Читать книгу: «Но свет в домиках горит»

© Наталия Осташева, 2023

ISBN 978-5-0056-4983-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

#скзчк

Автобиография

Еще маленькой девочкой я мечтала о Сыктывкаре. Мои ровесники возились в песочнице, роя подземные ходы, строили ведрами небоскребы, а я мечтала о Сыктывкаре. Волшебная выдуманная страна манила меня своей неизвестностью.

Я видела ее во сне, я плакала о ней на переменах, я путала тригонометрические формулы, видя в каждой разобранный Сыктывкар, я делила это слово на слоги. Господи, как же прекрасно оно звучало: Сык-тыв-кар. Кажется, на каждую произнесенную «ы» в катакомбах песочниц улыбался потерянный хомячок.

Я окончила школу с деревянной медалью и одной тройкой по географии. Не было дня, чтобы я не думала о Сыктывкаре – моей далекой мечте, до которой, как мне казалось, никогда не добраться.

В техникуме, куда меня взяли за красивую улыбку, я проектировала железные дороги и стала очень сильной. Это помогло мне устроиться в бригаду стрелочников с графиком работы два через два. Коллектив у нас был хороший, дружный. Мой сменщик Емельян готов был слушать бесконечно волшебные сыктывкарские сказки про коней и царей, мальчика в золотых башмачках и синеватого носорога, удочку-арку и веселый кисель, чугунный флюгер и месяц-плаксу, ласточку-обжору и шестнадцать секунд восторга.

Случались дни, когда поезд на Воронеж срезал через лес, и работы почти не было. Тогда мы садились в кресла-качалки, и Емельян просил: «Расскажи ту историю о гнутых подсвечниках». И я рассказывала – про фитилька-зануду, неподвижную зажигалку и красный закат над Сыктывкаром.

Макушки деревьев перед нами тоже полыхали, а потом незаметно включались звёзды. «Интересно, – думала я, – есть ли у волшебных жителей моего Сыктывкара такое же небо? Замыкается ли Волопас над их головами? Каким цветом отливают Волосы Вероники?» И тогда Емельян тряс меня за плечо, и мы шли до маршрутки.

Начало

Один разгадыватель древних табличек, раскопав древнюю табличку, так устал ее разгадывать, что соединил фигуру по точкам и закопал всё обратно – чтобы следующим ребятам было попроще.

Так повторялось из десятилетия в десятилетие: все пытливые умы по чуть-чуть приближались к разгадке (один даже распознал слова «синий» и «разгаляндаться»), но очень быстро бросали, потому что картошка сама себя не посадит, да и жена изо всех окон кричит, кочергой машет.

И когда через тысячу лет криптограф-дачник проходил по участку, постукивая побеги чеснока детской лопаткой, он нашел окаменелого крота XI века с флешкой на шее.

Захотел флешку снять, сдвинул камень, развернул, потянул, дунул, плюнул, тут-то всё и пропало.

Серафим

Ребята во дворе звали ее тетя Глока. Никто уже не помнил, лингвистом она была или стрелком, а сама она никому ничего не рассказывала.

Однажды вечером мы зашли к ней за макулатурой, и она попросила достать с верхней полки старинный семейный альбом.

– Нет-нет, – запротестовали мы, но просьбу выполнили.

Тетя Глока присела на скрипучее кресло, быстро перевернула несколько тяжелых страниц и задержалась над пожелтевшим снимком.

– Ну всё, нам пора, – сказал Серафим, и мы засобирались.

Серафим – это я.

Время

И тут кто-то поднял руку и произнес: «Можно выйти?»

А новый учитель спросил: «Фамилия?»

И ученик ответил: «Моя фамилия Время. Первая – „В“».

На следующий день, через день и еще несколько недель в журнале напротив единственной фамилии на «В» стояли «н».

А потом все забыли, что такой ученик вообще когда-то был.

Мой вертолёт

Когда Олимпийский Мишка скрылся где-то в облаках, и все вытерли слёзы, брат сообщил мне обыденным тоном, что, во-первых, мишки не летают, а во-вторых, раз уж этот умудрился улететь, он уже давно зацепился за вертолёт и его разорвало. Что большие его уши замерзли где-то на севере, лапы упали в океан (одна в Тихий, другая – в Индийский, третья – в какой-то еще, он точно не решил), а всё остальное разлетелось куда попало. Брат что-то продолжал говорить, добавляя живописных подробностей про рассвет над чукотским посёлком, глаз-пуговицу, примерзший к чуму, и маленькую девочку в унтах, которая учила чум моргать, – но мне уже хватило: я живо вообразила разлетающиеся во все стороны фрагменты Мишки, красивый ремешок на вертушке, улыбающегося летчика в кабине – и горько заплакала.

Это я́ потом раскладывала всех своих медвежат на полу и пересчитывала им лапы. Это моя огромная детская слеза пробегала по трибуне. Это я подсказывала Льву Лещенко слова, чтобы он обманывал друзей нежностью в сердце. Я знала, что не будет никаких новых встреч.

Это был мой вертолёт.

Костюм смартфона

– А хотите, – сказал он, – я познакомлюсь с девушкой в костюме смартфона? Она ходит туда-сюда у нашей станции и раздает цветные флажки.

И познакомился.

Они гуляли целый вечер и половину ночи, ходили на танцплощадки, выставки поделок из глины, в аквариум с морскими ежами, на улицу с газовыми фонарями, лепили снежных баб, заматывали клюшки цветными изолентами, сплющивали монетки на рельсах, перебегали дорогу в неположенных местах, сидели на крылечке магазина кожзама, называли мультгероев на скорость и плевали с моста, нюхали карри на заднем дворе индийского ресторана, покормили трех собак и научили орлёнка летать, рассказывали прохожим анекдоты, кричали, хохотали, пели, плакали, догоняли, вскакивали, играли в «бояр» и «вышибалы»… Господи, да он никогда не был так счастлив!

