спрашивала, но я сама задумалась.

Почему у нас с мамой никого нету? Ну ладно, я допускаю, что у мамы тоже не было отца, но ведь мать-то у нее должна быть? Или она круглая сирота?

Что-то мне подсказало тогда, что не стоит задавать маме эти вопросы. В свое время я здорово испугалась ее чужого, помертвевшего лица.

Не было никакой соседки рядом, которая знала бы маму с детства и просветила меня. В этот дом мы переехали, когда мне было полтора года, а с соседями мама не то чтобы не дружила, но не общалась близко. То есть она всегда была с ними вежлива и меня к этому приучила, но не бегала по соседкам за солью и не звонила в дверь в праздник с пирогами. И к нам никто не звонил.

И подруг у мамы не было, то есть были знакомые, сослуживцы, но никогда не торчали у нас дома развеселые, не слишком молодые уже девицы, которые выпивали на кухне и жаловались, что их бросил очередной хахаль.

Не подумайте, что я в детстве была такая умная, это все я осознала потом, когда сидела в тоске, вспоминая нашу жизнь с мамой. То есть когда мамы уже не стало.

Я перевела дыхание, чтобы удержать спазм. Как подумаю, что мамы нет – так горло сжимает стальная рука. И дышать невозможно.

«Это спазм, – говорила доктор, – лучше бы плакала, рыдала, головой о стенку билась, тогда бы и полегчало».

Плакать не получалось. Но я научилась контролировать спазм.

Сейчас я встала и прошлась по комнате, затем осторожно приблизилась к той самой только что обнаруженной двери в стене. От движения стальная рука, сжимавшая мое горло, немного ослабела, и теперь можно сделать вдох, потом выдох, потом еще вдох…

Не думать, не думать о маме… сейчас у меня более насущные проблемы.

Я стою перед полуоткрытой дверью, за которой… за которой… за которой…

Мне очень трудно было даже мысленно произнести это ужасное слово: труп.

Но ежу понятно, что там, за этой злополучной дверью, может быть только труп.

Так, только этого мне не хватало! Вот спасибо Таньке-пьянице, устроила мне такую подлянку. За что только?

За то, тут же поняла я, что я такая невезучая. Так что Танька не виновата, это судьба у меня такая. Карма.

Первым моим побуждением было сейчас же сбежать из этой квартиры, оставив все как есть. Переночевать на вокзале, в аэропорту, да хоть в аду на раскаленной сковородке, только не оставаться здесь.

Но потом я поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Во-первых, ночевать на вокзале – это чревато. Опасно, в конце концов. Там такие личности ошиваются – мигом ограбят, разденут, последние вещи и деньги отберут, хорошо, если не прирежут. Впрочем, денег у меня и так нету.

Вот именно, куда я пойду, если нет у меня ничего, кроме вон того чемодана на колесиках, заполненного только носильными вещами – эта сволочь Раиса и половины не отдала.

Тогда, может быть, закрыть дверь, заклеить дыру в обоях и продолжать жить, как будто ничего не случилось?

Но тут же я отчетливо представила, как буду днем и ночью (особенно ночью) пристально смотреть на эту стену и думать о том, что за ней спрятано.

Да я глаз сомкнуть не смогу!

Что делать, что делать? Я снова отскочила от злополучной стены, пересекла комнату, споткнулась о старое кресло и нащупала на стене выключатель.

Яркий электрический свет залил комнату, вытеснив обманчивый свет луны. При этом свете все предметы вернули свое истинное обличье, и тут же я как будто протрезвела.

Ко мне пришла первая за эту ночь здравая мысль.

Почему я сразу поверила, что там, за этой дверью, действительно труп? Ведь труп не мог так хорошо сохраниться. Он должен был сгнить, разложиться, в конце концов, превратиться в скелет!

Для начала из-за двери должно было ужасно пахнуть! А оттуда пахло только застарелой пылью и обойным клеем.

Так, может быть, я зря впала в панику?

Я сосчитала до десяти, чтобы немного успокоиться, и снова подошла к скрытой под обоями двери.

Открыла ее пошире и шагнула вперед.

Я оказалась в тесной и пыльной кладовке – такие кладовки еще называли тещиной комнатой. Там был сложен какой-то хлам, но я на него не смотрела.

Прямо посреди кладовки на стуле с жесткой прямой спинкой сидела женщина в вечернем платье. Красивая, нарядная, со сверкающим ожерельем на шее… Она ничуть не была похожа на полусгнивший труп и уж тем более на скелет.

Я протерла глаза. Я потрясла головой. Я подергала себя за уши – говорят, такое помогает прийти в себя.

Конечно, это был не труп и не скелет. И уж тем более не живая женщина. Это был самый обычный манекен. Из тех, которые сидят в витринах магазинов одежды.

И платье на ней было только на первый взгляд приличное – хоть и длинное, оно было сшито на живую нитку из дешевой обивочной ткани. Только при лунном свете его можно было принять за роскошное вечернее платье.

Но на шее у манекена действительно было колье. Или ожерелье – не знаю, чем одно отличается от другого.

Ожерелье было красивое – несколько крупных голубых искрящихся камней, обрамленных в золото, и в центре – особенно красивый, овальный, очень большой…

Неужели это сапфиры?

Никогда в жизни я не видела настоящих драгоценных камней и совершенно не разбиралась в них, но эти камни были очень красивые и так сверкали…

В кладовке было полутемно, свет от лампочки в комнате почти не попадал внутрь, я нашла свой телефон, который валялся у дивана, и тщательно разглядела свою находку.

Тот, кто посадил манекен на стул, постарался придать ему свободную позу. Одна рука была откинута в сторону, как будто женщина на что-то показывала, ног под платьем не было видно.

Платье, как я уже говорила, было из дешевой обивочной материи, но не разорвалось, потому что ткань синтетическая. Цвет теперь выглядел непонятным, похоже, что серый, наверное, от грязи, от многолетней слежавшейся пыли.

Вот грязи и пыли в этой кладовке было навалом. Собственно, кроме стула и манекена, там больше не было ничего. Ну пара рулонов старых обоев, банка с засохшей краской, то, что осталось от ремонта (только похоже, что ремонт этот был лет сто назад).

С потолка свисали клочья пыли, в углу была порванная коробка с обойным клеем, и он почему-то очень противно пахнул.

На голове манекена пыль лежала тонким слоем. Я сдуру дунула и тут же расчихалась до того сильно, что с манекена свалился парик. Ну да, естественно, это был парик.

Но… волосы изначально были длинные и уложены в прическу явно непрофессионально, просто в узел, и шпильки вставлены кое-как. И… похоже, что волосы человеческие.

Парик выпал у меня из рук. С другой стороны, когда не было искусственных волос, парики делали из натуральных.

Теперь я смогла разглядеть лицо манекена, оно было раскрашено очень неумело – глаза и губы… да это же обычная помада! Только пыли налипло на нее очень много.

Я нашла тряпку и стерла пыль с лица манекена.

И при этом лицо это удивительно преобразилось.

Теперь это было точно такое же лицо, как то, что я только что видела во сне.

Зеленые кошачьи глаза, карминные губы, сложенные в странную, дразнящую и в то же время умоляющую улыбку. Улыбку, в которой было что-то от капризного и обиженного ребенка и в то же время от взрослой, умудренной женщины.

И эта женщина смотрела прямо мне в душу, как будто знала обо мне что-то важное, что-то, чего я сама о себе не знала.

Что за чертовщина? Откуда взялся тут манекен, да еще такой необычный? Просто какая-то инсталляция в кладовке!

И кто все это устроил? У Витьки не спросишь, он не появится месяца три. Да, может, он и сам не знает, сто не сто, но лет сорок эта кладовка точно была закрыта. Судя по состоянию обоев с жуткими лилиями…

И я-то что тут делаю?

Я вышла из кладовки и плотно закрыла дверь. И даже фотографию повесила на место. Кстати, на ней вовсе не было красивой женщины из моего сна, там был младенец, лысый и голопопый.

Кое-как устроившись на жестком диване, я постаралась уснуть. Но не тут-то было.

Стальная рука, сжимавшая горло, не дававшая мне дышать, убралась восвояси, но сон все равно не шел. И я стала думать, как же дошла я до жизни такой, что, кроме этой жуткой квартиры, нет у меня места, где можно жить.

Как я уже говорила, жили мы вдвоем с мамой до тех пор, пока я не окончила школу.

После выпускного вечера, когда у меня зажили раны на лбу (про Митьку Шанежкина и зеркало я уже говорила), мама сказала, что она хочет меня кое с кем познакомить. При этом глаза у нее так блестели, что я сразу все поняла.

Мы встретились в небольшом кафе возле нашего дома. Этот кое-кто оказался маминым сослуживцем, то есть, конечно, бывшим сослуживцем, теперь он работал в другом месте. Звали его Федор Иванович, просто и незамысловато.

Они уже все решили и меня поставили перед фактом. Оказывается, симпатия, как удачно выразился Федор Иванович, была у них с мамой уже давно, и он решился сказать ей, открыться, только когда собрался увольняться. Он совершенно правильно догадался, что служебный роман не для моей мамы.

Это верно, никогда я не замечала за ней ничего подобного. Не звонили по телефону мужчины, не приносила она никаких подарков, ни разу не замечала я, что она особенно прихорашивается перед зеркалом.

Забыла сказать, что мама была женщиной привлекательной, но вела себя всегда очень сдержанно.

А тут… у нее так блестели глаза, она так смеялась, что я тоже улыбнулась.

Федор Иванович был крупный, шумный, не говорил, а гудел, ходил вперевалку и очень похож был на медведя. Не худого и голодного, которого разбудили зимой и выгнали из берлоги, а сытого и доброго, в общем, медведя из сказки.

Они очень скоро расписались в районном загсе, с его стороны был свидетелем старик-сосед, а с маминой – немолодая бухгалтерша с ее работы. Ну и я.

У Федора Ивановича был взрослый сын от первого брака, он имел уже жену и ребенка, но на свадьбу его не позвали. Я не спрашивала почему. Мне какое дело.

Потом встал вопрос с жильем. Федор Иванович сразу сказал мне при знакомстве, что есть у него жилплощадь – квартира покойной матери, где он живет один. Я думала, что мама переедет к нему, но она сказала, что не хочет оставлять меня одну, пока я не смогу себя содержать.

Ее новый муж согласился – места хватит.

И правда, квартира оказалась хоть и двухкомнатная, но интересной планировки. Две большие комнаты и очень большая прихожая, где стояли диван и телевизор, так что вроде бы она и гостиная.

