Читать книгу: «Время ловить бабочек»

Глава 1. 21 сентября, 1993г.

Стрелки будильника, стоявшего неподалеку на письменном столе, тихо отсчитывали каждую секунду. Кроме их шагов, в кабинете стоял шелест бумаги, по которой Мэтью Бопре активно водил рукой, вычерчивая корявые буковки в своем журнале. Изредка он поглядывал на будильник и намного чаще потирал потные ладони о свой вязаный свитер, из-за чего тот выглядел местами затертым. Бопре имел заурядную внешность, которую едва ли вспомнишь уже через день: редкие щетинистые усики на верхней губе, полноватое телосложение с широкой, но короткой шеей, плохо уложенные сальные волосы (не потому, что он их редко мыл, а по той причине, что сами по себе они становились такими уже через несколько часов после принятия душа) со свисающими на лоб прядями. Еще у Мэтью была привычка громко вздыхать, когда рука его уставала выводить пометки в старом журнале с потрескавшейся по краям от каждодневного использования лакированной обложкой. Иногда Бопре отвлекался от записей для того, чтобы посмотреть на очередного клиента его небольшого кабинета, и тут же задавал очередной вопрос.

– Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь эту поездку?

Айзек Салливан тяжело вздохнул.

– Это… Это вызывает у меня смешанные чувства… Теплоту. Грусть. И злость. По большей части на самого себя.

– Давай так, Айзек, ты мне поподробнее опишешь поездку, и мы составим дальнейший план наших действий.

– Хорошо, ладно. Это было летом, я хорошо запомнил, 1984 года. Я вел автомобиль. Ехали мы не очень быстро, в горах все-таки не разгонишься на серпантинах. Да и машинка была не новой, двигатель ревел вовсю. Рядом со мной сидела Мэриан. Она была как всегда прекрасна. Ее челка слегка колыхалась от порывов свежего горного сквозняка, задувавшего в открытое окно. Она напевала что-то. Она любила петь. А я любил слушать. Мэриан пела не так, как все. У нее это выходило как-то нежно, с любовью, без особых усилий, но от души. Да, тогда она пела. Это были последние разы, когда она пела для меня. На заднем сиденье играла во всякие игрушки, которые набрала с собой, наша дочка – Агги. Маленькая такая, общительная. Всегда было страшно ее даже лишний раз тронуть – настолько хрупкой она мне казалась. Она без конца спрашивала у меня: «Папа, а скоро мы приедем?», а я отвечал ей каждый раз «Да, зайка, уже скоро море будет ловить твои пяточки, бегущие по песочку!» Боже! Сколько любви тогда витало в воздухе! Все было пропитано ею! Мы приехали вечером. Уже солнце начинало заходить за видимый край моря. Бриз был прохладным. Я натянул на дочь ее розовую маленькую ветровочку поверх развевающегося платьица, и Агата помчалась босыми ножками своими навстречу дотоле незнакомой ей морской волне. Мы с Мэриан засмеялись. И побежали за ней. Агги остановилась у самого края, где был стык песка мокрого с сухим, куда волна не дотягивалась. Она обернулась на нас. По-детски пухлая ее мордочка всем своим видом показывала счастье. Она улыбалась так, что можно было увидеть все ее молочные зубы. Тут до ее маленьких ножек дотянулась волна, Агги заверещала и побежала к нам, смеясь при этом так звонко и задорно, что нам с Мэриан нельзя было тоже не засмеяться. Так счастлив я, наверное, никогда не был.

– Айзек, когда в последний раз ты общался со своей женой?

– Сложно сказать, – Салливан провел рукой по лицу, оттянув бровь в сторону. – Я посещал свою дочь, пока она была маленькой, тогда, может быть, и обменивался парой фраз с Мэриан. Но когда Агата подросла, Мэриан запретила мне появляться в их жизни.

– Что стало на то причиной?

– Друг семьи. Ее новый муж. Такой крупный толстяк с плохим зрением, вечно ходящий в квадратных очках. Мэриан всегда отличалась своим странным вкусом. Этот остолоп вроде еще работает в каком-то турагентстве. От одного взгляда на него рвотные позывы идут, а он, мало того, что не раздражает Мэриан, так и в постель к ней залез…

– Айзек, не отвлекайся на ненужное, мы с тобой договаривались.

– Да-да, помню. Просто мне обидно, что замена мне настолько… Не соответствует моему уровню. Я, думая об этом, начинаю впадать в отчаяние. Неужели я настолько плох?

– Вероятно, у возлюбленного твоей бывшей жены есть какие-то преимущества, которые кроют собою некоторую неприятность внешности, как тебе угодно это называть.

Бопре перелистнул журнал, протер ладони и принялся дальше делать записи на клетчатых листах.

– От того не легче, мистер Бопре.

– Вернемся к разговору.

– Да, пожалуй… Мэриан считает, что девочке лучше расти в полноценной семье и думать, что этот толстяк из турагентства ее истинный отец, а не я. К тому же, как она сказала, Александро считает Агги чуть ли не родной и не хочет, чтоб дочка разрывалась, кого именно называть папой, ведь двух отцов у ребенка быть не может. Да и самой Мэриан будет легче. Одним словом, она хочет полностью вычеркнуть меня из своей жизни, забыть меня. Хочет, чтоб Агги тоже забыла.

Прозвенел будильник, задребезжав на письменном столе.

– Извини, Айзек. У нас осталось мало времени. Мы продолжим занятия через неделю, – Мужчина в затертом свитере, на котором был связан симпатичный котенок, оторвал из конца журнала часть листа и начал что-то быстрым корявым почерком записывать. – В четверг я жду тебя тут. Это будет пятое октября. Давай… К 6 вечера тебе удобно? Так вот. Вот, держи. На следующей неделе не выйдет, сам понимаешь, у меня тоже есть личная жизнь, но занятия прекращать нельзя. Я подготовил небольшой тест, ты его сделай на досуге, потом мне отдашь. Побольше гуляй на свежем воздухе. Сейчас слегка дождливо, но как раз пыли нет, можешь дышать полной грудью!

Айзек поднялся со старого скрипучего кресла, накинул на себя пальто и собрался уже покинуть кабинет, который посещал практически каждую неделю. Это была крохотная комнатка. Офис, получившийся после переделки одной из квартирок. Здесь были пожелтевшие голубоватые обои, скучный лакированный шкаф в углу, еще пара непримечательных тумбочек и стол с двумя креслами посередине. То кресло, что было получше, Бопре поставил для себя, а гостям приходилось скованно сидеть на оставшемся им месте, издающем вечный скрип даже от поднятия руки. По стенам висели пару грамот на имя Бопре и еще несколько листов бумаги. Один из них явно был пустой и, скорее всего, прикрывал дыру в стене. А еще на стене был крючок. Двойной облезлый крючок около двери для курток и пальто.

– Ах да, Айзек! Попробуй попить небольшими медленными глотками травяного чая из мелисы перед сном, да и спать ложись вовремя, не засиживайся. Если опять будет мучать бессонница, советую уже сходить к врачу и посоветоваться с ним. Всего наилучшего!

– До свиданья, – Салливан захлопнул тугую дверь и, покачав головой, двинулся развалистым шагом к выходу.