И когда ушла последняя электричка, кончились деньги, шутки и еда, он пригласил её к себе.

– Ну, снимай уже свой костюм смартфона, – улыбнулся он и протянул плечики.

– Это не костюм, – сказала она и заплакала.

Дом с окнами на воду

Вы не знаете, как «вертолетики» ясеня падают откуда-то сверху мимо одиннадцатого этажа? Бывает, сформулируешь такой вопрос мирозданию, и сразу в сторону двенадцатого вылетает идеальный кленовый лист. А через пару минут еще один, а потом еще, а потом целые ветки, вязанки хвороста, юные деревья, посаженные этой весной; вековые дубы, гаражи, пятиэтажки, дома П-3М, П-44Т, две школы, футбольные ворота и здание районной управы. Организованным клином с красным мазерати во главе поднимаются машины и парочка электросамокатов, потом высоту набирают маленькие горки, турники, беседки с детских площадок, подъемный кран с балочной стрелой, двенадцать урн и мачтовая вышка. А после, буквально через сорок три минуты, в окне появляется безупречная линия горизонта, перед которой где-то очень далеко проступает океан.

Всегда хотела дом с окнами на воду.

Липлый

И когда утром, не рано и не поздно, я шла по щедро протоптанной в новом снегу тропинке – уже пустой до следующего потока, но с белыми высокими берегами, – на противоположном конце появилась одинокая старушка. Ни одного человека не было вокруг: дети еще не высыпали на прогулку с новыми лопатками, бегуны и собачники отдыхали после утренней пробежки, парни в оранжевых жилетах грели где-то уши в шапочках-петушках. И только старушка шла мне навстречу по узкой тропинке, срезающей путь к метро.

Расстояние стремительно сокращалось, моя скорость была в два раза больше, и я думала только о том, что быстрым шагом дойду за четыре с половиной минуты против шести – обычным. Особенно – когда холодно.

Почти поравнявшись со мной, старушка неожиданно остановилась и протянула сложенный вчетверо листок. «Прочитай, деточка, – сказала она, – потом прочитай». И я, не сбавляя шага, ответила: «Спасибо, прочитаю».

Почти у метро я оглянулась: тропинка была пуста, только у самого большого сугроба стояла потерявшаяся во времени «паутинка» с площадки моего детства.

На крыше ближайшей пятиэтажки появились ребята в оранжевых жилетах и начали сбрасывать снег. В одном из окон залаяла собака. Из подъезда выбежал мальчик лет трёх, сгреб голыми руками снежок с капота простоявшей всю ночь машины, подбросил вверх и с восторгом прокричал: «Бабушка! Бабушка! Он липлый… Липлый!»

Но никакой бабушки не было.

Ласточка-обжора

Ласточка-обжора летала очень низко, просто потому что выше не могла. Люди верили в дождь и каждый раз удивленно смотрели на небо, на ласточку, на небо и снова на ласточку. Ласточка-обжора старалась выбирать пустые дороги и быть незаметной, но бывали дни, когда не хватало сил на шестикилометровые крюки, и тогда она, тараня икры горожан, пробиралась коротким путем к заброшенному кинотеатру, где в полутора метрах от пола в перископе автомата «Морской бой» было ее мягкое ленивое гнездо. Из последних сил карабкалась она туда и засыпала, как мертвая.

Тетя Нина, которая убиралась в кинотеатре с 1974-го года и которой забыли сказать в 1992-м, что объект заброшен и не откроется уже никогда, приходила каждое утро, тщательно мыла полы, протирала пыль с винтовок «Снайпера», стекло автомата-вруна, скребущего щупальцами дно; видоискатель «Морского боя». И всякий раз удивлялась, находя на полу мертвую птицу. Она выносила ее на улицу, и, ковырнув шваброй клумбу, клала ласточку в углубление, слегка присыпая землей.

Каждый день где-то в полвторого ласточка-обжора просыпалась по будильнику в окружении ромашек и маргариток, клювом в земле, и не могла понять, где ее корабли и торпеды. От стресса много ела, всё хуже летала и однажды вечером забыла дорогу домой.

Следующим утром уборщица тетя Нина не пришла на работу. В обед начался дождь и шел неделю. О кораблях больше никто не вспоминал.

Молодость и панк-рок

Вроде нормально всё было, но тут в темноте переулка меня догнала возникшая из ниоткуда женщина подозрительного вида – платье в пол, шушун, шапка-труба, брови-ниточки, золотая фикса и браслет силиконовый «Молодость и панк-рок».

И только я успела подумать, что опять в секцию акробатики или кружок ревнителей благочестия будут заманивать (реже я притягиваю только наперсточников, цветочную базу номер один и последователей Фу Шо Хюиня), как женщина-труба включила звук:

– Эй… – зашипел шушун.

Я продолжала идти, ведь в школе меня учили на «эй», свист и шипение не оборачиваться.

– Девушка! – зашептало привидение, цепляясь шпорами за бордюр.

Я сделала вид, что я не девушка, а, например, батончик «Марс», огнетушитель или вывеска «Пельменная».

– Подождите! – не поверили в пельмени брови-ниточки.

Я завращала на руке воображаемый горящий обруч и представила, что я гимнаст-дрессировщик или преподаватель аэробики в начальных классах.

– Я просто хотела спросить! – задыхаясь, крикнула преследовательница.

Вот тогда-то я и выдумала, что я асфальтовой каток, который незаметно едет с вечерней смены. Не будет же нормальный человек с катком разговаривать.

– А… – понимающе запереливалась золотая фикса. – Вы, стало быть, каток, а я думала – девушка.

И поотстала.

Колобок

Раньше у Колобка было всё, а потом ему сказали: «Катись!» От удивления он так вскинул брови, что они уползли на затылок, а уши – наоборот, на глаза. Ну и как-то сам собой покатился он, покатился, будто девочка-садистка в лабиринт играла, а он там шариком работал. В общем, совсем круглым стал, кожа огрубела, стыки затерлись, повороты стали всё круче, тупики отбивали макушку, глаза устали моргать, а потом бац, и потемнело.