Скажу сразу, Федор Иванович оказался вполне приличным дядькой. Он не лез ко мне с советами и нравоучениями, не ворчал, не запрещал переставлять мебель, вообще ни разу не сказал, что я живу в его квартире, говорил – в нашей.

С мамой они жили душа в душу, я к ним старалась не лезть. У меня были свои заботы – я училась.

Денег, как понимаете, у нас с мамой было немного, так что выбирать какой-то престижный вуз не было смысла. Училась я, если честно, не то чтобы на тройки, но без фанатизма. Не было у меня никаких особенных талантов и стремлений. Правда, окончила в свое время музыкальную школу.

Мне нравилось, но продолжать дальше после восьмого класса не захотела, и педагоги не советовали, сказали, что ничего особенного из меня выйти не может.

Выбрали холодильный институт, мне было все равно, но он хоть был близко к дому, а Федор Иванович обещал потом помочь с работой.

Прошел год, и они решили покупать дачу. Федор Иванович вообще любил природу, рыбалку и все такое. Иногда ездил с друзьями, но потом перестал, хоть мама его и отпускала.

Он говорил, что ему там скучно без нее, и ведь не врал, видно было, что он очень к ней привязан.

Тогда и возник вопрос о покупке дачи. Мама решила, что так всем будет лучше: они будут вместе на свежем воздухе.

«А когда Милка замуж выйдет, будет куда внуков отправлять!» – добавлял Федор Иванович.

Хороший был человек, добрый.

Мама продала нашу квартиру, они купили большой участок с недостроенным домом. Что-то случилось с владельцами, не то они уехали, не то развелись, в общем, дачу они продавали. И просили не так чтобы дорого, учитывая место – Карельский перешеек, озеро рядом и лес сосновый, чистый.

На этой даче все и случилось.

«Стоп! Не думать об этом! – приказала я себе. – Иначе снова начнется спазм».

Я встала с осточертевшего дивана и подошла к окну. На улице занимался тусклый рассвет, значит, уже не рано. Ну да, на телефоне уже десятый час. Я кое-как сполоснулась в раковине и ощутила чувство зверского голода.

Когда я ела в последний раз? Вчера утром, потому что обедать не стала. Больничный обед – это что-то особенное, хуже него только ужин. Потому что на завтрак все-таки дают кашу и кусок булки, а это съесть можно.

В общем, от обеда я отказалась в надежде поесть дома. То есть не дома, а… дома у меня нет уже давно.

Ладно, сейчас нужно срочно поесть. Плотно и калорийно. Все остальное – потом.

Как вы уже догадались, в этой квартире не было не то что еды, а даже посуды. Так что я решила выйти и позавтракать в ближайшем кафе. Пусть на последние деньги, но я должна поесть.

Я вышла из дома, предварительно заперев дверь на все замки. Странно, что дверь в этой квартире была новая и замки хорошие. Говорила Танька, что брат ее собирается ремонт делать, начал он, видно, с двери, да на том и закончил.

На этот раз я вышла через двор на другую улицу, а там были и магазины, и парочка небольших кафе да еще пиццерия. Я выбрала сетевое, довольно большое кафе в надежде, что на завтрак там будут скидки. И не ошиблась.

Народу в кафе было пока немного, в основном люди работающие, которые кофе быстренько выпьют и бегут по делам. Или с собой возьмут, некогда им с завтраком рассиживаться.

Официантка сказала, что завтраки со скидкой есть, но только большие – омлет из трех яиц, сосиски, овощи, соус.

– Давайте! – решительно сказала я. – А пока – кофе в самой большой кружке.

Пока готовили завтрак, я проверила звонки на телефоне. От Толика ничего не было. Что ж, не сказать, что я такого ожидала, но нисколько не удивилась.

Когда принесли огромную тарелку, мужчина за соседним столиком невольно присвистнул.

– Ну вы, девушка, и жрать! – тихонько сказал он.

– Отвали! – тоже вполголоса миролюбиво посоветовала я.

Он понял и отвернулся, а я принялась за еду. Через некоторое время я решила устроить небольшой перерыв. Народу в кафе потихоньку прибавлялось, мужчина за соседним столиком ушел, никто не обращал на меня внимания, и снова набежали воспоминания. Теперь я была сытая и спокойная, так что вполне могла их себе позволить. В обморок тут в зале не упаду и задыхаться не стану.

Итак, было лето, я только что сдала экзамены и предвкушала каникулы. Мама с мужем звали меня на дачу на выходные, но в самый последний момент я подвернула ногу, споткнувшись буквально на ровном месте. Лодыжка распухла, тот же Федор Иванович отвез меня в травмпункт, там сказали, что ничего страшного, наложили тугую повязку и велели ногу поберечь.

Так что о поездке на дачу не было и речи. И они уехали вдвоем на все выходные.

А утром в воскресенье, когда я спала, позвонил в дверь тот самый сосед, Викентий Петрович, который был на свадьбе свидетелем со стороны Федора Ивановича, и сказал, что я трубку не беру, так позвонили ему, потому что на даче случилось несчастье, был пожар и…

– И что? – спросила я хриплым со сна голосом.

– Кажется, все плохо, нужно ехать…

Он вызвал машину, пока его жена помогала мне собраться. Да, вот еще что, женой его была та самая немолодая бухгалтерша с маминой работы. Они познакомились на свадьбе, стали встречаться и поженились, сами над собой подсмеиваясь – мол, как молодые прямо…

На даче был полный кошмар. От дома мало что осталось, и только там я узнала, что мама и Федор Иванович сгорели в доме. Не то спали крепко, не то дверь заклинило и они не успели выскочить – никто так и не узнал.

Насчет пожара было проведено расследование, и тоже ничего толком не выяснили. Не то проводка была временная, не то взорвался газовый баллон.

Но это было потом, а тогда, когда я пробормотала, что должна была ехать с ними, но не смогла, толстый пожарный пробасил:

– Ну, девушка, считайте, что вам повезло.

Повезло? Мне – повезло?

И я начала хохотать, постепенно хохот перешел в истерику, я смеялась и не могла остановиться, потом упала на обгорелую землю, и Викентий Петрович вызвал скорую. Точнее, меня забрала та самая машина скорой помощи, которая приехала по вызову пожарных.

Врач сказал, что в сгоревшем доме ему нечего делать, пускай сразу вызывают труповозку, а меня они прихватили и отвезли в обычную больницу. А там уже обкололи лекарствами, и когда я проснулась через сутки, то случившийся в соседней палате психиатр, вызванный к старухе в маразме, осмотрел заодно и меня.

Когда я начала отвечать на его вопросы по поводу случившегося, тут-то и настиг меня спазм. Горло сжало стальной петлей, я начала задыхаться и почувствовала, что умираю. Доктор сделал укол и выписал рецепт на таблетки, но сказал, что лучше к ним не привыкать, а постараться самой справиться. В случае если начнется очередной спазм, нужно сменить позу, встать, походить по комнате. Выпить горячего чаю, поесть.

Тогда я плохо его слушала, была сонная и равнодушная, его советы вспомнила потом.

Их похоронили вдвоем, естественно, в закрытых гробах. Всем занимались люди с маминой работы, помогли соседи.

Было лето, каникулы, так что в институте никто не узнал.

Как-то не было у меня близких подруг ни в школе, ни в институте.

Два месяца я провела в квартире, ни с кем не общаясь. Соседка Тамара Михайловна приходила изредка, приносила готовую еду, пыталась меня расшевелить.

Потом кончились таблетки, и, когда я пошла в поликлинику, участковый врач сказала, что она не может продлить рецепт, для этого нужно идти в психдиспансер и вставать там на учет. И спросила, уверена ли я, что мне это нужно?

Выйдя из кабинета, я поняла, что мне это не нужно. Как ни странно, после прекращения приема таблеток мне стало лучше. Я обрела ясность мысли, ушла сонливость, голова перестала быть тяжелой и гудеть, как треснутый колокол.

Я вспомнила наставления врача и пыталась справиться со спазмом с помощью движения и дыхания. Со временем стало получаться.

К осени встал вопрос о деньгах.

До этого я просто тратила деньги с маминой карточки, я знала код. Однако счет у мамы был небольшой, так что следовало оставить кое-что на черный день.

Я ушла из института и нашла работу – секретарем в одной небольшой торговой фирме. Денег платили мало, но на скромную жизнь хватит, решила я.

На работе никто не знал о моих семейных проблемах, я не рассказывала, так мне было легче.

Жизнь протекала неторопливо и скучно. Сотрудники со мной мало общались, исключительно по делу. Я и сама не стремилась как-то сойтись с людьми.

«Время лечит, – говорила соседка Тамара Михайловна, изредка заходя меня проведать, – ты молодая, будет у тебя новая жизнь…»

И только я начала было оживать и даже купила к Новому году новое платье, как жизнь снова доказала мне, что единственное, чего у меня в избытке, – это мое потрясающее, феноменальное невезение.

Не прошло и полгода с маминой смерти, как в моей жизни появился Борюсик. То есть не в жизни, а в квартире. И не в моей, а в квартире Федора Ивановича, ныне покойного.

Началось все с письма нотариуса, которое передала мне та же соседка. Я вечно забывала проверить ящик, потому что не ждала ни от кого писем, а рекламу просто выбрасывала, не читая.

Так что соседка подсуетилась и вытащила письмо из ящика сама.

В этом письме было написано, что я должна явиться такого-то числа к такому-то времени к нотариусу… – вот фамилию его я забыла, не то Дудукин, не то Зюзюкин, но это совершенно не важно – по поводу наследственного дела.

Я недоуменно пожала плечами, а соседка забеспокоилась. Призвала Викентия Петровича, и они хором растолковали мне, что, очевидно, все дело в квартире.

По их совету я взяла в нашей жилконторе справку о прописке, паспорт, свидетельство о смерти мамы, и в назначенный день отправилась к нотариусу.

В приемной сидели двое: женщина под шестьдесят с узкими, неприязненно поджатыми губами в красной помаде и с колючим взглядом стального цвета глаз, и рядом с ней примостился мужчина, очень на нее похожий: те же узкие губы, только без жуткой ярко-красной помады, тот же колючий неприязненный взгляд, только у нее на голове топорщилась «химия», а у него была обширная лысина, которая начиналась со лба и плавно переходила в затылок.

Мужчина был вроде бы молодой, но какой-то старообразный. Ясно было, что это мать и сын.

Она сидела прямо, не поворачивая головы, он все время ерзал на скрипучем стуле. Когда у него зазвонил мобильник, он вскочил было и направился в коридор, но был остановлен на полпути командным окриком матери:

– Борюсик!

Голос звучал как хлыст, так приказывают собаке:

– Сидеть!