На улице срывался дождь. Такая пасмурная погода стояла с начала сентября. Айзек двинулся прямиком домой, смотря куда-то вперед: не куда-то в особенности или на что-то, а словно между всем и через все. Вокруг стояли городской гул и шлепанье сотни ног по лужам. В голове у Айзека без перерыва всплывали моменты той поездки на море. Он вспомнил, как в тот же вечер, после приезда в домик, они – Агата, Мэриан и сам Айзек – сидели за небольшим столиком и ели сэндвичи, приготовленные с любовью женою. Агги быстро с интересом лепетала что-то о своих игрушках и рассказывала, как здорово было играть в догонялки с волной. А Мэриан все пыталась ее успокоить – спать ведь скоро, а в ней столько энергии. Айзек вспомнил, как впервые помог зайти Агате в воду, держа ее на руках. Агги сначала умоляла его вернуться на берег, но как только страх воды был утерян, единственное, о чем она стала просить – это не покидать воду. Течение мыслей уже нельзя было остановить: ему вспоминалось все больше и больше моментов, и чем больше ему вспоминалось, тем быстрее становился его шаг. Он вспомнил волнительное знакомство с Мэриан, которое произошло в цветочном магазине, где он когда-то подрабатывал в молодости; вспомнил их первые прогулки по скверам города, вспомнил, как делал ей предложение ночью, недалеко от неработающего фонтана, стоя на колене; вспомнил свадьбу, рождение Агги, ее первые шажки и слова; вспомнил… А потом вспомнил то, что разрушило все его счастье. Человек, чуть ли не поселившийся в их небольшой квартирке. Ссора, казавшаяся пустяковой, но переросшая в то, что уже нельзя было контролировать, и ее последние слова «не души меня!» поставили точку в отношениях.

– Салливан!

Айзек все глубже погружался в себя, он уже не смотрел вперед, он даже не смотрел себе под ноги, но смотрел в самого себя. В самую глубь себя, пытаясь понять, что побудило его сделать самого себя таким, какой он есть. «Я ведь другим был; не тем, кто я сейчас есть» – так громко звучало в его голове. «Я был мальчиком, который не боялся грозы, а был с ней заодно. А теперь я убегаю от нее, прячусь» – в конце концов, мысли превратились в бубнение под нос.

– Исакито!

Кто-то схватил Айзека за рукав, но он продолжал быстро идти вперед.

– Исакито, черт возьми! – слегка прихрамывая, худощавый мужчина обогнал Айзека и преградил ему путь так, что тот врезался в него.

– Марвин… – как-то автоматически сказал Айзек, посмотрев на мужчину, но одновременно посмотрев и через него. – Марвин… Марвин.

Айзек задумался, почему во время буйного концерта живого фарша в голове, плюхающегося и так и намеревавшегося убежать через уши, ему на ум вдруг пришло это имя, как увидел он перед собой человека, с которым провел большую часть своего детства.

– А, Марвин! Боже правый, я тебя не заметил.

– Еще бы! Летишь вперед, не видишь перед собой никого-ничего! Думал, горло сорву, пока до тебя дозовусь, – мужчина поправил прилизанные дождем и прилипшие к шее локоны волос, отдавшись широкой улыбке.

– Что ты здесь делаешь? Уж тебя я и не думал встретить, – Айзек начал все более припоминать, кто такой Марвин, и, когда память его наткнулась на то, что за долгие годы уже и стерлось из головы, он похмурел.

– Ты не отвечал на мои письма, я и перестал писать. Прости меня за это, я знаю, что тебе было тяжело. Но прошло уже столько лет, – мужчина заметил перемену на лице приятеля. – Да, сглупил! И вообще не с того начал, мы столько не виделись, а я о письмах. Прости. Но мы оба хороши. Теперь-то мы с тобой наболтаемся! Я тут, на месте, работу нашел. Буду к тебе каждый день в гости ходить! Отомстим за потерянные в разлуке годы!

– Марвин, ты не должен меня неправильно понять…

– Вдвоем сглупили по юности, ничего, Айзек. Я ж почему тут. Недавно ездил в местный музей бабочек. Помнишь мое увлечение? Ты не представляешь, это фантастика! Это подтолкнуло меня тут остаться подольше, а потом подумал, что тут ты и…

– Марвин, – Айзек говорил как-то тихо, его занимали мысли о другом, но надо было что-то сообщить другу детства и сделать это побыстрее, чтоб снова погрузиться в нечто важное и не отвлекаться более на то, что могло случайно вот-вот всплыть и сделать больно; надо было раствориться где-нибудь; где-нибудь в себе.

– …Да! Так что если ты думал, что наша встреча – радостная случайность, это вовсе не так. Не угадал ты, дорогой Исакито! Все не случайно!

– Я просил тебя не называть меня так.

– Не меняешься, Исакито! Как я тебе рад! – Марвин обнял друга и вразвалочку поплелся с ним, держа под руку. – Ты ведь еще тут живешь, как раньше? В материнском доме? Раз я тебя встретил, верно, что да. Так дай скажу радостную новость! Специально ради тебя мне пришла в голову мысль поселиться тут, в твоем районе! Здорово? Еще как здорово! Мне так хотелось удивить, потому и не стал опять начинать писать тебе, а вот так разом выкладываю тузы на игральный стол.

– Марвин! – Айзек остановился и посмотрел на Марвина уже не через пелену мыслей, а прямо в глаза, подмечая, как за годы изменился бывший друг. На тощем лице расположились под глазами синяки и морщины. Вьющиеся пряди светлых волос из-за дождя сосульками свисали на плечи. Небрежная щетина покрывала заостренные скулы. Только сейчас мужчина заметил, что его товарищ на полголовы ниже его самого. Единственное, что осталось неизменным – теплые желто-зеленые глаза.

Сам Салливан тоже за это время не стал моложе. Но изменения отслеживались не так выразительно, как на лице Марвина. Густые темные волосы не стали реже, но приобрели кое-где серебряный блеск, жемчужная улыбка стала реже появляться на лице, линия бровей стала чаще хмуриться, а выразительность каштановых глаз лишь приобретала с годами серьезность.

– Да? – улыбнулся тот.

– Оставь меня.

– Не теперь, Салливан! Мне столько хочется тебе рассказать!

– Марвин, прошу.

– Знаю, я тебе, наверное, уже надоел своей болтовней, – улыбка Марвина сползла с его лица, превратившись в сожаление. – Я тебя ею еще в детстве замучил. Но мы не дети теперь, и, Исакито… Нам надо поговорить о том, что случилось. Ты меня постоянно отгонял от себя, так послушай хотя бы теперь.

– Я хочу оставить детство позади, а вместе с ним и… Нет. Я хотел сказать, что мне теперь не интересно.

– Стой, дослушай меня! – Марвин схватил Айзека за рукав его пальто и, увидев, что Салливан рассерженным взглядом смотрит на его руку, одернул ее. – Мне действительно надо много чего сказать. Но воля твоя, я могу молчать. Я готов не говорить, а слушать тебя, Салливан. Стой!

