Читать книгу: «Йоко»

Первый лепесток сакуры

Апрель 1861 года, первый год эпохи Бункю. Шиомо, Осака.

В лучах непривычно щедрого весеннего солнца сад госпожи Хамото казался застывшим во времени. Среди буйно заросших травой грядок лениво устроилась Йоко, всем телом впитывая первое настоящее тепло этого года. Тишину нарушил шорох двери сёдзи — из дома вышла Ёшико. Окликнув девочку, она на ходу поправила кимоно: путь предстоял неблизкий, в Сеннан. В эту раннюю пору менять у Хамото было еще нечего, но упускать время весенних встреч с фермерами из окрестных деревень Осаки нельзя — нужно заранее оговорить условия обмена на весь грядущий сезон.

Перед уходом госпожа строго наказала внучке не отлучаться со двора, а если случится беда — бежать к старику Юра. Йоко насупилась. Такой план ей совсем не нравился.

— Ну уж нет! — упрямо возразила малышка.

Память упрямо возвращала ее в прошлую весну. Тогда бабушка тоже ушла в соседнюю деревню, а в дом нагрянули солдаты. Они чуть было не утащили Йоко с собой — то ли приняли за бездомную сироту, то ли решили воспользоваться беспечностью старухи. Сама по себе Йоко ничем не выделялась: простая, растрепанная девчонка, которой звание красавицы не грозило даже в далеком будущем. Вечно лохматая, чумазая, да еще и беззубая. Но было в ней то, что заставляло людей оборачиваться. Глаза. Природа одарила Йоко взглядом, какого не знали в этих краях, да и, пожалуй, во всей Японии — они светились чистым, пронзительным зеленым цветом.

Прошлым летом деревенские кумушки заприметили эту редкую черту, и слухи поползли так быстро, что теперь о «девочке с нефритовыми глазами», поговаривали, знают даже в далеком Эдо. Эта внезапная слава привлекала к ней ненужное, опасное внимание. Впрочем, сама Ёшико за внучку почти не боялась. Она резонно полагала, что в крестьянском быту от девчонки пока мало толку, а значит, и красть ее никому не нужно. Эта мнимая бесполезность и была ее главной защитой.

— Ну уж нет, мама!

Именно так Йоко называла госпожу Хамото, ведь другой матери девочка не знала.

— А что, если господина Юра не окажется дома? — продолжала она. — Кто меня тогда защитит? Я ведь маленькая и слабая…

— И бестолковая, — с усмешкой поддакнула бабушка. — Кому ты сдалась? Разве что ворон своей беззубой улыбкой пугать.

— Ма-а-ам! — обиженно протянула девочка.

Она злобно затаращилась на старуху, с трудом сдерживая подступающие слезы:

— За что ты меня так ненавидишь? За то, что я не красавица?!

На самом деле Ёшико души не чаяла в своей внучке и дорожила ею больше всего на свете. Но показывать свою нежность она не любила — боялась окончательно разбаловать и без того ленивую девчонку.

— Ладно, будет тебе, — проворчала женщина. — Собирайся, идем вместе. А то опять весь день пробездельничаешь.

Ёшико указала узловатым пальцем на тяжелую деревянную статуэтку совы, которую сама вырезала из бруска для давней знакомой:

— Вон, бери! Это подарок для госпожи Асука из Сеннана.

Йоко подошла к сове, обхватила её обеими руками и потащила. Деревянная птица оказалась настолько тяжелой, что весила, кажется, не меньше самой девочки. Заметив, как та надрывается, Хамото взяла крепкую пеньковую веревку, ловко продела её под крыльями изваяния и крепко привязала сову к спине внучки.

— Вот так! Теперь точно донесешь, — констатировала бабушка, затягивая узел.

В этот момент Йоко, согнувшись под тяжелой ношей, кажется, прокляла всё на свете и горько пожалела, что напросилась в это путешествие.

Спустя долгие три часа пути Ёшико и её уставшая спутница наконец добрались до Сеннана. Йоко впервые в жизни оказалась в настоящем городе. Он ни капли не походил на те полупустые, тихие деревни, к которым она привыкла с детства. Вокруг кипела жизнь, шумели рыночные ряды и толпились незнакомые люди. От этого удивительного зрелища у изнуренной дорогой Йоко мгновенно открылось второе дыхание, а усталость как рукой сняло.

Улицы города были полны людей. Нельзя было ступить и шагу, чтобы не наткнуться на торговую лавку или бродячего разносчика. Маленькой Йоко казалось, будто здесь продают вообще всё, что существует на планете: аппетитно шкворчащую уличную еду, расписные веера, тончайшие шелка для кимоно и сверкающие украшения. Люди вокруг выглядели невероятно нарядными, а в воздухе витал густой аромат благовоний и дорогих духов.

В какой-то момент маленькой, еще мало что понимающей Йоко стало отчаянно стыдно. Ей было невыносимо неловко от мысли, что среди всей этой утонченной красоты идет она — чумазая, лохматая, пахнущая дорожной пылью и потом, да еще и со сгорбленной спиной, к которой намертво примотана тяжеленная деревянная сова. И все же, вопреки стыду, восторг, сияющий в ее глазах, скрыть было невозможно.

— Это ты еще Сакаи не видела! — бросила на ходу Ёшико, заметив ошарашенный вид внучки.

— Сакаи? — эхом отозвалась девочка. — А это где?

— Если выйдешь прямо сейчас, то к следующему утру как раз дотопаешь, — ответила бабушка.

— А когда мы пойдем в Сакаи? — тут же принялась донимать ее Йоко.

— Сначала Сеннан изучи! — отрезала Хамото.

Не прошло и десяти минут с тех пор, как они вошли в город, как их путь преградила торговка рамёном. Всплеснув руками, женщина бросилась к ним с расспросами, не та ли это самая знаменитая девочка с нефритовыми глазами. Ёшико такое навязчивое внимание к внучке всегда приводило в ярость.

— Вы что, зеленых глаз никогда не видели?! — возмутилась госпожа Хамото, заслоняя собой ребенка. — Вон, в Европе у людей какие хочешь бывают: и зеленые, и голубые, и даже желтые!

— Так мы же не в Европе, да и девочка явно не англичанка! — резонно возразила торговка, пытаясь заглянуть Йоко в лицо.

Контраст действительно поражал: чистокровные, утонченные японские черты лица и невероятные, колдовские глаза цвета дорогого нефрита. Заслышав похвалу, Йоко смущенно заулыбалась во весь рот, продемонстрировав собравшейся поглазеть толпе свои недавно выпавшие молочные зубы. Зрелище вышло комичным. Ёшико со злостью перехватила внучку за руку и, грубо расталкивая ротозеев, спешно увела ее прочь по городской улице.

— Ма-а-ам! Ну где уже этот дом? Где дом госпожи, к которой мы идем?! — взмолилась Йоко, еле переставляя ноги.

— Нам нужно спуститься к морю, — не оборачиваясь, бросила бабушка.

— К морю?! — Йоко округлила глаза от изумления.

От мальчишек в Шиомо она не раз слышала рассказы о бескрайней соленой воде, но сама никогда её не видела. Девочка уже было обрадовалась, предвкушая, что еще совсем чуть-чуть — и перед ней откроется чудо. Малышка еще не догадывалась, какими крутыми и затяжными бывают спуски в Сеннане, особенно когда к твоей спине намертво примотана двенадцатикилограммовая сова.

Спустя долгий, мучительный час Ёшико и её внучка наконец вышли к набережной. Глаза Йоко больше не сияли прежней колдовской красотой — от дикой усталости они, казалось, потемнели и почти почернели. Мокрая от пота, изнуренная девчонка просто рухнула прямо посреди пыльной тропы. Сил сделать хотя бы шаг у нее не осталось.

— Вставай! Чего развалилась?! — возмущенно прикрикнула Хамото, остановившись над ней.

— А-а-а-а! Ну сколько можно?! — разрыдалась Йоко, размазывая грязь по лицу. — Мы уже полдня идем!!! Когда мы доберемся до дома этой госпожи?!

— Ты же сама напросилась! Чего теперь рыдаешь? — отчитала её старуха. — Я же тебе говорила: оставайся дома!

— Ну возьми хотя бы сову!!! У меня больше нет сил! — отчаянно канючила Йоко, пытаясь дотянуться до узла.

Ёшико с тяжелым вздохом наклонилась и сделала вид, будто честно пытается развязать пеньковую веревку на груди девочки. Однако вместо этого она лишь незаметно затянула её еще крепче.

— Ну вот, завязалась намертво, запуталась! — с наигранной озадаченностью проворчала бабка, всплеснув руками. — Придется тебе нести её самой до самого конца!

Затем Хамото строго посмотрела на плачущего ребенка, стремясь пробудить в ней гордость:

— Кто тебе поможет, если ты вот так одна посреди дороги со своими овощами развалишься? А?

Старуха сознательно воспитывала во внучке жесткую ответственность, хотя в глубине души ей было до боли жалко маленькую Йоко. Сама Хамото за всю жизнь привыкла полагаться исключительно на собственные силы. Судьба не пощадила её: она осталась совсем одна, без семьи и поддержки, когда была лишь ненамного старше, чем Йоко в этот самый момент.

Собрав последние силы, Йоко поднялась на ноги и покорно побрела вслед за матерью. Вскоре дорога вывела их к самому побережью. Сжалившись над внучкой, Хамото предложила сделать привал у кромки воды, чтобы перевести дух и подкрепиться. Из дорожного узелка Ёшико достала хрустящие рисовые крекеры сенбэй и сладкие булочки ан-пан с пастой из бобов адзуки, протянув их уставшей девочке.

Всего в нескольких метрах от них, прямо на берегу, устроился художник. Схватившись за кисть, он увлеченно переносил на бумагу суровую красоту морского пейзажа. Любопытство мгновенно пересилило усталость: Йоко, позабыв про тяжелую сову за спиной, с трудом поднялась и тихонько подошла к мастеру. Затаив дыхание, она уставилась на еще не законченную картину.

Юноше было приятно такое искреннее внимание к его работе. Оторвавшись от бумаги, он мягко улыбнулся, спросил имя гостьи и представился сам. Звали его Йоширо, и было ему всего шестнадцать лет от роду.

— Как у тебя получается делать их совсем как живые? — с придыханием спросила Йоко, завороженная тем, как парень будто перенес настоящее бушующее море на бумагу, укротив его в строгих черно-белых тонах туши суми-э.

Йоширо охотно поделился с увлеченной девочкой первыми секретами своего мастерства, объясняя, как легкий нажим кисти превращается в морскую пену, а густые тени — в глубокую воду. Но времени рассиживаться на берегу не было. Ёшико решительно прервала этот разговор двух увлеченных детей.

— Пора в путь! — скомандовала она внучке, после чего вежливо поклонилась юноше и поблагодарила его за то, что уделил время и поделился знаниями.

Оторвать очарованную Йоко от магии рисования было непросто, но цель путешествия ждала их впереди, и девочке пришлось вернуться к реальности. Впрочем, произошло чудо: за эти несколько минут она напрочь забыла и про ноющие мышцы, и про давящую на плечи тяжесть.

Весь оставшийся путь до чайной лавки госпожи Асука Йоко не проронила ни единого слова. Её удивительные нефритовые глаза смотрели вперед, но словно не видели пыльной тропы. В своей голове девочка уже вовсю рисовала. Фантазия послушно дарила ей яркие, живые образы — не хватало лишь настоящей кисти, туши и клочка бумаги.

Дорога пролетела незаметно. На набережной Сеннана, ласкаемая соленым морским ветром, наконец показалась нарядная чайная лавка госпожи Асука.

Чайная лавка госпожи Асука, примостившаяся у самого края набережной, неудержимо притягивала к себе взгляды прохожих. Она была построена в традиционном стиле матия — из потемневшего от времени, пахнущего солью дерева, со стремительным изгибом черепичной крыши, защищающей гостей от палящего солнца и частых морских брызг.

Перешагнув порог, Йоко словно попала в совершенно иной мир: Воздух внутри был густым и целебным. Здесь тонкий, травянистый запах свежего зеленого чая сэнтя причудливо переплетался с терпкими нотами поджаренного риса в чае генмайтя, сладостью сушеных кореньев и едва уловимым шлейфом ментоловых благовоний.

Вдоль стен тянулись аккуратные полки из темного кедра. На них плотными рядами выстроились расписные фаянсовые горшки, глиняные сосуды для хранения заварки и изящные жестяные баночки, перевязанные шелковыми шнурками. Рядом красовались бамбуковые венчики тясэн и деревянные черпаки для чайных церемоний.

Пол был устлан безупречно чистыми, пахнущими сухой соломой циновками татами. В углу, в специальной нише токонома, висел скромный свиток с каллиграфией, под которым в простой вазе стояла одинокая весенняя ветка цветущей дикой сливы.

Лавка была открыта навстречу морю. Раздвижные деревянные перегородки сёдзи были полностью раздвинуты, и мягкий шум прибоя Сеннана служил тихой, убаюкивающей музыкой для редких посетителей, сидевших на невысоких подушках у низких столиков.

Посреди этого идеального порядка, благоухания и покоя маленькая Йоко с огромной, пыльной двенадцатикилограммовой деревянной совой на спине выглядела особенно нелепо и трогательно. Сама хозяйка лавки, госпожа Асука — статная женщина в строгом кимоно благородного темно-синего цвета, с безупречно уложенной прической — в этот момент как раз отмеряла порцию чая для покупателя. Завидев гостей, она застыла с бамбуковой ложкой в руке, удивленно переводя взгляд с сурового лица Ёшико на согнувшуюся в три погибели зеленоглазую девочку с огромной птицей на плечах.

— Ёшико! — всплеснула руками госпожа Асука.

— Что?! — удивленно и даже немного воинственно отозвалась Хамото.

— Ты зачем малышку так нагрузила?! Эта сова весит больше, чем сама девочка!

Госпожа Асука решительно бросилась к Йоко. Она ловко ухватилась за кончик пеньковой веревки, потянула его, и сложный узел мгновенно распутался, освобождая исхудавшие плечи ребенка от тяжелой ноши. В этот самый миг до Йоко, которая обычно не отличалась особой догадливостью, наконец дошло: если эта милая городская госпожа так легко и быстро сняла сову, значит, мама её попросту одурачила! Старуха нарочно затянула узел крепче, чтобы заставить внучку нести груз до самого конца.

Впрочем, Йоко не подала вида. Переведя дух, она присела на корточки, вновь бережно обхватила деревянную птицу обеими руками и торжественно протянула её доброй хозяйке. Наблюдая за этой сценой, Ёшико довольно и гордо улыбнулась в свои седые усы.

Госпожа Асука приняла подарок, но, случайно заглянув под растрепанную челку малышки, застыла на месте. Она громко ахнула:

— О боги… Это же она! Та самая девочка с нефритовыми глазами, о которой в наших краях уже слагают легенды!

Асука была искренне поражена — слухи о зеленоглазом чуде ходили по всей префектуре, но никто и понятия не имел, в чьей именно семье подрастает загадочный ребенок.

— И ты туда же! — с явным раздражением и глубокой усталостью пробормотала Хамото, тяжело опускаясь на подставленную подушку для сидения.

— Ну чего ты ворчишь? — удивилась Асука, усаживаясь напротив и не сводя восхищенного взгляда с Йоко. — Ты же словом мне не обмолвилась, что у тебя есть внучка… Погоди, это дочка Аямэ? А где она сама? Я не видела её уже целую вечность. Кажется, прошло пять лет и зим с нашей последней встречи?

В этот момент в тишине чайной лавки повисло тяжелое, осязаемое молчание. Сложно было сказать, кто в эту секунду был ошеломлен сильнее. Ёшико — от вполне логичного, но заставшего её врасплох вопроса старой знакомой, или маленькая Йоко, которая впервые в жизни услышала это чужое, красивое имя — Аямэ.

В силу своего возраста и детской наивности девочка не могла с ходу сообразить, что суровая женщина, которую она привыкла называть мамой, на самом деле приходится ей бабушкой и, возможно, долгие годы скрывает правду о её рождении. Но внутри у Йоко всё перевернулось от жгучего, непреодолимого любопытства: кто же такая эта загадочная Аямэ?

Госпожа Хамото всем своим видом дала понять, что не намерена обсуждать судьбу Аямэ при ребенке. Она резко перевела тему, отложив тяжелый разговор на потом. Асука мгновенно считала этот знак; она догадалась, что правда может глубоко ранить девочку, и мысленно приготовилась к самому худшему сценарию. Настаивать и давить на Ёшико она не стала.

— И все же, когда дитя появилось на свет? — тихо и скромно спросила Асука, переводя взгляд на ребенка.

— Четыре весны назад, с первым лепестком сакуры, — глухо ответила Хамото.

Нефритовые глаза Йоко лихорадочно блестели от любопытства. Она буквально пожирала взглядом женщину, которую считала матерью, и наконец не выдержала:

— Ма-а-ам, а кто такая Аямэ?!

— Да не важно! — попыталась отсечь любые расспросы Хамото. — Была у меня когда-то помощница по хозяйству. Вышла замуж да и уехала в Эдо.

Но детское любопытство было уже не остановить, оно разгоралось с новой силой. В маленькой голове вихрем закружились новые вопросы: Эдо? Замуж? Когда? За кого? Почему она уехала?

Заметив этот атакующий взгляд, Ёшико грубо и резко пресекла лавину расспросов:

— Хватит!!! Сколько можно распрашивать?! Никакой жизни не хватит, чтобы отвечать на все твои глупые расспросы! — в сердцах разругалась женщина.

Глаза Йоко мгновенно наполнились слезами от горькой обиды. Эта внезапная, яростная вспышка в ответ на совершенно безобидные вопросы больно ранила её. И все же из гордости девочка плакать не стала — она лишь молча отвернулась и тихонько устроилась в углу на соломенных матах-татами.

Сердобольная Асука, желая утешить маленькую гостью, налила ей пиалу ароматного ромашкового чая с медом. После этого женщины тихо поднялись и удалились к самому берегу моря, чтобы наедине продолжить свой непростой взрослый разговор.

Оставшись одна, Йоко недолго терзалась грустными мыслями об уехавшей помощнице. Обида отступила, и её голова вновь наполнилась чарующими образами. Мыслями она вернулась к художнику: перед глазами вставали морские волны, пена и штрихи туши. Ах, если бы у неё сейчас были настоящие кисти и бумага!..

Не заметили они, как Сеннан начал погружаться в вечерние сумерки. Пришла пора возвращаться в Шиомо. Единственное, что приносило Йоко искреннее облегчение, — это мысль о том, что обратный путь её плечи и спина проделают налегке, без проклятой двенадцатикилограммовой совы.

Когда Ёшико и Йоко уже стояли на пороге, готовые отправиться в обратный путь, госпожа Асука протянула им прощальный подарок — небольшой, но увесистый мешочек с редким китайским чаем.

Сон

Лето 1861 года, первый год эпохи Бункю. Шиомо, Осака.

Очередное лето в Шиомо выдалось не на шутку знойным и удушливым. В ночной тишине раздавалось безумное, оглушительное стрекотание цикад-сэми, от которого раскалывалась голова, а назойливые комары, казалось, высасывали из Йоко последние жизненные силы вместе с кровью. Липкое от тяжелой влаги тело нещадно чесалось. Девочка ворочалась на своем футоне, страдая от давящей, изнурительной бессонницы.

Прошлое лето, когда Йоко едва исполнилось три года, стало для них с бабушкой настоящим испытанием на выживание. Из-за невыносимого, удушающего зноя малышка тогда тяжело и долго болела. Стало очевидно: хрупкое тело зеленоглазой девочки совершенно не приспособлено к свирепому местному климату. Ёшико пыталась спрятать дочь солнца от безжалостной звезды, запирая внучку в самые ясные дни внутри хижины, но плотно закрытые раздвижные двери-сёдзи ничуть не спасали ребенка от духоты.

Тогда Хамото пошла на отчаянный и мудрый шаг, чтобы защитить свою любимицу от всепоглощающего перегрева. Своими руками женщина разобрала доски настила в комнате внучки и вырыла прямо под полом глубокий колодец — два метра в ширину и целых три с половиной в глубину. Заполнив эту подземную нишу прохладной водой, она соорудила прямо над ней подвесное место для сна.

В тот год хитроумное изобретение Ёшико спасло Йоко: идущая снизу озерная прохлада превосходно освежала воздух, позволяя истощенной девочке полностью восстановить силы за ночь.

Нынешним летом здоровье больше не подводило Йоко, но рукотворный водоем под домом обернулся новой бедой — сырость и влага манили к себе полчища ночных насекомых. Окутанная приятной прохладой, но измученная укусами, девочка смогла забыться сном лишь глубокой ночью. Едва затих писк крылатых вредителей, как усталость взяла свое, и сознание Йоко медленно погрузилось в бездонные, таинственные глубины её собственного разума.

Час долгожданного покоя наступил лишь для уставшего тела, но не для мятежной души. Даже в мире снов, убаюканная прохладой скрытого под полом водоема, Йоко не нашла спасения. Её разум вновь затопил навязчивый кошмар, который преследовал малышку из месяца в месяц. Этой душной ночью он вернулся с прежней пугающей силой.

В этом сне девочка ощущала себя совсем иначе, чем наяву, будто за одну ночь успела повзрослеть и сменила свое детское облачение на строгое взрослое кимоно. Йоко по колено увязала в липкой, глинистой тропе. По обе стороны от неё тянулись бесконечные, мрачные заросли исполинской травы, чьи стебли, казалось, тянулись к самому зениту и безжалостно поглощали небеса.

А позади неё неотступно следовал незримый враг. Тяжелая глина будто не имела над ним власти: его шаги были тяжелыми и стремительными, словно он шел в легких соломенных варадзи по ровному настилу. Йоко отчетливо слышала этот глухой, ритмичный топот преследователя. Быстрее и быстрее. Все ближе и ближе…

Леденящий ужас сковал сердце девочки. Она отчаянно пыталась бежать, но грязь поглощала её. Йоко споткнулась, потеряла равновесие и рухнула лицом в грязь, чувствуя, как чья-то зловещая тень накрывает её сверху.

В этот самый страшный миг сон резко оборвался, но передышки не случилось — подсознание тут же швырнуло её в следующий кошмар, который всегда следовал за первым. Йоко оказалась в бескрайнем море белых птичьих перьев. Они доходили ей до самой шеи. Она изо всех сил пыталась выбраться, барахталась в ловушке, но лишь глубже погружалась в пух, словно в зыбучие пески.

Это безумие повторялось из раза в раз в одном и том же строгом порядке.

Едва перья начали душить девочку, картина снова сменилась. Теперь Йоко шла к хижине Хамото по знакомой сельской тропе, и всё вокруг казалось пугающе реальным. Вдруг прямо посреди дороги она увидела жуткую находку — оторванную человеческую руку, туго обмотанную толстой пеньковой веревкой, которой обычно связывают тюки с рисом. Йоко сама не понимала, какая неведомая сила заставила её это сделать, но она покорно склонилась и сжала пальцами холодную плоть.

И снова за спиной раздались звуки. Топот тысячи лап. Сотни безжалостных волков мчались за ней по пятам, оскалив клыки и желая лишь одного — оборвать её хрупкую жизнь. Девочка снова бросилась в бега. Лабиринты разума ничуть не притупляли её чувств: она испытывала самый настоящий, первобытный детский страх смерти перед порождениями тьмы.

Короткий, отчаянный побег оборвался внезапным падением в ледяную воду. Йоко стремительно пошла ко дну. Сквозь толщу темной воды до её слуха донесся чей-то глухой, надрывный детский крик:

— Кодзи!!! Ма-а-а-ма… Кодзи-и-и!!! Они забрали Кодзи!!!!

Йоко уже задыхалась, теряя сознание от нехватки кислорода, как вдруг чьи-то сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в её запястье. Неизвестная молодая женщина мощным рывком вытянула девочку из бездны на спасительную сушу.