Воображаемая девочка захохотала, в ладоши захлопала, и всё как-то закружилось, понеслось в темноте этой и грохоте пластмассовом. Колобок еще немного попереваливался на ощупь, пару дней буквально, а потом к жвачке прилип.

Никакой, в общем, лисы не было, и сусеков никаких.

965к163

Однажды глубокой ночью мальчик Евлампий услышал что-то по радио, вышел из дома, да так и не понял, куда попал.

Собаки бегают, дворник лопатой машет, мимо летают пчёлы с физалисами на носах, а Евлампий сидит себе на ледяной горке, соображает да сверкалочку раскручивает. Воздух жужжит, медведь клюшкой по батарее стучит, почтальон Надежда из сугроба поднимается и находит колокольчик, а мальчик знай себе искры высекает – из игрушки, из горки, из дворника, изба ещё эта передом-задом – поди разбери, куда её. Всё, короче, портит Евлампий, не спит никто.

Лишь маленькая девочка Тоня вяжет во сне варежку синюю с голубыми полосками да приговаривает: «Иди домой, дурачок, код девять шесть пять ключ один шесть три, как слышишь, как слышишь, приём».

Парадоксы

В социальных сетях родителей дети всегда вундеркинды. Они обязательно послушные, заботливые, запекают запеканки, складно шутят, ничего не теряют, разбираются в людях, умеют собирать шкаф.

Дашенька, 3 года, спаяла суперциркуль из пипетки и запатентовала его.

(фотография патента с бликами от оргстекла)

Андрюша, 5 лет, собрал уличный фонтан из четырех унитазов и ослика с детской площадки.

(чертеж и нерезкая фотография с мокрыми и счастливыми жителями города)

Маланья, 5 лет 7 месяцев, напечатала на 3D-принтере соседку Зинаиду и отомстила за перфоратор по воскресеньям.

(смешная гифка)

Митя, 8 лет, доказал, что черепаха, на которой слоны, до сих пор жива и подает сигналы.

(сканы факсов)

Только маленький Вадик, изобретатель машины времени с минимальным шагом в пять месяцев, смотрит из каждой тестовой точки в социальные сети родителей и никак не найдет записи, где бы им гордились, понимали или хотя бы опубликовали фоточку с тремя или пятью одинаковыми мальчиками, одновременно выходящими к ужину в дни, когда что-то пошло не так.

Неймер

В начале было слово. Неймер уходил в запой шесть раз, три недели переносил встречу и наконец через полгода прислал презентацию.

Его никто не просил презентацию, от него ждали слово.

Слайды были вообще не по гайдам: на ярко-синем фоне с экрана орали нарочито оранжевые буквы заголовка. Все от неожиданности отвернулись, а менеджер спросил: «Господи, что это?»

«Я тоже не понял», – пожал плечами господи.

А неймер сказал: «Слово – это самое важное, и его надо выбрать».

Мы надели темные очки, достали коньяк и стали смотреть. На первом слайде было сразу шесть слов в столбик, принцип объединения их был неясен, рядом предлагались случайные переводы на зарубежный язык. В двух были ошибки, в одном прилипла скобка, в другом был лишний пробел, в последнем на третьем символе съехал италик. Интерлиньяж между четвертым и пятым отличался от всех остальных. Мы постарались абстрагироваться и вдумались в слова, пожевали их и даже выкрикнули по очереди.

Слова были такие: вата, ульяновск, суглинок, кабдак, умшакалака, шлихтубель. Выбирать было не из чего. На следующем слайде с нормальной выключкой по центру было крупно выведено всего одно слово. И оно было «спасибо».

«Мне кажется, это конец», – сказал менеджер.

И дальше не было ничего.

Зулушка

Когда ворд начинает раскрашивать все подряд слова, а не только мои любимые несуществующие, я иду в меню Сервис – > Язык и всегда обнаруживаю в селекторе по умолчанию язык зулу.

В какой момент внутри моей прирученной ЭВМ просыпается с указкой мощный потомок Кечвайо и подчеркивает красным каждую клаузулу? Зачем он зовет в следующие абзацы друзей своих ндебеле и нгони, и тогда проверочными словами становятся «ндвандве», «мтетва», «гриква» и «лимпопо»? Зачем щелкает кликсами в тишине ночи?

Мпумаланга-мпумаланга, я вижу, как ты разворачиваешь свою таблицу офтальмолога, где я могу угадать так мало букв, пока ты не замерзнешь. Но если выпадет снег и в Мкхондо, и в Дипалесенге, в каком рондавеле перезимует твоя Зулушка? Кто подберет на окраине Нкангалы ее холодную туфельку? Подумай об этом, пока я пополняю свои словари.

Момоко

Два часа дня. По Вестминстерскому мосту к волынщику бежит запыхавшийся волынщик-сменщик:

– Sorry my big boss! S-o-o-o-or-ry! – кричит он, отбиваясь полами килта от селфи-палок.

Одна селфи-палка летит через толпу, и отставший от группы туристов бледный юноша, получив сначала по лбу, потом по локтю, роняет крышку объектива. Она катится на дорогу, по которой тут же проезжает автобус. Первое, третье и пятое колесо автобуса еле заметно подпрыгивают, и девушка на сидении у окна больно прикусывает губу. Фотограф без крышки, открыв рот, смотрит то на колеса, то на окно, девушка прислоняет руку к стеклу, он неуверенно машет ей вслед. Она из Мавритании, он из Швеции, они снова встретятся только через тридцать лет, она будет в красном пальто, они не узнают друг друга.

Черная круглая крышка катится вниз, пока ее не съедает черная голодная собака породы ризеншнауцер. Ее хозяйка играет на аккордеоне «Лили Марлен», на черном кофре картонная табличка: «Я приехала из Новой Зеландии, моя собака ест пластмассу». Трое мужественных иностранцев кидают ей около трех фунтов мелочью и голую куклу-барби.