Айзек ничего не ответил. Лицо его имело раздраженную гримасу, пропитанную отвращением. Он быстрым шагом ушел и не поворачивался до той поры, пока не очутился на углу дома. Собственно, и оглянулся он этот один раз только для того, чтоб убедиться, нет ли за ним преследования. А Марвин еще четверть часа стоял на месте, пока его плавно обтекала волна прохожих по сторонам и усилившийся дождь сверху. Он надеялся, что друг вернется. Вернется и выслушает его. Этого не случилось. Дождь усилился, и Марви хотелось вместе со стекающими с его одежды каплями убежать вниз под канализационную решетку и раствориться среди прочей воды.

***

Айзек захлопнул дверь. Его переполняли эмоции. Повесив пальто и упав в бордовое кресло, стоявшее на балконе, Салливан смахнул с тумбы, что стояла рядом, дохлую моль и взял пачку сигарет. «Попить чай? – он саркастически засмеялся и начал щелкать зажигалкой. – Неужели Бопре считает, что это поможет?». Айзек втянул в себя порцию дыма и, вновь приняв смиренное положение лица, прикрыл глаза. Отбивали дробь падающие с высокого неба капли дождя. Шумел город. Оттряхивая ненужный пепел в подставку для горшка, Айзек Салливан втягивал в себя дым. Он уже ни о чем не думал, только слушал маршировку капель по крыше здания. Сегодня у Салливана выдался сложный день. Но вишенкой на торте был Марвин. Встреча с ним стала самым мерзким событием. И отвращение это уходило с корнями в его юные годы, а быть точнее, в один случай, что изменил жизнь Салливана на две неравных части, что без конца шли в противостояние друг с другом. И засыпая, Айзек тонул в том, что было в первой части его жизни, и оттого ненавидел вторую, в которой жил.

Глава 2. 27 июля, 1976г.

Многих клонило в сон. Микеле, распластавшись на песке около полена и натянув на глаза цветную полосатую шапку, уже вовсю похрапывал. Португальского паренька безмерное количество алкоголя первым свалило с ног. Мы хотели дождаться рассвета, но не было и трех утра, как все согласились с тем, чтобы плюнуть на эту затею.

– А где Штейнберг затерялась? – спросил Артур, высосав последнюю бутылку пива и кинув ее в песок. На его квадратном щетинистом подбородке поблескивали при тусклом свете костра и луны стекавшие капли алкоголя. Но даже в таком состоянии он выглядел впечатляюще. Кудри пышно обрамляли силуэт головы. Белая расстегнутая рубашка оголяла мускулистое подтянутое тело. А басистый голос сводил с ума любую девчонку, независимо от того, был Артур пьян или нет.

– Марвин последний с ней в море оставался.

– Я не знаю, где Джина. Я выходил из воды, она сказала, что хочет еще немного поплавать, – очень просто ответил Марви, и я стал переживать от такого ответа. Обычно Джина всегда была на виду, в окружении толпы людей, которые нуждались в ней, как в воздухе.

– Да успокойтесь, придет. У человека, живот прихватило, может. Вот и потерялась.

– Тогда у нас есть невероятная возможность послушать чьи-то дрыстания перед тем, как уснуть.

Все засмеялись.

Карина, которой Артур, вероятнее всего, вскружил голову, полезла с ним в машину спать у него на плече, Микеле уже ловил третий сон на песке, а мы с Марвином спустили мешковину на землю и примостились на ней. Я еще минут десять с каким-то волнением поглядывал на побережье, а после уснул.

Разбудила меня Джина. На улице светало. Рыжая не спеша ходила по песку недалеко от нас и смотрела в сторону спокойного моря. Я снова распереживался и спросонья спросил, все ли хорошо.

– Да.

Короткий взгляд диких зеленых глаз. Краткий ответ, от которого тревоги мои ушли, но не полностью, а будто их приглушили ровно до той степени, которая требовалась мне сейчас, чтобы уснуть.

***

– Вставайте! Салливан! Микеле, Артур! Гадство… Поднимайтесь!

Марвин кричал на нас. Карина выпрыгнула из машины и, потирая руками заспанные большие глаза, испуганно смотрела на него.

– Зачем бить? Зачем кричать? Не надо кричать, – быстро протараторил с акцентом Микеле, который получил ногой в бок от сходившего с ума Марвина.

– Ты что, озверел!? – Артур уже хотел кинуться на Марви, но тот сам рухнул на колени.

И тут до меня начало доходить, что случилось: среди нас не было Джины. Моя растерянность переросла в злость, но не ту, с которой нас сонных расталкивал Марвин, а в злость, смешанную с ненавистью к самому Марви.

– Где она? – я быстро встал рядом с ним на колени и взял его за плечи. – Говори, ну?

Марвин молчал. Мне казалось, он смеется надо мной.

– Ты! Это ты виноват! Ты знал! Что она тебе говорила?! – мне казалось, что я сейчас разорву его. Марви продолжал молчать. – Говори! – я толкнул его.

– Я не понимаю.

Я накинулся на Марвина и начал его избивать. У меня сильно дрожали руки, темнело в глазах от злости, вся сила уходила прочь, но мне хотелось сделать Марвину так больно, чтоб он почувствовал всю-всю ненависть, которая правила мной в этот миг. Он не сопротивлялся, будто ему было все равно, бью ли я его. Даже больше – казалось, он хочет, чтоб я его побил, чтоб теснящееся в нем равнодушие хоть на мгновенье пропало. Мои удары проходили как-то вскользь, теряя всю силу при касании. Артур и Микеле оттянули меня от него.

***

Мы стояли над уже мертвой Джиной Штейнберг. Карина, рыдая, прижимала ее тело к себе. Артур нервно ходил в стороне, бормоча что-то себе под нос, и порывался уйти, но каждый раз его что-то удерживало. На лице Марвина ничего не выражалось, все пытались сдерживать подступавшие слезы и сидевший в горле ком. Я присел, убрал с бледных щек Рыжей песок и заплакал.

– Нам… Нам надо уйти отсюда!

– Артур, ты в своем уме? Она тут, мы же… Мы не можем так просто бросить ее! – Карина кричала на кудрявого парня, пока тот с ужасом косился на Джину, будто боясь, что та осудит мысли, что вот-вот должны были сорваться с языка Артура.

– Плохо это кончится. Плохо кончится. Плохо, – Микеле, содрогаясь от громких криков Карины, сидел недалеко на песке, пытаясь сдавить свою голову и сделать из нее что-то похожее размером на грецкий орех. Паренек не отличался храбростью, а такая ситуация, с виду, совсем сводила его с ума. Сложно было сказать, что вообще происходило внутри него.

– Вы прикалываетесь? Если узнают, что она сдохла, а мы тут были, нас сразу повяжут! Нам валить надо! Хули вы медлите? – Артур начал расталкивать сидящего на песке Микеле, тянуть его под руку в сторону к машине.

Карина кричала на Артура, пыталась уговорить забрать тело Джины с собой, что-то доказывала ему. А я через призму воспоминаний смотрел на не так давно умершее, теряющее краску тело той Рыжей, которую знал раньше, и находил разницу лишь в цвете облепленной песком кожи. Мне безумно хотелось, чтоб она на прощание улыбнулась мне, как это делала раньше: случайно, неожиданно, быстро, предназначая улыбку только мне. Но и теперь, утонув, убив себя, она отказывалась следовать моим скрытым желаниям. И плакал я скорее не из-за ее смерти, а из-за того, что вот теперь, склонившись над ее телом и смотря прямо в ее закрытые глаза, она все равно, как и раньше, не обращала на меня внимания. Вакуум между нами лишь рос все это время, и когда я подумал, что он исчез и я, наконец, смогу стать ближе к Джине, она решила перевернуть все с ног на голову, поступить, как обычно, по-своему и умереть, достигнув вакуумного апогея.