Молодая госпожа спасает девочку из ледяной бездны и, не говоря ни слова, разворачивается, собираясь уйти. Йоко, едва переводя дух, бросается вслед за своей спасительницей

— Стой! Погоди! Спасибо тебе… Я уж думала, что умру, — задыхаясь, пролепетала Йоко, хватая ртом влажный воздух.

Женщина застыла, а затем медленно обернулась. Её лицо было невероятно красивым, а черные волосы собранные в аккуратный пучок блестели на свету точно так же, как и её глубокие, полные слез глаза. Всмотревшись в испуганное лицо девочки, она едва слышно произнесла лишь одну фразу:

— Прости меня, Иноэ… Я ужасная мать.

В то же мгновение образ прекрасной спасительницы растворился в воздухе, растаяв прямо на глазах у изумленной девочки.

Йоко резко распахнула глаза. Кошмар оборвался, оставив после себя гулкую, давящую тревогу в груди. Сначала она мучительно долго не могла уснуть, а теперь внезапно пробудилась с тяжелым, горьким послевкусием. Ночь выдалась по-настоящему изнуряющей.

В такую рань не вставала даже Ёшико, хотя пожилые люди обычно долго во снах не задерживаются. Огород сам себя не вспашет, да и лохматого Куму — ручного медведя старика Юра — пора накормить. Каждое утро медведь голодал, пока его ленивый друг спал.

Ёшико еще с вечера приготовила для любимца Юра сочный вилок капусты. Раз уж Йоко встала ни свет ни заря, она решила принести пользу: поставила вариться картофель для мишки. А пока клубни медленно закипали в чугунке, девочка решила задобрить косолапого капустными листьями, чтобы тот не мучился от голодного урчания в животе.

Картошка еще не успела дойти до готовности, как во двор, тихо шурша подолом, вышла сама хозяйка дома.

— Ты чего не спишь? — удивленно спросила она, поправляя рабочее кимоно. — Вскочила раньше бабки!

— Сон приснился страшный, я и не смогла больше уснуть… — устало выдохнула Йоко, помешивая варево деревянной ложкой.

— А чего тебе бояться? Солдаты, что ли, опять привиделись? — озадаченно нахмурилась женщина.

— Нет! Волки… Много волков гналось за мной. И люди какие-то странные, убить меня хотели…

— Шимэнава! — испуганно вскрикнула Ёшико, не дав внучке даже закончить рассказ. — Ах, ну где же?! Нет шимэнава над входом, вот и одолели злые духи тебя! Сдуло, видать, ветром, опять сдуло… Вот же проклятье! Сейчас сплету и повешу!

Пока Ёшико в панике носилась по всему двору, причитая о дырявой защите дома и кознях бродячих призраков, медведь Кума сидел у забора и с угасающей надеждой в преданных глазах покорно ждал свой вареный картофель.

Йоко аккуратно переложила дымящийся картофель в деревянное ведро и попыталась успокоить разнервничавшуюся женщину:

— Мама, да не переживай ты так сильно. Жарко мне просто, вот и спать тяжело, кошмары всякие чудятся…

— Ах, много ты понимаешь! — запричитала Ёшико, не прекращая перебирать пальцами солому. — От горшка два вершка, а уже споришь! Говорю тебе: от бродячих ёкаев добра не жди! Защищаться надо, пока беда в дом не пришла! Не перечь матери, я жизнь прожила, побольше твоего повидала!

— Маам! — осторожно прервала её Йоко. — А добрые духи бывают? Ну, чтобы с хорошими целями приходили? Помочь мне, например… Во сне ведь молодая госпожа с красивыми волосами и блестящими глазами вытащила меня из воды, когда я уже почти утонула.

— Морок это! Обман кицунэ! — отрезала старуха. — Сегодня она тебя во сне спасла, а завтра наяву под воду утащит, на самое дно речное! Сгинешь, и сама виновата будешь. Тьфу! Добрые духи …

Йоко вздохнула и покрепче перехватила дужку ведра с картофелем для Кумы. Лохматый питомец старика Юра у забора уже едва не сходил с ума от манящего запаха еды.

— Маам… А еще она попросила у меня прощения, — тихо добавила девочка, глядя под ноги. — Сказала, что она ужасная мать…

Слова внучки ледяным ужасом сковали Ёшико. Старуху буквально обдало лютым хладом. Перед глазами мгновенно пронеслось лицо Аямэ и её зловещие, пугающие видения, которыми та когда-то ради забавы и легких денег дурачила доверчивых горожан. Женщину охватила дикая, паническая ярость, и она, сама того не желая, сорвалась на крик.

— Прекрати это!!! — неистово завопила Ёшико. — Чтоб больше я этого бреда от тебя не слышала! Никаких снов ты не видишь, поняла?! И чтоб ни одной живой душе про них не заикалась! Поняла меня?!

Узловатые, покрытые морщинами руки старухи дрожали. От неожиданности и испуга Йоко вздрогнула и выронила ведро. Горячий картофель с глухим стуком покатился по пыльной земле двора. Спрятавшийся в тени Кума в этот миг застыл, источая самую глубокую, искреннюю депрессию — желанный завтрак был так близко и одновременно так далеко.

Девочка, шмыгая носом и с трудом сдерживая слезы, поспешно опустилась на колени и принялась собирать рассыпанную еду косолапого. В сердцах, ослепленная страхом перед призраками прошлого, Ёшико бросила вслед фразу, о которой тут же горько пожалела:

— Безрукая!.. Такая же, как и твоя мать!

Маленькая Йоко, не уловив скрытого смысла этих слов, лишь виновато опустила голову:

— Ты вовсе не безрукая, мама… Это я виновата. Надо было крепче ведро держать.

Женщина в порыве гнева едва не выдала тайну, которую так бережно и свято хранила последние четыре года. Девочка была еще слишком мала, чтобы понять: Ёшико ругала вовсе не себя и не её. Она злилась на собственные горькие воспоминания о дочери, которую потеряла. Воспоминания об Аямэ, которая много лет назад, будучи совсем юной, точно так же прибежала к ней на рассвете и со страхом рассказала о своем самом первом пророческом сне.

Ёшико тяжело выдохнула. Ярость мгновенно испарилась, оставив лишь стыд и бесконечную жалость. Она быстро подошла к плачущей внучке, опустилась рядом прямо в пыль и, крепко обняв, прижала её к своей груди.

— Прости меня, девочка моя… Прости глупую старуху. Бабка просто не проснулась еще толком, вот и злится на пустом месте, — тихим, дрожащим голосом прошептала она, гладя лохматые волосы Йоко.

— Я просто переживаю за тебя, милая! — уже тише, с мольбой в голосе продолжила Ёшико. — кицунэ дурачит тебя этими снами, насылает морок… Никогда и никому не говори о том, что видишь, пока спишь! Слышишь меня? Никогда и никому!

В глазах медведя Кумы, сидевшего у бревенчатой ограды, таяли последние крохи надежды на то, что его вообще сегодня накормят.

Йоко шмыгнула носом, вытерла рукавом рабочего кимоно испачканное пылью лицо и послушно кивнула, пообещав больше никогда не заикаться о своих ночных видениях. Подхватив деревянное ведро и на ходу собрав оставшиеся клубни с земли, девочка наконец направилась к вольеру. Медведь к этому моменту в скорый завтрак уже не верил. Йоко с глухим стуком вывалила грязный картофель между толстых брусьев. Кума мгновенно оживился, шумно уткнулся носом между бревен и принялся жадно ловить аппетитный аромат.

— Кушай, маленький… — ласково прошептала девочка, которая сама была раз в десять меньше этого огромного мохнатого зверя.

Вдруг со стороны деревенской тропы раздался отчаянный детский крик. Обернувшись, Йоко увидела бегущего стремглав мальчишку. Ему навстречу шла его мать.

—Кодзи, Мама! Кодз-и-и-и!.. — навзрыд плакал ребенок, задыхаясь от быстрого бега.

— Что случилось?! Господи, да что стряслось-то?! — женщина кинулась к сыну, хватая его за дрожащие плечи.

— Мама… — продолжал захлебываться слезами мальчик, размазывая грязь по лицу. — Ночью… пришли солдаты… Они забрали Кодзи!

Мать этого мальчика и его братьев прошлым вечером ушла в Сеннан. В те неспокойные времена крестьянам приходилось трудиться до седьмого пота, уходя далеко от дома, чтобы прокормить свои семьи. Пользуясь отсутствием взрослых, в их скромное жилище под покровом ночи ворвались самураи и без лишних слов увели одного из сыновей.

В Осака подобные бесчинства не были редкостью. Маленьких крестьянских мальчишек господа часто забирали в качестве бесправных слуг, поваров или оруженосцев, а тех, кто ростом повыше и возрастом постарше, без жалости гнали в ряды пехоты — пополнять редеющие войска.

Йоко застыла как вкопанная, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Крик мальчика, имя Кодзи, солдаты… Всё это с пугающей, безумной точностью повторяло детали её ночного кошмара, из которого её вытянула рука загадочной госпожи.

К дому старика Юра, громко шаркая, подошла и Хамото. Заметив застывшую внучку, она строго нахмурилась:

— Ты чего тут стоишь, как памятник самой себе? Быстро иди домой!

— Мама, там мальчишку… самураи забрали… — тихо, едва слышно прошептала Йоко, указывая в сторону плачущей соседки.

— И что с того? Ты же не мальчишка! — отрезала старуха, хотя в её глазах на миг промелькнула тревога. — Марш в дом и одна по округе не броди!

Йоко послушно вернулась к хижине госпожи Хамото. Она забралась на открытую деревянную энгаву, поджала под себя ноги и уставилась в одну точку. Образ прекрасной молодой госпожи из ночного видения не давал ей покоя. Сон, который с пугающей точностью обратился в суровую реальность, висел над ней тяжелым грузом. Малышка никак не могла осознать происходящее. Был ли этот сон вообще? Или она всё придумала, сама поверила в свои выдумки, а совпадение с похищением Кодзи — лишь злая шутка судьбы?

Спустя час во двор вернулась Ёшико. Всё это время девочка так и просидела на деревянном настиле, безостановочно гоняя мрачные мысли в своей маленькой голове. Бабушка молча прошла мимо неё в дом, а через несколько минут вернулась на веранду.

Встав за спиной у внучки, Ёшико протянула ей плотные свитки бумаги, тонкие тростниковые кисти и тушь для рисования.

— Держи! — гордо проворчала Хамото, всматриваясь в раскинувшиеся вдали пейзажи. — Нарисуй мне Шиомо! Море-то любой дурак нарисует, а вот кто покажет истинную красоту наших родных гор и лесов?

В то же мгновение все тяжелые, пугающие мысли разом покинули голову Йоко. Её лицо озарилось неподдельным счастьем. Она с восторгом вскочила на ноги и крепко, изо всех сил обняла маму чуть выше колен. С той самой весенней поездки в Сеннан, когда она впервые увидела работу юного художника, эти кисти и бумага были самым заветным, самым горячим желанием малышки.

Настоящая дружба

Июль 1864 года. Шиомо, Осака.

На тенистой энгаве дома госпожи Хамото, лениво растянувшись, лежала Йоко. На листе бумаги перед ней оживали очертания старой хижины Юра, но, признаться честно, эта работа совсем не трогала сердце девочки. Вековые деревья, покосившиеся крыши деревенских домов, далекие горные хребты — ничто из этого больше не вдохновляло юную художницу. Она по-прежнему не мыслила своей жизни без кистей и красок, но привычные пейзажи утратили для нее былую магию.

Тишину знойного полдня оборвал истошный крик, донесшийся со стороны тропы. На участок, тяжело дыша и обливаясь потом, влетел Какаши — сосед и верный друг Йоко. Мальчишка, чье лицо с левой стороны было отмечено ярким багровым родимым пятном, жил всего в нескольких домах отсюда. Его родители, Тихару и Ючи, разменявшие пятый десяток, много лет тщетно молили богов о наследнике. И когда в 1857 году они наконец явили деревне свое полугодовалое чудо, этот день стал самым счастливым в их жизни.

Сейчас же Какаши кричал так, будто хотел созвать всю округу.

— Йоко! Сатоши!.. Сатоши!.. — задыхаясь, панически повторял он. — Его самураи забрали!

Кисть и тушечница выскользнули из рук Йоко, мгновенно потеряв для нее всякую ценность.

— Когда?! Куда его повели? Ну же, соберись и рассказывай нормально! — строго оборвала она друга, а затем сквозь зубы процедила: — Вот же кисама!..

— Я как увидел — сразу к тебе! — округлив от страха глаза, затараторил Какаши. — Сатоши у себя собу варил, а эти кисама мимо проходили. Увидели, что он с тестом ловко управляется, и давай выспрашивать, много ли блюд он знает. А этот бака взял да и выложил им всё как на духу!

Оставить друга в беде они не могли. В их деревне все стояли друг за друга горой — этот неписаный закон чтили свято. Не теряя ни секунды, ребята бросились к хижине старика Юра, надеясь только на его помощь.

— Юра-а-а-а! — в один голос завопили дети, едва переступив порог, чем, почти, довели старика до кондрашки.

— Чего вам?! Чего разорались, как цикады в полдень?! Пиявки мелкие! — на крыльце показался взъерошенный и крайне недовольный Юра. — Сразу говорю: Кума с вами играть не станет, так что к медведю не лезть!

Словно в опровержение его слов, между брёвен ограды с любопытством высунулся пушистый чёрный нос. Кума явно был не против компании.

— Юра! Сатоши самураи угнали! Кисама немытые! — вытаращив глаза от злости, с порога закричала Йоко.

Старика крепкие выражения девочки ничуть не смутили. Он лишь равнодушно шмыгнул носом.

— И что с того? Одним голодным ртом меньше! Радоваться надо, чего вопите-то? — проворчал он.

— Но он наш друг! Мы обязаны его вернуть! — обиженно заканючил Какаши, шмыгая носом.

— А я-то тут при чём?! Ты чего на меня орёшь?! Я тебе не друг! Вот иди и сам его спасай, ты же мужчина!

— Мне всего семь лет! Я ребёнок! — капризно закричал мальчик, едва не топая ногами от несправедливости.

— Да что ты говоришь?! Семь лет ему?! Ну надо же, невидаль какая! — передразнил его Юра и всплеснул руками. — А самураям тем сколько? Пятнадцать?! Тьфу, позорище! — старик грозно наставил на мальчика суховатый палец. — Я в пять лет уже с копьём наперевес воевал! А ты в семь — трус и слабак! Притащился к девчонке, прячешься за её спиной!

Юра яростно сплюнул, потеряв к разговору всякий интерес, и демонстративно отвернулся.

— Ла-а-адно! — яростно выкрикнула Йоко, и в её глазах сверкнули опасные огоньки. — Я и без тебя, и без твоего облезлого медведя разберусь с этими кисама! Тьфу!

Точно скопировав жест старика, девочка сердито плюнула на землю, резко развернулась на пятках и размашистым шагом покинула участок. Какаши, испуганно семеня, бросился следом за подругой.

— Йоко-о-о! Ну и что нам делать?! Как же Сатоши-то теперь?!

— Искать, Какаши! Искать! — девочка в панике металась из стороны в сторону посреди пыльной тропы, хватаясь за голову. — Где… Ну где он может быть? Куда эти паршивцы могли его увести?

— В Тано! — вдруг осенило мальчика, и он победно вскрикнул. — Я вспомнил! Я слышал, как они говорили, что идут в Тано!

Йоко и Какаши без оглядки припустили в сторону соседней деревни. Дорога до Тано заняла чуть больше часа, как вдруг Какаши, резко замедлив шаг, потрясённо выкрикнул:

— Сатоши!!

— Тихо ты! Чего орёшь?! — Йоко наотмашь зажала другу рот ладонью и увлекла его в тень придорожных зарослей.

В сотне метров от них, прямо посреди выкошенного поля, расположились трое юных солдат. Им было от силы по пятнадцать лет — старик Юра оказался чертовски прав. Именно в этом нежном возрасте деревенских мальчишек чаще всего и забирали в ряды блуждающей армии императора. Вот только эти недоростки уже сами вовсю искали себе новобранцев и слуг. Этим утром их уловом стал талантливый повар Сатоши.

Пресечь их беспредел никто в округе не решался. Дети понимали: даже если бы они бросились за помощью к деревенским взрослым, те лишь испуганно отвели бы глаза. Помощи ждать было неоткуда. Рассчитывать приходилось только на себя.

Малолетние воины с чавканьем пожирали еду, только что отобранную у местных крестьян — ели жадно, будто в последний раз. Но стоило им набить животы, как юношеская усталость взяла своё. Едва закончив трапезу, солдаты лениво повалились в траву и захрапели. Своё грозное оружие — тяжелые нагинаты и нагамаки — они небрежно свалили в общую кучу неподалеку.

Йоко моментально разглядела в этой беспечности их единственный шанс.

— Вот оно! — уверенно пробормотала девочка, и её глаза хищно блеснули. — Сейчас или никогда!

— Что… что мы делаем?! — шёпотом, полным непонимания и робкой надежды, спросил Какаши.

В голове девочки уже созрел безумный, смертельно опасный, но по-своему гениальный план. Она вознамерилась втихаря утащить оружие спящих солдат и обменять его на свободу друга.

Какаши от такой задумки побелел как полотно. Последствия их возможной неудачи яркой вспышкой пронеслись у него перед глазами.

— Ты с ума сошла, Йоко?! — затрясся он, хватая её за рукав кимоно. — Нет! Ни за что! Нас же вздёрнут за такое, если поймают!

Девочка резко стряхнула его руку и обернулась. В её взгляде не было ни капли страха.

— Если у тебя есть план получше — говори прямо сейчас! Или я всё сделаю сама.

Набравшись храбрости и стараясь не дышать, дети бесшумно, словно тени, подобрались к спящим воинам. Кожаные ремни, тяжелые нагинаты и элементы доспехов лежали в паре шагов от захрапевших подростков.

В какой-то момент сердце Какаши ушло в пятки. Ему показалось, что есть путь куда проще и безопаснее.

— Йоко! — едва слышно выдохнул он в самое ухо подруге, указывая на спящего рядом Сатоши. — Давай просто растолкаем его и тихо уйдём! Зачем так рисковать?

Девочка даже не повернула головы, продолжая аккуратно нащупывать ремень ближайшего нагамаки.

— И что потом? — ледяным шёпотом спросила она. — Домой вернёмся?

— Да, Йоко! Так и сделаем!

— Какаши, ну какой же ты дурак… Не зря тебя боги отметили! — безжалостно, прямо в лицо бросила она, зло выдав взглядом его багровое родимое пятно.

От этой внезапной жестокости у мальчика перехватило дыхание, а на глаза навернулись жгучие слёзы обиды. Но Йоко было не остановить.

— Ещё поплачь мне тут! Тьфу! — сердито зашипела она, отчитывая друга с видом умудрённой опытом женщины. — Ну заберём мы его сейчас. И что? Они проснутся, придут в деревню и утащат Сатоши обратно. А вот за такую наглость нас всех точно вздёрнут на первом же суку!

— А с оружием-то что?! Убьём их, что ли? — Какаши испуганно покосился на мощные плечи спящих парней. — Да они же здоровые, как медведи!

— Глупый ты, Какаши. Ну кого ты убьёшь? Себя разве что, если поскользнёшься на собственной куче от страха, — Йоко ловко вытянула копьё из охапки. — Мы спрячем их железки. Закопаем так глубоко, как сможем. Я нарисую карту и отдам её этим паршивцам только тогда, когда они поклянутся честью, что больше не тронут наших ребят.

План этот дышал чистейшим безумием. Опытные самураи могли просто разорвать наглых детей в клочья, даже не став слушать условия их сделки. Но времени на размышления не оставалось — это был их единственный, отчаянный шанс.

Углубившись в лесную чащу, Йоко внимательно осмотрелась, выбрала взглядом несколько приметных, искривлённых деревьев и по-командирски указала другу на землю:

— Копай здесь.

— Глубоко копать? — вытирая пот со лба, спросил Какаши.

— На одно колено будет достаточно.

Девочка с важным видом уселась на мягкую траву — как и подобает истинному генералу, пока рядовой солдат трудится в поте лица. Какаши, пыхтя и царапая пальцы о корни, послушно вырыл яму и сбросил на её дно тяжёлую ношу. Но прежде чем засыпать украденное оружие землёй, мальчишка вдруг хитро прищурился. Словно шкодливый деревенский кот, он бесстыдно оголил зад и навалил сочную кучу прямо поверх самурайских нагинат.

Йоко на секунду лишилась дара речи, а затем зашлась в истерическом смехе, зажимая рот руками, чтобы не разбудить округу.

— Какой же ты идиот, Какаши! — сквозь слёзы хохотала девочка. — Ну всё, закопай это поскорее. Пора возвращаться в Шиомо, мне ещё карту рисовать.

Тем временем на выкошенном поле у деревни Тано воцарился сущий ад.

Спустя полчаса малолетние самураи лениво пооткрывали глаза и в то же мгновение обнаружили пропажу своего бесценного оружия. Округу огласил яростный рёв. Первым делом старший из солдат, брызжа слюной от злости, кинулся к Сатоши. Первое подозрение пало на него, но пленник всё это время мирно спал рядом.

Ничего не понимающий Сатоши лишь испуганно хлопал глазами и водил взглядом по сторонам, глядя на мечущихся в панике недоростков. Поняв, что от повара толку не добиться, а вор уже скрылся, обозлённые и безоружные воины спешно двинулись обратно в сторону Шиомо. Они были готовы перевернуть всю деревню, чтобы найти наглеца и вернуть свои клинки.

Разозлённые, запыхавшиеся солдаты уже подходили к окраине Шиомо, когда прямо посреди дороги перед ними выросли две маленькие фигуры. Йоко и Какаши вышли наперерез, бесстрашно преградив путь безоружным дылдам.

— Вон с дороги! — надрывая глотку, рявкнул самый рослый из парней.

Какаши от этого громоподобного окрика вжал голову в плечи и испуганно отступил на полшага назад. Но Йоко стояла как вкопанная. Нагло ухмыляясь, она вызывающе уставилась прямо в глаза вожаку.

— Тебя что, девчонка, никогда в жизни не пинали?! — возмущённо процедил сквозь зубы второй солдат, делая шаг вперёд.

— Что-то потеряли? — хитро прищурившись и по-прежнему не двигаясь с места, протянула Йоко.

Чуть позади них Сатоши, испуганно наблюдал за происходящим. Ловя каждую эмоцию на лице Какаши, он изо всех сил старался казаться безучастным. Пленник отчаянно делал вид, что вообще не знает этих двоих, боясь выдать их и сделать только хуже.

Но Какаши не выдержал напряжения.

— Не бойся, Сатоши, мы тебя не отдадим! — трясущимся от подступающих слёз голосом выкрикнул он.

— Ха! Так вы дружки нашего повара?! — ехидно осклабился старший из солдат, переглядываясь со своими спутниками.

Йоко закинула руки за голову, демонстративно принимая самодовольную позу.

— Так что вам нужнее: ваше драгоценное оружие или наш друг?

— Мы заберём и повара, и тебя, и этого пятнистого! — зловеще прошептал третий самурай, подступая ближе. — Вы сами отдадите нам всё до последнего ножа, а потом будете отвечать перед богами за свою дерзость!

Какаши окончательно потерял самообладание и разрыдался, размазывая слёзы по лицу. Сатоши же, напротив, держался на удивление крепко и невозмутимо, лишь сильнее сжав зубы.

Йоко резко прервала угрозы самурая на полуслове, шагнув к нему вплотную:

— Я ничего тебе не отдам. И своё оружие ты сам ни за что не найдёшь! Сначала ты дашь мне нерушимое слово самурая, что вы больше никогда не переступите порог моей деревни. И никогда не посмеете здесь воровать и угонять наших людей!