Борюсик послушно сел. И вскоре из динамика прозвучала фамилия Федора Ивановича, и мы трое вошли в кабинет.

Нотариус был мужчина крупный, широкоплечий, представительный, одетый в дорогой костюм, который едва застегивался на нем.

Оказалось, что у Федора Ивановича было завещание, в котором он все оставлял моей маме. Но поскольку, как объяснил нотариус, ваша мать погибла вместе с ним и не успела вступить в права наследства, то вам, то есть мне, ничего не причитается. А квартира достается прямому наследнику, то есть родному сыну, вот этому вот Борюсику.

Я, конечно, была в шоке, но больше всего поразилась Борюсику. Вот этот вот – родной сын Федора Ивановича? Замечательного доброго дядьки, говорившего ласковым басом, певшего песни в ванной, так что мама смеялась и стучала в двери – дескать, соседи будут жаловаться, что музыку слишком громко включаем.

Я опомнилась, когда осознала, что все давно уже молчат и смотрят на меня.

– Но… – пробормотала я, – а мне где жить?

– Это нас не касается, – прошипела мамаша Борюсика, то есть бывшая жена Федора Ивановича (ужас какой, как он мог на ней жениться!), – так что выметайся из квартиры в двадцать четыре часа.

Тут вклинился нотариус и сказал, что поскольку я в той квартире прописана, то имею полное право там жить. Другое дело, что жилплощадь мне не принадлежит, но пока я не выписалась, то нечего ставить условия и сроки.

При этом он смотрел только на Борюсика, так что тот потупился и пробормотал что-то насчет документов.

На том мы расстались, причем нотариус нарочно задержал эту парочку, чтобы я спокойно ушла.

Дома томилась Тамара Михайловна, она выслушала мой рассказ и покачала головой. Потом сказала, что все, конечно, плохо, но не совсем, потому что если некуда меня выписать, то я могу жить в этой квартире сколько нужно, уж как-нибудь можно договориться.

На что ее муж только хмыкнул и сказал, что если сыночек пошел в мамашу, то это будет невозможно. Борюсика-то он не знал, а про жену бывшую от Федора наслышан достаточно, он от нее сбежал в чем есть, даже вещей ему не отдала.

Вскоре выяснилось, что сосед был прав.

От дальнейших воспоминаний меня отвлек звонок телефона. Звонила некая Евгения Васильевна, директриса детского садика, что находился во дворе дома с той самой квартирой, откуда Борюсик меня благополучно выжил. Но об этом после.

Я не удивилась этому звонку, потому что еще при маме подрабатывала в садике музыкальным работником. То есть обычно просто аккомпаниатором.

Говорила уже, что окончила музыкальную школу, так что играть на детсадовском пианино немудреные детские песенки было мне вполне по силам.

Садик был частный, директриса устраивала праздники, как она сама выражалась, «на высшем уровне», платила сразу, хоть и немного, но тогда я была студенткой, любые деньги годились.

Давно я там не была, не до того было, да и адрес поменяла.

Евгения Васильевна спрашивала, не смогу ли я заменить заболевшую аккомпаниаторшу, потому что у них праздник на носу, а Мария одна не справится. Мария – это музработник, кроме этого, еще режиссер всех праздников, дирижер хора и постановщик танцев.

Приходить нужно было прямо сейчас, чтобы застать Марию, а то она потом уйдет.

Я прикинула, что никакая работа мне сейчас не помешает, и согласилась.

Мария – женщина хорошая, невредная, но по ее изменившемуся лицу я поняла, что выгляжу не лучшим образом. Она ничего не спросила, я сама сказала, что недавно из больницы выписалась.

Да… только вчера, а кажется, что очень давно…

Мария усадила меня за рояль, наскоро объяснила сценарий будущего праздника, дала ноты и убежала. А я проиграла все песенки, отметила места, где нужно остановиться, где играть потише, а где, наоборот, громко, бравурно, и решила, что справлюсь.

Праздник завтра, значит, нужно привести себя в порядок, а то директриса выскажет мне потом все, что думает.

Я еще раз пробежалась пальцами по клавишам.

В это время в комнату заглянула нянечка тетя Валя и проговорила простуженным голосом:

– Людмила, вас Евгения Васильевна просит срочно к ней зайти!

Я вздохнула, встала и отправилась в кабинет директора.

Такой срочный вызов не сулил ничего хорошего. Евгения, наша директриса, вызывала сотрудников к себе в кабинет только для выволочки. Кроме того, тетя Валя очень чутко улавливала настроение директрисы, и, если это настроение было скверное, называла того, кого звали на ковер, полным именем и на «вы».

С другой стороны, мне-то чего бояться? Ну не даст она мне работы, так и ладно, не больно-то и хотелось.

Короче, я зашла в директорский кабинет.

Евгения сидела за большим письменным столом, под портретом Чайковского, и разговаривала по телефону.

Этот стол явно был слишком велик для директора маленького детского садика, и все сотрудники считали, что Евгения купила его исключительно для повышения своего статуса в глазах персонала и клиентов, как она называла родителей наших воспитанников.

Вообще, в этой директрисе было что-то от прежних, советских еще времен, хотя по возрасту она застала их еще совсем ребенком. Но, наверное, не зря говорят, что детские впечатления – самые сильные… Это мама так сказала, она с ней во дворе сталкивалась и в садик приходила, чтобы послушать, как я играю.

Стоп! Не думать о маме! Не хватало еще начать задыхаться при директрисе.

Итак, Евгения с кем-то разговаривала по телефону, и по ее интонациям, и даже по тембру голоса, сладкому, как кленовый сироп, можно было понять, что она откровенно заискивает перед своим собеседником, точнее – собеседницей.

– Да, Виктория Игоревна… конечно, Виктория Игоревна… непременно, Виктория Игоревна… да, я к вам подошлю человека… да-да, я все поняла… прямо сейчас…

Она закончила разговор, положила трубку, подняла на меня взгляд и проговорила совсем другим голосом, в котором сладости нисколько не осталось:

– Людмила, сейчас поедешь к нашей клиентке… очень важной клиентке. У нее есть какие-то ноты. Выберешь там то, что представляет интерес, и привезешь.

– Ноты? – переспросила я удивленно. – Какие ноты?

– Откуда я знаю какие! – фыркнула Евгения. – Ты ведь умеешь читать ноты. У тебя вроде музыкальное образование.

С этим я спорить не стала, хотя директриса прекрасно знала, что я всего лишь окончила музыкальную школу. Но это давало ей возможность платить мне меньше, чем положено.

Ага, можно подумать, что к ним в садик пойдет человек с консерваторским образованием! Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка и так далее…

– В общем, поезжай, сделаешь там, что скажут. И помни, что это очень важная клиентка, – строго сказала директриса.

С этими словами она протянула мне листок с напечатанным адресом и опустила глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла из ее кабинета в полном недоумении.

Что за странное поручение?

Почему нужно разбирать какие-то ноты?

Впрочем, приказы начальства не обсуждаются. Если я откажусь, она мне работу не даст. Марию подводить неудобно, и денег совсем нету, последние в кафе отдала. А так завтра заплатят, да еще и накормят вкусно, у них всегда на праздник хорошо готовят.

Дом, куда направила меня Евгения, был старый, дореволюционной постройки, недавно отремонтированный и очень красивый – с колоннами по фасаду и двумя статуями по бокам от входа. От самого этого дома исходил аромат больших денег.

В подъезде сидел охранник, или консьерж, – уж не знаю, как его здесь называют. Это был дядька средних лет, в черной униформе, с лицом, преисполненным собственного достоинства.

Он спросил меня, к кому я иду, я назвала фамилию клиентки, он позвонил по телефону и важно сообщил, что меня ожидают.

Я поднялась на третий этаж пешком, чтобы рассмотреть лестницу, где на площадках были цветы и статуи.

Меня действительно ждали, дверь квартиры была слегка приоткрыта, и в дверях стояла молодая, ухоженная женщина с миловидным, округлым лицом.

– Меня прислала Евгения Васильевна! – сообщила я поспешно.

– Да-да, пойдемте! – хозяйка развернулась и пошла по длинному коридору, выдержанному в холодных голубовато-серых тонах, при этом она говорила озабоченным голосом:

– Понимаете, я бы не стала ничего делать, но мой муж… его покойная бабушка… она очень любила музыку и играла на пианино… и у нее было много старых нот. Я бы их просто выбросила, зачем хранить старый хлам, но муж… он отчего-то вбил себе в голову, что они, эти ноты, что-то из себя представляют. Что их нельзя просто так выбросить, что хотя бы часть нужно сохранить. Хотя бы в память о бабушке. Ну вот я и позвонила Евгении… Васильевне.

Мы подошли к очередной двери, хозяйка открыла ее и протянула руку приглашающим жестом:

– Вот, это здесь…

Комната, куда я вошла, разительно отличалась от остальной квартиры.

Все остальное, что я успела увидеть, было современное, в сдержанных тонах, ничего лишнего, сплошь стекло и металл, здесь же всюду были вышитые салфеточки, подушечки, коврики, старые кресла с потертой обивкой.

Хозяйка перехватила мой взгляд и проговорила с некоторым смущением:

– Вот в этой комнате она и жила, бабушка мужа. И все здесь было устроено по ее вкусу. Я ей предлагала сделать приличный ремонт, заменить мебель, но она не соглашалась, ей так было уютнее. Ну сейчас, конечно, мы все переделаем, но вот муж настаивает, чтобы я куда-то пристроила бабушкины ноты…

Я слушала ее вполуха и оглядывалась.

Да, все здесь было такое старое и вместе с тем такое уютное: туалетный столик с зеркалом, на этом столике были расставлены флакончики и баночки, и еще несколько фарфоровых слоников.

А потом я обернулась…

И увидела картину.

Портрет женщины.

И у меня перехватило дыхание.

Строгое, красивое лицо, высокая прическа.

Длинное вечернее платье из жесткой, чуть отсвечивающей серебристой ткани, а на шее…

Ожерелье из голубоватых камней. В центре – самый крупный, овальный камень.

Скорее всего, сапфиры.

В общем, женщина на портрете была удивительно похожа на манекен, который я нашла в потайной комнате.

Только лицо, конечно, не такое, но было ясно, что тот, кто усадил манекен в кладовке, видел этот портрет и как мог постарался, чтобы было похоже.

На какое-то время я лишилась дара речи.

Не только речи – я ничего не слышала и ничего не видела, кроме этого портрета.

Наконец до меня дошли слова хозяйки:

– В общем, посмотрите, что здесь может пригодиться.

Я с трудом отвела глаза от портрета и посмотрела на хозяйку.