Глава 3. 21 сентября, 1993г.

Ночь была беспокойной. Салливан, как и обычно, долго не мог уснуть. Он лежал и рассматривал потолок, видя на нем воспоминания прожитого дня, а те в свою очередь цеплялись воздушными лапками за прошлое и тянули, точно поезд вагоны, веретено неприятных минувших событий.

Так и не уснув, Айзек решил по совету психолога побывать на свежем воздухе и отправился прогуляться близ неработающего фонтана. Небольшая парковая зона размещалась прямо напротив многоквартирного дома Салливана. По ночам здесь редко кто ходил, так как этот район города считался небезопасным, но проведя здесь большую часть своей жизни, Айзек так этой опасности на себе и не ощутил. Фонтан стоял посреди улицы: сделанный кругом, из белого мрамора. В его центре красовалась статуя в виде сидящей на камне девочки, изящно протянувшей выше к небу свой указательный палец, на который села бабочка. Когда в последний раз Айзек уезжал к своему дядьке в пригород, у этой девочки еще был нос. Теперь же Салливан мог лишь стоять и вглядываться в чернеющую пустоту на его месте, из-за чего ему даже на секунду показалось, что и у него самого тоже исчез нос. Айзек дотронулся до носа и, убедившись в обратном, провел уже всей ладонью по лицу.

– Все бредни, сплю мало, – негромко протвердил он себе под нос.

Он присел на лавочку, отвернутую от фонтана, но прижатую спинкой к нему, и вспомнил, как делал на этом самом месте предложение Мэриан.

***

Это происходило ясной и звездной ночью. Мэриан сидела на той же лавочке у фонтана и смеялась. А Айзек, дождавшись подходящего момента, схватил ее за руку и, встав на колено, начал много говорить. Это были слова о чувствах, о любви, о преданности. И все, что он тогда произносил, теперь казалось одним большим враньем. Но действительно ли это было вранье? Или Айзек любил Мэриан? А может быть, любит и сейчас, но чувства эти поглощают эмоции, которые в мире человеческом во многом виноваты: человек так устроен – поддаваясь эмоциям, он уже не слышит себя настоящего, теряет искренность, позабыв о том, чем дорожил.

Следом всплыли и воспоминания о знакомстве с Мэриан. Это было весенним утром. Еще молодой Салливан подрабатывал в цветочной лавке. Он переносил ящик тюльпанов, как случайно задел им девушку. Сразу заизвинялся, хотел протянуть руку, но по забавному стечению обстоятельств к нему на лицо села бабочка. Салливан начал ее смахивать и вновь зацепил девушку коробкой. Та засмеялась и предложила встретиться на обеденном перерыве.

После этого Мэриан каждое утро под каким-то предлогом оказывалась в цветочной лавке: она рассматривала цветы и, подозвав к себе юношу, расспрашивала о растениях, их поливе, уходе за ними. Конечно, причиной таких расспросов было любопытство не к цветам, а к юноше, к Салливану.

***

Она пела песни, кружилась вокруг Айзека, пока играли уличные музыканты. А устав, отвела парня к лавочке и, прижавшись к молодому человеку, взяла его ладонь. Салливан наблюдал за девушкой. Ему нравилась Мэриан, но действительно ли он ее любил? Все это время правда ли он любил ее? А, может быть, и это было враньем. Повстречавшись тогда в цветочной лавке, Салливан увидел не Мэриан, а отражение пустоты в осколках своего прошлого. Было в Мэриан то, чего не хватало Айзеку в детстве, когда в редкие минуты ему удавалось находиться рядом с родителями; было то, что он уже встречал в отрочестве, то, что он хотел покорить, но, не желая убивать, не трогал и давал этому волю, лишь наблюдая со стороны, как за светлячком в ночи. Увидев такого светлячка вновь, он уже не хотел его отпускать, а потому посадил в стеклянную банку, чтобы опять не потерять. Но светлячок со временем стал все реже и реже поблескивать. Не понимая, в чем дело, Салливан крепче сжимал банку, пытаясь согреть ночное создание. Но однажды светлячок был задушен, а банка лопнула. Желая завладеть чувствами, которых не видел в прошлом, Айзек создал себе иллюзию любви, получив впоследствии эмоции, но тем убив невинное создание.

– Когда ты познакомишь меня с родителями? – она перебирала пальцы Айзека, хватая каждый по отдельности в свои кулачки.

– Хоть завтра. С матерью.

– А отец?

– Отца нет.

Мэриан сделала серьезное лицо и без слов сочувствия поинтересовалась, что с ним. Салливан рассказал. Но не только про отца. Он рассказал и про свое детство, и про то, как каждый год летом ездил к двоюродному дядьке в пригород. Но, несмотря на всю открытость к Мэриан, Айзек умалчивал о некоторых событиях: он не желал их вспоминать, а потому делал вид, что и не помнил. Не рассказал – не значит обманул? Айзек обманывал тем только себя.

***

Каждое лето отец отвозил маленького Айзека в пригород на попечение двоюродного дядьки, где Салливан проводил время до самой осени. И так из года в год. У Айзека не было выбора. Но он и не жаловался. Дядя относился к тем немногим людям, с которыми мальчику нравилось проводить время. Тем не менее, постоянно быть с Айзеком дядя не мог из-за того, что работал, а потому мальчишке надо было придумывать, чем себя занимать целыми днями. И больше всего ему нравилось изучать округи.

Айзек любил бывать на лугу. Там была высокая трава, в которой можно было прятаться от вымышленных врагов. А еще там были полевые цветы. А еще пчелы и бабочки. И кузнечики. Божьи коровки! Одним словом, там была именно та атмосфера, которая без сомненья устраивала Айзека. Там не было никого, кроме него и природы, с которой он сливался в одно целое и чувствовал себя уже не мальчиком, а какой-нибудь букашкой, что даже не догадывается о реальных размерах мира и живет лишь тут, на прекрасном зеленом лугу с высокими полевыми цветами, в которых можно спрятаться.

Луг был окружен рощей. И на окраине этой рощи, на верху холмистого обрыва, откуда просматривалась местность, росла ель. Уже нельзя было точно сказать, сколько ей лет, но выглядела она величественно: ее пытался сломить ветер – она росла неровно; в нее попадала молния, о чем говорила огромная трещина в стволе. Но все недостатки наделяли дерево могуществом, собранным огромным сгустком в стволе. Увидев ель впервые, Айзек замер. Он бросил палку, которой играл еще некоторое время назад, и побежал к дереву, прикоснулся к нему, попытался обнять. В могуществе и великолепии ели Айзек увидел для себя безопасность, чистоту и чарующую нетронутость. Он нарек это место Домом. Большая часть времени теперь проводилась тут. А на следующее лето здесь даже появились качели из потертой веревки и доски.