— Твоя деревня?! — предводитель бродячей банды разразился презрительным хохотом, и его приятели тут же подхватили этот смех. — Слыхали? Да этот пятнистый чертёнок сейчас сам нам всё выложит! От него уже за версту несёт дерьмом от страха. Он, в отличие от тебя, глупая выскочка, прекрасно понимает, что с нами шутки плохи!

— Вот только карта у меня! — звонко расхохоталась Йоко, ни капли не смутившись.

Она смеялась так громко, уверенно и заливисто, что молодые воины невольно осеклись и растерянно переглянулись.

— Без этой карты ни вы, ни он не сможете отыскать место, где зарыты ваши железки! А Какаши у нас такой глупый, что без меня даже дорогу к собственному дому вспомнить не сможет. Так что пугать его бесполезно!

Один из самураев окончательно потерял рассудок от ярости. Он с силой схватил Йоко за плечи и принялся неистово трясти:

— Да ты хоть знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?!

Лицо девочки не дрогнуло. Сохраняя абсолютную, леденящую кровь невозмутимость, она лишь звонко бросила ему в ответ:

— Зато я точно знаю, что с тобой сделает твой командир! Представь, как он обрадуется, узнав, что троих его бойцов одурачила малолетка. Да ещё и девка! — Йоко издевательски прищурилась. — Ну же, рискни! Вернись к нему без оружия и расскажи, как девчонка обворовала вас, пока вы дрыхли на поле как сурки!

— Да я тебя!.. А-а-а! Да как ты можешь быть такой жестокой?! Ты же маленькая девочка! — в бессильном отчаянии запричитал солдат, отпуская её плечи.

Откуда в этом ребенке столько яда? Недоросток чуть не плакал от обиды и позора.

— Ладно! Твоя взяла! Давай сюда свою чёртову карту! — рявкнул наконец старший и с силой толкнул Сатоши в руки испуганному Какаши.

Гордо вскинув подбородок, Йоко торжественно потянула руку к кимоно. Внутри всё ликовало — это была чистая, безоговорочная дипломатическая победа. Но стоило самураю протянуть ладонь за клочком бумаги, как девочка резко отдёрнула руку назад:

— Слово! Ты должен дать мне слово самурая!

— Таши! — в панике выкрикнул младший воин, оборачиваясь к старшему товарищу. — Забери у неё эту паршивую бумажку силой и убей их всех!

Какаши мгновенно покрылся ледяным потом и побледнел как мертвец. «Всё, — пронеслось в его голове, — нам конец. Нас сейчас убьют».

— Нет! — Таши обдал соратника ледяным, отрезвляющим взглядом. — Честь превыше всего. А если об этом позоре уже знает кто-то ещё в их деревне? Нас высмеют, лишат имён, а командир лично отрубит нам головы! — Он через силу повернулся к девочке и глухо пробормотал: — Даю тебе слово самурая…

— Я плохо слышу! — нагло крикнула Йоко, приставив ладонь к уху.

Какаши в ужасе задергал её за широкий рукав:

— Йоко, ради богов, хватит!..

— Замолчи, Какаши! Я хочу, чтобы он произнёс это чётко. Как подобает мужчине!

— Как мужчине?! — задохнулся от возмущения младший из солдат, но Таши уже принял решение.

— Слово самурая! — громко, чеканя каждое слово, выкрикнул вожак.

Затем он повернулся к своим спутникам и жёстко приказал им тоже присягнуть честью перед этой маленькой дьяволицей. Йоко лишь хищно и победоносно улыбалась, слушая их неохотные клятвы.

Наконец девочка протянула карту. Таши грубо выхватил её и, резко развернувшись, бросился прочь по тропе, увлекая за собой остальных.

— Ребята… Спасибо вам огромное! — тяжело выдохнул Сатоши. — Вы так рисковали ради меня… Вас же действительно могли вздёрнуть на месте!

Настоящая дружба в этот знойный день оказалась куда сильнее детского страха перед лицом смерти.

— Дружба превыше всего, — гордо и немного отстранённо произнесла Йоко.

Она была безмерно довольна собой. Возвращаясь домой, девочка раз за разом прокручивала в голове события этого сумасшедшего дня. Опасные приключения, которые должны были напугать ребёнка, стали для воинственной Йоко источником невиданного, жгучего вдохновения. То, что произошло, казалось ей не кошмаром, а захватывающей, прекрасной игрой.

И это приключение Йоко твёрдо решила перенести на бумагу.

Тогда, солнечным летом 1864 года, среди вековых деревьев и пыльных троп, маленькая художница впервые нарисовала не скучный пейзаж, а живую, опасную историю. Одна из таких историй спустя годы перевернёт всю её жизнь.

Тайна

Декабрь 1864 года Шиомо, Осака.

Приближалось Сёгацо — время подготовки к главному празднику года. Госпожа Хамото хлопотала у входа в хижину, бережно составляя из сосновых веток и стеблей бамбука традиционную новогоднюю композицию — кадомацу. Завершив последний штрих, она тяжело выдохнула и утерла лоб:

— Ну вот и всё... Теперь дом готов принять божество.

Тем временем маленькая Йоко закончила украшать комнаты изнутри гирляндами из разноцветных рисовых моти. Укутавшись в кимоно-дзюнихитоэ, девочка осторожно шагнула на деревянную энгаву. Зима в этот раз выдалась суровой, а для Осаки нынешний год и вовсе приготовил редкое, невиданное чудо — Шиомо утопало в огромных двухметровых сугробах. Заснеженный пейзаж завораживал. Для юной Йоко эта искрящаяся белизна казалась настоящим волшебством, и оставаться в четырех стенах в такой день она не стала бы ни за что на свете.

Заметив, что девочка явно собралась на занятия вопреки здравому смыслу и капризам погоды, госпожа Хамото сурово нахмурилась:

— Это куда еще ты собралась?! Глаза разуй! Деревню до костей мороз сковал... Жизнь тебе, что ли, не мила?

— А чего мне в ней дорожить-то? — с искренним удивлением и затаенной обидой отозвалась Йоко. — Я что, живу в радость?

— Я тебе сейчас бамбуковой палкой по спине настучу — сразу и радость найдешь, и жизнь полюбишь! — пригрозила женщина.

— Не вижу логической связи между побоями и любовью к жизни, — упрямо отрезала девочка.

— Ладно, ступай уже! — махнула рукой Хамото. — Только на каждом шагу снег проверяй. Провалишься в сугроб — поминай как звали!

— Угу...

И Йоко решительно зашагала вперед, растворяясь в безмолвной снежной неизвестности.

Даже свирепый мороз не мог заставить Йоко пропустить занятия по чтению и письму.

Храм Иссин-Дато располагался в поселке Тадзири, в двух часах пути от Шиомо. Здесь местных ребятишек обучали всему: от базовой грамоты до таинств алхимии. Наставники давали юным японцам те знания и ремесла, которые в будущем могли обеспечить им безбедную жизнь и позволили бы прокормить семью. Но до этих знаний нужно было еще добраться. Путь лежал нелегкий и опасный — Йоко определенно стоило прислушаться к наставлениям Хамото и смотреть под ноги.

За ночь пушистые сугробы успели схватиться ледяной коркой, а утреннее тепло превратило наст в смертельную ловушку для маленькой девочки. Впрочем, капризы погоды лишь раззадорили Йоко. Забыв об осторожности, она принялась весело скакать по снежным барханам.

Все случилось в долю секунды. Наст с треском провалился, и девочка ухнула в сугроб с головой, мгновенно погрузившись в кошмар наяву. Это было точь-в-точь как в ее сне. Йоко тонула, отчаянно барахталась и никак не могла нащупать опору. Вот только вместо мягких птичьих перьев ее затягивал хваткий, липкий и обжигающе холодный снег. В какой-то момент силы оставили ее. Сердце сковал ужас, и девочка уже готова была смириться со скорой смертью, как вдруг ее запястье намертво перехватила чья-то сильная ладонь.

Это был Аой, ее тринадцатилетний сосед. Он тоже не устоял перед соблазном прогуляться по свежему снегу по дороге в храм, где его ждали уроки резьбы.

— Морковка! Ты совсем глупая?! — прикрикнул Аой с чисто отцовской строгостью в голосе. — Тебе жизнь не мила? Зачем ты потащилась прямиком через сугробы?!

— Жизнь-жизнь! — огрызнулась Йоко.

Ей было до слез обидно: и на эту глупую снежную ловушку, и на собственную беспомощность, и на то, что ей снова пришлось зависеть от старшего товарища.

— Чего вы все вообще ко мне пристали со своей жизнью?! — всхлипнула она, отряхиваясь.

Аой недовольно хмыкнул и покачал головой:

— Я-то, вообще-то, рассчитывал услышать «спасибо»...

— Раз ждешь чего-то взамен, так и нечего людей из снега вытаскивать! — огрызнулась Йоко.

Она принялась яростно отряхивать подол своего дзюнихитоэ от липкого снега. Забыв об уроке, который ей только что преподала зимняя стихия, девочка упрямо и размашисто зашагала вперед по опасной тропе. Мало того что натерпелась страху, так теперь еще и самолюбие уязвлено!

Аой легко нагнал ее, подстроившись под ее рваный шаг.

— Да ладно тебе, — примирительно хмыкнул он. — Не хочешь благодарить — не надо. Гордая какая! Как ты с таким характером себе мужа искать думаешь?

— Мужа?! — Йоко резко остановилась и возмущенно уставилась на наглого соседа. — Это ты, что ли, в мужья ко мне метишь? Иди давай своей дорогой! Пристал тоже!.. — сердито заворчала она.

Девочка прибавила ходу, отчаянно пытаясь оторваться от навязчивого спутника.

— Эй, Морковка! — крикнул ей в спину Аой. — А Аямэ… ну, мама твоя… Она куда пропала-то?

Йоко будто громом поразило. В первый миг ее сковала чистая ярость. Мало того что он снова обозвал ее этим дурацким овощем, так еще и несет какую-то околесицу! Она круто развернулась и решительно пошагала обратно, сжав кулаки — ей безумно хотелось хорошенько стукнуть соседа. Из-за обиды она не сразу вникла в суть вопроса, но когда слова Аоя наконец дошли до ее сознания, запал резко иссяк.

— Мама?! — растерянно переспросила она, глядя на парня округлившимися глазами. — Моя мама — Ёшико Хамото! Ты что такое говоришь вообще?!

— Да нет же! — Аой посерьезнел и качнул головой. — Мама — это мама. А госпожа Хамото — твоя бабушка. Она мать твоей матери.

Йоко открыла было рот, но так и не смогла вымолвить ни слова. Разум отказывался подчиняться. Она просто стояла посреди заснеженной дороги, не в силах осознать то, что только что услышала.

Аямэ… Вновь это имя. Йоко уже слышала его мельком, но прежде не придавала значения чужим разговорам. Ей просто было любопытно узнать побольше о безликой помощнице своей мамы, которая давным-давно уехала в Эдо. «Помощница — моя мама?» — этот безжалостный внутренний голос буквально пытал девочку, выкручивая душу наизнанку. Все эти семь лет её матерью была госпожа Хамото. По крайней мере, так она считала до этой самой секунды.

— Я чего-то не понимаю, ты маму от бабушки отличить не можешь? — Аой недоуменно развел руками. — Ты же уже взрослая! Аямэ я видел всего раз, когда ты только-только родилась. Уже и лица её толком не помню… Вот меня и удивило. Неужели она бросила тебя из-за этого… уродства?

Жестокий вопрос мальчишки и без того уничтожил хрупкий мир Йоко, так еще добил её едким, безжалостным оскорблением.

— Тебе-то какое дело до моей мамы?! — яростно выкрикнула девочка, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.

Не дожидаясь ответа или очередной порции насмешек, она резко подобрала подол кимоно и со всей силы нанесла точный, хлесткий удар в колено мальчишке — тому самому, который еще десять минут назад спас ей жизнь.

Аой вскрикнул, согнулся пополам и схватился за ногу. Его глаза мгновенно покраснели и налились слезами.

— Ну ты чего?! Зачем бить-то? Больно же! — обиженно прохлюпал он.

— Не смей! Слышишь? Никогда больше не называй меня уродкой! — Йоко сорвалась на крик, тяжело дыша. — И никогда, никогда не смей говорить о моей маме! Сам ничего не знаешь, а языком болтаешь!

Раздраженная, злая и глубоко уязвленная, девочка круто развернулась и стремительно зашагала прочь. Аой, шумно шмыгая носом и заметно прихрамывая, поплелся следом, словно боялся упустить из виду свою взбалмошную и невезучую соседку.

— Да извини ты! — крикнул он ей в спину, отчаянно пытаясь оправдаться. — У тебя просто глаза зеленые, ну что в этом такого? Таких, как ты, в наших краях вообще нет! Вот я и назвал это… врожденным отличием!

В его выкриках мешалось всё: то ли глупая попытка уколоть посильнее, то ли искреннее, пугливое восхищение её пугающей красотой.

— Замолчи уже! — Йоко вновь замерла на месте и обернулась, едва сдерживая ярость. — Ты думаешь, я сама выбрала эти глаза?! Мне их боги дали!

— Так и я о том же!.. Ты просто родилась такой!

— Хватит!!!

Девочка со сжатыми кулаками снова двинулась на Аоя. Глаза её пылали первобытным гневом — она была готова прямо сейчас добавить спутнику боли, лишь бы он замолчал.

— Тебе поговорить больше не о чем?!

— Стой! Стой, извини, ладно тебе! — испуганно затараторил мальчишка, выставив вперед открытую ладонь, призывая её остановиться.

Йоко смерила его презрительным взглядом, резко развернулась и на этот раз без остановок направилась в сторону Иссин-Дато.

Оставшуюся часть пути они преодолели в полном молчании, шагая след в след. Несмотря на бушующую стихию, в храме собрались почти все ученики — каждый из них жаждал знаний любой ценой.

Помимо нравственного воспитания, основанного на строгих конфуцианских принципах, здесь обучали письму, чтению и счету. Вопреки провинциальному происхождению, здешние дети были на редкость грамотны. Тех, кто постарше, наставляли в ремеслах. Храм Иссин-Дато славился тем, что его ученикам давали даже основы врачевания, включая ветеринарию.

— Здравствуйте, сенсей! — в один голос выкрикнули новоприбывшие, кланяясь господину Сатоши.

— Йоко, Аой! Вы неважно выглядите, — удивился наставник, окинув их заботливым взглядом. — Зачем же вы в такую даль потащились в такую непогоду?

В этот день Йоко впервые довелось взять в руки ткань для уроков шитья. В провинции Сэтцу, ныне Осака, швеи всегда были нарасхват, а уж истинные мастерицы своего дела ценились на вес золота.

Вопреки оглушительной правде о матери, Йоко сумела взять волю в кулак и сосредоточиться на занятиях. Она даже заслужила редкую похвалу от суровой наставницы. И все же мыслями девочка была далеко. Она отчаянно ждала окончания этого бесконечного дня, сгорая от желания расспросить Ёшико о судьбе той, что подарила ей жизнь.

Едва переступив порог родного дома, Йоко замерла прямо на гэнкане. Нарушив все правила приличия, она даже не потянулась к завязкам обуви, а сразу, с порога, глухо спросила:

— Аямэ… Кто она, бабушка? Почему она меня бросила?

Хамото, хлопотавшая у очага над ужином для своей маленькой любимицы, явно не ожидала такого вопроса. Она на мгновение застыла, а затем лицо её потемнело.

— Аямэ?! Вот пусть Аямэ тебе теперь и готовит! — гневно заворчала старуха, громыхая посудой. — Давай, иди, ищи её! Чего ко мне-то пришла?!

— Хамото! — надрывно, срываясь на крик, воскликнула Йоко. — Сейчас же скажи мне, где она! И я уйду!

Лицо Ёшико перекосило от ярости. Она схватила бамбуковую трость и с занесенной рукой бросилась на дерзкую девчонку:

— Орать на меня вздумала?! Я тебя научу, как со старшими разговаривать!

Но Йоко, ведомая отчаянием, перехватила удар. Она вырвала бамбук из сухих рук старушки и со свистом швырнула его на доски энгавы.

— Хватит уже! — яростно кричала малышка, а из её глаз брызнули слезы. — Если ненавидишь меня, просто скажи, где она, и я уйду навсегда!

Увидев в глазах внучки эту отчаянную, дикую решимость, Ёшико вдруг обмякла. Она поняла, что этот конфликт сожжет их дом дотла. Тяжело вздохнув, старуха опустила плечи и заговорила тише, но твердо:

— Сядь. Сейчас же сядь! Всё расскажу, как было. Хватит на бабушку бросаться… Я же вырастила тебя, имей хоть каплю уважения!

— Ах, всё-таки бабушку?! — Йоко не выдержала, лицо её исказилось, и она разрыдалась в голос, впадая в настоящую истерику. — Значит, всё-таки не маму?!

Видя, как обрушился мир её маленькой девочки, Ёшико отбросила всю свою суровость. Она подбежала к плачущей внучке, упала перед ней на колени и крепко, до хруста, прижала к себе.

— Ну всё, всё… Тихо, глупенькая. Сейчас старуха всё тебе расскажет, не плачь, маленькая моя…

В ту ночь в доме Хамото не гас огонь. Ни бабушка, ни внучка так и не сомкнули глаз. История о матери Йоко была тяжелой, запутанной и совсем не короткой.

Мама

Осень 1840 года.

На фоне страшнейшего экономического кризиса в стране, жителей крупных городов начали гнать в деревни. Но даже там жизнь не была легкой, молодые люди были не в силах выживать, а уж, тем более, кормить маленьких детей. Отдать ребенка другим людям было невозможно, особенно в глуши, эти дети не были нужны родителям, что уж говорить о чужих.

У подножия горы Шияма, по крайней мере, так эту возвышенность называли жители селения Шиомо в префектуре Осака, находилось место. Это место стало настоящим адом. Сюда приносили ненужных младенцев. Здесь своих крох оставляли их родители, у которых не хватало духа лишить страданий собственных малышей. Они обрекали детей на верную смерть, хотя и был крошечный шанс на спасение теми, кто их найдет.

Иногда избавление было лишь иллюзией. Новорожденных могли забрать люди с худшими намерениями. В такие моменты приходит осознание пугающей реальности: смерть, действительно — спасение.

Дождливой осенней ночью госпожа Хамото возвращалась после сбора целебных трав в лесной чаще. Услышав плач малыша из непроглядной тьмы, женщина прекрасно понимала его истинное происхождение. Она и раньше ходила этой тропой, поэтому подобный плач слышала далеко не впервые. Она и глаза родителей несчастных подкидышей видела много раз. У одних в глубине взгляда горел жгучий стыд, у других же явственно сияло облегчение. Госпожа Хамото была одинока, но прокормить целую армию обездоленных детей она не видела никакой возможности. Сердце этой женщины за долгие годы успело окаменеть, ведь повидала она на своем веку, действительно, слишком много.

Однако в этот раз истошный крик малышки что-то окончательно сломал в душе Ёшико. Она решительно прошла вглубь леса, и чем ближе она подходила к источнику звука, тем отчетливей слышала чужие голоса: кроме душераздирающего плача девочки, раздавались реплики двух взрослых. Нет, это были вовсе не горе-родители, это оказались два блуждающих самурая. Они тихо спорили между собой, вырастет ли из этой крохи настоящая красавица.

— ...да не выйдет из неё... никакой статной девицы... — долетел сквозь деревья глухой, уверенный голос одного из воинов.

— ...слишком большие расходы... — приглушенно ворчал другой, беспокоясь о затратах на неё, которые явно превысят выгоду, ожидаемую от девчонки в далеком будущем, — ...а какая прибыль... потом?..

Госпожа Хамото отчетливо понимала, что ей в одиночку ни за что не одолеть двух вооруженных громил, которые, словно живую курицу, делили беззащитных детей по принципу «кому побольше, а кому покрасивей». Она набралась смелости и, подойдя вплотную к кричащей малышке, сходу констатировала:

— Девочка тяжело больна, трогать её ни в коем случае нельзя, её надо сжечь!

Эта пожилая женщина их, безусловно, сильно ошарашила. Выскочила внезапно из кромешной тьмы и уверенно говорит о безнадежно больном и заразном ребенке.

В вымокшей лесной женщине — невысокой, сухой старухе около шестидесяти лет, на чьем испещренном морщинами лице остро выделялись темные глаза, а под традиционной бамбуковой шляпой прятались темные волосы с проседью — самураи сразу узнали Ёшико Хамото, местную травницу и опытного лекаря.

Спорить с ней не было ни смысла ни желания.

— Уходим, она знает своё дело — негромко бросил один другому.

Бегло осмотрев больше десятка других подкидышей и окончательно убедившись, что живых среди них больше нет, они спешно продолжили свой прерванный путь. Госпожа Хамото крепко схватила брошенную девочку и унесла к себе домой. Эту девочку, Ёшико назвала - Аямэ.

1851 год.

Жительница близлежащего города Сеннан внезапно узнает о невероятной девушке, способной поведать о грядущем и даже со стопроцентной точностью рассказать о далеком прошлом. В действительности эта прорицательница была никакая не взрослая девушка, а маленькая девочка, тайно сбежавшая от своей матери в город. Никто в точности не может с уверенностью сказать, врет она или говорит чистую правду, но юная особа рассказывает о таких вещах, которых знать никак не может. Естественно, делает она это исключительно за щедрую оплату. Маленькая Аямэ ловко убеждает доверчивых людей в своей возможности дать им именно то, чего они страстно желают.

Очередное исчезновение Аямэ вовсе не стало для Хамото причиной для отказа от привычной рутины, и пожилая женщина направилась в Сеннан, чтобы продать выращенный на огороде урожай моркови. Проходя среди шумной толпы, она неожиданно увидела дочку, которая ловко продавала красивую иллюзию изумленной публике. Острое чувство стыда заставляло пройти мимо, но материнская ответственность все же перевесила, поэтому, грубо растолкав зевак, женщина крепко схватила Аямэ за ухо и потащила ее на позорную казнь.

Накинув хайно на спину девочке, она еще и увесистым пинком ускорила её движение.

Возвращаясь обратно в Шиомо, мать и дочь яростно ругались всю оставшуюся дорогу. Будучи женщиной глубоко набожной, Хамото считала любые заигрывания с экстрасенсорикой, предсказаниями грядущего и копанием в чужом прошлом не просто глупостью, а настоящим богохульством и личным оскорблением. Распекая Аямэ за её вопиющее поведение, суровая родительница кричала, что подобные трюки — это верх безрассудства.

— Если ты предскажешь кому-то что-то не то, и это пророчество в итоге не сбудется, тебя мгновенно сочтут бессовестной мошенницей! — в сердцах отчитывала её Хамото, едва поспевая за упирающейся девчонкой.

— После такого позора с нашей семьей ни один приличный человек дел вести не станет, и я из-за твоих фокусов даже выращенные овощи на рынке продать не смогу!

Аямэ, напротив, жутко психовала, срывалась на истошный крик и вопила на всю тропу, что эта старая упрямая скряга устроила ей форменный кошмар и опозорила перед восхищенными слушателями.

— У меня, в отличие от тебя, есть настоящая большая мечта, и я вовсе не хочу добровольно положить всю свою молодость и жизнь на то, чтобы до кровавых мозолей таскать тяжелые мешки и выменивать их на жалкие гроши! — яростно кричала в ответ девочка.

— И что же это за великая мечта такая, ради которой необходимо честных людей за нос водить и нагло обманывать?! — в упор гремела в ответ разгневанная Хамото.