Растерзанная ризеншнауцером кукла будет приходить им во снах до самого сентября.

Волынщик, вздыхая, позволяет японской бабушке сделать селфи с волынкой. Бабушка улыбается, от порыва ветра айфон соскакивает на землю и разбивается. Бабушка ощупывает зубы и облегченно вздыхает. Завтра ее коала Момоко умрет.

Темза переливается на солнце. Его никогда здесь не было.

Сказка о сказках

Сказки всегда казались мне избыточными. Ну к чему в них, к примеру, вся середина с конкурсами и многоборьями, если в конце всегда примерно одно и то же – свадьба, чудесное превращение, вышивка яйцом или смерть. Ведь что в сказке важно и никак убрать нельзя? Правильно: кто бегает в мешках и чем всё закончится.

Поэтому мне всегда хотелось переписать известные сказки так, чтобы сразу всё было понятно, а середину, которую читают в основном из вежливости, – убрать под кат.

Вот, например, что могло бы получиться:

Сказка №1

Жили-были дед да баба. Детей и внуков у них не было, но курица была. Снесла она яйцо золотое небьющееся, но дед всё равно разбил. Зачем?

Сказка №2

Жили-были старик со старухой. Захотели они однажды сходить за хлебушком, а хлеб оказался не хлеб, а шар, и сбежал в рот лисе. Хотя…

Сказка №3

Старик со старухой жили у моря. Детей, внуков, лодки и любви у них не было, а вот корыто сберегли.

Сказка №4

Девочка подрабатывала доставкой горячих пирогов, пока родители в командировке, но однажды обнаружила вместо пожилой клиентки зубастую матрешку в чепце. В итоге бабушку спасли и головной убор вернули, а девочка выросла и стала супервайзером.

Сказка №5

Три брата отстреливали в лесу лягушек, один попал.

Ну и так далее.

Вообще, думаю, та же Агния наша Барто так и поступала: меняла пожилую супружескую пару на милых животных или детей-младшеклассников, срезала арку и без прелюдий приземляла в кульминацию. Вот про бычка того же.

Хотя бычка я бы тоже подсократила – так, например: «Идет бычок, качается и падает с доски». А лучше и вовсе: «Бык упал». Но если зачем-то нужно читателя зацепить и заставить сопереживать, можно и так: «Бык скоро упадет».

У меня всё. Спокойной ночи.

#дневникнаблюдений

Я замерзаю

– Кстати, в киргизском есть такое слово «муздак», – сказала я, хоть меня никто и не спрашивал. – Оно означает «холодный, студёный».

Мне никто не ответил.

– Или еще более романтично: «подёрнутый ледком». Например: «Суунун бетин муздак чалган, куш күйгөн чак, күз эле стих» означает «Поверхность воды ледком подёрнулась: то была осень – время ловли хищных птиц».

В эфире по-прежнему молчали.

– Но вот «душмандын муздак колу» означает «грязная рука врага».

– Как ни крути, в словах, похожих на «мудак», есть что-то грязное, – донеслось из космоса.

– Или студёное, – мечтательно продолжила я, – как студень, упавший в лужу у вокзала.

Какое-то время мы молчали, думая, что беседа иссякла.

– Но знаешь, – вдруг продолжила я, – в словаре киргизских синонимов есть слово «суук». Когда я поняла, что это синоним «муздака», мне стало всё понятно.

На том конце провода раздались короткие гудки. За окном залаяла собака. Я подошла посмотреть. Темнота поглощала двор. Машины с горбами снега выстроились в очередь на горку. Ярко-желтый курьер Кулчоро тащил замерзший велосипед по скользкой тропинке к следственному управлению. «Кулчоро» значит сильный, добрый.

«Суукка тоңуп кетмей болдум», – вывела я пальцем, подышав на стекло.

«Я замерзаю».

Клюква в сахарной пудре

Вот ты открываешь коробочку, и тебе всё равно, что всё вокруг будет в пудре этой – стол, пол, коленки, грудь, нос. Не помню, почему нос, но будет. Потом ты отгибаешь тончайший пергамент с четырёх сторон и внутри этих лепестков они – россыпи белых шариков. Ты берёшь один из них бережно двумя пальцами, бросаешь в рот, немного катаешь на языке, чтобы он стал сладким, а потом – хрясь-вжик-дынч – прокусываешь белый шарик до ягоды, чтобы сок вылился. Ох, какой это волшебный момент! Какой он всегда неожиданный. И когда становится слишком кисло, берёшь вторую клюкву, облизываешь пальцы, потом третью, облизываешь пальцы, четвёртую, пятую, а-а-а!! – уже кидаешь по две, по три, а потом съедаешь все до одной и коробочку так уголком к себе, и остатки пудры в рот вытряхиваешь. Вот тогда нос-то, вот тогда. Ничего не меняется, ты такой же пятилетний дурачок. Господи, кого ты пытаешься обмануть.

Шарик

Ночь. Зима. Одинокая и грустная собачка из квартиры сверху играет сама с собой в стеклянный шарик. Прокатывает над моей макушкой, бежит за ним и где-то у самого окна настигает. Радуется, прыгает на всех шести лапах; бережно, словно голову хозяина, несет в зубах обратно. Но в сантиметре от финиша что-то ее смешит, она роняет шарик прямо мне в уши, долго фиксирует его лапами и после мгновения звенящей тишины снова запускает куда-то в дальние уголки меня.

Я прямо чувствую, как он катится во мне, будто в замедленном сном пинбольном автомате, огибая препятствия, ненужные воспоминания, страшные эпизоды, закономерные повторы, маленькие глупости, большие упущения. Уверена, что если всё это встряхнуть, внутри не станет падать снег, а проснутся люди и снова попросят выпустить их оттуда. Но куда их выпустишь – везде ночь.