Однажды началась гроза. Небо почернело. Трещали раскаты грома. Вся живность в округе стихла. Подул свежий прохладный ветер, который поднял волосы на голове у Айзека. Но мальчик не боялся. Он чувствовал силу, которая переполняла его. И ему казалось, что сила эта исходит даже не из него самого, а из ели, которая заряжает все в округе своей уверенностью и смелостью. Айзек засмеялся. Он ловил открытым ртом и грудью холодные потоки воздуха и бегал по лугу, в котором еще недавно жужжали букашки. По его ногам, закрытым только короткими шортами, проскальзывали мурашки, но как же он был рад всем ощущениям, всем чувствам, что его охватывали. Он воистину наслаждался жизнью! Начали срываться крупные капли дождя. Айзек побежал к Дому. И каким же крупным было его удивление, когда около своей обители он увидел человека. Это был такой же мальчик, как и сам Айзек. Смелость Салливана тут же начала убывать, но, почувствовав это, он собрался духом и решил отстоять свою территорию. Свой Дом надо защищать, тогда и Дом будет защищать тебя. Мальчик пошел навстречу незваному гостю. Но, подойдя к нему, заменжевался. Незнакомец не замечал Салливана; не слышал его из-за дождя. Он сидел на качелях, слегка раскачиваясь вперед-назад.

– Т-ты, пожалуйста, мог бы, – начал Айзек, но гость повернулся и показал испуг не меньший, чем тогда был у самого Айзека.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, – увидев страх в глазах мальчишки, Салливан решил, что стоит быть более уверенным в своих намерениях, а потому даже немного повысил голос. – Я хочу, чтоб ты ушел.

– Прости-прости! Я тебе помешал? Можно мне остаться здесь до конца грозы?

– Ну, да, хорошо. Но только потом уйди!

– Уйду.

Айзек решил, что лучше удостовериться, что с окончанием непогоды мальчик уйдет, а потому примостился неподалеку под елью, куда дождь из-за густоты листьев и ветвей деревьев не смог попасть. Он наблюдал, как мальчик на качелях слегка покачивается и рисует что-то палочкой на земле с песком под ногами. Лохматые светлые пряди от сильного ветра время от времени прижимались к голове гостя Дома.

– Как тебя зовут? – вдруг неожиданно спросил мальчик.

– Айзек.

– А меня Марви, – мальчик повернулся в сторону Айзека и улыбнулся. – Рад знакомству.

Они замолчали. Айзек чувствовал, как Марвин иногда оглядывается на него, но делал вид, что не замечает.

– Не люблю такую погоду. Я боюсь, что в меня попадет молния.

Айзек взглянул на мальчика, и встретился своими каштановыми глазами с его теплыми желто-зелеными.

– Молния в людей не попадает.

– Неправда. В моего брата попадала, – Марвин поднялся с качелей и подошел к Айзеку.

– Он высокий?

– Да. Он выше меня.

– Мой дядя говорил, что молния обычно попадает в высокие деревья. Видишь эту ель, вот в нее молния попадала.

Марвин прикоснулся к краю трещины в стволе ели.

– Большая… У моего брата после удара остались красные следы, похожие на маленькие молнии.

– Если бы он был ниже ростом, в него бы молния не попала. Вот в нас она не попадет, ты можешь ее не бояться.

– Все равно страшно.

Салливан ничего не ответил, и они опять на время замолчали.

– А ты откуда? Я тебя никогда не видел.

– Я в городе живу, но на лето папа меня сюда привозит.

– У тебя тут друзья?

– Нет, мы тут с дядей, но он сейчас на работе.

– У тебя нет друзей?

– Есть, они в городе, а не тут.

– Если у тебя тут нет друзей, то я могу быть твоим другом.

Айзек не знал, что ответить. Еще недавно он ждал, пока Марвин уйдет, а теперь тот предлагает дружбу. Салливан промолчал.

– Давай поиграем? – предложил Марвин.

– Во что?

– Например, – мальчик призадумался. – В супергероев. Но нам надо придумать новые имена, чтобы никто не знал, кто мы на самом деле. Я себе уже давно придумал – меня надо звать Капитан Марс. А как тебя будут звать?

– Не знаю.

Ливень закончился. На небе почти не осталось следов грозы. Из рощи начало доноситься легкое пение птиц. Оставшуюся часть дня Айзеку пришлось провести с Марвином. Салливан не нуждался в компании, но и не мог перечить навязчивости нового друга. В конце концов, мальчика даже начала устраивать компания Марви, в которой он провел все оставшееся лето, а затем и последующие года, пока отец возил его в гости к двоюродному дяде.

Глава 4. 3 июня, 1972г.

Они опять ругались. Обычно я убегал из дома, когда это происходило, но теперь не мог – поводом для ругани этой был я. Нет, я ничего не натворил. Может, единственное, в чем я был сейчас виноват, по словам отца, это то, что однажды появился на свет. В любом случае, я сидел на кухне в гигантском бордовом кресле, которое попало к нам в квартиру из квартиры умершего год назад деда и имело до сих пор его стойкий старческий запах, что за многие года впитался в потрескавшуюся кожаную обивку. Я сидел и слушал как отец и мать спорят, грызутся между собой.

– Мало ли что ты там решил, он останется здесь! Мальчику надо развиваться в родной среде, у него здесь друзья, у него тут все родственники! А что будет там? Твой двоюродный брат, который пьянствует как ты? Он никак не сможет следить за Айзеком!

– Ты только ищешь повод, сука драная, чтоб он тут остался! Я забираю Айзека с собой. Думаешь, мне непонятно, что ты только и выжидаешь момента, чтоб увезти его куда подальше от меня?

– Что за бред ты несешь?

Мне хотелось утонуть в этом большом бордовом кресле.

– Да-да, бред! Дрянь. Называй как хочешь то, что происходит в твоей башке, – отец глянул на меня. – Что сидишь, уши распускаешь? А ну пошел шмотки свои собирать!

– Никуда он не пойдет! – мать меня оградила.

Отец оттолкнул ее в сторону, дал мне подзатыльника, приказав не медлить, и отправил в комнату. Я не совсем понимал, почему мама так не хочет, чтоб я ехал к дядьке, но послушно начал вытягивать вещи из открытого шкафа, в которых собирался провести еще одно лето в пригороде. В комнату зашел отец.

– Все вещи бери. Ты не на одно лето туда едешь.

Я оглянулся на него. Он смотрел на меня.

– Чего вылупился?

Я отвернулся и начал вытаскивать остальные вещи из шкафа. Отец почему-то все еще стоял за моей спиной. Я чувствовал, как он за мной наблюдает.

– Быстрее, Айзек. С матерью не забудь попрощаться, – отец ушел.

Через несколько минут в комнату вошла мать. Ее глаза были заплаканы. Мы обнялись. Она сунула мне в карман деньги и поцеловала меня в лоб.

– Береги себя, сынок, тебе пора стать взрослее. Того требуют обстоятельства. Я постараюсь как можно быстрее тебя забрать из этой дыры, чтоб отец полностью не испортил твою жизнь.

– Почему папа сказал, что я не на одно лето к дяде еду?

– Тебе придется у него пожить, Айзек.

– Долго?

Мать меня обняла.

– Тебе пора, папа сердиться будет.