Аямэ на предельно повышенном тоне, срывая голос, выпалила, что её заветное желание — это жить в абсолютном комфорте, достатке и роскоши, а вовсе не ковыряться бесцельно в сырой земле, чтобы на закате дней выглядеть как высохшая, сморщенная слива. При этом девчонка дерзко добавила, что её уникальные видения и проницательность обязательно помогут ей выбиться в люди и достичь этого богатства. За столь оскорбительное сравнение со сморщенной сливой, а также за то, что малолетняя дочь посмела так непочтительно кричать на мать, Хамото наотмашь отвесила ей увесистый, звонкий подзатыльник.

Но Аямэ, несмотря на то, что получила сильный и болезненный удар, упрямо не замолчала и всё равно продолжала язвительно огрызаться. И тогда окончательно потерявшая терпение Хамото продолжила прямо на ходу отвешивать ей чувствительные пинки до самой деревни.

Характер у подрастающей Аямэ был действительно невероятно тяжелым.

В конце концов, Аямэ в порыве злости оставила всю заработанную на рынке Сеннана кукурузу на плечах матери и в одиночку стремительно ушла домой. Разгневанная Хамото сперва искренне хотела догнать строптивую девчонку и как следует отлупить, но в итоге рассудила здраво и решила спокойно донести весь тяжелый груз до своего дома сама.

Едва вернувшись в родные стены, Ёшико и её одиннадцатилетней дочери пришлось прямо с порога встречать незваных гостей. К скромному жилищу Хамото вновь пожаловали вооруженные солдаты. С тех самых пор, как Аямэ расцвела, эти служивые люди и прочий подозрительный сброд регулярно крутились у порога её дома. Всякий раз, совершая свой внезапный визит, военные молча оставляли увесистый мешок белого риса, вежливо интересовались, все ли у женщин в порядке, и сразу после этого уходили восвояси.

Как только нежданные визитеры окончательно скрылись из виду, Аямэ с явным негодованием и скрытой иронией спросила:

— Опять будем складировать это добро под пол? Или, всё-таки, как нормальные люди, наконец-то съедим его?

Ответ матери был предельно решительным:

— Нет!

Хамото сурово объяснила упрямой дочери, что если они посмеют притронуться к этому подношению и съедят его, то однажды дарители обязательно вернутся и потребуют за всё сполна заплатить.

— Но почему мы не можем просто взять и заплатить? — поинтересовалась Аямэ.

Последовавший ответ оказался совершенно неожиданным и шокирующим для маленькой девочки, ведь единственной и истинной оплатой за этот рис была она сама.

Лето 1856 года.

Аямэ мирно работала в саду, когда внезапно повторился визит вооруженного отряда, но на этот раз к дому явился сам командир в сопровождении двух рядовых солдат. Госпожа Хамото мгновенно узнала гостя: этот отвратительный засранец на протяжении многих лет постоянно разыскивал маленьких детей для своих корыстных и темных целей.

Он находился в той самой лесной чаще у горы Шияма, когда Аямэ было всего лишь несколько дней от роду. Казалось, по прошествии стольких лет и он наконец-то догадался, что перед ним стоит та самая девочка, которая, якобы, была безнадежно больна и смертельно заразна.

Наглый самурай бросил оценивающий, тяжелый взгляд на Аямэ, а затем сухо спросил:

— Сколько ей лет и кто её родной отец?

При этом мужчина прекрасно знал, что старая травница глубоко одинока, и никакого мужа у неё никогда не было.

— Отец давно умер, а девочке десять лет, — уверенно ответила Ёшико.

Стоит ли говорить, что эта девушка выглядела чересчур внушительно и взросло для названных десяти лет.

Самурай мрачно насупился от столь очевидной лжи. И сразу же задал вполне логичный вопрос:

— Не та ли самая кроха, что когда-то умирала от неизлечимой заразной болезни в лесной чаще, теперь так активно занимается выращиванием овощей в твоем саду?

Не дожидаясь ответа старой травницы, командир громко позвал девочку к себе. Не получив в ответ ни единого звука, он уже в жестком приказном тоне потребовал от молодой девушки:

— Немедленно подойди ко мне!

И вновь в воздухе повисла лишь тяжелая тишина.

Окончательно разъяренный воин спешно направился прямо к работающей на грядках Аямэ, но хозяйка дома отчаянно кинулась ему наперерез и начала настойчиво интересоваться:

— Какова истинная цель вашего внезапного визита?

Мужчина яростно прокричал в ответ:

— Заткнись, старуха!

Однако в этот же миг сама девчонка дерзко крикнула на него:

— Пошел вон отсюда!

Командир в ответ злобно заявил об их огромных обязательствах перед его отрядом. Он жестко отчеканил:

— За весь тот рис, которым мы безвозмездно кормили вас все эти годы, девушка теперь всецело принадлежит регулярной армии и императору!

Не дожидаясь окончательного завершения мысли высокопоставленного гостя, бабка стремительно кинулась в дом, чтобы достать и тщательно пересчитать скопившийся под полом рис. Пересчитав до единого все мешки с рисом, она твердо заявила:

— Армия может прямо сейчас забрать все эти мешки обратно до последнего зернышка!

Рядовые солдаты, услышав такое, явно и неподдельно удивились, а их разъяренный предводитель в бешеной ярости запрыгнул на своего коня и бросил напоследок глухую угрозу:

— Я любой ценой получу то, что мне нужно!

Именно в этот момент Аямэ наконец-то отчетливо поняла, почему её мать все эти годы так панически боялась прикасаться к этому рису и запрещала его есть. Оставшись наедине с матерью, Аямэ взволнованно спросила, о какой именно умирающей в лесу девочке только что допытывался наглый самурай.

В эту секунду она начала всерьез догадываться, что Хамото вовсе не является её родной по крови матерью. Однако Хамото не стала открыто подтверждать эти страшные догадки, а лишь злобно фыркнула в ответ и поспешно ушла в сторону дома.

Прошло две недели. Аямэ отправилась в лес собирать лекарственные травы. Все то время мать и дочь совершенно не разговаривали друг с другом. Девочку мучил вопрос, правда ли то, что сказал самурай. Кроме того, ей регулярно снилась её настоящая родительница. Правда, она этого отчетливо не осознавала.

Внезапно из густых кустов показался этот наглый воин. Аямэ очень сильно испугалась, ведь она прекрасно понимала, что находится здесь совершенно одна, и никто её не спасёт.

— Зачем тебе вообще нужна эта старая бабка, если она ведь даже не родная мать? — спросил самурай.

Аямэ не могла этому удивиться, поскольку и так в глубине души понимала страшную правду, просто упрямо гнала её прочь от себя. Юная особа продолжала безмолвствовать, но преследователю и не нужен был её ответ.

Он не стал терять времени и грубо констатировал:

— Я всегда получаю то, что хочу!

Самурай цинично отметил, что сама девчонка ему абсолютно не нужна, но матерью его будущего ребёнка ей стать придётся. Хочет она того или нет. Аямэ в ужасе бросилась бежать, но у неё не было и малейшего шанса...

После всего произошедшего Аямэ так и не смогла вернуться обратно домой, так как она чувствовала себя жестоко обманутой, а теперь еще и перенесла это ужасное надругательство. Хамото вновь потеряла свою названую дочь, каковой та являлась для неё все эти долгие годы, и никакое кровное родство не могло перечеркнуть эту глубокую привязанность.

С наступлением осенних холодов Ёшико подалась в Сеннан. Она упорно искала её всюду, настойчиво спрашивала у каждого встречного прохожего, видел ли кто-то девушку с особым пророческим даром. Но никто её, уже очень давно, не видел.

Ноябрь 1856 года

Теплое время года угасало. Холодный ветер безжалостно срывал с ветвей последние листья, а тяжелые дождевые капли глухо стучали по деревянному порогу энгавы. Дни тянулись один за другим, однообразные и размеренные. От подступающего отчаяния Ёшико спасали лишь бесконечные хлопоты и подготовка к холодам.

Аямэ и раньше могла исчезнуть на долгие месяцы — такой уж у девочки был своенравный характер. Но прежде Ёшико хотя бы знала от жителей Сеннана, что ее дочь пытается заработать на учебу следуя за своей мечтой о богатой жизни. Теперь же от прежней уверенности не осталось и следа: никто в округе не видел девочку, и никто не мог подтвердить, что с ней все в порядке.

Ливень разошелся в полную силу, превращая глинистые дороги в бурлящие реки. Стоило Ёшико поплотнее прикрыть раздвижные двери сёдзи, как снаружи, на пороге, возник смутный силуэт. Это была она — Аямэ. Промокшая до нитки, девочка сильно дрожала. Казалось, она плачет, хотя Аямэ ни за что на свете не позволила бы себе открыто проявить слабость.

Изумленная госпожа Хамото поспешила пригласить дочь внутрь — Аямэ замерла на земляном полу гэнкана, словно боялась снять обувь и переступить деревянный порог без разрешения. На вопрос матери о том, где она пропадала все это время, Аямэ глухо ответила: «В Тано». Эта деревня находилась всего в двух часах пути от Шиомо. Дочь была совсем рядом, но это не помешало им полностью потерять друг друга на четыре долгих месяца.

Мать и дочь прошли в комнату, застеленную жесткими циновками татами. Прежде чем Хамото успела спросить о ее здоровье или предложить согреться у котацу, Аямэ резким заявлением вдребезги разбила повисшую тишину. Она беременна, но рожать этого ребенка не хочет.

Эти слова совершенно не вязались с образом прежней Аямэ. Ёшико помнила свою дочь совсем другой. Девочка могла солгать, полениться, нагрубить или даже ввязаться в драку. Но та Аямэ, которую знала мать, никогда бы не связала свою жизнь с человеком, от которого не захотела бы иметь детей. Но даже если и так, ее дочь ни за что не пришла бы к ней с просьбой избавиться от нерожденного малыша.

На немой упрек и негодование Хамото Аямэ ответила ледяным ударом: она глухо произнесла, что давно знает правду. Ёшико — не ее родная мать. А раз так, то госпожа Хамото не имеет никакого права распоряжаться ее судьбой, а уж тем более — вмешиваться в судьбу нерожденного младенца.

Однако жестокие слова дочери не могли изменить чувств Ёшико. Для нее никогда не имело значения отсутствие кровного родства. Последние шестнадцать лет Аямэ была смыслом ее жизни, и никого ближе этой девочки у женщины не существовало. Спокойно, но непреклонно Хамото дала понять: прервать беременность она не сможет. Сложно было сказать, действительно ли Хамото не могла этого сделать или же Ёшико просто воспротивилась греху, но Аямэ пришлось смириться — ей предстояло выносить этого ребенка. Тяжелое бремя подкосило хрупкое здоровье девушки, она отчаянно нуждалась в материнском уходе.

1857 год

Наступила весна, принеся с собой нежное цветение сакуры. Но если природа пробуждалась, то состояние Аямэ за прошедшие месяцы лишь ухудшилось. Физически девушка практически восстановилась, эмоционально изводила себя. Материнское тепло в ее сердце так и не зажглось; желания даровать жизнь этому дитя у нее не появилось и на миг.

Ёшико прекрасно понимала: этот ребенок был зачат не в пылу сладкой любви, а, скорее всего, стал плодом насилия или горькой ошибки. Но в чем была вина еще не появившейся на свет души? Леденящая ненависть дочери к собственному плоду пугала Хамото до дрожи в поджилках. По ночам, вслушиваясь в тяжелое дыхание девушки за бумажной ширмой, женщина замирала от подступающего ужаса. Больше всего на свете она боялась, что в порыве безумия Аямэ решится на самое страшное — поднимет руку на себя или на дитя.

Однажды ночью, когда весенний дождь тихо шуршал по соломенной крыше, Ёшико не выдержала. Сквозь тонкую бумагу фусумы из комнаты дочери доносились лишь прерывистые, тяжелые вздохи. Женщина бесшумно отодвинула перегородку и вошла.

Аямэ лежала на своем футоне, уставившись в темный потолок. Ее лицо, осунувшееся и бледное, в тусклом свете масляного светильника казалось безжизненной маской. Ёшико опустилась на колени рядом и мягко, но уверенно накрыла своими ладонями холодную руку дочери.

— Ты не спишь, Аямэ, — тихо произнесла она. — Эта чернота внутри съедает тебя быстрее, чем растет дитя. Поговори со мной. Оставь обиды за то, что я не родила тебя. Для меня ты — моя кровь. Что случилось в Тано? Откуда в тебе столько ненависти к невинной душе?

Аямэ долго молчала, и только жилка на ее шее испуганно билась. Наконец она резко, с горькой усмешкой, выдернула руку.

— Невинной? — голос девушки прозвучал хрипло, надломленно. — Ты смотришь на этот живот и видишь дитя, мама. А я вижу чудовище.

Ёшико замерла, внутри у нее все похолодело. Она сразу поняла, её девочка стала жертвой надругательства. На мгновение женщине стало безумно стыдно за свое прежнее негодование. Она осторожно придвинулась ближе и, невзирая на сопротивление, крепко обняла Аямэ, прижимая ее голову к своему плечу.

— Дурочка… какая же ты глупая и сильная девочка, — прошептала Ёшико, и слезы обожгли ее щеки. Ребенок не виноват в грехе своего отца. В нем течет твоя кровь, Аямэ. Когда он родится, тебе не придется на него смотреть, если сердце не прикажет. Я заберу его. Я стану ему матерью, как стала тебе. А ты… ты сможешь жить дальше. Только не губи себя, умоляю.

Аямэ не обняла мать в ответ, ее тело оставалось натянутым, как тетива лука. Но Ёшико почувствовала, как на ее плечо упала одна-единственная, обжигающе горячая слеза. За эти четыре месяца Аямэ заплакала впервые.

Однажды ночью Аямэ не вернулась домой. Последние дни она проводила в бесконечных, изнуряющих прогулках, словно пыталась сбежать от собственного тела. Время близилось к полуночи, а комнаты пустовали. Душа Ёшико была не на месте — чудовищное, леденящее предчувствие погнало ее на улицу.

Хамото долго бродила по опустевшей деревне, звала дочь в глухом ночном лесу и всё-таки нашла ее. Аямэ неподвижно стояла у самого края крутого горного склона. Похоже, она провела здесь несколько часов, безмолвно всматриваясь в бездну. Всем своим видом она без слов говорила: возвращаться домой она не собирается, да и покидать это место живой не хочет.

Вдруг Аямэ разрыдалась — так отчаянно и горько, как с ней не бывало никогда в жизни. Сквозь рыдания она принялась исступленно убеждать Хамото, что этот ребенок не должен увидеть свет. Девочка билась в настоящей истерике.

— Аямэ! Отойди от края, умоляю тебя! — тяжело дыша от быстрого бега, крикнула Ёшико, протягивая к ней дрожащие руки. — Идём домой, здесь слишком опасно, ветер сбивает с ног!

— Домой? — Аямэ обернулась, её бледное лицо было мокрым от слёз, а волосы разметались по плечам. — У меня больше нет дома, мама. Этот ребёнок... он не должен родиться. Если я сделаю шаг вниз, всё закончится. Земля примет нас обоих, и проклятие прервётся!

— Полно тебе, доченька! Успокойся! — взмолилась Хамото, подступая на шаг ближе и пытаясь перекричать свист ветра. — О каком проклятии ты говоришь? Откуда тебе знать? Да ты даже пола ребёнка еще не ведаешь! Вот родится у тебя сын — сама всё поймешь, все страхи пройдут! Мужчина вырастет твоей опорой. Нет никаких видений, чушь всё это, морок ночной!

— Это не морок! — закричала Аямэ, вцепившись пальцами в свой округлившийся живот, словно защищаясь от него самого. — Ты ничего не понимаешь! Я вижу её... Я знаю, что это девочка. Она придёт в этот мир со знаком тьмы на челе. Я слышу её плач по ночам, и это не плач младенца — это плач сотен душ, которые она погубит! Её судьба соткана из пепла и крови. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела! Она принесёт смерть всему, к чему прикоснётся!

Взгляд Аямэ сделался безумным: она твердо, до дрожи знала и пол, и страшную долю своего еще не рожденного малыша. Впрочем, эту пугающую, визионерскую сторону характера дочери Хамото знала слишком хорошо, но сейчас этот бред звучал по-настоящему зловеще.

— Довольно! — твёрдо оборвала её Ёшико, сделав резкий рывок вперёд и мёртвой хваткой вцепившись в плечи девушки, утягивая её прочь от обрыва. — Твоё тело истощено, разум помутился от страха и усталости! Твои видения — лишь тень пережитого горя. Хочешь или нет, но мы идём домой!

В этот момент над горой поднялся шквалистый, яростный ветер...

Хамото, выбиваясь из последних сил, почти на плечах потащила бесчувственную дочь обратно. Девочка едва переставляла ноги — то ли от полного истощения, то ли от нежелания возвращаться под родную крышу. Буря крепла с каждой минутой. К середине ночи они наконец вошли в дом. Обессилевшая и насквозь продрогшая Аямэ моментально забылась тяжелым сном на своем футоне.

К третьей фазе ночи стихия разбушевалась в полную силу. Старый деревянный дом ходил ходуном и трясся от мощных порывов. Ледяной ветер со свистом брызгал сквозь щели в сёдзи, задувая масляные лампы и гуляя по темным комнатам. А на исходе ночи, когда буря достигла своего пика, предрассветный мрак дома разорвал пронзительный, полный боли крик. Схватки начались.

Страшное бедствие обрушилось на Эдо в то утро. Мощные подземные толчки в мгновение ока унесли жизни тысяч людей, а безумный ураган, раздувавший адское пламя, обрек на мучительную смерть еще сотни тысяч жителей. Земля содрогалась, погребая под собой целые кварталы.

В Шиомо предрассветный час тоже был полон ужаса: дом Хамото содрогался от яростных порывов бури, а внутри него раздавался истошный, надрывный крик. Аямэ рожала. Старое жилище чудом выстояло в эту кошмарную ночь, а к утру в его стенах появился новый житель. Будь то пугающее предчувствие или зловещее пророчество, но Аямэ оказалась права — на свет появилась девочка.

Молодая мать знала, что родится дочь, но так и не придумала для нее имени. В ее взгляде на новорожденную смешались остатки материнской любви и леденящий душу ужас. Аямэ искренне, до дрожи боялась этого крошечного существа, и Ёшико никак не могла найти логичное объяснение этому страху. На маленькое, беззащитное дитя Аямэ смотрела так, словно перед ней лежало исполинское чудовище, от которого невозможно скрыться или защититься.

Слабым голосом Аямэ умоляюще попросила мать спрятать младенца под пол. Поначалу Ёшико решила, что дочь просто пытается уберечь малышку от бушующего урагана. Но вскоре до нее дошла жуткая истина: Аямэ хотела скрыть ребенка от всего мира ради их собственной безопасности.

Хамото отчаянно надеялась, что после родов Аямэ станет легче, нужно лишь набраться терпения и переждать. И все же оставлять дочь наедине с новорожденной она не решалась ни на минуту. Сама Аямэ остро чувствовала это недоверие; она видела, что Хамото бдительно защищает внучку от нее самой. Атмосфера в доме была пропитана густым, удушливым страхом.

Так в тягостном напряжении прошла неделя. Постепенно обстановка в доме стала спокойнее, а Аямэ больше не походила на сумасшедшую. Казалось, жизнь понемногу возвращается в прежнее русло. Молодая мать по-прежнему не выглядела счастливой, но, по крайней мере, больше не производила впечатление женщины, готовой поднять руку на собственного ребенка.

Через дорогу от дома госпожи Хамото жил старик, чье прошлое оставалось полной загадкой для жителей Шиомо. Звали его Юра. Был он нелюдимым одиночкой, а единственным его компаньоном был огромный домашний медведь по кличке Кума.

Этим вечером тишину деревни разорвал страшный рев: Кума истошно выл от невыносимой боли в животе. В его случае дело, разумеется, было вовсе не в беременности — как минимум, зверь был самцом. Трудно было сказать, сожрал ли косолапый что-то ядовитое или просто занемог, но помочь огромному хищнику мог только знающий лекарь. А лучшим целителем в округе считалась Хамото. Оставлять Аямэ наедине с младенцем Ёшико до сих пор было до смерти страшно, но и бросить в беде соседа она не могла. Рассудив, что ей нужно лишь перейти дорогу и помочь старику спасти его единственного друга, женщина сочла это своим долгом. Схватив горшок с медом и нужные целебные травы, Хамото поспешила на помощь лохматому обжоре.

Никто не знает, сколько времени Ёшико провозилась, пытаясь отыскать причину недуга в брюхе двухметрового питомца деда Юры. Однако, когда она наконец вернулась под родную крышу, в комнатах стояла зловещая тишина. Аямэ дома не было.

Паника мгновенно сковала сердце женщины — из дома исчезла и дочь, и новорожденная внучка. Куда посреди ночи могла податься едва оправившаяся после родов девушка, госпожа Хамото не имела ни малейшего представления. Первым делом она сломя голову бросилась к тому самому горному склону, где нашла дочь неделю назад. Но у обрыва было пусто. В слезах Хамото принялась метаться по улицам, стучаться в двери и будить сонных жителей деревни.

На окраине, у одного из домов, она заметила шестилетнего мальчишку по имени Аой. Ребенок сидел прямо на заборе и завороженно разглядывал ночные звезды. Увидев запыхавшуюся, испуганную женщину, он сразу узнал в ней мать Аямэ. Мальчик невинно поинтересовался, не ее ли дочь и внучку она ищет.

У Ёшико отлегло от сердца, но лишь на короткое мгновение. Мальчишка действительно видел Аямэ, однако из-за детской беспечности совершенно не запомнил, сколько времени с тех пор прошло. Аой лишь молча указал маленьким пальцем во тьму — туда, где грозно высился силуэт горы Шияма...

К середине ночи Ёшико во весь дух мчалась к подножию горы Шияма. Губы женщины непрестанно шептали молитвы: она умоляла богов, чтобы Аямэ просто оставила дитя в лесу. Самой страшной была мысль о том, что обезумевшая от ужаса дочь решит лично оборвать жизнь младенца, лишь бы не дать сбыться своим зловещим пророчествам о гибели тысяч людей. Психическое состояние Аямэ заставляло Хамото готовиться к самому худшему исходу.

И всё повторилось снова. Приближаясь к мрачной горе, Ёшико сквозь чащу услышала душераздирающий, заливистый плач младенца. Женщину обдало леденящей волной дежавю. С самого момента рождения эта молчаливая малышка не издала ни единого звука. Теперь же она кричала так отчаянно, словно полностью осознавала, что мать бросила её на растерзание глухой ночи.

Ёшико подбежала на крик к подножию горы, но в тот же миг её надежды рухнули в бездну. Перед ней лежал чужой ребенок — мальчик месяцев шести от роду. На бледном лице младенца отчетливо виднелось багровое родимое пятно. Неужели этот невинный знак стал причиной того, что родная мать сочла его проклятым и отказалась от него? Этот вопрос мог бы долго мучить сердобольную Хамото, если бы у неё оставались силы думать о ком-то, кроме собственной несчастной внучки.

Склоны Шиямы исстари были проклятым местом, куда бедняки уносили лишние рты. Госпожа Хамото, сжав зубы и собрав в кулак всю свою волю, принялась переворачивать сверток за свертком. Среди двух десятков бездыханных маленьких тел, оставленных здесь за долгие месяцы, она отчаянно пыталась отыскать свою кроху. Наконец, бросив взгляд на очередного младенца, Хамото похолодела: она узнала лоскут старого кимоно. Это была та самая ткань, в которую она пеленала внучку — ткань, которую Ёшико много лет назад с любовью покупала для маленькой Аямэ.

В груди женщины одновременно вспыхнули облегчение и леденящая скорбь: Аямэ не убила дитя, но оставила её здесь умирать от голода и холода. Ёшико бережно прижала к себе едва теплую девочку и бросилась прочь из жуткого леса. Ей было не впервой уходить от криков обречённых детей на этой горе, но разум подсказывал — выкормить двоих младенцев в одиночку она просто не сможет. Ей пришлось оставить плачущего мальчика с родимым пятном позади.