Она стояла перед деревянной этажеркой, где были большой стопкой сложены ноты. Старые, пыльные, сильно потрепанные, в пожелтевших переплетах.

– Ну вы уж тут разберетесь самостоятельно! – проговорила она и вышла из комнаты.

А я снова уставилась на портрет.

Он просто притягивал мой взгляд.

Кто эта женщина?

И почему она так похожа на тот манекен, спрятанный в тайнике в моей комнате?

Этому не было никаких объяснений.

Наконец я решила заняться тем, ради чего меня сюда прислали.

Отвернулась от портрета, вытащила стопки нот из этажерки, разложила их на полу и стала пересматривать.

Ноты были, как я уже сказала, старые, потрепанные и сильно выцветшие.

Был среди них, конечно, «Детский альбом» Чайковского, куда же без него, был «Карнавал животных» Сен-Санса, сонатина Клементи, менуэт соль-мажор Баха. Больше всего было романсов, были и совсем простые детские песенки.

Я перебирала листы с нотами и все время чувствовала спиной взгляд. Взгляд женщины на портрете.

Вдруг дверь у меня за спиной скрипнула.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стоял высокий худощавый мужчина с коротко стриженными рыжеватыми волосами и светло-голубыми глазами.

– Вы кто? – спросил он удивленно.

– Здрас-сте… – проговорила я смущенно. – Я вот здесь ноты разбираю… Меня Евгения Васильевна прислала…

– Ноты? – переспросил мужчина, никак не отреагировав на Евгению Васильевну, значит, понятия не имел, кто она такая. – Да, хорошо. Я бы не хотел, чтобы их выкинули. Это ноты моей бабушки. Она очень любила музыку. Эти ноты – почти все, что от нее осталось. Ну и еще вот этот портрет… – он перевел взгляд на тот самый портрет, о котором я и без того думала.

– Кстати, а чей это портрет? – спросила я, с трудом преодолев смущение.

– Это Алина Жирардо, – ответил он и внимательно взглянул на меня. – Вы знаете, кто это?

– Нет, – призналась я честно.

– Ну да, откуда… Сейчас о ней мало кто помнит. Это оперная певица, она родилась во Франции, но большую часть жизни прожила в России. В свое время она была очень известна. Ее портрет написал художник Валерий Седов…

– Тот самый? – переспросила я с невольным уважением, вспомнив большие парадные портреты и картины в Русском музее и Третьяковке, и по-новому взглянула на портрет.

– Да, тот самый. – Он перехватил мой взгляд и усмехнулся. – Только у нас не подлинник, подлинник – это слишком дорого. Это копия, но, по-моему, очень хорошая… Она висела в комнате у бабушки сколько я себя помню. Бабушка когда-то работала в театре и рассказывала… Впрочем, это не важно.

Я видела, что он рассердился на себя за то, что разболтался с незнакомой девицей.

– А где подлинник? В музее? – задала я последний вопрос.

Как-то мне не хотелось, чтобы нас застала за разговором его жена. Еще подумает, что я с ним кокетничаю.

– Нет. Насколько я знаю, он остался в особняке, который до революции принадлежал певице…

Тут у него в кармане зазвонил мобильный телефон.

Он достал телефон, взглянул на экран и удалился, мгновенно забыв о моем существовании.

Я пожала плечами и продолжила свое занятие.

Отложила в одну стопку те ноты, которые получше сохранились, и те, которые могли пригодиться в детском саду – детские песенки и тот же «Детский альбом». Понятно, что директриса не разрешит петь с детьми это, как она выразится, старье, но будет многословно благодарить эту… как ее… Викторию Игоревну, как будто она не старые ноты, а новый рояль садику подарила. Ладно, это не мое дело.

С другой стороны я сложила те листы, что, на мой взгляд, уже никому не нужны. И в самый последний момент мне попался в руки особенно старый лист. Бумага пожелтела от времени, нотные знаки были еще вполне разборчивы, а над нотами сильно выцветшими зелеными чернилами были написаны слова на незнакомом языке – должно быть, текст песни или романса.

Вместо заголовка была нарисована картинка: птичка держит в клюве веточку, стилизованную под скрипичный ключ.

Отчего-то при виде этого листа я ощутила странное волнение, у меня даже руки задрожали.

Что это со мной?

Справившись с волнением, я положила странный лист в папку с ненужными нотами. Он ведь был совсем старый, выцветший, да и музыка незнакомая…

Тут как раз снова появилась хозяйка.

– Ну как вы здесь?

– Да, в общем, закончила… Вот это я возьму, а эти… – я показала на стопку потрепанных и выцветших старых нот, – с этими не знаю, что делать.

– Ну так вы их тогда тоже возьмите и по дороге выкиньте. У нас внизу есть бак для макулатуры. Вы ведь все равно мимо пойдете.

У меня на языке вертелся вопрос, почему в комнате у бабушки висела копия портрета Алины Жирардо. Но что-то мне подсказывало, что Виктория Игоревна понятия об этом не имеет. А если бы знала, то не сказала бы мне. С чего бы ей отвечать на такие вопросы?

А потом хозяйка проводила меня до двери, и спрашивать что-то стало поздно.

Я спустилась на первый этаж.

Где-то здесь должен быть бак для макулатуры…

Конечно, можно было спросить охранника, но я не стала это делать, потому что охранник посмотрел на меня с явным неодобрением, у него на лице было прямо написано, что он ждет не дождется, когда я покину этот дом.

И я покинула дом и направилась к автобусной остановке.

И только дома я вспомнила, что так и не выбросила лишние ноты.

Я отложила их в сторону, думая потом вынести на помойку, но тут вспомнила о том старом нотном листе, который показался мне очень необычным.

Я достала его из стопки, еще раз внимательно осмотрела. Там была нотная запись, над каждой нотной строкой выцветшими зеленоватыми чернилами были написаны слова на незнакомом мне языке. Это я разглядела и в первый раз, но сейчас я увидела еще кое-что.

В правом верхнем углу листа, как я уже сказала, был рисунок – птица несла в клюве ветку, по форме напоминающую скрипичный ключ – и написаны еще два слова.

Auline Girardot.

По-видимому, это было имя… Имя, написанное на французском языке.

И я догадалась, что это за имя.

Алина Жирардо.

Та самая певица, чей портрет висел в комнате покойной старушки, чьи ноты я только что разбирала.

Я покосилась на стену, за которой таился манекен.

Манекен, о котором я сумела ненадолго забыть, но теперь снова вспомнила и уже не могла отгородиться от мысли о его тихом, незаметном присутствии.

Как он оказался в этой комнате?

И кто такая эта Алина Жирардо?

Ну как раз на последний вопрос можно найти ответ в интернете.

Я включила поисковую программу в своем телефоне и тут же нашла несколько статей об Алине Жирардо.

Из этих статей я узнала, что Алина Жирардо родилась во Франции в середине девятнадцатого века, в семье известного музыканта и педагога, в возрасте шестнадцати лет с успехом дебютировала в знаменитой парижской опере в роли Дездемоны.

Несколько лет она успешно выступала в различных европейских театрах, но потом в ее жизни случился резкий поворот.

На концерте в Брюсселе она познакомилась с богатым русским промышленником и меценатом Никитой Холодовым.

Холодов был под сильным впечатлением от таланта певицы, кроме того, она сама ему чрезвычайно понравилась, и он уговорил ее переехать в Россию.

В Петербурге Жирардо с успехом выступала на сцене Михайловского оперного театра.

Ее принимали при дворе, знаменитый живописец Валерий Седов написал ее портрет.

Холодов купил и подарил певице исторический особняк на Малой Морской улице, так называемый дом Даламбера, где певица прожила около десяти лет, до тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда она внезапно исчезла при загадочных обстоятельствах.

– Как это исчезла? – проговорила я вслух. – Как живой человек может исчезнуть?

Я стала искать другие статьи – и нашла несколько упоминаний о безуспешных поисках знаменитой певицы.

Наконец мне удалось выяснить, что зимой тысяча девятьсот шестнадцатого года Алина Жирардо вернулась с великосветского приема, отпустила горничную и удалилась в спальню.

После этого ее никто не видел, а когда на следующий день она не поднялась в обычное время и горничная зашла в ее спальню – там не было никаких следов хозяйки и постель была нетронута.

Исчезновение знаменитой певицы взволновало весь Петербург, ее разыскивали повсюду – но безуспешно.

Никита Холодов объявил огромную награду за любую информацию о ней – но и это не принесло никаких результатов.

История показалась мне интересной, но она ничуть не прояснила ситуацию, наоборот, сделала ее еще более загадочной.

Как могла бесследно исчезнуть знаменитая певица? Как вообще может исчезнуть человек в большом, многолюдном городе, в своем собственном доме?

И как в потайной комнате жалкой зачуханной квартирки оказался манекен, похожий на ее портрет?

Ни на один из этих вопросов я не могла ответить, но тут вспомнила, что у меня есть более важные вопросы.

Месье Жак опустил крышку фортепиано и повернулся к дочери.

– Алина, я научил тебя всему, что умею, но, боюсь, это не принесет тебе счастья. Голос у тебя неплохой, но голос – это еще не все. У тебя нет темперамента, нет актерского обаяния, а без них ты не сделаешь оперной карьеры. Ну, согласись, не всем же быть примадоннами вроде великой Малибран!

Лицо Алины залила краска, но она сдержалась и промолчала.

Отец вздохнул и продолжил:

– Я упросил господина Ларю послушать тебя, но не строй слишком смелых планов. Он послушает тебя ради нашей старинной дружбы, но не обольщайся, вряд ли из этого что-то выйдет. Карьера оперной певицы не для тебя, но это не конец света. Тебе стоит серьезно подумать о замужестве, месье Леблан не раз показывал несомненный интерес. Он, конечно, намного старше тебя, но у него очень приличный дом и неплохой доход.

– Спасибо, папа. Я непременно подумаю…

Алина вспомнила их соседа, месье Леблана.

Хромой, с заметным брюшком, лысеющий, он казался ей стариком. А она мечтала о сцене, о блеске огней, о букетах, аплодисментах и поклонниках.

– Так ты сказал, что господин Ларю согласился послушать меня?

– Да-да, он ждет тебя завтра после полудня. И не забудь, он очень любит, когда к нему обращаются «господин барон».

Господин Ларю был совсем недавно удостоен баронского титула.

Он был важной персоной и возглавлял попечительский совет оперного театра. Говорили, что именно от него, а не от директора театра зависели карьеры музыкантов и певцов, в особенности – певиц.

Господин Жак, отец Алины, музыкант и педагог, имел счастье быть знакомым с Ларю в ранней молодости и каким-то чудом сумел сохранить это знакомство. И сейчас воспользовался им.