Я с наскоро сложенными чемоданами и пакетами вышел на улицу и уселся в машину отца. Мы быстро стартовали от дома, и я успел услышать через приоткрытое окошко крик матери, бегущей за нами: «Я тебя люблю!». Отец приказал закрыть окно.

– Сучка.

Вот так я и отправился жить к своему дяде. Отец и мать все опять решили без меня. Я сидел в старом бордовом кресле, пока они ругались и спорили, куда лучше меня деть. Меня не спрашивали. И я молчал.

***

Осенью я пошел в местную школу и очутился в том же классе, что и Марвин. Он был единственным, с кем я общался. С другими на контакт идти я и не стремился, так же, как и эти другие не стремились начинать диалог не только со мной, но и с Марви. Мы с ним были своего рода изгоями по непонятным мне причинам. Может, из-за того, что я был слишком молчалив, а мой друг – болтлив? Впрочем, это меня особо не волновало. Через неделю после того, как я пошел в новую школу, на мой день рождения, отец привез вещи, которые я не успел взять с собой, и больше не возвращался. Папа не отличался особой памятью к датам, а потому забыл меня поздравить, но я никогда за это на него не обижался, он всегда забывал. Деньги, которые сунула мне мать в карман, я потратил раньше, чем закончился сентябрь.

В принципе жизнь у дядьки меня полностью устраивала. Большую часть времени он где-то пропадал (не уверен, что на работе), я был предоставлен себе. Я убегал к Дому и проводил там свободные от школьных занятий часы, наслаждаясь видом травы, начавшей желтеть, и ловя лицом первые прохладные порывы ветерка. Очень часто мое одиночество нарушалось Марвином – любителем поболтать о том о сем. Но за годы к болтовне под ухом привыкаешь так же, как и к жужжанию букашек на луге. А потому, когда друг не приходил, становилось непривычно и это даже наводило некоторую тоску.

***

Через пару лет к нам в класс перешла рыжеволосая девочка – Джина Штейнберг. Она заинтересовала буквально всех, как только вошла в кабинет. Ее дикие зеленые глаза шустро пробежались по всему классу и почему-то остановились на мне. Я засмущался и отвел взгляд в сторону. Весь оставшийся день я тайно наблюдал за Джиной и, сталкиваясь с ней взглядом, отводил глаза. Мне кажется, я был без ума от нее. Без понятия, чем она так всех привлекала, но вокруг нее всегда собирались ребята. Она успела познакомиться со всеми, она подружилась со всеми, даже с Марвином, но только не со мной. Я все продолжал наблюдать за этой рыжеволосой девчонкой и не мог не делать этого. Так продолжалось дня три, пока она не потеряла ко мне интерес. Больше почему-то не выходило посмотреть прямо в ее дикие глаза и меня это расстраивало. Я начал пробовать привлекать внимание: мельтешил перед ее глазами, даже пару раз задел ее плечом. Бесполезно! Не сумев завоевать внимания Джины, я решил ответить ей взаимностью и проявлять равнодушие.

***

Джину вызвали к доске. Рыжая с легкостью отвечала на поставленные учителем вопросы. Более того, она делала это как-то по-своему: будто играла своими словами, жонглировала ими, так умело, что речь ее завораживала и интриговала. Я пытался не обращать внимания на Джину, но лишь иронично еще сильнее ей увлекался. Я не хотел пропустить ни единого ее слова, а потому с жадностью впивался во все то, что было ею сказано. Мне хотелось понять ее, прочувствовать ее, узнать, чем она дышит, что происходит в ее голове, мне хотелось чуть ли не стать ей, но единственное, что оставалось – делать вид, что я равнодушен к происходящему, и малевать поля тетради.

Рыжая отправилась на свое место, я взглянул на нее, она быстро улыбнулась мне и тут же отвернулась. Боже, как же на меня подействовала эта улыбка! Я опять не сводил с нее глаз, наблюдал за ней, надеялся, что она улыбнется мне еще! И она улыбалась, но так редко, что нельзя было угадать, когда будет следующий раз. Она играла со мной. Я мог ждать улыбки несколько дней, я мог начинать терять надежду. Но, в конце концов, улыбки были. Я не понимал, почему и зачем она это делала, я мучился, гадая, что значит такой жест внимания, но было единственное, в чем я не сомневался: она хочет проводить со мной время. Почему не может? Я не знал.

Иногда мои грезы о Рыжей доходили до абсурда. Я мечтал поцеловать ее. Я фантазировал, как однажды перед летом, в последний школьный день, мы останемся вдвоем в классе. Нас поставит вдвоем убирать кабинет наш классный руководитель. Сначала мы будем много молчать, но Джина улыбнется мне, что-нибудь спросит – так начнется наше общение. А потом, перед тем, как уйти по домам, она предложит прогуляться нам вдвоем. Мы дойдем почти до ее дома, который по удаче будет располагаться за высоким деревом за углом. Она попросит не провожать ее прямо до дома, а остановиться именно около этого дерева, так, чтобы листва и ветви закрывали нас от взглядов из окон. Мы случайно встретимся глазами, я засмущаюсь, а она меня чмокнет в щеку и убежит. Или я наберусь смелости и, притянув к себе Рыжую за руку, сам поцелую в губы, а она меня потом крепко обнимет. Или до этого не дойдет – и мы поцелуемся прямо в кабинете. Я с каждым месяцем все больше представлял сцены поцелуев везде, где мне только было не лень. Но по правде выходило так, что мы с ней даже и парой слов никогда не перекидывались.

***

Мы встретились с Марвином около Дома. На его физиономии выражалось что-то мне до этого незнакомое.

– Что с вашим лицом, Капитан Марс?

– Испачкался?

– Засохший кусочек лапши от супа из столовки, – я усмехнулся.

– Не шути, Исакито. Мне больше интересно, что на твоем лице.

– А что же на нем? – я вытер лицо. – Ничего!

– Айзек, что у тебя в голове?

– Дай подумать. Полагаю, орган, который обычно называют мозгом.

– Да, шутник, о чем ты думаешь?

– Да ни о чем интересном.

– Айзек, ну серьезно…

– Абсолютно!

– Ясно.

– Ну а что ты хочешь от меня услышать?

Марвин замолчал. Для человека, который крайне редко затыкал рот, это было странно. Мне следовало что-то сказать.

– А о чем думаешь ты? – я припал к могучей ели и наблюдал за качающимся на старых качелях Марвином.

– Если бы у тебя был человек, которого ты любишь, но не можешь ему признаться, что бы ты делал?

– Ты влюбился?

– Что бы ты делал, Айзек?

– Ну-у, надо из причин исходить. Почему ты признаться не можешь?

– Потому что не уверен, что этот человек правильно поймет.

Я задумался, подставляя под эту ситуацию себя и Джину, хотя еще сам до конца не был уверен, люблю ли я ее. Марвин тоже влюбился в Рыжую?

– А ты с этим человеком общаешься?

– Да. Вот так вот глупо. Столько общаюсь, а самого главного сказать не могу. Более того… – Марви замолчал.

– Что?

– Мне кажется, что, – Марвин как-то быстро взглянул на меня и отвел глаза на песок под ногами. – Я полностью уверен, что, если бы я и признался, мне бы отказали.