След Аямэ вновь простыл. От своенравной дочери в этой забытой богами деревне осталась лишь крошечная живая частичка. Вернувшись в пустой дом, Хамото до самого рассвета металась в поисках еды для малышки, пытаясь согреть и накормить промёрзшую в чаще внучку. Уснуть этой ночью Ёшико так и не смогла.

Она просидела до утра на пороге дома, баюкая девочку. Образ покинутого мальчика у горы Шияма, чьё крошечное сердце в те минуты отбивало свои последние удары, намертво врезался в её память. В её руках тихо спало её собственное спасение — хрупкая маленькая девочка. Первые лучи весеннего солнца нежно осветили её личико. На девятый день своей жизни малышка наконец обрела имя. Госпожа Хамото нарекла её Йоко — дочь солнца.

Такаро

1865 год, апрель, Шиомо, Осака.

В небольшом доме Хамото кипела привычная домашняя работа. Юная Йоко была полностью поглощена заготовками: её пальцы ловко перебирали зеленые, еще не набравшие соку сливы умэ и крепкие плоды дикого ореха они-гуруми. Её бабушка, госпожа Хамото, в это время сосредоточенно отбирала целебные травы для захворавшего мальчишки из соседнего селения Тано.

У самого очага трудилась Йоко. Наклонившись над рдеющими углями, она прокаливала орехи — без жара огня расколоть их каменную скорлупу было попросту невозможно.

В дверях хижины выросла тонкая женская фигура. Это была Сакура, молодая жительница Шиомо. Красивое имя, под стать его хозяйке. Однако редкая красота не принесла женщине желанного счастья, обернувшись лишь чередой тяжелых хлопот и душевных терзаний. Как и любая девушка, Сакура мечтала о любви. И любимый мужчина у неё был, равно как был и супруг. Стоит ли говорить, что это были два совершенно разных человека?

В это утро Сакура пришла искать спасения у мудрой госпожи Хамото. Женщина была набожно уверена: кто-то из завистников проклял её, наслав сглаз. Ей казалось, что её разумом и телом завладел коварный дух блуда.

Внезапно за спиной гостьи раздался оглушительный грохот, заставивший её вздрогнуть. Следом за ним раздался еще один удар, и еще… Это Йоко, сидевшая в глубине дома у очага, со всей силы колотила по раскаленному ореху тяжелым молотком-гэнно. Крупные капли пота градом катились по лицу девочки от сильного жара и усердия.

С трудом перекрывая этот шум, Сакура торопливо продолжила изливать душу госпоже Хамото. Бедная красавица со слезами на глазах призналась, что внезапно стала испытывать непреодолимую, пугающую тягу к мужу собственной сестры. И это был уже третий мужчина в её запутанной судьбе…

— Абадзурэ! — выкрикнула маленькая Йоко

— Бака-мусумэ!.. — Ёшико со свистом вскочила с колен, мгновенно позабыв про свои травы, и схватилась за бамбуковую трость. — Я тебе сейчас покажу! Ты что себе позволяешь?!

— Да он не колется, ма-а-ама! — испуганно выставила перед собой руки Йоко, по старой детской привычке назвав бабушку мамой, чтобы смягчить её гнев.

— Госпожа Хамото… — робко и виновато перебила их молодая посетительница.

В этот миг на лицах всех троих застыло изумление, но каждая недоумевала по-своему. Замкнутый круг непонимания окутал хижину: маленькая Йоко злилась на проклятый, намертво заклинивший орех; растерянная Сакура гадала, почему хозяйка дома вдруг вскочила и рассвирепела; а сама Ёшико сгорала от стыда, уверенная, что внучка своим крепким ругательством опозорила её перед гостьей. На самом же деле молодая госпожа была настолько поглощена собственными душевными терзаниями, что бранное слово Йоко попросту пролетело мимо её ушей.

Едва Сакура покинула хижину госпожи Хамото, Ёшико тут же повернулась к внучке. Стыд сменился строгой деловитостью:

— Нужно пойти в лес и раздобыть гриб букриё.

— Да-а! Ки-с-с-а-а! — с хитрой улыбкой маленькой злодейки воодушевилась Йоко.

— Ну хватит уже! Что ты разбрасываешься тут ругательствами при посторонних?! — Ёшико махнула рукой. По лицу женщины было видно: она вовремя поняла, что отчитывать внучку — всё равно что бросать они-гуруми в каменную стену. Всё без толку.

— Так ведь ушла она уже, бабушка! — улыбнулась девочка до ушей, ловко поддевая скорлупу. — Орех-то я всё-таки доконала. Сейчас выковыряю вкусную серединку — и всё.

— Хорошо. Как закончишь, немедленно отправляйся за этим чёртовым грибом.

— Не ругайся, бабушка! Схожу я, схожу! — довольно захихикала Йоко

— Ладно уж, иди, — смягчилась старушка. На её губах тоже появилась едва заметная теплая улыбка. — Я пока займусь корнем онси…

Она вернулась к своему циночному коврику и снова принялась споро перебирать целебные травы. Йоко же, бережно выковыряв из разбитой скорлупы последнее сладкое ядрышко, стала собираться в путь.

Путь Йоко за грибом пролегал через печально известную Волчью тропу. Едва девочка пробралась сквозь густые, колючие заросли кустарника, как замерла на месте: лесную тишину прорезал жалобный, полный боли скулёж дикого зверя.

Всего в двух десятках шагов от неё в капкан угодил молодой самец. Охотничья петля была искусно замаскирована палой листвой и землей. Волк наступил лапой в самый центр скрытого круга, задев чуткую распорку, державшую механизм. В то же мгновение согнутое дугой молодое дерево с шумом взметнулось вверх, намертво затянув веревку и вздернув хищника в воздух.

Отчаянный плач зверя отозвался в самом сердце Йоко. Оно разрывалось от жалости и непреодолимого желания помочь, вопреки строгому наставлению госпожи Хамото: никогда, ни при каких обстоятельствах не ступать на тропу волков. Старушка знала, о чем говорила, — волки ходят стаями, и если лесная семья застанет человека возле своего раненого сородича, живым он из леса не вернется.

Забыв об осторожности, Йоко руками разводила ветку за веткой, пока наконец не увидела обессилевшего зверя, беспомощно зависшего над тропой. Волк посмотрел прямо в глаза девочке, и в его диком взгляде читалась немая мольба о спасении.

Йоко не колебалась ни секунды. Подскочив к дереву, она попыталась разобраться в хитросплетениях ловушки на земле, но веревки натянулись слишком сложно. Тогда, проявив ловкость, девочка вскарабкалась по стволу на саму ветвь и навалилась на неё всем своим весом, силой склоняя дерево обратно к земле. Как только лапы волка коснулись травы, Йоко выхватила из-за пояса свой нож-когатану и одним точным движением перерезала тугую веревку.

Освободившись от натяжения, упругая ветвь резко выпрямилась, сбросив Йоко вниз. Девочка с глухим стуком рухнула на землю прямо рядом с хищником.

Волк лежал без сил, тяжело дыша. Намертво перехватив оставшийся кусок пут, Йоко аккуратно срезала врезавшуюся петлю с окровавленной лапы зверя. Почувствовав свободу, хищник принялся зализывать разодранную кожу. Йоко так и осталась сидеть на коленях рядом с ним. Почти не осознавая, что делает, она протянула руку и ласково почесала волка за ухом. Зверь оказался огромным — его холка доходила девочке до самой груди.

Лишь спустя мгновение до Йоко дошло, насколько безумным, глупым и смертельно опасным было её положение. Осознав весь ужас ситуации, девочка медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась на ноги и попятилась прочь, спеша как можно скорее покинуть Волчью тропу.

Йоко торопливо пробиралась к знакомой тропинке, ведущей обратно к дому. О чёртовом грибе букриё она уже и думать забыла — липкий, холодный страх полностью завладел её мыслями. В голове набатом стучало осознание: волк остаётся безжалостным хищником, и рано или поздно его дикие инстинкты возьмут своё.

Внезапно сбоку послышался шорох. Прихрамывая на раненую лапу, спасённый самец нагнал девочку и настойчиво вжался в её бок, будто пытаясь повалить на землю. Сжав всю волю в кулак, Йоко изо всех сил старалась не поддаваться панике и не реагировать на его выпады. Она крепко прижала руки к груди и лишь ускорила шаг.

Но тут лесную тишину позади разорвал частый, глухой стук лап по сухой земле. К ним приближался другой волк. Йоко задрожала всем телом. Заметив угрозу, хромой самец резко перехватил зубами подол её кимоно и с силой потянул девочку в сторону, словно отчаянно пытался увести её от своего сородича. Стук сзади нарастал, превращаясь в грозный гул — преследователей было много, на них шла целая стая.

Ужас окончательно сломил волю девочки, и она бросилась бежать. Смелости не хватало даже на то, чтобы обернуться. Хромой волк, опережая её, мчался впереди — казалось, он и сам до смерти боялся собственных сородичей.

До спасительной тропы оставалось всего десять шагов, когда Йоко споткнулась о корягу и с размаху рухнула на землю. Уткнувшись лицом в траву, она беззвучно молила небеса, чтобы прямо сейчас мимо шёл хоть кто-нибудь, кто мог бы её спасти.

Но чудо не случилось. Из лесной чащи безмолвными тенями выросли семь крупных хищников. Они медленно рассредоточились, беря застывшую от страха девочку в плотное, смертоносное кольцо. Один из волков, самый крупный, вожак стаи, оскалил клыки и сделал уверенный шаг навстречу беззащитной добыче.

Вдруг над головой сжавшейся в комок Йоко промелькнула серая тень. Спасённый ею самец в яростном прыжке бросился на вожака, закрывая девочку собой.

В следующее мгновение стая смешалась в единый, монолитный клубок свирепой грызни. Семь разъярённых хищников безжалостно рвали на части одного — того, кто посмел встать между стаей и её жертвой. Клочья окровавленной шерсти разлетались в стороны. Истошные вопли раненого зверя и глухой рык нападавших наносили тяжёлые раны душе маленькой Йоко.

С глухим стуком прямо к коленам девочки упала истерзанная волчья лапа — та самая, с которой ещё несколько минут назад она так бережно срезала охотничью петлю. Окоченевшими пальцами Йоко схватила её, не в силах дышать. Совсем недавно она подарила этому зверю жизнь. Теперь стая отняла её в обмен на её собственное спасение.

Внезапно со склона на тропу вихрем сбежали два самурая. В их руках блеснули нагинаты. Несколькими точными, яростными взмахами воины напрочь выкосили передних волков. Оставшиеся в живых хищники неохотно отступили в заросли, но уходить и сдаваться не собирались. Время шло на секунды. Один из самураев подхватил замершую Йоко на руки и помчался вверх к дороге, пока второй сдерживал наседающую стаю, а затем бросился вдогонку за спутником.

Первый воин с ходу взлетел в седло, его товарищ ловко подкинул ему Йоко, после чего сам оседлал коня. Всадники сорвались в галоп и умчались прочь от проклятого леса. Весь этот путь, прижимаясь к груди самурая, Йоко так и проскакала до самого дома — оцепенелая, судорожно сжимая в рукавах окровавленную волчью лапу.

Госпожа Хамото мирно возилась с целебными травами на энгаве — открытой веранде дома, когда в её двор с грохотом влетели кони. Увидев внучку в седле с незнакомым солдатом, старушка почувствовала, как её сердце ухнуло куда-то в бездну.

— Что?! Что случилось?! — бросив корзины, Хамото стремглав кинулась навстречу всадникам.

Одежда девочки была насквозь испачкана чужой кровью, а пустые, остекленевшие глаза смотрели в никуда. Тут взгляд Ёшико упал на ужасную ношу, которую внучка крепко держала в руках. В голове старушки начали складываться страшные догадки. Сорвавшись на крик, женщина бросилась к лошадям:

— Отдай её мне! Девочка моя! — разрыдалась госпожа Хамото, принимая ребёнка из рук воина. — Дура я старая! Зачем, зачем я тебя одну туда отправила?!

Ёшико бережно опустила внучку на землю и принялась лихорадочно осматривать её тело.

— Маленькая моя! Скажи бабушке, где? Где больно?!

— Бабушка… — тихо, леденящим душу голосом отозвалась Йоко, так и не повернув головы. — Он умер…

— Кто?! Девочка моя, кто умер?! — сердце старушки зашлось от ужаса. Потеряв над собой контроль, женщина метнулась к самураю, мёртвой хваткой вцепилась в его доспехи и принялась неистово трясти воина: — Говори!!! Что вы сделали?! Кто погиб?!

В этот миг рассудок Хамото окончательно замутился. Кровь на кимоно, отрезанная лапа в руках внучки, ледяные слова о чьей-то смерти… Перед глазами старушки всё смешалось в чудовищный, неразрешимый узел. Ей казалось, что на глазах Йоко растерзали человека.

— Мы нашли её у самой дороги, — тихо, с глубоким сочувствием ответил солдат, не пытаясь оттолкнуть обезумевшую от горя женщину. Ему было искренне совестно. — Там была целая стая… Мы изрубили хищников. Ваша девочка, кажется, цела — на ней ни царапины. Волки драли кого-то в кругу, но там ничего нельзя было разобрать. Больше мы никого не нашли, а Йоко молчит…

Воин отвёл взгляд. В его голосе звучала глухая горечь: они сделали всё, что было в их силах, но страшное предчувствие, что в глубине леса погиб кто-то ещё, тяготило и его душу.

— Йоко! Девочка моя! — голос Хамото сорвался на сиплый крик. — Кто, кто был с тобой в лесу?! Какаши?! Сатоши?! Или Нобу?! Скажи мне!

— Волк… — тихо, по-прежнему совершенно без эмоционально, обронила девочка.

— Волк?! Что?! Ну же, солнышко, посмотри на меня! Скажи бабушке…

— Волк умер…

— Волк?! И всё?! — Ёшико на секунду застыла, не веря своим ушам. — Больше никого?! Мальчишки, девчонки из деревни? Никто не пострадал?

— Да… Он умер на моих глазах. Сначала его лапа… Вот я достаю её из ловушки, а в следующий миг… он уже мёртв…

— Тьфу ты! Ну что же ты так бабушку пугаешь, негодница! — в сердцах всплеснула руками Ёшико. Сердце, только что готовое разорваться от худших подозрений, наконец отпустило.

В ту же секунду силы оставили Йоко. Словно подкошенная, она упала на колени и горько, зарыдала. Весь пережитый ужас, который она сдерживала внутри, хлынул наружу со слезами. Ругая себя за секундную вспышку, Ёшико бережно подхватила внучку на руки и унесла на энгаву.

— Сейчас, маленькая моя, сейчас! Бабушка тебя умоет. Снимай грязное кимоно.

— Не переживайте, госпожа, — попытался успокоить старушку самурай, поправляя поводья. — Девочка просто испугалась, крови навидалась, вот и сорвалась. Поспит ночь, а наутро и не вспомнит ничего.

— Вспомнит… — устало и горько выдохнула Хамото, качая головой. Она знала чуткое сердце своей внучки слишком хорошо.

Воины молча взлетели в сёдла, готовые продолжить свой путь.

— Погодите! — крикнула им вслед Ёшико.

Она стремительно взбежала в дом, схватила свежие рисовые пирожки и вынесла их всадникам.

— Спасибо вам! — Хамото склонилась в глубоком, почтительном поклоне. — Если бы не вы… моя Йоко… Я не знаю, что было бы. Спасибо вам за её жизнь!

Самураи молча приняли скромный дар и покинули подворье, растворившись в вечерних сумерках.

Следующим утром кони самураев вновь захлопали копытами у дома госпожи Хамото. Ёшико в это время хлопотала на энгаве, обрабатывая раны какому-то заезжему солдату, а из глубины дома всё ещё доносился тихий плач Йоко. Девочка так и не сомкнула глаз за всю ночь. Образ её четвероногого спасителя навечно въелся в память. Волк без колебаний бросился навстречу смерти только ради того, чтобы она, маленькая человеческая девочка, могла жить. Старая Хамото места себе не находила от тревоги, совершенно не зная, как уврачевать эту глубокую душевную рану.

Всадники спешились. На руках одного из них копошился пушистый комок. Это был крошечный щенок акита. Малыш растерянно крутил забавной мордочкой, испуганно глядя по сторонам своими бусинками-глазами в поисках хоть какого-то убежища.

Самурай бережно опустил щенка на землю, и тот, едва почувствовав опору, стрелой метнулся мимо хозяйки прямо в дом. Воины негромко поведали Ёшико печальную историю найдёныша. Оказалось, малыш в один миг потерял мать, братьев и сестёр — вся его собачья семья погибла в лесу. Из всего выводка выжил он один. За такую долю самураи сочли лучшим наречь его именем Такаро — «Сокровище».

Прежде Хамото всегда была строго против собак в доме. Но сейчас, глядя на заплаканную внучку, она понимала: если этот пушистый сирота поможет спасти её девочку от терзаний, она сама будет пешком ходить на далёкие рынки Сакаи за самой лучшей и свежей рыбой для него.

Тем временем малыш Такаро бежал сквозь комнаты. Какая-то неведомая сила, словно мощный магнит, тянула его прямиком в ту дальнюю комнату, где сидела Йоко. Щенок резко затормозил у ног девочки и, недолго думая, с головой спрятался под просторный подол её домашнего кимоно.

Опешив от неожиданности, Йоко замерла. Она аккуратно приподняла плотную ткань — и из складок показался крошечный влажный нос. Маленькое пушистое чудо смотрело на неё своими чёрными, преданными глазками-бусинками. Смотрело так доверчиво и тепло, словно именно эта заплаканная девочка и была его настоящей мамой.

Теплые сумерки Сакаи

1865 год, август Шиомо, Осака.

Приближался праздник Обон. В эти дни Сакаи становился центром притяжения для жителей всех окрестных деревень и малых городков, съезжавшихся почтить память ушедших предков. Ёшико и её внучка Йоко тоже готовились к путешествию в этот далёкий город. Выйти предстояло на рассвете, с первыми лучами солнца, чтобы добраться до места лишь к позднему вечеру.

Йоко усердно нагружала телегу огурцами и баклажанами, стараясь занять каждый свободный вершок. Именно эти овощи были главной целью их долгого похода. В праздник Обон они превращались в сакральные изваяния: огурец становился быстроногой лошадью, на которой духи предков мчались в мир живых, а баклажан — неторопливым быком, увозящим их обратно в загробное царство вместе с подношениями. Для старой Ёшико эти дни были временем редкой удачи — лучшей возможностью быстро и выгодно распродать весь урожай городским жителям.

— Бабушка! — выдохнула Йоко, утирая пот со лба. — Как же мы всё это довезём? Телега ведь тяжеленная! Того и гляди, в саму Нараку провалится…

— Нас двое — утащим! Или она нас… в Нараку! — засмеялась Ёшико. — Зато тогда и о еде заботиться не придётся, мёртвым-то оно ни к чему. — В её голосе промелькнули зловещие нотки.

Йоко весело рассмеялась в ответ. Хамото уже была готова ступить на пыльную тропу, ведущую к Сакаи, как вдруг тишину разорвал оглушительный топот копыт. На подворье, поднимая серые клубы пыли, ворвались самураи. Среди них были два совсем юных воина и командир, чьё лицо Ёшико узнала мгновенно.

— Кисама!.. — яростно закричала Хамото.

Девять долгих лет она не видела его — с той самой роковой ночи, когда надругались над Аямэ. У неё не было прямых улик, но материнское сердце безошибочно подсказывало: именно этот человек сломал жизнь её девочке. Потеряв рассудок от хлынувшей наружу боли, старая женщина бросилась к подонку, отчаянно пытаясь стащить его с коня.

Командир отряда резким, сильным толчком ноги сшиб женщину на землю. Увидев этот удар, Йоко не раздумывая выхватила из телеги огурец и со всего размаху швырнула его прямо в лицо всаднику. Плод угодил точно в цель — под глазом самурая мгновенно налился багровый фингал. От такой неожиданности и резкой боли мужчина не удержался в седле и с грохотом рухнул навзничь.

Юные солдаты в ужасе бросились к своему предводителю.

— Кашира! — дрожащими голосами запричитали они, бережно подхватывая его под руки. — Вы целы?!

— Кисама-а-а! — яростно завыл поверженный подонок, задыхаясь от унижения.

Йоко, бережно отряхнув испачканное городское кимоно бабушки, уже была готова сама броситься на непрошеных гостей. Но Хамото намертво перехватила внучку, крепко прижав к себе. Девочка истерично билась, пытаясь вырваться из тисков, но старая женщина держала её изо всех сил, не позволяя наделать глупостей.

— Паршивая гаки! — неистово вопил командир, поднимаясь на ноги.

Бойцы, синхронно положив ладони на рукояти мечей, сделали несколько угрожающих шагов в сторону беззащитных женщин.

— Назад! — на удивление строго оборвал их командир. — Старуху не трогать!

— А девчонку? — хищно уточнили солдаты, замерев на месте.

— Позже! Не сегодня! — отрезал он, вглядываясь в черты лица Йоко.

—А я смотрю - Аямэ исчезла, но оставила после себя след.

Подонок понял — перед ним стояла его собственная дочь.

Не сводя пристального, тяжелого взгляда с девочки, самурай грубо сорвал с седла тяжёлый мешок с рисом и с грохотом швырнул его к ногам своей юной обидчицы. Развернувшись, воины вихрем взлетели на коней и стремительно умчались прочь, оставив подворье госпожи Хамото тонуть в клубах серой пыли.

Едва топот копыт затих вдали, Ёшико разжала руки. Йоко, тяжело дыша, со всего размаху пнула брошенный мешок. Она яростно металась по двору из стороны в сторону, выкрикивая проклятия:

— Грязные подонки! Кисама! А-а-а! — её нога снова и снова безжалостно била подношение. — Что это?! Что сейчас было?! Бабушка, ответь, что они сделали с мамой?! Это из-за них она сбежала?! Они запугали её?!

Девочка не знала всей правды. Даже те крохи, что были известны самой Хамото, внучке никогда не рассказывали в полном объёме. Она не ведала, что человек, только что ударивший её бабушку, — её родной отец. Она не знала о пережитом матерью насилии и совершенно не понимала, зачем эти грозные воины швырнули им дорогое зерно.

— Бабушка! О чём он говорил?! — Йоко подбежала к Ёшико, мёртвой хваткой вцепилась в её плечи и принялась отчаянно трясти.

— Это он... — едва слышно, с бесконечным отчаянием в голосе выдохнула старая женщина, прижимая дрожащую ладонь к испуганно бьющемуся сердцу.

Вдоль тропы по Шиомо бежала багровая от ярости Йоко. Она кричала во весь голос, сокрушаясь в истошном, срывающемся на рык плаче. Из окон и дверей испуганно выглядывали соседи. Они пытались понять, какое несчастье стряслось в их мирной деревне в этот ранний час. Только сама восьмилетняя девочка отчётливо осознавала, кто именно мгновение назад уносился прочь по этой самой тропе. Те, кто не имел права даже дышать. Обидчики её матери. Хоть Йоко и не ведала, какое именно зло этот подонок причинил Аямэ, она безошибочно знала: именно из-за него мама когда-то её бросила.

Навстречу, прямо со своего двора, выбежал встревоженный Аой, привлечённый диким криком. Он на лету перехватил малышку и крепко прижал к себе, пытаясь удержать.

— Тихо, сестрёнка, тихо! — выдохнул он, пожалуй, впервые в жизни позабыв своё привычное дразнящее прозвище «Морковка». — Что стряслось?! Что-то с госпожой Хамото?!

Йоко смотрела будто сквозь своего друга. Её глаза были затоплены слепой, пугающей ненавистью. Позади них, тяжело переваливаясь с ноги на ногу и задыхаясь от бега, один за другим показались старая Ёшико и старик Юра, который тоже выскочил на улицу, услышав крики.