Мать очень долго выбирала подходящий наряд для важного прослушивания.

Наконец она остановилась на голубом платье, к которому подобрала скромную аметистовую брошь.

– Эта брошь здесь очень хорошо смотрится! – проговорила маман самодовольно. – Она дорого выглядит и придает тебе аристократический вид!

Алина уже собиралась выйти из дома, как вдруг ее окликнула старая мадам.

Так в их семье называли дальнюю родственницу, которая много лет жила в доме.

Старая мадам выглянула из своей комнаты и поманила Алину скрюченным от ревматизма пальцем.

Алина волновалась перед прослушиванием, но у старой мадам был такой загадочный и взволнованный вид, что Алина не удержалась и вошла в комнату старухи.

Старая мадам была похожа на огромного говорящего попугая. Старого попугая.

У нее был большой крючковатый нос, круглые выпуклые глаза, и одевалась она всегда не по возрасту ярко. Кроме того, у нее был хриплый каркающий голос.

– Что вам угодно, мадам? – осведомилась Алина, войдя в старухину каморку.

Старуха посмотрела на нее искоса, склонив голову к плечу, как любопытная птица, и прохрипела:

– Не слушай его, детка!

– Что? – удивленно переспросила Алина. – О чем вы говорите? Кого я не должна слушать?

– Отца! Он велит тебе забыть о карьере певицы, подумать о замужестве… Не сдавайся! Не отступай! Будь решительна! Тебя ждет великое будущее!

«Интересно, откуда она знает, что говорил мне папа? – подумала Алина. – Она что – подслушивает?»

– Никогда не сдавайся! – повторила старуха. – Не предавай свою мечту!

Она сделала театральную паузу и продолжила:

– Ты всегда была добра ко мне, и я тебе помогу…

– Вы?! – Алина не удержалась и бросила на старуху недоуменный и насмешливый взгляд. – Чем вы можете мне помочь?

Старуха откинула голову:

– Да, я! И не суди о людях по внешности!

С этими словами старая мадам подошла к маленькому комодику, выдвинула его нижний ящик, наполненный лоскутками и клубками ниток, запустила в него руку, похожую на птичью лапку, и выудила футляр из потертого голубого бархата.

– Возьми это, – проговорила она, протягивая футляр Алине. – Надень перед самым прослушиванием! И до этого никому не показывай! И после прослушивания тоже спрячь!

– Что это? – удивленно спросила Алина.

В это время из-за двери донесся голос отца:

– Алина, где ты? Нам пора ехать!

– Спрячь! – повторила старая мадам.

– Иду, папа, иду! – откликнулась Алина и торопливо сунула голубой футляр в свой ридикюль.

Я решила прибраться в квартире, хоть вещи разобрать и вообще как-то наладить быт. Или хотя бы попытаться.

Да… благими намерениями… Как там дальше… Это точно про меня. Потому что как только я наклонилась, чтобы расстегнуть чемодан, голову схватило такой болью, что я едва не вскрикнула. Ползком добралась до дивана и легла.

Что делать?

Да ничего, доктор в больнице предупреждал меня, что такое может случиться, и не один раз. Что на самом деле с головой у меня все в порядке – они там, в больнице, меня полностью обследовали, провели всякие процедуры вроде компьютерной томографии и нашли только легкое сотрясение мозга. Так что боли эти, как он сказал, фантомные, и все со временем пройдет.

Только нужно хорошо питаться, много бывать на свежем воздухе и не переутомляться. Очень смешно.

Однако головная боль очень скоро если не прошла полностью, то утихла. Спать не хотелось – с детства терпеть не могла спать днем, вставать я боялась, поэтому волей-неволей стала вспоминать, как же я дошла до такой жизни.

Итак, Борюсик.

Они с мамашей явились в квартиру в тот же вечер, до выходных не могли подождать. Она тут же обежала все помещения, шипя и плюясь, говорила, что квартира в ужасном состоянии, и даже пыталась фотографировать, чтобы, как она выразилась, предъявить и потребовать компенсации.

Ремонт у Федора Ивановича был хороший, но я, конечно, после того, что случилось, квартиру подзапустила. Но когда она стала трогать мамины вещи, я не выдержала… В общем, мы поругались.

Скандал вышел громкий, с привлечением соседей, и кто-то с лестницы вызвал полицию.

Полиция, как ни странно, приехала быстро и потребовала у всех документы. Я предъявила паспорт, Борюсик – свидетельство о собственности, у его мамаши не было ничего, так что полицейские собирались увезти ее в отделение. Не увезли, но предупредили, так что после скандала я ее больше не видела.

Борюсик въехал в квартиру буквально через три дня, с ним были жена и ребенок. Да-да, нашлась женщина, которая вышла замуж за этого типа, да еще и ребенка родила.

Со мной она почти не разговаривала, занималась ребенком, мальчиком лет трех, он был очень капризный. Борюсик же после скандала с полицией решил сменить тактику и начал выживать меня потихоньку, объявил мне, как говорят, войну на истощение.

Думаю, не обошлось тут без его мамаши, поскольку некоторые его поступки были явно женские.

Так, он нарочно переключал стиральную машину на сильный отжим, когда у меня там находились шелковые блузки и бюстгальтеры. После такой стирки блузки годились только на тряпки.

Также он нарочно сжег все мамины кастрюли и сковородки, подкручивая газовые горелки на максимум, так что я вообще перестала готовить дома, опасаясь, что он подсыплет либо соли, либо вообще слабительного.

Жена его Ольга больше отмалчивалась, со мной почти не разговаривала, столкнемся утром на кухне, она кивнет скупо – вот и вся беседа. Да я особенно и не настаивала, старалась как можно меньше бывать дома.

Они жили втроем в большой комнате, ребенок играл изредка в холле, но только когда Борюсика не было дома.

Соседка Тамара Михайловна, которая подрабатывала бухгалтером в нашей жилконторе, сказала, что он засыпал их там жалобами на меня. Я-де занимаю самую большую комнату (неправда), нарочно включаю музыку ночью, когда ребенок спит (вранье), и не убираю места общего пользования (полное вранье).

С ним никто не хотел связываться, ссылались на закон.

Однажды Борюсик пробовал поменять дверные замки, но Тамара Михайловна выследила мастера и позвонила мне на работу, так что я успела вовремя.

Он налил какой-то гадости в мои новые зимние сапоги, когда я неосмотрительно оставила их в прихожей ненадолго, уж очень не хотелось тащить в комнату осеннюю грязь.

Сапоги после этого никуда не годились.

Замок на свою комнату я поставила сразу по совету Тамары Михайловны, но очень скоро стала замечать, что кто-то бывает в комнате в мое отсутствие. А потом оказалось, что ломаются электроприборы, которые я держала в комнате, а потом…

В общем, долго перечислять все мелкие пакости, которые устраивал мне Борюсик.

Тут у Тамары Михайловны умерла сестра и оставила ей однокомнатную квартиру, которую соседка и сдала мне за небольшие деньги.

У мамы на счету денег оставалось совсем мало, так что я продала ее шубу, отнесла в ломбард пару золотых колец и сережки, после чего собрала кое-какие вещи и съехала из этого гадюшника, в который превратилась квартира Федора Ивановича.

Занялась собой, вернулась в институт на вечернее отделение, поменяла работу и вроде бы вздохнула свободней.

А потом я встретила Толика.

И если вы думаете, что на этом полоса моего невезения закончилась, то глубоко ошибаетесь. После небольшого перерыва все продолжалось в том же духе.

Толик был парень неплохой, непьющий, работящий и не такой грубый, как другие. Отчего-то он сразу воспылал ко мне чувствами, точнее, так говорил.

Мы встречались несколько месяцев, и он предложил мне жить вместе. То есть он жил вдвоем с мамой в трехкомнатной квартире и не собирался никуда съезжать. Я колебалась, пока Тамара Михайловна не сообщила, что внук ее собрался жениться. Я намек поняла в том смысле, что нужно освобождать квартиру.

Прикинула свои финансовые возможности и поняла, что не могу себе позволить снимать отдельную квартиру, разве что только комнату. А там можно на таких соседей нарваться, что все на свете проклянешь. Мне Борюсика хватило за глаза.

Так что пришлось мне переезжать к Толику.

Собственно, против него я ничего не имела, как уже говорила, парень он был не вредный и не жадный. Работал где-то… Вот честное слово, не помню. Вроде бы его фирма поставляла и монтировала какое-то тяжелое оборудование, поэтому Толик часто ездил в командировки. И это тоже меня устраивало… если бы не Раиса.

Раисой звали его мамашу, и в ней-то и было все дело.

Как вы уже поняли, жизнь меня не слишком баловала. Так что, вообще-то, я пессимистка.

С чего бы судьбе вдруг начать делать мне подарки, если никогда прежде такого не было? И не ожидала я от Толиной мамаши, что она встретит меня с распростертыми объятиями. Но поскольку жениться мы не собирались, то я думала, что Раиса посчитает, что таких, как я, может быть еще много, так что можно не принимать меня во внимание и не цепляться по каждой ерунде.

И тут я ошиблась, потому что Раиса встретила меня с неприкрытой враждебностью.

Надо отдать ей должное: она своих чувств никогда не скрывала, прямо говорила, что жить в квартире она мне не разрешит. Но Толик поговорил с ней весьма жестко, так что Раиса не то чтобы смирилась, но поутихла.

Нет, надо признать, она не делала мелкие гадости, подобно Борюсику, но каждое утро начиналось с ее вопроса, когда же я свалю из ее квартиры. И от Толика.

Иногда я отмалчивалась, иногда вступала с ней в перепалку. И очень быстро выяснила причины ее недовольства.

Раиса была женщина простая, как редис, и незатейливая, как грабли, так что мне не составило труда выяснить, в чем дело.

Дело было не в том, что она безумно любила своего сына и не могла видеть рядом с ним никакую женщину. Дело было в том, что у нее была близкая подруга Зинаида, с которой они были знакомы ужас сколько лет и все делали вместе.

Окончили школу, устроились на работу, жили рядом, замуж вышли почти одновременно, родили детей, Раиса – Толика, а Зинаида – Марину, и решили потом их поженить.

Очень удобно, внуки общие будут.

Одно плохо, со временем выяснилось, что дети совершенно не собираются исполнять их мечту, то есть жениться. Но упорная Зинаида не теряла надежду.

Толик на мои вопросы отвечал, что видел он всю эту женитьбу в белых тапочках, что Маринка страшнее атомной войны, но мамаша и тетя Зина уперлись рогами и ничего с ними не сделать.