Вот и катаем этот шарик туда-сюда до самого утра, притворяясь то собачкой, то неспящей соседкой снизу, которая не до конца еще всё разгадала, но слишком много слышит за своим стеклом.

Бесполезные вещи

В каждом доме есть вещь, глядя на которую, вы сокрушаетесь, что захламили свою жизнь чем-то бесполезным. Я всегда в этом случае нейтрализую вспышки совести за необдуманно потраченные деньги простым аргументом: хоть раз, но пригодилась. А нестерпимое желание купить эту вещь за несколько секунд до взмаха карты над терминалом оправдываю универсальным «если очень хочется, то можно».

Радость обладания такой вещью в первые минуты обладания излечивает головную боль, притупляет чувства голода и мести, открывает сердце для любви, провожает до дома. Вещь для одноразовой радости нужна, чтобы в какой-нибудь четверг, если тебе очень хочется испечь пирог, ты не одалживал духовку у соседа; а если приспичило покрутить обруч – не искал по всему телефонному справочнику службу срочной доставки обручей.

У меня таких вещей в доме три: пианино, велосипед и выжигательный аппарат.

Или-или

Однажды на вопрос «Что делать?» мне ответили «ОК», и я вспомнила.

Была у нас учительница, которая на вопросы формата или-или всегда отвечала «да».

«Серафима Лаврентьевна, – спрашивали мы, хотя звали ее совсем не так, – а вот в этой задачке лучше ту самую формулу применить, которой вы нас сегодня научили, или можно на счетах, как мы привыкли?» И она, выписывая что-то очень красивое и греческое на крыльях доски, рассеянно отвечала: «Да».

«Матильда Феофилактовна, – робко окликали мы ее на перемене, хотя еще во вторник она отзывалась на Михаила Петровича, – у нас контрольная в пятницу или все-таки никогда?» И она отвечала: «Да».

«Мы едем на экскурсию в Коломну, Чойбалсан или Бужумбуру? И почему опять на автобусе?» – задавали мы Зинаиде Сильвестровне вопрос посложнее. И она отвечала: «Да».

Она была очень хорошая, наша Ифигения Полуэктовна, поэтому никому даже в голову не приходило приближаться, переспрашивать, уточнять, то ли она имела в виду. Мы просто говорили «ладно» и шли заниматься своими делами – дежурить, выжигать на фанерке или сдавать книжки в библиотеку. Ведь «да» – оно и в Африке «да», особенно если на северо-восточном побережье озера Танганьика закат разливается слева направо.

Звезда с витрины

Проходила мимо киоска «Союзпечать» или как они там теперь называются. Обычно я на выдохе что ли прохожу, а тут получилось на вдохе. И вдохнула облако запахов из детства – новых книг, открыток, розовых китайских ластиков. Вернулась на два шага, стою, разглядываю – газеты, журналы, снежинки, наклейки и даже гипсовых мышей.

– Дайте мне что-нибудь, – даже не говорю, а почти вскрикиваю я, – что-нибудь из этого. Пожалуйста!

– Что именно? – говорит сказочная бабуля, придерживая воображаемые резные наличники.

– Да буквально что угодно, – говорю, – корону или наклейку с машинкой, шариковую ручку или мышь. Пожалуйста!

– А возьмите звезду с витрины? – говорит бабуля и показывает мерцающую звезду, подключенную к перемотанному изолентой тройнику.

Звезда переливается синим, красным и зелёным. Если долго на неё смотреть, можно уже не ехать на работу.

И я беру звезду. И дальше, как в детстве, строгая тетя в очереди, отодвигает меня локтем от волшебного окошка и произносит туда, в сказку:

– «Аргументы и факты», пожалуйста.

Солнце на качелях

Мальчик лет трех в новых синих сапожках с уточками по краям измеряет глубину лужи. Молодая мама терпеливо стоит на берегу и кажется, что считает шаги. Лужа голубая и зелёная, по большей стороне три шага в длину, в самом углу её прячется краешек солнца. Мальчик выходит на середину лужи, так что уточки касаются воды, и проводит по солнцу веткой. Солнце отклоняется вправо, потом влево, снова вправо и снова влево, а потом дрожит, будто хохоча. Мальчик тоже хохочет и поднимает на маму глаза, полные восторга.

«Ну что, Мишка, опять у тебя солнце на качелях?» – улыбается мама.

Лето в луже мёрзнет и дрожит, будто пятна Моне, пока Мишка раскачивает солнце.

Фармацевт

Аглая Поликарповна, фармацевт аптеки на углу, женщина серьезная и участливая, наслаждается общением с каждым клиентом. Их тут немного – может быть, один в час. В аптеке тихо и светло, полы и стеклянные шкафы сверкают космической чистотой. Миниатюрная Аглая Поликарповна в хрустящем накрахмаленном халате едва видна из-за прилавка, легкий ветерок из кондиционера шевелит ее голубые волосы, былая красота блестит в уголках ее глаз.

«Сейчас-сейчас, – суетится молодой человек, отсчитывая мелочь, – десять, двадцать, двадцать пять, двадцать семь, двадцать восемь…»

«Ничего-ничего», – говорит она, едва не добавляя «внучек».

«Ох, вот еще два, три, получилось!» – ликует покупатель, завершая пирамиду из монеток.

«Ничего-ничего, – грустно вздыхает Аглая Поликарповна, закрывая чек, – я не тороплюсь».

И долго еще провожает юношу глазами – до двери, до второй двери, до крылечка, до остановки.

Мышь

Вечер. Ресторан одного мебельного магазина. Кто-то уронил на пол мышь. Молодую, красивую, белую, с длинным ярлыком про стирку.

Маленький мальчик, семеня за маминой тележкой, замечает упавшую, поднимает, долго смотрит ей в глаза, оглядывается, встречается взглядом со мной, спрашивает, моя ли. Я мотаю головой, у меня пирог. Мальчик подходит к большому семейному столу, протискивается между отцом семейства и бабушкой, держа мышь на вытянутой руке, взгляд у него сосредоточенный и важный. Ребенка никто не замечает. У всех суп грибной из пакетика, утка, брокколи, кофе по жетону и фрикадельки с брусничным соусом и шведским флагом.