— Йоко, ну же… Посмотри на меня! — взмолился Аой, отчаянно переживая за неё. — Что случилось?! Скажи, я их всех за тебя в клочья порву!

— Кисама-а-а! А-а-а! — истошно закричала девочка, яростно сбрасывая его ладони со своих плеч. — Они заявлялись в мой дом! Они запугали мою маму! Из-за этих тварей она меня бросила!

В этот момент к ним наконец подоспела Ёшико и крепко, до боли обняла внучку. Старик Юра в изнеможении упёрся руками в колени, шумно ловя ртом воздух:

— Фух-х-х!.. Слава волосам на подмышках Будды! Живая! Успели!..

— Пойдём, девочка моя, пойдём домой... — умоляюще прошептала бабушка. Силы окончательно покинули её.

Со стороны дома, смешно перебирая лапами, к ним уже мчался весёлый комок шерсти — пёс Такаро. Не на шутку испугавшись внезапного исчезновения своей маленькой хозяйки, он преданно бросился следом. Аой понимал, что не может оставить их одних в это страшное утро. Развернувшись, он молча зашагал следом за обессиленной старушкой и её безутешной внучкой.

Вернувшись на подворье, Йоко без сил рухнула на деревянный настил энгавы. Она сидела, низко опустив голову и уткнувшись лицом в колени. Слёзы на её щеках уже высохли — осталась лишь глухая, обжигающая злость.

— Госпожа Хамото, вы в Сеннан ? — подал голос Аой, с сомнением разглядывая телегу. — Она же битком набита…

— В Сакаи мы, Аой, в Сакаи, — отстранённо и глухо ответила старушка.

— Со всем этим добром?! Тяжело же — искренне удивился юноша.

— А ты что, сам тащить её вызвался?! — зло прикрикнула на него Йоко.

— Да хоть бы и сам! — в тон ей огрызнулся Аой.

— Не нужна мне твоя помощь! Не развалюсь, дотащу!

— Йоко! — строго оборвала её Хамото. — Вот раз так, то и потащишь сама! И чтобы не смела мне потом ныть по дороге! Чего ты от чистой помощи-то отмахиваешься?!

— И дотяну сама! — упрямо буркнула девочка, пряча обиду.

Мальчик ничего не ответил. Он молча подошёл к телеге, крепко ухватился за оглобли и с усилием потащил её в сторону выезда на главную тропу. Ёшико и Йоко двинулись следом. Впереди их ждал бесконечно долгий и тяжёлый путь в Сакаи.

— Бабушка! — нарушила тяжёлое молчание Йоко, в чьём голосе всё ещё сквозила горькая обида. — Рис!..

— Чего ещё? — неохотно отозвалась Ёшико, всеми силами стараясь не возвращаться мыслями к утреннему кошмару.

— Они ведь швырнули его нам! Специально! Не обронили случайно, а именно оставили у наших ног!

— Ну… и что с того?

— Они что, откупаются от нас?! Бабушка! — девочка резко обернулась. — Чтобы ты не вздумала доложить дайкану о том, как они на нас напали?!

— Никто на нас не нападал, — отрезала старушка, ускоряя шаг.

— Да он же ударил тебя! Ты навзничь рухнула! Как это — не нападали?! — вновь сорвалась на крик девочка.

— Так, а ну прекрати это! — прикрикнула Хамото, и в её глазах блеснули злые слёзы. — Я сама на него кинулась… И тебя, глупая старая дура, едва под удар меча не подставила!

— Бабушка! — Йоко рванулась вперёд и буквально перегородила дорогу Ёшико, заставив ту остановиться. — Они и раньше привозили нам рис?! Откуда у нас дома его столько, а?!

Про этот проклятый рис бабушка тоже предпочла умолчать, когда открыла внучке лишь часть тайны о её матери. Но сейчас вопрос назрел сам собой, и уйти от него было невозможно.

— Я ничего не понимаю! Бабушка! Ну же… ответь мне!

Она знала страшную правду: рано или поздно эти люди вернутся, чтобы забрать девочку.

Старая Хамото резко остановилась и мёртвой хваткой уцепилась за плечи внучки:

— Девочка моя! Слушай меня внимательно. Как только я сделаю свой последний вдох — беги.

— Бабушка, ты чего?! — у Йоко перехватило дыхание, а к глазам мгновенно подступили горячие слёзы.

— Беги! Слышишь меня?! — прикрикнула Ёшико, и в её глазах мелькнуло отчаяние. — Ни единого дня здесь не задерживайся! Пока я жива, я костьми лягу, но защищу тебя. Но как только меня не станет — тебе в Шиомо оставаться нельзя! Беги, солнышко моё! Прошу тебя!

— Но как же наш дом?! Бабу…

— Забудь про дом! Меня слушай! — Ёшико отвесила внучке несильный, но хлёсткий подзатыльник. — Обещай мне!

— Ладно, ладно! Чего ты дерёшься?! — возмутилась Йоко, потирая макушку, но всё же покорно кивнула, давая безмолвное обещание не оставаться в деревне после смерти бабушки.

Они снова двинулись вперёд, но упрямая девочка не собиралась сдаваться:

— Так с рисом-то что?! Ты мне так и не ответила!

— Если они приедут снова, хватай тот мешок, что они привезли, и швыряй прямо в них! — жёстко отрезала старушка. — А если бросят новый, плюнь на него и скажи: «Мы ничего у вас не просили и ничего не примем!»

— Госпожа Хамото, — робко напомнил о себе Аой, налегая на оглобли. — Мешок ведь тяжеленный! Как она его в них кинет-то?

— Кинет… Она, если надо будет, и тебя в них кинет! — проворчала старушка, не сбавляя шагу.

— Вообще-то, это не моё дело, но… — попытался было вставить слово юноша.

— Не твоё! — в один голос оборвали его Ёшико и Йоко, да так дружно, что их выкрик слился в настоящий раскат грома.

— Всё-всё, молчу! — примирительно буркнул Аой.

Йоко догнала телегу, сравнялась с другом и крепко перехватила один из поручней. Напрашиваться на новые побои или ссоры Аой не стал. Наступило относительное затишье, и теперь они уже вдвоём, дружно налегая на деревянный каркас, покатили тяжело нагруженную телегу вверх по крутому склону горы. Впереди их ждала долгая дорога в Сакаи.

Поздним вечером госпожа Хамото со своими юными спутниками наконец упёрлась в массивные деревянные ворота на южной окраине Сакаи. До закрытия города оставалось всего полчаса. Стражники не на шутку затянули досмотр: они лениво и дотошно перебирали товар, поднимая из телеги огурец за огурцом, баклажан за баклажаном.

— Вы ведь знаете, что обратно сможете выйти только после рассвета? — грозно бросил один из самураев, преграждая путь.

Ёшико смиренно кивнула, подтверждая, что прекрасно осведомлена о правилах комендантского часа. Наконец стража расступилась, и они миновали городские ворота.

Сакаи встретил их праздничным великолепием. Возле каждого деревянного дома ярко полыхали приветственные костры из конопляных стеблей — мукаэби, призванные указать душам предков дорогу домой. Фасады двухэтажных усадеб были сплошь украшены изящными белыми фонариками. Жители города, завидев свежие овощи для ритуальных изваяний, мгновенно начали стекаться к повозке. Покупателей оказало так много, что к моменту, когда путники добрались до знаменитого рынка Минатомачи, их телега оказалась абсолютно пустой. Всё было распродано с огромной выгодой.

Сам Минатомачи буквально тонул в буйстве огней: здесь горели не только белые, но и багрово-красные фонари, а костры взмывали к самому ночному небу. Людское море шумело: портовый люд пел, самозабвенно танцевал и затевал пьяные драки, что для рынка было делом вполне обычным. В тусклом, колеблющемся свете масляных ламп торговцы предлагали, казалось, все мыслимые морские деликатесы: от свежайшей рыбы до извивающихся осьминогов. Товар здесь находился на любой кошелёк — и для нищих бедняков, и для богатых толстосумов.

— Бабушка! — восторженно выкрикнула Йоко. — Давай купим рыбу Таки!

Пёс Такаро, испуганно прижавшись к ноге своей маленькой хозяйки, семенил следом, отчаянно боясь потеряться в этой бурлящей толпе. Йоко задрала голову и вдруг замерла, заметив юную торговку за одним из прилавков. На девушке было роскошное розовое кимоно, расписанное нежными бабочками. Незнакомка казалась настолько прекрасной, что её чистый образ совершенно не сочетался с грязными, серыми тонами рыбных рядов.

— Морковка! — окликнул девочку Аой — Ну ты бабушку так совсем разоришь!

— Это твоя бабушка, то-ли?! Чего лезешь-то, командир?! — с напускной обидой огрызнулась Йоко.

Аой хотел было ответить, но его взгляд случайно перехватил ту самую безумно красивую девушку в розовом кимоно. Юноша застыл как вкопанный, не в силах оторвать от неё глаз. Заметив его ошеломление, Йоко хитро прищурилась и с размаху ткнула друга локтем в бок.

Тем временем старая Ёшико с трудом протискивалась сквозь бурлящую толпу, толкая перед собой опустевшую телегу. Она прекрасно помнила своё обещание купить для Такаро рыбу, но здешний невыносимый шум и суматоха сильно её угнетали. К тому же час был поздний: ещё немного, и все дешёвые ночлежки города окажутся переполнены, а двери доходных домов закроются до самого утра.

— Аой! Йоко! Ну чего вы там топчетесь?! — обернувшись, проворчала она. — идем уже!

— Ну бабушка-а-а! — жалобно протянула девочка. — Тут для Таки самая вкусная рыба есть!

Но Хамото упрямо зашагала дальше. Насупившись и низко опустив голову, Йоко поплелась следом, как вдруг за их спинами раздался звонкий девичий голос:

— Постой!

Йоко не сразу сообразила, к кому обращаются, но невольно замерла как вкопанная, испуганно сжавшись. Ёшико тоже вздрогнула: ей показалось, что окликнули именно её внучку. Даже пёс Такаро настороженно повёл ушами.

— Что? Я?! — удивлённо выдохнула Йоко, оборачиваясь.

Прекрасная торговка в розовом кимоно быстро подошла к ним и с тёплой улыбкой протянула маленькое деревянное ведёрко, доверху наполненное мелкой рыбёшкой. Это было угощение для притихшего пса. От такой неожиданности лицо Йоко расплылось в широкой, искренней улыбке, а Такаро звонко и радостно тявкнул. Девочка бережно прижала драгоценное ведёрко к груди, низко поклонилась юной красавице и поспешила догнать бабушку, лавируя в толпе портовиков.

Однако за воротами рынка Ёшико и детей ждала скверная новость. Свободных мест в городских приютах действительно не осталось. Обессиленная старушка в растерянности присела прямо на обочине дороги, мучительно пытаясь вспомнить, к кому из старых знакомых можно обратиться за помощью в такой глухой час.

Рыночные ряды постепенно пустели, торговцы расходились по домам. Мимо сидящей на земле троицы не спеша шла госпожа Нами — пожилая женщина, державшая здесь рыбную лавку. Она была давней подругой Хамото, но судьба развела их, и они не виделись уже добрый десяток лет.

— Ёшико! — вдруг ахнула Нами, вглядываясь в лицо старухи. — Хамото Ёшико?! Неужели это ты?! Глазам своим не верю! — Старушка даже прослезилась от неожиданной радости.

— Нами! Живая! — выдохнула в ответ Ёшико, поднимаясь на ноги. — Ну надо же, какая встреча! Я вот с внучкой и соседским мальчишкой пришла овощами к празднику поторговать. Да вот беда — мест в ночлежках совсем не осталось, представляешь?

— Какие ещё ночлежки?! Ты что, старая, совсем из ума выжила? — всплеснула руками Нами. — Мой дом ведь в двух шагах отсюда!

— Так ночь ведь на дворе, Нами! Мы побоялись, вдруг ты уже спишь?

— Да не сплю я, будто ты меня не знаешь! Ну-ка, вставайте, ребятишки, пойдём ко мне!

Нами привела усталых гостей в свой уютный дом, досыта напоила их ароматным чаем и уложила спать на мягкие футоны. Это был бесконечно долгий и тяжёлый день, но все труды оказались не напрасны. Ёшико и дети выгодно распродали весь урожай, а верный Такаро всё-таки получил свою долгожданную рыбу.

У любой розы есть шипы

1865 год, сентябрь Шиомо, Осака.

Начало сентября обрушилось на госпожу Ёшико Хамото, как и на всю деревню Шиомо, лавиной забот. Тайфун оставил после себя руины: дома стояли полуразрушенными, и восстановление хозяйства требовало от пожилой женщины последних сил. Но людские беды не ждали. Из соседней деревни пришла весть — маленький мальчишка, попавший под удар стихии, тяжело слег в лихорадке. Для спасения ребенка нужно было срочно сварить целебный отвар сайко-гэдоку-то. Помочь старой Хамото, кроме внучки, было некому, но Йоко куда-то пропала.

Девочка в это время пряталась в укромном уголке. На чистом листе бумаги она увлеченно рисовала сцену встречи с самураями — теми самыми, что три недели назад напали на нее и Хамото. Память у Йоко была феноменальной: кисть с пугающей точностью воссоздавала лица врагов и детали того страшного дня.

— Йоко, чем ты занята? — раздался за спиной строгий голос бабушки. Старуха прищурилась, разглядывая рисунки. — Тебе что, делать нечего?! Работы по дому край непочатый, а она тут кисточкой машет! — запричитала госпожа Хамото.

Йоко смерила бабушку обиженным, осуждающим взглядом.

— Ничего ты не понимаешь! Благодаря этой кисти я в будущем разбогатею. И нам больше никогда не придется горбатиться на грядках!

— Ты мне еще поговори тут! — лицо Ёшико потемнело от гнева. — Никогда! Запомни раз и навсегда: маранье бумаги тебя не прокормит. Нас кормит земля, и не смей больше нести эту чушь! Твоя мать тоже думала, что её проклятые видения принесут богатство… — в запале прикрикнула Хамото и осеклась. Проговорилась. Секрет, который она хранила годами, сорвался с губ.

Ёшико вовсе не собиралась раскрывать внучке тайну материнского дара. Малышке рано было знать о таких вещах, а многого она и вовсе не смогла бы понять. Но слово было не воротить.

— Видения?! — Йоко подскочила как ужаленная, в её глазах вспыхнул фанатичный блеск. — То есть… сны? Ей снилось то, что потом случалось наяву?!

— Так, заболталась я с тобой, — сухо отрезала Ёшико, пытаясь скрыть смущение. — Работать надо, крыша сама себя не починит.

Повернувшись спиной к внучке, она сделала вид, что собирается заняться кровлей.

— Бабушка! Расскажи! Я ведь тоже… — взмолилась девочка, пытаясь поймать её взгляд.

— Хватит! — прикрикнула Хамото, обрывая её на полуслове. — Живо убирай свои краски и слушай меня сюда!

Йоко злобно зыркнула на старуху, но перечить не посмела. Насупившись, она унесла рисовальные принадлежности в дом и тут же вернулась на двор.

— Ну, говори, что делать, — проворчала девочка, уткнув взгляд в землю.

— Ступай к горе Шияма и принеси мне володушку. Для отвара позарез нужен корень, а у меня все запасы кончились.

Йоко молча развернулась и зашагала прочь со двора, прибавляя шаг.

— И помни! — полетело ей вдогонку. — Волчья тропа…!

— Да знаю я! — бросила девочка через плечо, даже не обернувшись.

Из дома выскочил Такаро и преданно помчался вслед за своей любимицей. Всю дорогу до самого леса, подступавшего к подножию Шиямы, Йоко шла как в тумане. Мысли её были далеко. Она отчаянно пыталась разгадать то, о чем умолчала бабушка. Неужели её мама, точно так же, как и она сама, обладала даром видеть события, которым еще только суждено было случиться?

Йоко осторожно раздвигала густые ветви кустарника, пробираясь сквозь чащу, как вдруг до её слуха донесся тонкий, разрывающий душу крик. Плакал младенец. Девочка замерла. Ей и раньше приходилось слышать о подобном жестоком обычае — несчастных новорожденных, оставленных обедневшими родителями на произвол судьбы в лесу, называли убасутэ. Малыши жалобно звали на помощь, но здесь, в глуши, спасения ждать не приходилось. Здесь хозяйничали лишь безжалостные самураи со своими мрачными помыслами, которые невозможно понять человеку, имеющему сердце.

Госпожа Хамото строго-настрого запрещала внучке ходить на этот печальный зов. Старшая Ёшико знала: у мест, где бросают детей, так и вьются люди с черной душой. Йоко пристально уставилась в чащу, откуда доносился плач. Сердце отчаянно тянуло её броситься на помощь, но разум хладнокровно шептал, что она бессильна.

Внезапно позади девочки оглушительно зашуршала сухая листва. Липкий страх сковал тело, Йоко застыла на месте, боясь сделать даже вдох. Такаро мгновенно отреагировал — пес глухо зарычал и яростно залаял, повернувшись к источнику шума. Испугавшись за жизнь верного друга, Йоко метнулась к нему и крепко перехватила за ошейник. В то же мгновение заросли раздвинулись, и перед ней выросла массивная фигура.

Взгляд Йоко встретился с глазами пришельца, и внутри у неё всё похолодело. Это был он. Тот самый человек, что преследовал её мать и напал на бабушку.

— Ты! — оскалилась Йоко, и из её груди вырвалось яростное: — Кисама!

Солдат лениво вытянул руку вперед, приказывая ладонью остановиться.

— Тише ты. Какая дикая девчонка… — ухмыльнулся подонок. — А ты мне даже нравишься.

Самурай зловеще облизнулся. Такаро рвался с поводка, заходясь в бешеном лае. Пес тоже прекрасно помнил едкий запах этого человека, из-за которого его хозяйке когда-то пришлось бежать через всю деревню.

Солдат застал девочку одну в лесу — точно так же, как много лет назад подкараулил её мать. Похотливый блеск в его глазах выдавал гнусное желание повторить былое надругательство. Только теперь своей жертвой он видел собственную дочь, прекрасно осознавая и смакуя это чудовищное родство.

Едва самурай сделал шаг в сторону Йоко, Такаро сорвался с места. Пес живым снарядом бросился на врага, вцепившись зубами в его соломенный плащ — мино, и принялся неистово рвать ткань. Мужчина попытался отбиться ногами, но верткий пес не отступал. Теряя терпение, самурай потянулся к поясу и обнажил тяжелое лезвие нагамаки.

Поняв, что любимцу грозит гибель, Йоко среагировала мгновенно. Она запустила руку в подвязанный на поясе холщовый мешок, где держала массивные, острые булыжники, и один за другим принялась швырять их точно в лицо обидчику. Камни со свистом рассекали воздух. Первый же удар разбил самураю лоб, заливая глаза кровью. Разъяренный солдат, взревев от боли, сорвал с себя изодранный плащ и рванулся к девочке, готовый разорвать её в клочья. Но следующий булыжник прилетел прямо в его раскрытый в крике рот, начисто выбив половину зубов.

Издав глухой стон, подонок рухнул на колени, а затем повалился на землю. Такаро, почуяв победу, уже готов был перегрызть ему горло и мертвой хваткой вцепился в пучок волос на оголившейся макушке воина.

— Таки! Назад! Вернись ко мне! — закричала девочка срывающимся, дрожащим от адреналина голосом.

Пес нехотя разжал челюсти и послушно вернулся к ногам хозяйки. Йоко крепко перехватила его за ошейник и, увлекая за собой, потащила пса прочь, скрываясь в спасительной глубине дикого леса.

Йоко неслась по заросшим лесной травой тропинкам, изо всех сил ухватившись за ошейник Такаро. Пес не поспевал за паническим ритмом хозяйки, то и дело спотыкался и путался у неё под ногами. Девочка, оглядываясь назад и пытаясь удержать питомца, совсем перестала смотреть вперед. В какой-то момент, набрав безумную скорость, она со всего маху врезалась в живую преграду.

Перед ней стояли Какаши и Нобу. Как оказалось, мальчишки пробирались к подножию горы Шияма с отчаянной и глубоко наивной целью — попытаться отыскать и спасти брошенных в чаще младенцев. В их планах сквозила чистая детская вера в чудо, на которую способны только не ожесточившиеся сердца.

— Твою ж!.. — вскрикнула Йоко, потирая ушибленное колено. — Какаши! Ты откуда здесь?! И ты, Нобу? Чего вы вообще по лесу топчитесь?!

Она тяжело дышала, сердце в груди колотилось как сумасшедшее.

— Йоко! Да что с тобой стряслось? — удивленно воскликнул Какаши.

Нобу тем временем осторожно взял подругу за рукав кимоно и помог ей подняться на ноги. Зато Такаро страх забыл мгновенно: пес радостно запрыгал вокруг Какаши, норовя лизнуть его прямо в лицо.

— Я… Там… — Йоко, задыхаясь, судорожно затыкала пальцем вглубь чащи, откуда только что прибежала.

— Ну?! Чего «там»? — Какаши недовольно нахмурился, глядя на запыхавшуюся и взъерошенную подругу.

— Да дай ты мне договорить! — прикрикнула на него Йоко.

Оба мальчика тут же виновато опустили головы, словно их за что-то отчитала родная мать.

— Самурай… Тот самый, который напал на бабушку, когда мы с ней и Аоем ходили в Сакаи! — попыталась она объяснить ошарашенным друзьям. — Он выследил меня. Я его… я его там изуродовала и бросила! — девочка снова махнула рукой в сторону недавней стычки.

— Изуродовала?! — Нобу вылупил на нее глаза, не веря услышанному.

Какаши же лишь широко, глуповато улыбнулся и издал многозначное:

— Ы-ы-ы-ы…

— Так, может… может, ему помощь сейчас нужна? — вдруг робко пискнул Нобу.

— Помощь?! — лицо Йоко перекосило от возмущения и злости. — Ты совсем дурак, Нобу?! Он на меня напал! Он Такаро чуть не зарезал!

— Да я же просто предположил! — начал оправдываться мальчишка, пятясь назад. — Вдруг…

— Никаких «вдруг»! — отрезала Йоко, не желая ничего слушать.

— А может… мы его того? — внезапно вставил Какаши, помрачнев.

— Чего?! — в один голос выдохнули Йоко и Нобу, уставившись на него с крайним изумлением.

— Ну… добьем его, — пожал плечами Какаши, как о чем-то обыденном. — Раз он там валяется беспомощный, и никто не увидит… Почему бы и нет?

— Ты идиот, Какаши. Ну точно, круглый идиот! — заругалась Йоко.

Нобу лишь бросил на друга короткий, недоверчивый взгляд. Мысль о преднамеренном убийстве казалась дикой и пугающей. Если бы они только знали тогда, насколько идея Какаши была правильной и спасительной… Спустя всего пару часов этот внезапный отказ от жестокости и проявленная детская милость обойдутся им слишком, слишком дорого.

Друзья решили не оставлять Йоко одну и вызвались помочь ей в поисках целебного корня. Когда володушка наконец была найдена и бережно убрана в холщовый мешок, троица направилась к тому самому оврагу, откуда раньше доносился детский плач. Однако поиски корня заняли слишком много времени — около полутора часов. За это время жалобный, разрывающий сердце писк утих и полностью растворился в лесной тишине. Несмотря на зловещее безмолвие, дети упрямо шли вперед, пока не спустились в это гиблое, пропитанное горем место, и не начали осматривать брошенные свертки.

— Жива! — вдруг отчаянно вскрикнул Нобу. — Живая, малышка! Йоко, скорее сюда!

Спотыкаясь о корни и сухие ветки, Йоко бросилась к другу. В этот холодный час у маленькой брошенной девочки появился призрачный шанс не умереть от истощения. Какаши в это время стоял чуть поодаль, отстраненно разглядывая кусты и деревья в надежде отыскать хоть какие-то съедобные ягоды.