Тут я поняла, что он нарочно позвал меня жить к себе, чтобы показать этим двум ведьмам, что он не намерен идти у них на поводу, что у него свои собственные планы.

Но мне-то что делать? Пока Толик был в городе, мы старались поменьше бывать дома вечерами, но, когда он был в командировке, куда мне было деться? Подруг, как я уже говорила, у меня было мало, и то не близкие.

Все же я решила, что нужно что-то менять. Толик снимать квартиру категорически отказался, сказал, что ему и так хорошо и чтобы я на Раису не обращала внимания, мол, поворчит и успокоится.

Но я решила, что меня такая жизнь не устраивает, не настолько я обожаю Толика, чтобы терпеть Раисину ругань каждое утро.

Диплом у меня к тому времени был, на работе обещали повышение, но все тянули, и я начала рассылать резюме в разные фирмы.

И через несколько месяцев открылась вакансия с очень хорошей зарплатой.

Я прошла одно собеседование, потом второе, подождала ответа и, только получив его, подала заявление на увольнение. Не могу сказать, что начальник очень расстроился, но настоял на том, чтобы я отработала положенные по закону две недели. В новой фирме с трудом согласились подождать.

Толику я пока ничего не сказала. Вот поработаю немного на новом месте, прикину свои возможности, а потом съеду.

Думаю, что проблем с ним не будет, он только рукой махнет и присовокупит, что баба с возу – кобыле легче. Он парень простой, что думает, то и говорит.

За эти две недели я прикупила новых шмоток, чтобы выглядеть прилично, посетила салон красоты – в общем, привела свою внешность в порядок.

В последний день я принесла в офис большой торт, коллеги проводили меня по-хорошему, пожелав, как водится, успехов в работе на новом месте.

Я получила расчетные деньги и документы, позвонила в новую фирму и договорилась прийти завтра.

Настроение было хорошее, завтра будет у меня новая работа, со временем – новая квартира и, возможно, – новая жизнь.

И снова я ошиблась, потому что моя потрясающая феноменальная невезучесть и тут не дала себя обойти.

Когда я подходила уже к дому, меня настигло сообщение от Толика. Он писал, что срочно уезжает в командировку на неделю. Это какая-то дыра, он даже точно не знает названия, там плохо со связью, так что увидимся через неделю.

Я еще подумала, что все к лучшему, я потихоньку буду собирать вещи, чтобы в суматохе ничего не забыть. Послала ему смайлик, и тут мобильник выскользнул у меня из рук, я наклонилась, чтобы вытащить его из сугроба, и не увидела, что с балкона третьего этажа на меня летит что-то тяжелое.

Позже выяснилось, что это цветочный ящик с остатками мерзлой земли. Был сильный ветер, и ящик сорвался с балкона и опустился мне на голову.

Удар пришелся вскользь, иначе, как объяснили мне в больнице, дело вполне могло закончиться трагично. Так что мне еще повезло, представляете?

После этих слов мне захотелось придушить доктора, но не было на это сил.

Но все это было потом, а тогда я сунулась носом в грязный снег и опомнилась только от холода. Мобильник, по счастью, оказался зажат в кулаке.

Я села со стоном и ощупала голову.

Затылок ломило от ужасной боли, но крови не было. Потом попыталась подняться, но ноги не держали.

На мое счастье, мимо шла соседка. Соседка эта была единственная, с кем мы не то чтобы дружили, но кое-как общались. Все остальные соседи меня игнорировали, подученные Раисой, она поливала меня грязью перед всеми подряд. Не думаю, что это было кому-то интересно, но соседи меня сторонились.

Кроме одной, Таньки-пьяницы, так ее звали в доме. Татьяна была женщина не то чтобы молодая, но крепкая и чересчур веселая. Выпить и правда любила и поскольку жила одна, то компании у нее собирались буквально каждый вечер. Отчего соседи, ясное дело, были недовольны. Но Танька на соседей плевала с высокого дерева, по ее собственному выражению, и делала что хотела. Меня она отличала, потому что я иногда по утрам давала ей немного денег на опохмелку. Исключительно назло Раисе.

Увидев меня, валяющуюся в сугробе, Танька радостно спросила, где это я успела так надраться, когда еще время детское, то есть и семи часов нету.

Мне было не до шуток, а поскольку Танька шла не одна, а с очередным собутыльником, то они тут же подняли меня на ноги и кое-как поволокли в подъезд.

Дальше я помню, что с трудом сняла пальто и добралась до кровати. Раиса смотрела у себя телевизор и не вышла в коридор.

Очнулась я часа через два и поняла, что со мной что-то не то. Ужасно болела голова, дико тошнило, так что я едва успела доползти до ванной. Перед глазами плясали красные мухи, на затылке прощупывалась огромная шишка.

Я не закрыла дверь ванной, и Раиса вперлась, услышав жуткие звуки. Увидев мое лицо, она заорала было, а услышав мою просьбу о помощи, ушла к себе и закрылась.

Поскольку руки тряслись и глаза ничего не видели, пришлось стучать в стенку Таньке. У них веселье было в самом разгаре, но тот самый новый собутыльник оказался отдаленно связан с медициной, а именно работал санитаром в морге.

Поглядев на меня и узнав симптомы, он авторитетно сообщил, что у меня сотряс. И лучше не ждать утра, а вызвать сейчас скорую, а то как бы хуже не было.

Услышав Танькин пьяный голос, диспетчер едва не бросила трубку, но все же приняла вызов.

Таньку совсем развезло, и вы не поверите, но возился со мной тот самый Вася из морга. Сам собрал вещи, напомнил про документы, сказал, чтобы денег взяла с собой хоть сколько-то, потом помог спустить меня вниз, когда хмурая врач, наскоро меня осмотрев, сказала, что надо срочно просветить голову. Да, голова…

Я очнулась от воспоминаний и осознала, что головная боль ушла, и похоже, что надолго. Не соврал доктор, главное – покой, тогда и таблетки не нужны.

Разбирая чемодан, я, во-первых, увидела, что все мои вещи запихнуты кое-как, то есть все буквально жеваное, а во-вторых, кое-чего не хватало, так что придется все же Раису навестить. Ни фена, ни косметики, а где все мои летние вещи? Босоножки новые купила осенью со скидкой, сумка светлая…

Завтра в детском саду праздник, и получается, что мне и надеть нечего. Я выбрала не слишком мятый пиджачок и джинсы. В этой квартире утюга, естественно, не было.

Директриса не преминет мне поставить на вид, она требует, чтобы персонал на празднике выглядел прилично, а тут джинсы…

Ничего, спрячусь за роялем.

Праздник получился отличный, уж Мария умеет все организовать. Я старалась как могла, дети пели и танцевали – в общем, в грязь лицом перед родителями мы не ударили.

Потом было угощение для детей, потом многих детей разобрали, и мы чудно посидели с Марией и воспитательницами. Готовят в этом садике отлично.

Выйдя из садика, я столкнулась с Тамарой Михайловной, говорила уже, что дом мой бывший находится рядом. Она тут же стала рассказывать, что Борюсик регулярно подает заявление на мою выписку, мотивируя это тем, что я не живу в квартире и не плачу коммуналку. Говорит, что подаст в суд.

Я только плечами пожала, и Тамара Михайловна тут же спросила, как у меня дела и что у меня с работой. Ясно, сообразила, что, раз я снова нанялась в садик, стало быть, с работой у меня полный затор.

Не хотелось посвящать ее в мои неприятности, но пришлось сказать про ящик, про больницу и про то, что я сейчас без работы.

Все-таки хорошая она тетка, не стала ахать и охать и выспрашивать подробности, а тут же сообщила, что ее невестка, то есть кем ей приходится жена внука, но это не важно, так вот, она уходит в декрет и может порекомендовать меня на свое место. Фирма самая обычная, и зарплата не так чтобы очень, но начальник не любит принимать людей с улицы.

Мне непременно нужно найти работу, иначе просто не на что будет жить! Так что я поблагодарила Тамару Михайловну и решила ехать в ту фирму прямо сейчас.

Офис этой компании находился в историческом центре, в Кирпичном переулке.

Я доехала до Невского проспекта, нашла нужное здание и вошла внутрь. Внутрь меня впустили легко, но оказалось, что место, которое освободилось после ухода сотрудницы в декрет, уже обещано кому-то знакомому. Облом!

Ну что ж, я привыкла.

Я вышла в расстроенных чувствах и шла по улице, мрачно оглядываясь по сторонам.

Тут мне на глаза попался красивый старинный дом, желтый, с белыми колоннами. Возле входа висела бронзовая табличка, сообщавшая, что этот особняк – памятник архитектуры девятнадцатого века, известный как дом Даламбера.

Дом Даламбера!

Тот самый дом, в котором прожила несколько лет Алина Жирардо! Тот самый дом, в котором она бесследно исчезла!

Чудесным образом я забыла обо всех своих бесчисленных неприятностях.

Меня охватило любопытство, мне захотелось войти в этот дом, осмотреть его… Зачем? Отчего я интересуюсь женщиной, которая жила в этом доме больше ста лет назад?

Но я никак не могу забыть про манекен, который сидит у меня в кладовке. Что это значит? Кто его туда посадил? И еще ожерелье… Откуда оно взялось?

Однако кто же меня пустит в этот дом?

Это зависит от того, что в нем сейчас находится!

Рядом с бронзовой табличкой, сообщающей об историческом значении особняка, висела еще одна табличка – побольше и попроще, которая сообщала, что передо мной Главное статистическое управление Северо-Западного экономического округа.

Вдруг им нужны сотрудники?

Чем черт не шутит?

Я толкнула дверь и вошла внутрь.

За дверью была обычная вертушка, турникет, возле которого дремала вахтерша.

При моем появлении она очнулась, широко открыла глаза и строго проговорила:

– Пропуск.

– У меня нет пропуска, – честно призналась я. – Я вообще-то насчет работы…

Тут по ту сторону вертушки возникла маленькая, худенькая и очень подвижная женщина лет сорока, с короткими черными волосами. Одета она была в черный брючный костюм с белой блузкой, и благодаря этой черно-белой гамме и удивительной подвижности напоминала сороку.

Она взмахнула руками, как крыльями, и протрещала неожиданно тонким голосом:

– Ты насчет работы, да? Насчет работы? Так это ты, наверное, от Беллы Леонидовны… Она обещала мне кого-то прислать, а Белла Леонидовна – это такая женщина, если она обещает, то она непременно делает, непременно… Так ты от Беллы Леонидовны, насчет работы?

– Да, насчет работы! – честно ответила я, воспользовавшись коротким перерывом в сорочьем монологе.