– Петя! – раздается обыкновенный крик матери, дети которой всегда ровно семенят за тележкой, а потом отвлекаются на солдат, пожар, баню, мышь, хотя, по ощущениям, продолжают семенить за тележкой, но потом оказывается, что их нет уже полчаса.

– Петя! – кричит мама на высоте в три Пети, потом замечает сына и направляется к нему.

– Петя, – в третий раз произносит мама, настигнув мальчика и схватив за петельку.

Мальчик делает три приставных шага влево и предпринимает последнюю попытку найти хозяина мыши. Протиснувшись между столом и тележкой с желтой сумкой, он трогает за локоть девушку лет двадцати. Она оборачивается, Пётр подносит животное прямо к её глазам и говорит ангельским голосом:

– Мысь.

Звуковая волна уносит шестнадцать фрикаделек в неизвестном направлении, в спину мыши вонзается зубочистка со шведским флагом. Неравнодушный Петя аккуратно кладет мышь на прежнее место, обводит мелком и возвращается к маме.

Никто её не ронял.

Бедные

На фудкорте девушка подбегает к молодому человеку:

– Саша, Саша, дай мне денег!

– Ну нет, мы так не договаривались, – говорит Саша и тут же открывает бумажник.

– Я триста возьму. Хотя нет, пятьсот! – говорит девушка и убегает в сторону черных чебуреков.

– Чуду блэк! – выкрикивает королева прилавка.

– Лиза! Лиза! – кричит Саша девушке вслед.

Лиза вопросительно оглядывается.

– Лиза, помни, мы – бедные!

Лиана

– Что-то конкретное ищете? – выплыла нарядным тральщиком из-под сыров и творогов уютная продавщица. На ее кармане вышито «Лиана».

Выходные на рынке – они больше про говорить, чем про купить. Хотя в итоге все покупают. Но насыщаются не этим.

– Сыр, – говорю, – ищу, – и добавляю, – наверно.

– Вы прибыли к месту назначения! – говорит королева сыров и раскрадывает теплые зимние щеки в самой сердечной улыбке.

– Только, – говорю, – не адыгейский, не вот это вот всё, а простой советский сыр. Почему-то, – говорю, – его хочется сейчас, так-то я адыгейский очень люблю.

– Сейчас я вам такой сыр покажу! – говорят прекрасные щеки. – Вы потом полгода ко мне ходить будете. Бежать даже будете за добавкой, а потом сыр кончится, потому что в мае я домой поеду.

– Ох, даже не знаю, – говорю я, а слюни уже текут.

– Но я вернусь! – продолжает дилер, вытирая огромный нож и доставая с прилавка сыр без ценника. – Вы главное прямо как на рынок войдёте, кричите: «Где Лиана!» А там уж я появлюсь.

– Договорились, – говорю, а сама жадно смотрю, как нож в сыр входит, и всё во мне сжимается.

– Вот, – подъезжает к моему носу нож с сыром на борту, – чур, пробовать.

Я пробую каждый карат этого тоненького, почти прозрачного кусочка, и когда последняя крошка исчезает во мне, уже наступает вечер.

Я говорю: «Божественно». И в этом нет ни грамма преувеличения.

– Удивила? – улыбается Лиана.

– Ожидала, – улыбаюсь я на ту же ширину.

Завтра опять пойду.

Маленький смешной алкоголь

Взяла в магазине по дороге домой бутылку вина, потом подумала и добавила мерзавчик просеки на случай, если ничего не почувствую. Ну и ещё батон колбасы, сачок и кошачий наполнитель, чтоб всех запутать. Пробиваю это всё.

– Не пробивается, – говорит кассир Элеонора, указывая на вино.

– Как, – говорю, – не пробивается?? – и чуть не добавляю. – Блин!

– Его уже кто-то до вас купил, – говорит Элеонора.

Я моргаю, чтобы не заплакать. Даже не пытаюсь понять, как это может быть, чтобы кто-то купил до меня, и поэтому мне не могут продать и даже подарить.

– Пойдете менять? – понимающе уточняет женщина.

Я оцениваю новые три километра до винного отдела и решительно говорю:

– Нет.

Элеонора пробивает колбасу, мешок цемента и сачок – сосредоточенно и спокойно, будто это стандартный набор для одинокой девушки после работы. Но тут к ней по ленте подъезжает одинокий мерзавчик просеки, и королеву штрих-кодов пробивает на «хи-хи». Она смеётся сочно, глубоко, во всю грудь, похрюкивая на слабые доли.

– Какой у вас, а-ха-ха, маленький и смешной алкоголь! – еле выговаривает она сквозь смех. – Маленький и смешной алкоголь, ах-ха-ха-ха!

Никогда не чувствовала себя такой беспомощной.

Добро

– Не сюда! – преградила мне путь женщина, когда я, задумавшись, едва не шагнула на траволатор, едущий на меня.

– О боже, спасибо, – сказала я, успев отпрыгнуть, и подумала: «Все-таки, как ни крути, добрые люди меня окружают».

– А у нас, кстати, акция! – прервала спасительница мои размышления о добре и указала на витрину.

– А? – не сразу отозвалась я.

– Акция у нас! – повторила гений стратегического маркетинга. – Беспроводные наушники за одну тысячу рублей.

Всё равно верю в добро.

Шесть парковочных мест

И вдруг выбежал из кустов, подтягивая на ходу штаны, дальнобой, занявший шесть парковочных мест, и ко мне (ну а к кому ещё на абсолютно пустой улице ночью):

– Девушка, девушка!

Ну я, понятное дело, отпрыгнула вбок на шестнадцать метров, инстинкты-с.

– Да ой всё, – говорит, – да я деньги отнимать не буду, погодите.