Мне стало очевидным, что Марвин говорит про Джину. Без сомнения, все в классе были в нее влюблены, каждую переменку весь класс собирался вокруг этой девчонки. А Марви за последние месяцы крепко с ней сдружился. Я знал, что они делятся друг с другом своими секретами и часто вместе гуляют. Мне стало даже весело, что Марвин заметил нашу еле заметную связь с Рыжей, жесты внимания от нее мне, и теперь считает, что у него с ней ничего не выйдет.

– Думаю, раз ты сомневаешься в чувствах этого человека к тебе, – начал я извилисто говорить, чтоб Марвин не увел у меня человека, которого я так… полюбил? Я не хотел потерять Рыжую, не хотел, чтоб она вдруг влюбилась в моего друга и потеряла ко мне интерес, который в моем представлении и так держался на паутинке. – Я думаю, стоит пока повременить. Если бы чувства были взаимны, ты бы об этом уже узнал.

– Наверно, ты прав…

– Анализируй больше!

Глава 5. 5 октября, 1993г.

Опоздав на полчаса, Айзек вновь сидел в кресле у психолога Бопре и пил горячий чай с ним на пару. Казалось, что опоздание Салливана психологу было лишь на руку. По известной только самому Бопре причине он не обрывал занятия по будильнику, как это делал обычно, и неспешно что-то писал в своем потрепанном журнале. Просидев в кресле уже больше двух часов, Салливан тоже не торопился в холодные стены своей квартиры и усталыми глазами следил за выписывающим сложные фигуры кончиком ручки.

Мэтью Бопре был известным психологом в городе. Только неизвестно, что дало ему такое большое количество положительных оценок, ведь клиенты его ходили к нему с одной и той же проблемой годами. Впрочем, не желая тратить время на поиски, люди предпочитают выбирать первую попавшуюся кандидатуру, слепо веря ушам, так же сделал и Салливан. Но каким бы плохим или хорошим психологом не был Мэтью Бопре, у него было прилично и своих проблем: психологам нужны свои психологи. Уставая решать чужие проблемы, раньше Бопре устремлялся домой. Но вот теперь, когда у него появились свои, по-видимому, нерешаемые самостоятельно трудности в жизни, он их вот так безответственно кидает, прячась в своем кабинете и погружаясь в чужие горести, дабы избежать собственные.

– … Не так давно встретил своего приятеля детства. Я всячески стремился все эти годы забыть о нем, но теперь это опять бессмысленно. Он решил переехать сюда и вот будет мне каждый день мерещиться.

– Детская ссора?

– Травма.

– Любопытно. А зачем избегаешь?

– Ненавижу.

– Ненависть. Что ж, но мы помним, что надо уметь контролировать это. Мы уже посвящали занятия контролю над эмоциями. Если эта ненависть с детства, думаю, что-то не дает тебе отпустить ее. Ты не пробовал поговорить об этом со своим приятелем?

– Нет, не вижу смысла. Мне просто непонятно, зачем он меня преследует.

– Для этого и стоит с ним поговорить.

Айзек ничего не ответил на советы психолога, лишь стал раздражительнее. Бопре перевел тему.

– Я просмотрел прошлые записи наших занятий, проанализировал. У меня к тебе предложение. Не хочешь ли навестить свою дочь?

– Агги? А как же Мэриан?

– Я могу договориться, – Бопре отложил в сторону свой журнал. – Айзек, будем честны и поговорим неформально. Я не должен никому разглашать занятия с моими клиентами, но, чтобы ты меня понимал, Мэриан посещала меня. Занятий было немного, всего два, но и за это время я не мог не заметить ее самодостаточность, рациональность. И я уверен, она не откажет во встрече.

– И что вы думаете о ней?

– У нее есть характер. И анализируя все, что она мне рассказывала…

– Что она рассказывала?

– Это я разглашать не буду, без того рушу конфиденциальность. Я хотел лишь сказать, что ты сдавил жизнь Мэриан и ее саму до невозможных для этой женщины размеров. Таким людям важна свобода, а ты, – Мэтью Бопре оторвался спиной от кресла и облокотился об стол. – Ты отобрал у нее ее, и Мэриан убежала от тебя, точно дикое животное от клетки. Что она кричала тебе, когда вы в последний раз ссорились? О чем просила?

– Просила отпустить.

– Кричала о том, что ты, Салливан, душишь ее. Вот! Ты задушил ее!

– Я не хотел этого! – У Айзека подступил ком в горле.

Через несколько минут тишины Айзек спросил:

– Она меня любила?

– Безусловно. Другой вопрос – любил ли ее ты?

– В каком смысле?

– А когда любят, как по-твоему, душат?

Айзек покраснел от злости.

– Для этого бреда вы меня держите здесь больше двух часов? – Салливана задели слова психолога. Ему казалось, что тот ничего не смыслит в чувствах.

– Ты прав, пора тебя отпустить. Жду через неделю в то же время.

***

Бопре легко удалось договориться с Мэриан о встрече Салливана и Агаты. Казалось, женщина была даже не против этого, единственное, о чем она попросила, не уверять девочку переехать.

За пару дней до волнующего свидания Айзек зашел после работы в ювелирный.

Глава 6. 26 июля, 1976г.

С тех пор, как Джина Штейнберг перешла в наш класс, прошло почти два года. Я уже смирился с тем, что рыжая в моей жизни является тем, чего нельзя заполучить, как бы я того не хотел. В целом, я сделал один важный для себя вывод: просто есть такие люди, до которых не дотянуться. Вас как будто отделяет незримая стена – вакуум, который преодолеть ты не в состоянии. Тебе может казаться, что вот ты рядом с таким человеком, ты общаешься с ним, смеешься и хлопаешь его по плечу, но все это у вас о разном. Стоит тебе ослабить инициативу – и все. «Мы знакомы?» – спросит человек, до которого ты с таким усердием тянулся, когда вы встретитесь через несколько лет. В лучшем случае он это скажет, а может, скорее всего, сделает вид, что даже тебя не заметил, потому что ты букашка, а он – кислород, и даже не догадывается, что кто-то им дышит.

Я просто наслаждался Джиной, но более не делал попыток привлечь ее внимание. Она больше не улыбалась мне. Конечно, мне не хватало этого, потому что такой легкий жест с ее стороны заряжал меня гигантским рвением поменять себя. Впрочем, ко всему привыкаешь. Да и может оно к лучшему – теперь я не хотел куда-то лезть, а продолжал быть тем, кем был раньше – молчаливым парнем, который пропадает целыми днями на лугу с цветком за ухом около могучей ели и иногда общается с единственным другом Марвином.

***

В начале июля приезжала на пару дней мать. Она сильно изменилась за те четыре года, которые я ее не видел. Пучок волос на голове заметно побелел, на ее лице появились новые морщины, она стала меньше ростом, вернее, я вырос. Когда мы расставались, мне было двенадцать, и я был не выше маминого плеча. Теперь же мне приходилось наклоняться, чтоб ее обнять: в прошлом году я заметно вытянулся и стал одним из самых высоких в классе.