– Вот, я же говорила, Белла Леонидовна – это такая женщина, она никогда не подведет! Не подведет никогда! Если она обещала, что пришлет кого-то, так непременно пришлет…

С этими словами она повернулась к вахтерше и протрещала:

– Пропустите девушку, пропустите, она к нам пришла от Беллы Леонидовны!

– Не знаю никакой Белки Лимонадовны! – проворчала вахтерша. – Должен быть пропуск, иначе мне от начальства попадет.

– Будет пропуск, мы его быстренько оформим, раз ее Белла Леонидовна прислала, никаких проблем, мы оформим, и будет у нее пропуск, а сейчас вы ее так пропустите, пропустите так, и скажете своему начальству, что я распорядилась!

Вахтерша нажала кнопку, и я прошла через вертушку. Думаю, на вахтершу подействовали не слова сороки, а ее напор.

Сорока подхватила меня под локоть и потащила по коридору, не переставая стрекотать:

– Нам как раз сотрудник нужен, нужен непременно сотрудник, я так и сказала Белле Леонидовне, что нам нужен новый сотрудник, а она сразу мне пообещала кого-то прислать, вот и прислала тебя, она всегда присылает, если обещает.

Пройдя по коридору первого этажа, мы подошли к парадной мраморной лестнице и начали подниматься по ней.

И тут я увидела впереди, там, где лестница раздваивалась, картину.

Это был женский портрет.

Точно такой, какой я недавно видела в квартире, где разбирала старые ноты.

Та же самая женщина в вечернем платье из серебристой парчи.

Та же высокая прическа, то же красивое, выразительное лицо…

И то же ожерелье с синими камнями на шее.

Теперь я знала, кто изображен на этом портрете: певица Алина Жирардо. И если там была копия, то здесь висит оригинал, сказал же мне хозяин той квартиры, что оригинал находится в доме Даламбера.

Я невольно остановилась, заглядевшись на портрет.

Здесь, на этом портрете, Алина Жирардо показалась мне интереснее и выразительнее, чем на первой картине. В ее лице ощущались жизнь и одухотворенность.

Моя провожатая оглянулась, увидела мое лицо и проговорила, явно довольная эффектом:

– А, увидела картину? Картину, значит, увидела? Понравилось, да? Понравилась картина?

– Это ведь Алина Жирардо… певица…

– Да, она! – женщина с интересом взглянула на меня: – Знаешь, да? Ты знаешь, кто это? Ну да, тебя ведь Белла Леонидовна прислала, а она абы кого не пришлет! Она ведь, певица эта, в этом доме жила! Долго жила, много лет.

– Десять лет… примерно.

– Ну да, ну да! Ты знаешь… А потом исчезла, пропала! – Сорока сделала большие глаза. – Вечером была, а утром раз – и нет! Прямо как будто испарилась!

– А это ведь подлинный портрет? Работа Валерия Седова?

– Да, конечно, подлинный, а как же! Подлинный, настоящий, само собой! Валерия Седова, а кого же еще! Ну ты разбираешься, оказывается!

– Очень ценный, наверное?

– А как же! Еще какой ценный! Дорогой очень, само собой, ужасно дорогой, прямо дорогущий!

Мы пошли дальше, поднялись на второй этаж и проследовали по коридору.

Наконец моя провожатая остановилась перед дверью, на которой была табличка: «Отдел предварительного учета».

– Вот здесь наш отдел, – сообщила она, открывая дверь. – Здесь, значит, отдел наш, и ты, значит, будешь тут работать.

Я вошла в комнату.

Здесь стояли десять или двенадцать столов, за каждым столом сидели сотрудницы, в подавляющем большинстве женщины. Все они сосредоточенно работали на компьютерах.

Тут я впервые задумалась, что мне предстоит делать.

Я ведь совершенно не разбираюсь в статистике!

Видимо, моя спутница задумалась о том же и спросила:

– А у тебя образование какое? Какое у тебя образование? Какое-то у тебя ведь есть образование?

Этот вопрос меня смутил. Я уже говорила, что окончила холодильный институт. Вряд ли это образование котируется в стенах статистического управления.

Я замялась и неуверенно произнесла:

– Образование у меня высшее… высшее техническое…

– Высшее? – переспросила сорока. – Высшее – это хорошо! Нам как раз нужен офис-менеджер, ты справишься, я думаю… Почему же не справишься? Справишься… с высшим образованием.

Офис-менеджер… Попросту секретарша. Ну, в конце концов, почему бы и нет? Работа мне нужна до зарезу, и выбирать в моем положении не приходится. И, возможно, я смогу тут кое-что узнать про Алину Жирардо.

Вот не спрашивайте, за каким чертом мне все это нужно. Хочу – и все!

– Значит, сейчас иди к Нелли Петровне, это начальник отдела кадров, – трещала сорока, – Нелли Петровна, у нее оформишься и завтра выходи на работу. Скажешь ей, что я тебя послала.

– Вы? А как вас зовут?

– А ты не знаешь, да… Откуда тебе знать… Я же тебе не сказала… Меня зовут Ифигения. Это родители меня так назвали. Так и скажешь Нелли Петровне – меня Ифигения прислала. Оформишься у нее и прямо завтра можешь на работу выходить.

– А где у вас отдел кадров? – спохватилась я.

– А это ты сейчас выйдешь в коридор и иди сразу по коридору налево, там будет лестница, поднимешься по ней и снова налево, и вот третья дверь будет как раз отдел кадров… То есть это я перепутала с плановым отделом, а тебе ведь нужен отдел кадров, значит, после лестницы надо не налево, а направо… И не третья дверь, а вторая.

– Направо? – переспросила я, пытаясь запомнить инструкцию. – Вторая дверь? Не третья?

– Направо, направо, точно направо! И дверь вторая, какая же еще? Конечно, вторая! Тебе ведь в отдел кадров нужно!

Тут ее кто-то окликнул, и сорока упорхнула, оставив меня в недоумении.

Я вышла в коридор, вспоминая ее инструкцию.

Так… сначала она велела идти налево…

Я прошла немного и действительно увидела лестницу, ведущую наверх.

Поднялась по ней и на лестничной площадке замешкалась.

Куда она велела идти? Сначала сказала, что налево, но потом передумала и велела идти направо. Уверенно так…

Я повернула направо.

Коридор, в котором я оказалась, был узкий и полутемный. Я шла по нему, вспоминая инструкцию.

Мне нужна вторая дверь…

Вот первая…

Я не успела поравняться с этой дверью, как она приоткрылась, и оттуда выплыла женская фигура.

Именно выплыла – мне показалось, что она не переступает ногами, а просто плывет над полом.

Как я уже сказала, в коридоре было почти темно, и я толком не разглядела эту женщину, увидела только длинное платье и высокую прическу. И услышала шорох шелка.

Женщина выплыла на середину коридора, остановилась и повернулась ко мне. И протянула в мою сторону руку. А потом поднесла палец к губам, словно призывая к молчанию.

Но я и без того молчала, у меня горло перехватило от страха.

А таинственная женщина отвернулась, пересекла коридор и исчезла на другой его стороне.

Я еще несколько секунд стояла как памятник самой себе, наконец ожила, шагнула вперед и посмотрела на то место, где исчезла таинственная незнакомка.

Там была дверь, но она была заперта.

Я перевела дыхание, сделала еще несколько шагов в прежнем направлении и остановилась перед следующей дверью.

Это была как раз та самая вторая дверь, про которую говорила мне Ифигения.

Я толкнула эту дверь и вошла внутрь.

Я оказалась в просторной и светлой комнате, заставленной комнатными цветами.

Горшки с цветами стояли на подоконниках и на столах, на тумбах и специальных подставках.

Здесь была герань всевозможных цветов и оттенков, был большой фикус, а также декабрист, точнее, два декабриста – розовый и белый, оба просто усыпаны цветами.

Здесь сидели три женщины, чем-то неуловимо похожие друг на друга.

Ну, во-первых, все три были довольно полные, круглолицые и румяные. Во-вторых, все три пили чай с печеньем и шоколадными конфетами.

Правда, были между ними и существенные отличия. Одна была блондинка, другая – брюнетка, третья – шатенка.

Все они повернулись в мою сторону, и одна из них, блондинка, та, что была ближе к двери, проговорила:

– Ты что такая бледная?

Вторая, брюнетка, подхватила:

– Да на тебе просто лица нет!

Третьей высказалась шатенка:

– Ты будто привидение увидела!

Я не знала, что ответить, и тут блондинка продолжила:

– Правда, что ли, увидела?

Она обернулась к своим коллегам и сочувственно проговорила:

– Наверное, она увидела ее…

– Ты сядь, – предложила брюнетка, показав мне на свободный стул. – Тебе посидеть надо. Первый раз все пугаются.

Я послушно села – меня ноги не держали.

Шатенка тут же поставила передо мной большую чашку с красивым красным петухом, блондинка налила чай, а брюнетка протянула вазочку с печеньем.

Я сделала большой глоток, и ко мне вернулся дар речи.

– Я там, в коридоре, видела женщину… женщину в длинном, до полу, платье!

Три грации переглянулись:

– Точно, это она.

– Кто – она?

– Да хозяйка здешняя… певица… Алина… она часто здесь появляется. А что она делала?

– Она прошла по коридору и скрылась за дверью, которая напротив вашей комнаты. А дверь-то запертая…

Брюнетка таинственно понизила голос и проговорила:

– Она как раз в той комнате пропала!

– Пропала? – переспросила я.

– Ну да… Там была ее спальня, она туда вечером вошла – и все! Больше ее никто не видел!

– Больше никто! – подтвердила блондинка.

– А главное, – снова заговорила брюнетка тем же таинственным голосом, – вместе с ней пропало ожерелье…

– А, да, ожерелье ведь тоже пропало! – подхватила шатенка, округлив глаза.

– Какое ожерелье? – переспросила я, насторожившись.

Перед моим внутренним взором возникло голубое ожерелье на шее манекена. Неужели то самое ожерелье?

– А, она ведь не знает про ожерелье! – воскликнула блондинка с непонятной радостью.

– Понятия не имею, – на всякий случай соврала я.

– Ну да, откуда ей знать, – поддержала ее шатенка, и обе повернулись к брюнетке:

– Расскажи ей, Оксана!

Брюнетка приосанилась, села поудобнее и заговорила хорошо поставленным голосом:

– У нее, у Алины, было очень дорогое ожерелье.

– Бриллиантовое! – выпалила шатенка.