— Где она?! Дай мне её! — Йоко нетерпеливо оттолкнула Нобу плечом и бережно приняла младенца на руки. На её лице появилась нежная, теплая улыбка. — Какая же она крошечная!.. Смотри!

В эту минуту Йоко и Нобу, склонившиеся над свертком, были похожи на совсем молодых, юных родителей. Девочка крепко, защищая от всего мира, прижимала малышку к груди, а Нобу, заглядывая подруге через плечо, с непривычной нежностью смотрел на них обеих. Картина была одновременно трогательной и глубоко трагичной — ведь они, по сути, сами еще были детьми и ничем не могли помочь этому ребенку.

— Ну что там?.. — глухо спросил Какаши, лениво пережевывая сорванные листья. — Других живых нет?

Нобу побрел дальше по дну оврага, методично осматривая другие свертки, но чуда не случилось. Живых больше не было. Дно оврага оказалось настоящим детским кладбищем, усеянным маленькими телами. Среди десятка мертвых младенцев Йоко повторила судьбу своей бабушки, которой когда-то тоже пришлось столкнуться с ужасами этого оврага.

— И чего нам теперь с ней делать? — продолжал допытываться Какаши.

— Пойдем на рынок в Сеннан! — решительно ответил Нобу. — Встанем посреди площади и будем взывать к совести взрослых. Может, какая-нибудь добрая женщина или одинокая старуха сжалится и заберет её.

— Да! — горячо поддержала друга Йоко. — Точно сжалится, я уверена!

Вместе — теперь уже четверо детей, если считать спасенную малышку, и верный пес — они двинулись обратно к обитаемым землям. До Сеннана путь был неблизким: пешком им пришлось бы идти добрых два, а то и три часа.

— По пути только домой забежим, — добавила Йоко, поудобнее перехватывая ребенка. — Надо бабушке корень отдать. А то, если задержусь, она меня саму в целебный отвар перетрет!

Дети слабо улыбнулись её шутке, не зная, что их планам уже не суждено было сбыться.

На узкой тропе, ведущей к дому Йоко, детям преградили путь. Перед ними выросли двое солдат, а за их спинами стоял тот самый командир. Лицо его было залито кровью, а вместо рта зияла жуткая беззубая рана.

— Девсон-ка!.. За ней! — едва разобрали дети его шепелявый, полный ненависти хрип.

Двое рядовых бросились вперед. Какаши и Нобу храбро преградили им дорогу, но солдаты грубо отшвырнули мальчишек в сторону и двинулись на Йоко. Девочка в ужасе пятилась, прижимая к себе младенца. Такаро, испугавшись блеска обнаженной стали, отпрянул в заросли и держался поодаль от вооруженных чудовищ.

Нобу первым пришел в себя. Вскочив с земли, он отчаянно прыгнул на спину одного из нападавших и мертвой хваткой вцепился ему в голову. Какаши, парализованный страхом, подняться не мог. Лежа в пыли, он закричал во весь голос, надеясь на чудо:

— Господин Юра-а-а! Сюда!! Сюда-а-а!

Один из солдат растерянно обернулся, пытаясь разглядеть в лесной чаще подмогу, но тропа была пуста. Тем не менее Какаши удалось выиграть драгоценные секунды и отвлечь врага от Йоко, на руках у которой истошно заходилась плачем спасенная малышка.

В это время солдат, на котором висел Нобу, с силой перебросил мальчика через себя. Малыш тяжело рухнул на землю. Самурай с размаху вогнал тяжелое лезвие нагамаки прямо в грудь беззащитного ребенка, пробивая его насквозь.

— Нет! — истошно закричала Йоко.

Такаро живым снарядом вылетел из кустов и впился зубами в предплечье убийцы. Пес рвал плоть с такой дикой, первобытной жестокостью, что когда самураю наконец удалось швырнуть его оземь, из его руки вылетел огромный кусок мяса.

Йоко действовала на инстинктах. Бережно, но быстро она опустила плачущего младенца прямо на траву посреди дороги и бросилась к коленям палача. В её глазах не было мольбы — старик Юра, их сосед, учил её защищаться до последнего вздоха. Выхватив из-за пояса маленький охотничий нож-когатану, девочка начала наносить хаотичные, яростные удары под колени подонку, подрезая сухожилия.

За этой кровавой сценой ошеломленно наблюдали Какаши и второй солдат. Их раненый командир вдруг залился безумным, захлебывающимся хохотом.

— Какие зе вы залкие!.. Девсон-ку убить не мозесе! — истерично хрипел беззубый мерзавец.

Второй солдат опомнился, подскочил к Йоко и с силой рванул её назад за волосы. Девочка крепко сжала когатану в кулаке. В то же мгновение Такаро мертвой хваткой вцепился самураю в ягодицу. Мужчина взвыл и согнулся от боли. Йоко, перехватив нож обратным хватом — лезвием внутрь, — принялась безжалостно наносить удары: сначала в пах, а затем в беззащитную шею склонившегося над ней врага.

Оба солдата рухнули в дорожную пыль. Маленькая девочка, которой едва исполнилось восемь лет, впервые в своей и без того горькой жизни была вынуждена отнять человеческую жизнь. Хотя назвать этих тварей людьми не повернулся бы язык.

Какаши так и не смог подняться. Мальчик полностью оцепенел от ужаса. Такаро продолжал яростно рвать зубами бездыханный труп самурая, а рядом, истекая кровью, стонал второй раненый воин.

Но страшнее всего было то, что лежало чуть поодаль. Нобу неподвижно раскинулся в быстро растущей луже багровой крови. В этот черный день Йоко и Какаши потеряли друга. Бродячие самураи жестоко лишили его жизни прямо у них на глазах.

— Йоко… — едва слышно прохрипел Нобу, цепляясь за ускользающее сознание. — Девочка… в порядке?..

Это были его последние слова. Он думал не о себе.

— Да, Нобу! Держись, слышишь, держись! Я сейчас приведу бабушку! — сквозь горькие слезы закричала Йоко и обернулась к застывшему другу: — Какаши!! За бабушкой! Беги быстрее!

Какаши наконец очнулся, вскочил и со всех ног помчался по тропе в сторону деревни. Командира самураев и след простыл: увидев, в какую ярость пришла маленькая девочка, беззубый подонок трусливо сбежал, бросив своих людей.

— Йоко… — прошептал Нобу, глядя в небо затуманивающимся взором. — Прекрасна… как роза…

Глаза мальчика остекленели. Последний тихий вздох сорвался с его губ, и он затих навсегда.

Спустя двадцать бесконечных минут на тропе показалась Хисаэ. Мама Нобу бежала со всех ног туда, где земля окрасилась в ядовито-багровый цвет. Йоко всё так же неподвижно сидела на коленях у тела друга. Подол её маленького кимоно насквозь пропитался чужой, еще теплой кровью.

— Что?! Нет! О боги, нет! — Истошный, срывающийся крик Хисаэ разрезал лесную тишину.

Она упала на землю, сгребла сына в охапку, неистово прижимая его окровавленную голову к своей груди.

— Сынок! Проснись, сынок!

Мать Нобу и маленькая Йоко захлебывались в горьких, невыплаканных слезах. Такаро, тихо поскуливая, подошел к своей заплаканной хозяйке и преданно уткнулся носом в её колени.

— Нет! Это всё ты! Всё из-за тебя! — Хисаэ вдруг вскинула полную ненависти голову и закричала прямо в лицо Йоко. — Ты! Ты вечно втягивала моего Нобу в неприятности! Будь ты проклята! Проклинаю тебя и весь твой род! — исступленно вопила обезумевшая от горя женщина, пока девочка лишь сильнее сжималась от рыданий.

На тропу наконец выбежала запыхавшаяся госпожа Хамото. Старуха тут же бросилась к внучке, закрывая её собой.

— Девочка моя! — плакала Ёшико, судорожно осматривая Йоко. — О боги, ну за что нам это?! Опять! Как же так?!

Руки Йоко были покрыты глубокими порезами — самураи успели зацепить её своими клинками во время яростной потасовки.

— Твоя внучка жива! Почему мой сын?! Почему умер он, а не она?! — продолжала кричать Хисаэ, содрогаясь в рыданиях.

— Хисаэ, доченька! — Хамото плакала вместе с ней. — Опомнись, как ты можешь такое говорить?!

Старая Ёшико слишком хорошо понимала страшное горе матери, потерявшей единственное дитя, но её сердце отказывалось принимать то, как Хисаэ в запале могла желать смерти другому невинному ребенку.

— Да зачем вы вообще сюда потащились?! Зачем шлялись по лесу?! — сквозь слезы воскликнула Хамото, оглядывая детей.

— Мы… мы хотели спасти девочку, — раздался из-за кустов тихий, дрожащий голос Какаши.

— Девочку?! — в один голос выдохнули Ёшико и Хисаэ.

— Какую еще девочку?! — нахмурилась Хамото.

Йоко медленно поднялась с колен. Словно в тумане, она подошла к лежащему в траве младенцу, бережно обняла крошечный сверток и понесла его к женщинам. Но прежде чем бабушка успела протянуть руки, Хисаэ сама резко перехватила ребенка.

— Это что же?.. Все ради неё?! — удивленно, с какой-то безумной полуулыбкой спросила несчастная мать, разглядывая пищащий комочек. — Чья это была идея?! Ты, девчонка, снова искала приключений на свою голову?!

— Это был Нобу! — стыдливо и громко перебил её Какаши, выступая вперед. — Он… он сам уговорил меня пойти к Шияма и проверить овраг. Он хотел найти живых и верил, что в Сеннане найдутся добрые люди, которые позаботятся о выживших… А потом на нас напали эти твари…

Хисаэ замерла. Взгляд её безумных глаз упал на личико младенца, и гневная гримаса сменилась глубокой, щемящей скорбью.

— Я не дам ей погибнуть, — твердо прошептала она, прижимая подкидыша к себе. — Мой Нобу… мой мальчик хотел спасти её. Он отдал за неё жизнь. Я не предам память своего сына.

Госпожа Ёшико молча подошла к телу погибшего мальчика, бережно подняла его на руки, и все они двинулись обратно к деревне, в сторону дома Хисаэ. Йоко и Какаши безмолвно плелись следом. Глаза обоих детей были абсолютно пустыми — этот день навсегда выжег в них детство.

Рядом с Йоко, низко опустив голову и прижав уши, ковылял Такаро. В каждом движении пса сквозил глубокий, почти человеческий траур. Чистая и нежная душа животного была просто не в силах постичь всю безграничную жестокость людского мира.

Проклятие

1867 год, Шиомо, Осака.

Этой ненастной октябрьской ночью Йоко вновь терзали кошмары. Ветхое деревенское жилище содрогалось от порывов ветра, доносившихся со стороны залива Осака, а девочка то проваливалась в тяжелое забытье, то просыпалась в холодном поту. Один и тот же проклятый сон повторялся по кругу, неотступно, словно наваждение.

— Как ты могла, Мацу?! — громом разносился в темноте крик статного мужчины.

Он кричал прямо в лицо своей жене. Его черты исказились от кипящего гнева, но за этой яростью скрывалось глубокое, сокрушительное отчаяние.

Жена же, напротив, демонстрировала леденящее душу хладнокровие. На ее бледном лице не проступило ни тени страха или раскаяния; казалось, она была полностью готова отразить любой натиск и сокрушить ярость мужа одним лишь взглядом.

— Ты связалась с семьей Минато?! За моей спиной! — мужчина нервно метался из стороны в сторону по циновкам татами, не находя себе места. — Что?! Что она тебе пообещала?! — в его глазах, метавшихся в полумраке, читалась обреченность. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?! Что тебя теперь ждет?!

В какой-то момент женщина едва заметным, отточенным движением обнажила скрытый в складках одеяния кинжал-кайкэн. Секунда — и стальное лезвие безжалостно пронзило спину ее мужа. Все произошло мгновенно. Роковой удар был нанесен твердой рукой, и выражение лица женщины не изменилось ни на мгновение, оставшись безупречно равнодушным.

— Шинобу! — холодно, словно отдавая будничный приказ, обратилась она к человеку, безмолвно стоящему позади, у самого входа.

— Слушаю вас, госпожа Кидо, — отозвался тот из тени и низко опустил глаза, не смея смотреть на окровавленное тело господина.

— Позаботься, чтобы ни одна живая душа не узнала о судьбе Шинсаку!

— Я позабочусь об этом, госпожа, — глухо ответил слуга.

Внезапно ледяной взгляд этой женщины метнулся в угол комнаты и упал на замершую от ужаса Йоко. Глаза госпожи Кидо в одно мгновение налились бешеной, звериной яростью. Девочка от неожиданности попятилась назад. Липкий страх сковал ее тело, лишая сил, и она неуклюже упала навзничь.

— Грязная мусумэ! — прорычала женщина, теряя былое величие. — Не смей путаться у меня под ногами!

Она сделала несколько быстрых, пугающих шагов в сторону съежившегося ребенка.

Йоко, не в силах подняться на дрожащие ноги, отчаянно отползала назад. Она не могла отвести взгляда от исказившейся злобой гримасы этой фурии, как вдруг уперлась спиной в чьи-то чужие колени. Дрожа всем телом, девочка медленно подняла глаза вверх и обомлела.

Сверху на нее преспокойно уставилась улыбающаяся торговка из Сакаи — портового города неподалеку. Та самая девушка в красивом розовом кимоно, которая однажды сжалилась и подарила рыбу для ее верного пса Такаро. Вот только сейчас ее улыбка казалась странной, пугающей и неестественной.

— Эй, морковка! Чего грустишь? — расплылась торговка в этой жуткой, застывшей маске радушия.

Оглушительный, заливистый лай Такаро ворвался в кошмар, разбивая его на осколки. Йоко резко вскочила на футоне, тяжело и прерывисто дыша. Сердце бешено колотилось в груди, а тело было покрыто холодным и липким потом.

— А-а-а! — яростно, едва не срываясь на крик, прорычала девочка в пустую темноту комнаты. — Ки-с-с-а!

Этот сон повторялся вновь и вновь. Стоило ей лишь сомкнуть веки, как проклятые имена, искаженные злобой лица и удушающий страх неизменно возвращались. Больше всего Йоко сводила с ума собственная беззащитность в этом ночном мороке. Там, во сне, она ничего не могла поделать — лишь бессильно валилась на татами и в ужасе пыталась спастись от безумной женщины.

В реальности все было иначе: девочка никому и никогда не позволила бы себя запугать или загнать в угол. Пожалуй, с возрастом Йоко начала набираться ума, и здравый страх уже должен был диктовать ей осторожность. Однако обострившийся инстинкт самосохранения вызывал у нее лишь глухой, упрямый гнев. Ей было противно чувствовать себя жертвой.

В этих тщетных попытках выспаться незаметно пролетела вся ночь. Едва первые лучи солнца окрасили горизонт над провинцией Сэтцу, Йоко поднялась, взяла свои инструменты для рисования и вышла на энгаву.

Мучительная бессонница принесла с собой неожиданный дар — небывалое, лихорадочное вдохновение. Сюжет из сна был настолько ярким, пугающе красочным и осязаемым, что просился наружу, идеально ложась на бумагу штрих за штрихом. Карандаш и кисть мелькали в ее пальцах, запечатлевая ночную фурию и загадочную торговку.

Вдруг в проеме раздвижных дверей за спиной девочки выросла грузная фигура.

— Чего расселась? Опять ерундой занимаешься?! — недовольно заворчала госпожа Хамото, окинув внучку строгим взглядом. — Тебе заняться больше нечем?

— Я не ерундой занимаюсь, а рисую свою историю! — обиженно выдохнула Йоко, даже не обернувшись и продолжая вести линию.

— История… какая еще история?! — всплеснула руками бабушка. — Поднимайся живей и собирайся! В Сеннан нужно идти.

— Ну чего еще?! — нехотя протянула девочка, умоляюще глядя на небо. — Солнце ведь только-только встало!

— Чего это «чего»?! — передразнила старуха. — Кукурузу, значит, мы уже не любим? Надо дайкон в город отвезти, выменять.

— А-а-а… Ладно! — проворчала Йоко.

Она принялась неохотно собирать свои свитки, тушечницу и кисти. В конце концов, упрямства ей было не занимать: нарисовать свою историю она вполне сможет и в Сеннане, пока тяжелые мешки с кукурузой будут грузить в телегу.

Путь в Сеннан оказался для хрупкой девочки настоящим испытанием. На этот раз скрипучую деревянную телегу ей пришлось тащить в одиночку — у госпожи Хамото нашлись неотложные дела в деревне, и она не смогла сопроводить внучку в этом путешествии.

Дорога упрямо уходила вверх, петляя среди холмов провинции Сэтцу. На одном из крутых подъемов и без того тяжелая, доверху нагруженная телега внезапно замерла: её колесо намертво уткнулось в глубоко засевший в земле камень. Задыхаясь от усталости, Йоко сделала два яростных рывка, наваливаясь на поручни всем телом, прежде чем осознала полную тщетность этой затеи. Оставался единственный выход — немного подать назад и объехать проклятое препятствие. Но стоило ей сделать шаг назад, как огромный вес перевесившей телеги выбил девочку из равновесия. Йоко рухнула на землю, выпустив оглобли из окровавленных ладоней. Освободившаяся телега с грохотом перевернулась и на бешеной скорости полетела вниз по склону, разбрасывая всё свое содержимое на десятки метров вокруг.

— А-а-а-а! Проклятие! — во весь голос раскричалась девочка, ударяя кулаком по пыльной дороге.

Ее простенькое кимоно было безнадежно перепачкано в серой грязи, а колени и локти разбиты и разодраны в кровь. С трудом вскочив на ноги, Йоко яростно отряхнулась. Сдерживая слезы обиды, она была вынуждена спуститься к самому подножию холма, чтобы часами собирать раскатившийся дайкон и заново грузить его в разбитую повозку.

Лишь спустя четыре мучительных часа изнуренная Йоко наконец добралась до Сеннана. У дома госпожи Ицо её уже поджидали сыновья хозяйки — Ичиро и Джиро. Стоило им взглянуть на гостью, как всё стало ясно без слов: лицо Йоко пылало от ярости, за которой едва скрывалось глубокое отчаяние. Молча подкатив телегу к крыльцу, она бросила её прямо посреди двора, наглядно дав понять, что помогать с разгрузкой не собирается.

Йоко так же безмолвно принялась доставать из узелка свои свитки и инструменты, мечтая лишь об одном — устроиться где-нибудь в тени и забыться в рисовании. Ичиро, прекрасно знавший строптивый и гордый характер своей приятельницы, не стал на неё давить или призывать к совести.

— Джиро! Хватай дайкон, а я кукурузу подготовлю! — скомандовал он младшему брату, забирая оглобли.

Пока сыновья госпожи Ицо споро возились с повозкой, Йоко отправилась искать тихое место для передышки, стремясь поскорее приступить к рисункам, пока лихорадочное ночное вдохновение окончательно не оставило её.

Примостившись на невысоком деревянном настиле под раскинутыми тканевыми навесами уличных торговцев, девочка наконец облегченно вздохнула. Она аккуратно разложила перед собой тушечницу, кисти и чистую бумагу. Суета торговых рядов Сеннана 1867 года шумела где-то в стороне, и здесь, в полумраке теней, у неё наконец появилось много времени для настоящего творчества.

В процессе создания истории голод упрямо дал о себе знать. Как раз напротив того места, где примостилась Йоко, расположился уличный продавец, над жаровней которого поднимался ароматный пар от сладкого батата. Рассудив, что пора сделать перерыв, девочка поднялась и направилась к своему потенциальному обеду.

В этот самый момент вдоль оживленной улицы, расталкивая прохожих, неслась взвинченная, богато одетая знатная дама. Ни госпожа, ни Йоко среагировать не успели — от силы встречного удара хрупкая девочка навзничь рухнула на пыльную дорожку.

— Грязная мусумэ! — истошно закричала женщина, брезгливо отряхивая шелка своего роскошного кимоно. — Не смей путаться у меня под ногами!

Проклятый сон, который мучал девочку всю прошлую ночь, прямо сейчас с пугающей точностью становился явью. Но Йоко была настолько ослеплена вспыхнувшей яростью, что этого совпадения попросту не заметила.

— Вам не стыдно?! — вызывающе закричала Йоко, поднимаясь с земли и отряхивая и без того износившееся, испачканное еще на горке кимоно. — Это вы меня сшибли, а вместо извинений еще и хамите мне! — девочка скорчила недовольную, дерзкую гримасу.

Торговец бататом замер в немом удивлении. Такой поразительной наглости от деревенской девчонки он никак не ожидал. Ее смелость отдавала явной, граничащей с безумием глупостью — дерзить статной госпоже в 1867 году могло быть смертельно опасно.

— Что?! Да кем ты себя возомнила?! — неподдельная, хищная ярость загорелась в глазах женщины.

Вместо ответа Йоко демонстративно отвела взгляд от разгневанной дамы и спокойно начала собирать свои разлетевшиеся листки, выказывая полнейшее безразличие к чужому негодованию. Властную госпожу окончательно взбесило поведение дрянной девчонки. Тяжело дыша, она резко наклонилась и силой вырвала рисунки прямо из рук Йоко.

— Ты кем себя возомнила, мусумэ?! — повторила госпожа, содрогаясь от гнева. — Извинись, пока я не отдала приказ тебя вздернуть!

— Верни рисунки, абадз…! — Йоко едва не выкрикнула вслух безрассудное, грязное оскорбление.

— Рисунки?! — госпожа с силой толкнула Йоко обратно на землю. — Твои рисунки?! — задыхалась она от клокочущей ярости.

Женщина мертвой хваткой вцепилась двумя руками в плотную бумагу, собираясь в клочья разорвать труды девочки. Но в этот самый миг её взгляд случайно упал на верхний лист.

Она увидела мужчину на изображении. Увидела его одежду, свои собственные одежды на соседнем силуэте. Глаза госпожи заметались по строчкам: она увидела имена, точные реплики и ту самую кровавую сцену, которую она так тщательно скрывала от чужих глаз. Вся краска разом сошла с ее лица. Госпожа Кидо впала в глубокий, леденящий ступор.

— Ты… — дрожащим, сорвавшимся голосом выдавила из себя Мацу, и её бледные губы затряслись. — Ты!.. Лисица! — женщина разразилась истеричным, пугающим смехом, от которого у прохожих на рынке поползли мурашки по коже.

К госпоже тут же подскочил её спутник. Скрывая лицо под глубоким капюшоном, он крепко, до хруста ухватил её за локоть и настойчиво потянул на себя.

— Госпожа Кидо! Нам нельзя привлекать к себе внимание! Оставьте девчонку, уходим же! — приглушенно, но твердо зашептал он ей на ухо.

— Рисунки!.. — так же тихо, задыхаясь от подступающего ужаса, пробормотала женщина. Её глаза безумно выпучились. — Шинобу, посмотри на это!..

Спутник госпожи Кидо, даже не взглянув на проклятые листы, резким движением вырвал их из пальцев хозяйки и протянул Йоко.

— Вот! Возьми и уходи! — строго приказал он девочке, загораживая собой бледную госпожу.

Йоко грубо выхватила свои свитки и, резко развернувшись, зашагала обратно к дому госпожи Ицо. Она шла, яростно пиная придорожные камни и обиженно ворча себе под нос:

— Кидо? Мацу Кидо?.. Все из-за моего рисунка? Она взбесилась просто потому, что у персонажа в моей истории такое же имя, как у неё? Вот же старая дура!