Ну, раз не будет, вернулась.

– Вы вот подскажите, я сказал навигатору «Булатниковская», а он меня хрен знает куда завез, к наркологической больнице, а куда там грузить?

– Ну я бы попросила: не хрен знает куда, а на Болотниковскую, это почти центр, а вам до МКАДа надо.

– И чо я, и куда я, – говорит, – и где МКАД этот?

– Да вон туда, – говорю, – потом направо. Вот как я иду, за мной прямо поезжайте.

– Так, может, это – подбросить?

Рядом ехал, в общем, шесть парковочных мест и я.

Бун бо нам бо!

– Что-то ещё? – спрашивает девушка с бейджиком Тхань.

Я посмотрела, Тхань – хорошее слово, значит порядочная, интеллигентная, воспитанная. Но повар зовет ее Дилхох.

– Что-то ещё? – повторяет Тхань-Дилхох.

– Да, – говорю, – щас, – говорю и, набирая полные лёгкие воздуха, заказываю, – Бун бо нам бо!

– Зураб, бун бо нам бо! – кричит она в глубину кухни.

– Бун бо нам бо! – эхом повторяет Зураб (или Фонг, или Хьен).

И я жду, что все вокруг начнут танцевать.

Был в опере

Или, например, Леша. Он может взять да и написать среди ночи: «Был в опере».

А ты сиди и гадай, какая драма за этим. Потому что где Леша, а где опера. Это как если бы я сообщила, что была на выставке ковров, и пусть все потом головы ломают, какую игрушку-сверкалочку мне на 8 Марта дарить.

И я говорю: «Леша, спокойно, ты можешь рассказать мне всё. Буквально всю правду. На всякий случай у меня есть коньяк».

«В общем, маньяк-убийца в красном, – с готовностью начинает Леша, – много лет гоняется за каким-то оборванцем, потому что тот был влюблен в его сестру, они хотели бежать, но их застукал папа».

Я наливаю. Говорю: «Продолжай, не нужно держать в себе, пустое это. Ночь, зима. Плакать на морозе – глаза слипнутся, брови инеем покроются, очки запотеют. Нервничать на льду ночью – упадешь, будешь лежать беспомощный. Вон, вся тропинка в старушках».

«В общем, это вышло случайно: он уронил пистолет на пол и случайно убил папу. – оправдывает Леша убийцу, а я забываю, что было до этого – человек-паук или тореадор. – А в финале маньяк находит жертву и сам от его руки погибает, но до этого успевает убить сестру, которая пятнадцать лет маскировалась под отшельника в соседней пещере».

Приятное чувство завершенности сюжета разливается по всему телу.

– А как ты всё это понял? – спрашиваю я минуту спустя.

– Что именно? – настороженно уточняет Леша.

– Ну вот что Альваро убил Карлоса, а тот прикончил Леонору? Они так понятно пели или так убедительно ходили?

– Откуда ты знаешь про Леонору? – прилетает напряженное сообщение, и в ту же секунду зеленый огонек гаснет.

За окном завывает ветер. Все, кто выдал себя, стоят над пропастью, каждый над своей.

Планетарий

Москва. Планетарий. Незнакомая малышня из первого «Д» сидит на полу и коллективно раскручивает Марс.

– Какое небесное тело больше: Земля или Марс? – спрашивает экскурсовод, женщина с красными волосами.

– Скучно, скучно, скучно, скучно, – бурчит, проходя мимо, отбившийся от своей группы мальчик, похожий на Знайку.

– Где меньше притяжение: на Луне или на Венере? – продолжает работать с детьми экскурсовод.

– Мам, пойдём в буфет? – дергает маму за рукав мальчик поменьше.

– К Земле летит вот такая махина, – разводит руки экскурсовод, – какая часть её долетит?

– Вот такая! – показывает ладошку девочка из первого «Д».

– Вот такая! – показывает ладошку побольше – мальчик.

– Бабушка, мне страшно! – плачет девочка детсадовского возраста с маленьким пони в руках.

– Летите на Марс! – скандирует экскурсовод. – Вы там построите исследовательские базы!

– Простите, – поднимает руку мальчик со справочником.

– Да, конечно, формулируй, – улыбается экскурсовод.

– Я читал, что Луна врежется в Землю, и Земля разрушится, – старательно формулирует мальчик.

– Луна улетает от Земли на четыре сантиметра в год, – успокаивает экскурсовод, – у нас будет много других неприятностей, но Земля не разрушится.

Все облегченно вздыхают.

– Так, первый дэ, встаем, встаем, встаем! – командует молодая учительница.

– А что случилось? – спрашивает тревожная девочка.

– А зарядка!

Топпинг

Пожилой иностранец пытается позавтракать в одной сетевой кофейне.

– Добрий ден. Каща, – старательно произносит он, затем сжимает губы для нового сложного слова, но «пожалуйста» сказать не берется.

– Каша? – улыбается девушка за прилавком.

– Каща, – печально повторяет иностранец.

– Гречневая, рисовая, овсяная? – улыбается девушка.

– Да, – кивает мужчина. – Плыз.

– Каша гречневая, рисовая, овсяная? – старательно артикулирует девушка, даже не пытаясь переключить раскладку.

– Оф-сьяная, – повторяет что успел голодный клиент.

– Что-то ещё? – спрашивает девушка.

– Ягода, – говорит иностранец и показывает что-то вроде движений на спиритическом сеансе над воображаемой тарелкой с кашей.

– Топпинг? – догадывается девушка, думая, что продолжает говорить по-русски.

– Ес! Ес! Топпинг! Ес! Ёр инглиш из гюд!

– Клубника, малина, земляника? – улыбается девушка шире щелкунчика.

– Ммм…? – вопросительно мычит иностранец.

– Къ-луб-ни-ка, ма-ли-на и-ли зем-ля-ни-ка? – не менее вопросительно артикулируют работница месяца.

– И-лы-зем-лья-ны-ка, – кивает иностранец, отирая лоб платком с монограммой.