– И ничего не бриллиантовое! – возразила брюнетка. – Не знаешь – не говори! Не бриллиантовое, а сапфировое! Сапфиры – такие синие камни… Ей его то ли подарил богатый поклонник, то ли оно было фамильное, вот уж чего не знаю, того не знаю. Только ожерелье это было немыслимо дорогое. Говорят, оно стоило не меньше, чем сам этот дом. Какие-то большие миллионы…

– Это если тогда оно миллионы стоило, так сейчас вообще страшно подумать сколько! – не удержалась блондинка.

Брюнетка взглянула на нее неодобрительно и продолжила:

– И она всегда его надевала на сцене… Говорила, что оно у нее счастливое.

– А что, – вмешалась в монолог шатенка, – может, и правда счастливое. У меня вот есть такой брелок, с совой, я его как возьму с собой, так непременно что-то удачное в магазине куплю. В прошлом году платье красивое с большой скидкой… Вы ведь помните это платье, светло-коричневое?

Брюнетка посмотрела на подругу с непередаваемым выражением. Та осеклась и замолчала. Брюнетка продолжила:

– Значит, у нее было то ожерелье, очень дорогое. Его так и называли – ожерелье Жирардо… Так вот, когда она, Алина, пропала, тут же, конечно, набежали наследники. То никого не было, она была прямо сирота, а тут сразу появились какие-то четвероюродные племянники. И стали между собой разбираться. А про то ожерелье все знали.

– Ну, конечно, знали, если она его на каждый спектакль надевала! – вставила реплику шатенка. Брюнетка обожгла ее взглядом и снова заговорила:

– Так вот, стали искать это ожерелье – а его нигде нет. Конечно, сразу подумали на слуг, допросили их, обыскали, но ничего не нашли. Ну и подумали, что оно так с хозяйкой и пропало.

Но кое-кто думал, что это ожерелье где-то в этом доме спрятано, и искали его. Прямо весь дом перерыли, но так и не нашли! А потом уж революция случилась, Гражданская война, в доме этом чего только не было: и клуб военных моряков, и ЧК, и морское училище. Но разговоры про то пропавшее ожерелье никогда не прекращались, и все, кто в этом доме находился, пытались его найти. Особенно, конечно, курсанты морского училища старались, те прямо чуть не по кирпичику дом разобрали – и ничего!

– Надо же, как интересно… – проговорила я. – Прямо приключенческий роман.

– Да, роман! Настоящий роман!

Тут спохватилась шатенка:

– А ты к нам по какому делу? И из какого ты отдела? Мы тебя раньше что-то не видели.

– Да я здесь первый раз, пришла на работу устраиваться. Вот меня и отправили в отдел кадров. Это ведь здесь?

– Нет, что ты! – три грации переглянулись. – Это не отдел кадров, это бухгалтерия.

– Да? Надо же, значит, я перепутала… Или она мне неправильно объяснила…

– Она? Кто она?

– Ифигения. Это она меня сюда направила.

– Ах, Офигения! – Три грации снова выразительно переглянулись. – Она всегда все путает. Потому что очень много болтает. Вечно стрекочет, как сорока.

«Точно, – я наклонила голову, чтобы дамы ничего не заметили, – небось, сплетницы такие, живо донесут этой Ифигении, что я над ней смеялась».

– А отдел кадров с другой стороны коридора, – наставляла меня брюнетка. – Третья дверь по правой стороне. Но ты, прежде чем туда идти, сперва чай допей. Тебе там силы понадобятся!

Я допила чай с печеньем, поблагодарила трех граций и пошла в отдел кадров.

На этот раз я нашла нужную комнату.

В этой комнате сидела за столом женщина с острой крысиной мордочкой, в костюме нежно-крысиного цвета и с волосами цвета «баклажан», собранными в тугой узел.

Подняв на меня глаза, она строго процедила:

– По какому вопросу?

– Я к вам на работу пришла устраиваться.

– На каком основании?

– На каком? – я растерялась. – Какое должно быть основание? Вы ведь Нелли Петровна?

– Допустим, я Нелли Петровна. А вы кто такая и кто вас сюда направил?

– Ах это! Меня Ифигения направила. Сказала – иди к Нелли Петровне и скажи, что от меня.

– Ах, Ифигения… – моя собеседница как-то скривилась, то ли улыбнулась, то ли поморщилась. – Так бы сразу и сказали… Значит, вы в ее отдел пришли?

– Ну да.

– Трудовую!

– Что? – переспросила я.

– Трудовую книжку! – она протянула руку.

– Ах, вы знаете, – залепетала я, – я трудовую книжку не взяла… Забыла… Вот мой паспорт…

Я протянула ей паспорт, который носила с собой, потому что боялась оставить его в квартире. Кстати, трудовая книжка осталась на прошлой работе, мне нужно было зайти за ней еще неделю назад. Совсем забыла с этой больницей.

Кадровичка снова скривилась, однако взяла паспорт двумя пальцами, как дохлую мышь, брезгливо перелистала его и проговорила с крайним неодобрением:

– Что же вы так, Людмила Сергеевна? Как же можно без трудовой книжки приходить? Вы же взрослый человек! Ну ладно, раз уж вас Ифигения прислала, я вас условно оформлю, но вы мне трудовую непременно принесите.

– Да, непременно принесу… – Я кивнула головой и прижала руки к сердцу.

– И обязательно на этой неделе! – продолжала Нелли Петровна. – Иначе у вас будут неприятности!

Да, правы были те трое из бухгалтерии, эта Нелли Петровна слону и то нервы измотает, так что он убежит далеко в джунгли. Она еще долго что-то выговаривала мне занудным голосом, а я так много кивала головой, что чуть шея не отвалилась.

Наконец она меня отпустила, и я бодро побежала к выходу. Хорошо бы, конечно, заехать в бывший офис уже сегодня, может, там еще какие-то деньги мне причитаются.

Я шла и шла по длинному коридору и сообразила, что никогда здесь не была. Кажется, я снова не туда повернула… Ах да, нужно же спуститься ниже этажом… Но где тут лестница?

Как назло, в коридоре не было ни одной живой души. Ах да, у них тут трудовая дисциплина, все сидят за своими столами как пришитые. Но мне-то что делать? Где искать выход? Хоть бы стрелочки нарисовали, как в магазине!

Впереди мелькнула тень и пропала за углом.

– Стойте! – я бросилась следом. – Подождите! Скажите, как мне найти выход?

Когда я добежала до поворота, оказалось, что там просто ниша с красивым овальным окном до потолка. И на фоне окна стояла женщина… Ну да, та самая, в длинном серебристом платье, та же высокая прическа, как на портрете.

Алина Жирардо, то есть ее призрак.

В первый раз, увидев призрака, я онемела и застыла от страха. Но раз дамы из бухгалтерии сказали, что этого призрака многие сотрудники видели, значит, бояться мне нечего.

Я немного потопталась на месте и, сама себе удивляясь, сказала тихонько:

– Здравствуйте, мадам Жирардо! Как поживаете?

Разумеется, призрак мне не ответит, но нельзя же стоять столбом и пялиться.

Бесплотная женщина положила руку на шею и чуть потянула за ожерелье, как будто оно ей жало или натирало. Вот интересно, разве призраки могут чувствовать такие вещи?

– Не подскажете ли, как мне найти выход? – продолжала я самым светским тоном.

А что оставалось делать? Если призрака никакого нет и мне все привиделось – ну подумаешь, сама с собой разговариваю. Кому какое до этого дело? Может, у меня с головой проблемы, вот как раз и справка из больницы есть.

Призрачная женщина вдруг поднялась в воздух и начала таять, но перед этим сделала рукой жест, который можно было трактовать: сначала налево, потом направо.

После этого она пропала, а мне ничего не оставалось, как последовать ее совету. По коридору я пошла налево, потом свернула в боковой коридор направо (как я раньше его не заметила), и вот она, лестница!

Дальше было все просто. Я сразу спустилась на два этажа и оказалась в главном коридоре, там уже мелькали сотрудники.

А вот и парадная лестница.

Я снова остановилась, чтобы поглядеть на портрет. На этот раз сорока-белобока по имени Ифигения не стрекотала и не дергала меня за руку, так что я разглядела все подробности.

Женщина на портрете сидела в кресле и смотрела прямо перед собой. Одна рука ее лежала на подлокотнике, вторая опиралась на небольшую колонну, при взгляде на которую в голове всплыло забытое слово «консоль». Вот только не спрашивайте, откуда я его взяла, сама не понимаю.

Зато я поняла, отчего у манекена в кладовке рука как-то странно висит в воздухе. Ну да, там нет этой самой консоли.

Консоль была разрисована сложными диковинными узорами. Вообще, не только сама Алина Жирардо, но и фон на портрете был очень красивым.

Я оглянулась по сторонам и тихонько сфотографировала портрет. Отчего-то мне хотелось иметь его у себя. И сравнить еще раз с копией, которую я тоже сфотографировала, улучив минутку, разбирая старые ноты в богатой квартире.

Вдалеке послышалось стрекотание Ифигении, вот она точно на рабочем месте не сидит, все время по коридорам бегает. Так что я скатилась с лестницы и проскочила вертушку, прежде чем вахтерша успела спросить, дали мне пропуск или нет.

Прежде чем пройти в парадную гостиную, где ждал ее господин Ларю, Алина задержалась в приемной и достала из ридикюля щеточку для бровей.

В сумочке она заметила голубой бархатный футляр.

Ах, ну да, это то, что всучила ей старая мадам.

Алина совсем забыла об этом.

Футляр случайно открылся, и внутри что-то сверкнуло, вспыхнуло холодным голубым сиянием.

Алина открыла футляр шире и увидела сапфировое ожерелье удивительной красоты.

Откуда это у старухи?

Она не удержалась и надела сапфировое ожерелье, взглянула в большое зеркало.

Сияние голубых камней преобразило ее… Из зеркала на Алину смотрела не скромная провинциальная девушка, но зрелая, величественная красавица, настоящая королева.

Только материнская брошь совсем не смотрелась рядом с чудесным ожерельем. Алина отцепила брошь, сунула ее в ридикюль и проследовала в гостиную.

Господин Ларю оказался маленьким кругленьким человечком с густыми бровями и двойным подбородком. Он окинул девушку оценивающим взглядом, и брови его удивленно поползли вверх.

– Так вы, милочка, дочка старины Жака? – промурлыкал он, как сытый кот. – Старина не говорил, что у него такая очаровательная дочь! Что ж, послушаем, как вы поете.

– Да, господин барон!

Для этого прослушивания Алина подготовила арию Дездемоны из оперы Россини «Отелло». Отец долго работал с ней над этой арией и под конец остался доволен, ему показалось, что в этой арии его дочь смогла выгодно показать свой голос.

– Правда, тебе не хватает страсти, – добавил он под конец, – но с этим ничего не поделаешь. Подлинная страсть, она приходит только с годами…