Происшедшее отозвалось в сердце девочки горькой, удушающей обидой. Из-за пережитого сильного стресса и захлестнувшего её гнева Йоко даже толком не запомнила лиц этих двоих. Девочка так и не осознала, что наяву столкнулась с той самой женщиной из своего кошмара, а её мрачным спутником был тот самый Шинобу. На бумаге, которую держала в руках госпожа Кидо, была в деталях запечатлена её страшная, кровавая тайна. Тайна, которая ни при каких обстоятельствах не должна была выйти за пределы запертой комнаты. В этот самый момент над жизнью Йоко нависла смертельная, вполне реальная угроза.

Спустя два дня Йоко возвращалась домой после занятий в храме. Солнце клонилось к закату, окрашивая бескрайние крестьянские поля провинции Сэтцу в зловещие багровые тона. Девочку всё еще не отпускали те эмоции: она снова и снова прокручивала в голове унизительную сцену в Сеннане. Обида буквально разрывала её изнутри. Почему этот мир так несправедлив? Почему богатым самурайским кланам и знатным господам дозволено всё, а обычный человек не имеет права даже защитить свою честь?

Внезапно гул этих мыслей прервал отчетливый звук. За её спиной раздался мерный, сухой стук деревянных гэта. Поначалу неторопливые, эти шаги позади становились всё быстрее, ритмичнее и ближе.

В одно мгновение воспоминания о кошмаре, преследовавшем её с самого детства, с новой силой нахлынули на Йоко. В том сне всё всегда заканчивалось одинаково: её ноги наливались свинцом, она не могла бежать, падала и её убивали. Инстинкт, обостренный до предела, завопил об опасности. Не дожидаясь, пока преследователь приблизится на расстояние удара, Йоко сорвалась с места и бросилась бежать.

Сзади тут же послышался тяжелый, стремительный топот — преследователь рванул вслед за ней. Сердце девочки ушло в пятки. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались лишь пустые осенние поля. Спрятаться было негде. Она оказалась в ловушке, и её худший ночной кошмар оборачивался явью.

Как и предсказывал проклятый сон, ноги Йоко непослушно запутались в полах длинного холщового кимоно. Девочка с размаху рухнула на жесткую, иссушенную землю. В ту же секунду шуршание шагов над головой резко стихло. Йоко похолодела от ужасающего осознания: преследователь стоял прямо за её спиной. «Сейчас она умрет».

Не имея сил даже на то, чтобы подняться, Йоко медленно, преодолевая парализующий страх, обернулась и подняла взгляд. Мужчина вовсе не был похож на оборванца или лесного разбойника — от всей его фигуры веяло благородной выправкой и военной статью. Но в руках этого человека зловеще и холодно блестело лезвие боевой камы.

— Что я вам сделала?! Чего вам от меня нужно?! — отчаянно закричала обессиленная от ужаса Йоко. Она не могла сдвинуться с места, тело словно налилось свинцом — такого беспомощного страха с ней в реальности не случалось никогда.

— Это естественный порядок вещей, — тихо, почти шепотом промолвил убийца. В его приглушенном голосе проскользнули странные нотки искреннего раскаяния, хотя Йоко от этого легче не становилось. — Не сопротивляйся, и я сделаю всё без боли. Ты не должна мучиться, девочка.

Нападавший занес серп над головой окаменевшей от ужаса жертвы, готовясь нанести роковой удар. Но завершить начатое ему было не суждено.

Из придорожных кустов стремительной фурией вынырнул разъяренный Такаро. Верный пес каким-то невероятным чутьем почуял, что его любимая хозяйка в смертельной опасности, и со всех ног мчался ей навстречу. Мертвой хваткой Такаро вцепился в запястье подонка, посмевшего покуситься на самое дорогое в его собачьей жизни. Пес безжалостно, с яростным рыком рвал плоть, но натренированный убийца сумел резким движением вырваться из этого живого капкана. Перехватив каму окровавленной рукой, он начал ожесточенно махать лезвием перед мордой неудержимого пушистого защитника, стараясь отогнать его.

Вдруг густые заросли за спиной мужчины снова зашумели. Из сумерек бесшумно выросла массивная фигура абсолютно лысого старика. Не теряя ни секунды, пришелец стальными пальцами перехватил руку убийцы и с силой выкрутил её, заставив выронить каму на землю. Трясущийся от неожиданности и злобы подонок нанес несколько мощных ударов ногой по корпусу старика, но тот даже не поморщился, словно был из камня. Свободной рукой старик железной хваткой обвил горло оппонента и принялся безжалостно его сдавливать. В разгар этой глухой борьбы он обернулся и бросил быстрый взгляд на ошеломленную Йоко.

— Уходи! — широко и добродушно улыбаясь, крикнул он ей. — Беги! — рявкнул старик и внезапно разразился раскатистым хохотом.

Этот безумный, неуместный смех посреди смертельной схватки прозвучал жутко и неестественно. Оцепенение Йоко как рукой сняло. Она вскочила на ноги и, не помня себя от ужаса, бросилась прочь по дороге.

— Таки! Бежим! — на бегу закричала она, подзывая своего спасителя.

Пес тут же сорвался с места и помчался вслед за хозяйкой. А в спину им всё продолжал и продолжал лететь безумный смех лысого старика. Его глухое, пугающее эхо разносилось над темнеющими полями еще очень долго, и Йоко понимала, что этот леденящий душу звук она не забудет уже никогда.

Зеленоглазый дьявол

1869 год Шиомо, Осака.

Всю ночь глубокий, безмятежный сон дарил юной Йоко удивительные, яркие видения. В отличие от прежних кошмаров, которые заставляли девочку испуганно вскакивать среди ночи в холодном поту, эти грезы принесли с собой покой. Но, к сожалению, удержать их ускользающие образы Йоко не смогла. Это было нечто настолько теплое и убаюкивающее, что она крепко проспала с самого вечера до позднего утра, и даже первые настойчивые лучи солнца, проникшие в комнату, не смогли нарушить её покой.

Лишь одно сновидение отчетливо отпечаталось в её памяти. Оно оставило после себя странное чувство — абсолютную, всеобъемлющую любовь. В том сне Йоко кожей ощущала, что она кому-то нужна, чувствовала собственную важность и ценность. Но стоило ей открыть глаза, как детали начали стремительно таять, становясь едва уловимыми.

Ей помнилось, как она стояла посреди ухоженного сада, утопающего в цветах, чей тонкий, едва заметный аромат разливал в душе небывалое умиротворение. На Йоко было странное кремовое платье, короткое, с рукавами лишь до локтей. Для консервативной Японии второго года эпохи Мэйдзи такой наряд казался непривычным, почти вульгарным, но самой девочке в нем было удивительно уютно, легко и по-домашнему комфортно.

Вдруг меланхоличные, тягучие звуки фортепиано нарушили тишину цветущего сада — музыка доносилась из глубины роскошной усадьбы. За этим диковинным, похожим на большой стол музыкальным инструментом сидела девочка, ровесница Йоко. Столь редкую европейскую вещь Йоко посчастливилось увидеть лишь однажды, во время поездки в процветающий портовый город Сакаи. Было очевидно, что жизнь этой незнакомки за инструментом текла совсем иначе — куда ярче и богаче, чем у самой Йоко. Её роскошные, ухоженные волосы блестели, густая аккуратная челка обрамляла лицо, слегка нависая над полными грусти глазами, а на плечах лежало тончайшее, невероятно красивое кимоно, каких Йоко никогда прежде не встречала.

Завороженная, Йоко подошла ближе, почти вплотную к инструменту, и робко прикоснулась пальцами к прохладной лакированной поверхности деревянного корпуса. В этот момент незнакомка заиграла тихую, печальную мелодию и запела. Голос её дрожал от тоски, и казалось, будто по щекам девочки вот-вот покатятся слезы.

Вдруг где-то в глубине двора раздался глухой, размеренный звон колокола. Что бы это ни было, любопытство взяло верх, и Йоко, пожелав узнать источник звука, развернулась и поспешила к выходу из сада. В этот момент поющая девочка резко обернулась ей вслед.

— Мама?! — отчаянно крикнула она, словно в глубине души надеялась увидеть здесь именно её…

— Засоня! — сквозь остатки сладкого сна донесся ворчливый, но теплый голос госпожи Хамото. — Ну же, вставай!

— А? Уже расцвело? — еле продрав глаза, удивленно пробормотала Йоко.

Она сладко, до хруста в суставах потянулась на своем футоне:

— Ох, бабуль… Как же я выспалась!

— Ну конечно, выспалась! Ей-богу, уже и завтракать пора!

Йоко лениво поднялась и вышла на энгаву. Там уже исходил аппетитным паром небольшой столик. Бабушка успела приготовить все к завтраку, пока внучка досматривала свои диковинные сны.

Они мирно принялись за еду, наслаждаясь утренней прохладой, как вдруг на тропе возле дома выросла фигура Какаши. Мальчик замер в нерешительности, словно топтался перед невидимой границей и ждал официального приглашения. Для вечно бесцеремонного мальчишки это было совершенно нетипично.

— Ну? — почесывая лохматую, растрепанную после сна голову, пробурчала Йоко. — Чего встал как вкопанный? Иди сюда!

Госпожа Хамото даже не повернулась в сторону друга внучки, невозмутимо продолжая утреннюю трапезу. Она привыкла к вечным проделкам этой местной детворы.

— Йоко… — едва слышно, почти одними губами произнес Какаши. — Тут… кое-что случилось…

— Ну-у-у! Какаши, ну не тяни ты кота за непотребства! — недовольно протянула девочка.

— Мио… — парень опустил голову, не в силах поднять взгляд.

— Ну чего?! Чего Мио?! — Йоко начала терять терпение. — Тебя вообще не слышно! Подойди ближе!

— Ее больше нет… — оборвал ее Какаши, тяжело переминаясь с ноги на ногу.

Слова друга прозвучали как гром среди ясного неба. От неожиданности Йоко разжала пальцы, и глиняная кружка с глухим стуком упала на деревянный настил энгавы, разливая недопитый чай. Госпожа Хамото мгновенно растеряла всю свою невозмутимость: она вскочила с места и в несколько шагов подбежала к застывшему мальчику, схватив его за плечи.

— Чего это ты такое говоришь, негодник?! Что значит — нет ее?!

Йоко не двигалась. Она безмолвно уставилась куда-то сквозь Какаши, и её взгляд в одно мгновение опустел, потеряв всякие краски.

Мио. Их общая подруга. Девочка, которая во всем была полной противоположностью угловатой и шумной Йоко. Нежная, утонченная, она казалась хрупким фарфоровым цветком, чудом уцелевшим в глухом округе. Мио с трогательной заботой ухаживала за своей бледной кожей и шелковистыми волосами, а в складки своего кимоно всегда прятала ароматные лепестки, отчего от неё неизменно пахло весенним садом. Она совершенно не умела защищаться, а мысль о том, чтобы напасть на кого-то первой, казалась ей немыслимой.

Этим проклятым утром её хрупкость и невинность сгубили её.

Жителям бедных деревень подобная роскошь была недоступна. Здесь, среди тяжелого труда и вечной нужды, быть нежной и хрупкой означало обречь себя на гибель.

Какаши выглядел полностью раздавленным. Мальчик с раннего детства был безответно и преданно влюблен в Мио, и сейчас его мир рушился на глазах.

— Утром Мио пошла в поле собирать цветы и… нарвалась на блуждающих самураев, — с трудом выдавливая слова, глухо рассказал он. — Эти звери… они надругались над нашей Мио. Изрезали ей всё лицо и шею…

— Всё! — резко прикрикнула Ёшико. — Хватит! Не продолжай!

— Продолжай, — ледяным, чужим тоном оборвала бабушку Йоко.

— Йоко! — строго и предостерегающе взглянула на неё Ёшико. — Живо уйди в дом и не смей никуда выходить!

Но Йоко словно не слышала. Она резко вскочила, подлетела к другу и, крепко ухватив его за рукав поношенного кимоно, потащила прочь со двора на пыльную тропу.

— Стой! — госпожа Хамото бросилась следом и мертвой хваткой вцепилась в плечи внучки. — Не пущу! Никуда ты не пойдешь!

Йоко с неожиданной, яростной силой вырвалась из цепких старушечьих рук.

— Мио — моя подруга! Я должна попрощаться с ней!

На лице девочки не было ни единой слезинки. Оно превратилось в застывшую, пугающую маску, лишенную каких-либо человеческих эмоций.

— Девочка моя… — едва не плача от дурного предчувствия, прошептала бабушка, глядя на её страшное спокойствие.

— Идем, — Йоко развернулась спиной к дому и быстрым шагом направилась в сторону соседней деревни Тано.

К тому моменту, когда ребята тяжело дыша от быстрого бега добрались до дома Мио, всё уже было кончено. Бездыханное, хрупкое тело девочки уже переодели в белоснежное погребальное кимоно, готовя к последнему пути. Рядом зловещим напоминанием о неизбежном стояла жуткая деревянная бочка — кан, в которой по старым японским традициям хоронили усопших. Прекрасное когда-то лицо Мио теперь было изуродовано глубокими, страшными разрезами. Девочка, о будущем с которой Какаши грезил каждую ночь, мужем которой он так мечтал стать, была жестоко и бессмысленно замучена.

Йоко неподвижно стояла у тела подруги. Она молчала, но всё её существо буквально содрогалось от клокочущего внутри гнева. Отец погибшей Мио, постаревший за одно утро на десяток лет, тихо подошел сзади и тяжело положил натруженные руки на плечи Йоко и Какаши. Мужчина не сдерживался — он стоял и горько, навзрыд плакал от бессилия.

— Что с ними? — глухо, будто из-под земли, спросила Йоко.

Какаши не понял вопроса и лишь растерянно молчал, шмыгая носом. Отец Мио, немного помедлив, переспросил разбитым голосом:

— С кем, дитя?..

— С теми, кто забрал у нас Мио, — Йоко медленно повернула голову. В её расширенных зрачках полыхало чистое, беспощадное пламя первобытной ярости.

Отец Мио так и не смог ответить на вопрос Йоко. Раздавленный горем мужчина даже представить себе не мог, какая пугающая решимость зрела в этот момент в душе маленькой девочки.

Наблюдать за погребальной церемонией у Йоко не было сил. Тоскливые ритуалы прощания были ей чужды — всё её существо требовало одного: беспощадного возмездия. Развернувшись, она быстрыми, размашистыми шагами пошла прочь от скорбного дома.

— Йоко! — Какаши плелся следом, едва поспевая за её стремительным шагом. — Ты чего? Куда ты?

— Чего я?! — яростно закричала она, резко развернувшись к другу. Лицо её исказилось от боли. — Чего?! Наша подруга! Её больше нет! — истошно, срывая голос, вопила она на всю тропу.

— Да… Да, я знаю… — голос Какаши дрожал, а из глаз катились слезы.

— Я найду этих кисама! Я сама убью их! — Йоко с металлическим щелчком выхватила из складок одежды маленькую кагатану. — Вот этим самым ножом!

— Йоко…! — парень отпрянул, его охватил ужас. — Они же… Они и нас убьют! И тебя… точно так же, как Мио! Ты же девчонка! Хоть и сильная, но…

— Трус сраный! — яростно выплюнула девочка, полоснув его диким взглядом. — Чёртов трус!

Она резко развернулась и скрылась в густых зарослях на пути к реке. Именно там, недалеко от берега, утром нашли бездыханное, изуродованное тело Мио. Местные знали: бродячие солдаты и ронины после сбора податей часто спускались к этой воде, чтобы нажраться и проспаться в тени деревьев.

Более трех часов Йоко в исступлении бродила вдоль каменистого берега. Она всматривалась в примятую траву, искала следы, хоть какую-то зацепку, которая могла бы дать ответы на мучительные вопросы. Но всё было тщетно. Солнце безжалостно пекло, а внутри росла удушающая пустота.

Вдруг из-за изгиба тропинки ей навстречу вышел Какаши. Мальчику было невыносимо совестно, что он поддался страху и бросил подругу одну в такой момент.

— Прости, Йоко… — тихо, не поднимая глаз, произнес он. — Зря я тебя оставил.

— Я ничего не нашла… — прошептала она. Отчаяние наконец рвалось наружу, у Йоко не оставалось сил даже поднять голову. Гнев на мгновение уступил место глухому бессилию.

Вдруг взгляд Какаши скользнул за спину подруги и замер. В сотне шагов позади Йоко, прямо у кромки воды, вальяжно устраивались на отдых двое самураев. Они громко хохотали, звенели оружием и явно собирались устроить привал после сытного обеда.

— Йоко! — мальчик дрожащей рукой указал на них пальцем. — Смотри!

Девочка обернулась. На её лице не отразилось ни сомнения, ни страха. Не говоря ни единого слова, она покрепче перехватила рукоять ножа и направилась прямиком к вооруженным воинам. У неё не было никаких доказательств, кроме бешеного стука собственного сердца, но Йоко на ходу рванула из ножен сверкающее лезвие кагатаны, готовая пролить кровь.

Увлеченные заслуженным отдыхом, воины успели поскидывать тяжелое оружие и верхнюю одежду, оставшись в одних набедренных повязках — фундоши. Они расслабились у прохладной воды и даже не заметили, как со спины к ним бесшумно, словно тень, подобралась разъяренная девочка.

Йоко действовала молниеносно. Сильным, расчетливым ударом ноги под колено она заставила первого самурая рухнуть на камни. В то же мгновение она мертвой хваткой вцепилась ему в волосы, запрокинула его голову назад и прижала холодное лезвие кагатаны прямо к горлу.

— Что вы, двое, знаете о смерти девочки этим утром?! — по-командирски властно, не терпящим возражений тоном выкрикнула она.

— Ха-ха-ха! — заливисто, во весь голос рассмеялся второй самурай, сидевший чуть поодаль. — Да ты никак с ума сошла, пигалица!

— Ты вообще соображаешь, что с тобой сейчас будет? — бесстрашно, с ленивой угрозой процедил сквозь зубы тот, что стоял на коленях.

— Последний раз спрашиваю! — яростно зарычала Йоко.

В это мгновение голос девочки жутко, неестественно изменился. Он стал похож на надрывный хрип безумной старухи — она буквально клекотала и рычала от переполнявшей её ярости.

Второй самурай от такого зрелища рассмеялся еще громче, едва не падая на гальку от смеха.

— Сейчас ты здесь и сдохнешь, падаль деревенская! — оскалился он, утирая слезы. — Жаль только, лицом не вышла, страшненькая. А то я бы и тебя с удовольствием попробовал, как утреннюю!

Пока его подельник заливался хохотом, стоящий на коленях подонок резко, со змеиной скоростью выкинул руку вверх и намертво перехватил запястье Йоко — то самое, которым она сжимала нож у его горла. Девочка даже сообразить ничего не успела, как её рука оказалась заблокирована превосходящей мужской силой.

— Глупая девчонка! — ухмыльнулся самурай, чувствуя свое полное превосходство. — Не ожидала?

Вместо ответа Йоко резко разжала пальцы второй руки, которой только что держала его за волосы. Скользнув за спину, она легким движением выхватила еще один скрытый нож и без малейшего колебания, единым яростным выпадом вогнала его глубоко в шею второму подонку — тому, который все это время ехидно скалился и исходил похотливым смехом.

Лезвие с хлюпаньем вошло в плоть. Смех захлебнулся кровью.

— Ожидала! — страшная, безумная улыбка застыла на лице Йоко. Она посмотрела в расширившиеся от ужаса глаза зажавшего её самурая и добавила со зловещим торжеством: — Я ведь глупая и слабая. Потому на всякий случай вооружаюсь с запасом!

И берег реки огласил громкий, жуткий смех девочки, больше похожий на торжество демона.

Стоявший позади Какаши похолодел от ужаса. Мальчик впервые видел свою подругу такой. Она действовала с леденящим кровь хладнокровием, словно внутри неё разом выгорели все человеческие чувства. Её смех, раскатистый и демонический, эхом разносился над рекой.

Второй самурай замертво рухнул на прибрежную траву — из его пробитой шеи багровым фонтаном била кровь. Не выдержав этого страшного зрелища, Какаши резко развернулся и бросился бежать прочь без оглядки. Йоко обернулась ему вслед, и её лицо снова исказила безумная усмешка.

— Не бойся, малыш Какаши! — выкрикнула она, и её жуткий смех вмиг оборвался, сменившись маской абсолютного, пугающего спокойствия. — Йоко не даст тебя в обиду!

На её лице не было ни тени страха. Оставшийся в живых самурай замер на месте, парализованный ужасом. Он не мог выдавить из себя ни единого слова, глядя в полные ярости глаза этого зеленоглазого дьявола в девичьем обличье. Подонок лихорадочно соображал, как бы подхватить свои вещи и сбежать, но вся его одежда и оружие лежали прямо за спиной у Йоко.

— На это смотришь? — девочка перевела взгляд на ворох брошенных вещей и медленно, с вызовом подняла с земли его тяжелую нагинату. — Что, без неё ты не в силах убить даже маленькую девочку?

Берег реки вновь огласил её демонический хохот.

Полуголый воин, сверкая набедренной повязкой и растеряв всю свою спесь, в панике бросился наутек. Страх перед безумной девчонкой оказался сильнее гордости, и он даже не посмел вступить с ней в схватку. Йоко, крепче перехватив оружие, с криком кинулась в погоню.

Сцена была сюрреалистичной: через широкое поле, заросшее высокой травой, взрослый, обученный воевать мужчина со всех ног убегал от разъяренной двенадцатилетней девочки.

— Стой! Кисама! — кричала она ему вслед, но её голос сорвался, и она захлебнулась горькими, хлынувшими из глаз слезами. Ярость отступала, обнажая страшную боль.

Догнать подонка ей было не суждено. Йоко запуталась в полах своего длинного деревенского кимоно и со всего размаху рухнула в густую траву. Тяжелая нагината выскользнула из её рук. Подняться у девочки больше не было сил — физическое и эмоциональное истощение навалилось на неё свинцовой тяжестью.

Она так и осталась лежать на сырой земле, спрятав лицо в ладонях, и громко, надрывно рыдала, оплакивая загубленную жизнь Мио и свое потерянное детство.

Спустя какое-то время на поле послышались торопливые шаги. Это подоспела встревоженная госпожа Хамото. Найти безутешную, обессилевшую девочку в высокой траве ей помог Такаро.

Спустя два мучительных часа девочка и бабушка наконец вернулись в свой опустевший дом. Сердце госпожи Хамото разрывалось от боли, когда она смотрела на Йоко — обессилевшую, отрешенную, с совершенно пустым, безэмоциональным взглядом. Старушка молча, с материнской нежностью отмыла внучку от чужой запекшейся крови, а затем ушла вглубь дома и вынесла оттуда бережно хранимый подарок.

— Вот, девочка моя… — тихо произнесла госпожа Хамото, протягивая сверток. — Хотела подарить тебе, когда ты станешь чуть постарше.

Она бережно расправила ткань. В руках бабушки лежало сложенное шелковое платье приятного кремового оттенка с короткими рукавами — то самое, удивительное и диковинное платье из её сегодняшнего сна.

— Носи, моя красавица! — ласково улыбнулась Ёшико, стараясь сдержать подступающие слезы. — Ты ведь девочка, почти уже девушка. В этом наряде ты будешь чувствовать себя самой красивой и в Сеннане, и в самом Сакаи!

Йоко медленно развернула струящийся шелк. Прохладная ткань скользнула по её онемевшим пальцам, но ни сил, ни настроения примерять обнову сейчас не было. Всё произошедшее за день казалось безумным, страшным кошмаром, от которого невозможно проснуться. Девочка подняла полные слез глаза на бабушку.

— Спасибо, бабуль… — едва слышно прошептала она, и плотина внутри неё снова рухнула — Йоко горько, безутешно расплакалась, прижимая подарок к груди.

В этот момент верный Такаро тихо подошел к своей любимой маленькой хозяйке. Он преданно заглянул ей в лицо и мягко, сочувственно положил свою пушистую мордочку на её колени, словно пытаясь разделить эту непосильную детскую скорбь на двоих.