Я примерно так же ем за границей – что успею услышать, то и повторяю. А там уж как повезёт – енот там в манго или припущенная редиска в аспарагусе. Заказал – ешь, уважай чужие традиции.

Морковь

У прилавка с морковью бородатый мужчина лет пятидесяти шести с благородной сединой и в модных очках долго смотрит в одну точку, затем достает телефон.

– Офелия, здравствуй. – говорит он торжественно голосом лектора с каруселью слайдов в диапроекторе. – Чем занимаешься?

В трубке что-то долго и обстоятельно отвечают, он кивает, ещё раз и ещё.

– Да, я читал другую книгу того же автора, – говорит он, перекладывая пакеты с морковью, словно мерчандайзер, – очень неплохо, очень. Обсудим с тобой обязательно.

Офелия опять что-то говорит, бородач кивает.

– Ну, знаешь, Белинский вот сомневался в поэтическом призвании Кантемира, и что теперь, своего мнения не иметь? – говорит лектор, поправляя очки.

Морковь, уставшая от бестактных бесед в её присутствии, падает на пол.

– Малыш, позови маму, пожалуйста, – просит любитель силлабики, поднимая пакет с пола, и через пять секунд говорит голосом уставшего грузчика, – Зин, ну тут есть большая, маленькая, мытая, немытая, я, думаешь, знаю, какая тебе нужна?

Соседи

Приснилось, что купила себе какое-то жилье за три копейки в городе, о котором раньше и не слышала. Просто ткнула наугад на карте ближайших областей – захотелось такого безопасного места, где точно нет никаких знакомых, куда можно уезжать на выходные или насовсем и выращивать вриезии и трахикарпусы на универсальном почвогрунте.

И вот я уже поднимаюсь с чемоданом и комодом по лестнице на четвертый этаж в свою квартиру без евроремонта, веселая и беззаботная, читаю надписи на стенах, дописываю свои. Иду и не сразу замечаю, как навстречу мне спускается одноклассник из квартиры напротив, трое бывших коллег (они снимают вскладчину на пятом), перегоняет (не узнает, слава богу, но всё впереди) учитель домоводства Зинаида Степановна, а с перил свешивается и орёт собака, которую я всегда ненавидела.

Лынок

У рынка мужчина лет шестидесяти ведет за руку мальчика лет пяти.

– Деда! Деда! Зачем мы идем на лынок?

– Покупать огурчики, помидорчики.

– Но я не люблю огулчики, помидолчики!

– Я тоже не люблю.

– Так зачем?

– Видишь ли, Игоряша…

– Деда-деда! – нетелпеливо пелебивает Иголяша. – Давай лучше покупать ледиску и свистульки!

– Но я не люблю редиску.

– Я тоже не люблю!

– Так зачем?

– А свистульки!

Фудзияма

– Нарисуете мне сегодня цветочек? – спрашиваю баристу Кирилла.

– Нет, сегодня не цветочек, сегодня кое-что другое, я отрабатываю технику, – загадочно отвечает художник.

– Неужели наконец котика?

– Ну нет, не котика. Котик – это…

– Пошловато! – подсказывает бариста Павел.

– Пока рисуешь котика, кофе остывает. В котике в этом смысле нет никакого смысла, только котик ради котика, – философски замечает Кирилл.

– И пошловато! – подсказывает Павел.

– Ну так если прикрыть крышкой, то и не будет пошловато, а я буду знать, что там котик, – предлагаю я варианты.

– Если прикрыть крышкой, котику будет темно, – медленно произносит Кирилл, что-то вырисовывая на моем кофе. – Вы не против, если тут с краю будет немного ванильного сахара?

– Нет уж, это будет слишком сладко, – возражаю я.

– Буквально совсем крошечка, вот тут с краешку, – умоляет Кирилл.

– Вы рисуете снежные вершины? – оживляюсь я.

– Ну почти.

– Что же это, что, покажите?

– Секунду.

– Это Фудзияма?

– Нет.

– Это Джомолунгма?

– Нет.

– Это… это…

– Всё. Не получилось.

Вóда

– Сок пока не пей, пусть немного согреется, – говорит суровый на вид папа с вот такенными плечами крохотному мальчику лет трех.

– А бутербродик я буду? – мальчик показывает на два тройных бургера, каждый размером с его голову.

– Какой ты хочешь бутербродик? – папа открывает оба.

– А что там внутри? – спрашивает мальчик.

– Котлетка, сыр, помидорчик…

– Вот этот! – указывает мальчик на коробочку.

Огромный папа придвигает к ребенку бигмак, закладывая оставшийся себе в рот целиком.

– Привет! Вот тебе красный шарик! – выскакивает из-за угла менеджер месяца.

– Секундочку… – мальчик сосредоточенно отщипывает краешек булочки с кунжутом, затем поворачивается к менеджеру и улыбается ему. – Спасибо!

– Как бутербродик? – улыбается и папа, заморивший червячка.

– Очень вкусно! – мальчик доедает свой пиксел. – А что здесь написано?

– Макдональдс, – говорит папа неразборчиво.

– Накдональдс? – мальчик приставляет ладошку к уху.

– М-мак. Мак, первая «м», – артикулирует папа.

– Как машинка?

– Как машинка, как мама, как магазин.

– М-мак… – пробует мальчик слово на вкус.

– А что такое мак?

– Мак… – ненадолго задумывается папа.

– Мак!

– А! Помнишь, на маковом поле Элли заснула со Львом и с Тотошкой?

– М-мак! – повторяет мальчик. – А как делают апельсиновый сок?

– Из апельсина сок выжимают.

– И всё?

– В идеале – и всё, но тут, наверно, воду добавляют и сахар.

– Воду́.

– Вóду.

– Вóда.

– Водá.

– А лук тут есть? – крохотный мальчик возвращается к краешку булочки и заглядывает под нее, как под гриб, умещаясь почти целиком.