Увидев меня, мама расплакалась. Она очень долго обнимала и извинялась, что не смогла забрать меня раньше; извинялась за то, что не подарила мне «правильного» детства; она извинялась за все, что только можно было. А я прижимался к ней, уткнувшись носом в плечо, вдыхал все тот же запах, не изменившийся спустя время, и наслаждался родным теплом, которого мне так не хватало.

***

Я проводил лето с Марвином около могучей ели. Марви, как и прежде, все время что-то рассказывал, слегка покачиваясь на дряхлых качелях, а я изредка дополнял его разглагольствования, примостившись под елью.

– …Как всегда брат перебрал, его вышвырнули оттуда, вот и приполз домой среди ночи. Потом от мамы такая взбучка была, ты б слышал! – Марвин хохотал. – Мне кажется, подзатыльников он наполучал таких… Молния его шибанула не так сильно, как наша мамаша.

– Почему он уже окончательно не съедет от вас?

– А не знаю. Пробовал, да только куда не пойдет – выгоняют. Кому он нужен, боже? На него девчонки если и клюют, да-к только из-за того, что он как ковер узорчатый.

Я засмеялся. Марвин потянулся на качелях и сделал довольное выражение лица.

– Чему ты так рад?

– Души обитель моя, – он улыбнулся. – А если проще – «ДОМ». Ты никогда не задумывался? Это аббревиатура.

– Души обитель моя, – я тоже улыбнулся. – Ты прав. Это прекрасное место. Я провел здесь свое детство. Здесь я познакомился с тобой. Помнишь, как это было?

– Я страшно боялся грозы! – Марвин вновь звонко захохотал. – К слову, к нам опять гроза мчится! Посмотри-ка на это.

Не поняв Марвина, я привстал и посмотрел за край обрыва на луг. К нам бежала Рыжая. Джина Штейнберг не попадалась мне на глаза уже большую часть лета, а потому мне и не особо хотелось ее видеть и поднимать чувства, которые только удалось в себе побороть и успокоить.

– Что она тут делает?

– Спасения ищет, полагаю, Исакито, – с Марви не уходила улыбка. – Сюда кто ни приходит, все находят то, что искали, Айзек. Я не прав?

– Марви, не до шуток!

– Ты чего так взволновался?

Я и вправду начал волноваться. Мое сердце выпрыгивало из меня. Что здесь забыла Джина? Я только отвык от нее, но она снова появилась в моей жизни! Я начал томительно ждать, пока она добежит до нас и заявит о себе. Все это время я молчал, пока Марви не сводил с меня глаз и пытался меня понять.

– Привет! – Рыжая с отдышкой улыбалась и рассматривала нас не без интереса.

– Привет! – Марвин подошел к ней, а я – за ним.

– Что вы тут делаете? Не знала, что тут есть качели.

– Мы тут постоянно зависаем, а тебя как сюда занесло?

– Да так. Искала места, где можно пропасть на денек. А тебя случайно заметила, решила подбежать поздороваться. Сейчас вижу, что ты с другом, – Джина посмотрела через плечо Марвина прямо мне в глаза и улыбнулась.

Я не выдержал взгляда и потупился в землю.

– Места, чтоб пропасть на денек? Для чего это?

– Отличный вопрос. И ответ на него будет таким же! – Джина еще сильнее заулыбалась и заправила локон волос за ухо. – Мы завтра с вами отправимся гулять.

Джина подбежала к качелям, подергала за затрепанную веревку и уселась на них.

– Классное местечко! Вот где вы все время пропадаете.

– А ты нас искала? – спросил я и, залившись краской, тут же умолк: сердце меня вообще перестало слушаться и собиралось через несколько секунд меня покинуть.

– Не то чтобы, – Джина ответила на мой вопрос с той легкостью, с которой отвечают обычно близким друзьям, она не придала значения тому, что спросил я, который впервые с ней заговорил. – Просто мне нужна нескучная компания.

– И куда мы пойдем гулять? – спросил Марвин.

– Я еще не решила точно. Было бы классно остаться и у вас тут, но это невозможно по двум причинам. Во-первых, – Рыжая, притормозив ногами, слезла с качелей и повернулась к нам. – Здесь меня могут легко найти. А, во-вторых, что-то мне подсказывает, что вы это место считаете чем-то личным, а потому едва ли захотите, чтоб о нем знал еще кто-то.

– Ты от кого-то прятаться собралась?

– От родни. Ну, знаете, завтра у меня день рождения, а проводить с ними праздник – значит сдохнуть от тоски. Вот и собираю себе компанию, с которой сбегу прочь и спасу свою молодую душу от этих дурацких поздравлений от старых пердунов и тетечек-дядечек, которых я вижу всего раз в году, а потому даже не всех по именам знаю. Так что? в деле?

Джина подошла ближе к нам.

– Надумаете – приходите в 4 утра к старой станции. Мы будем ждать там. Не опаздывайте только, надолго задерживаться в этой дыре мы не будем. – Рыжая улыбнулась мне. – И без дурацких поздравлений, парни. До завтра!

И она ушла. Мы с Марвином более не затрагивали эту тему, потому что знали, что завтра рано утром встретимся.

Глава 7. 27 июля, 1976 г.

Старая станция находилась на краю пригорода. Она была заброшена ровно с того момента, как на другом конце окраины открыли новую более модернизированную станцию и проложили к ней путь. И ровно с этого же момента старая станция стала местом, где собирались все подростки ближайших окрестностей, из-за чего в обрушающемся здании можно найти поломанную мебель, нанесенную туда для жилья, уйму шприцов, какие-то кровавые потеки и подозрительные вещи, руками которые трогать лучше не стоит. Но время брало свое, и здание пришло в совсем непригодное состояние: помимо того, что стены начали крошиться от одного касания, их со всех сторон оплел плющ. Здание поглотил лес.

Рассветало. Стояла приятная прохлада, вызывавшая волнительные мурашки. Примерно без десяти я был уже там, где Джина сказала ждать. Через минут пять подошел и Марви. Мы увидели свечение фар вдалеке, а уже через четверть минуты к нам подъехала тачка, громко затормозив и наехав колесом на тротуар. Открылась передняя дверца автомобиля, и оттуда вылезла Джина.

– Я и не сомневалась, что вы не откажитесь! – она обняла Марви.

Из автомобиля вышло еще три человека.

– Знакомьтесь, это Артур, он сегодня будет нашим личным водителем, – Рыжая махнула рукой на высокого подтянутого парня в широкой белой рубахе и с кудрями на голове, по виду он был явно лет на пять старше нас. Квадратный его подбородок был покрыт щетиной, а щеки покрывали рубцы, оставшиеся после акне. Он закурил. – Рядом с ним Микеле – странный пацанчик, но прикольный, вы подружитесь.

Микеле вместе со своим отцом не так давно переехали в пригород. Они были выходцами из Португалии, а потому оба имели мелодичный акцент, когда разговаривали. Отец Микеле ради продолжения семейного бизнеса, который был налажен в Португалии, по приезду сразу же арендовал небольшой участок, который в скором времени превратился в пивной бар с вполне приемлемыми ценами, из-за чего стал довольно популярным в округе. Микеле тоже стал известен чуть ли не каждому местному, так как ему, как наследнику семейного бизнеса, приходилось помогать отцу на работе, а потому он и прославился вокруг как «Парень в цветной шапке». Цветную шапочку эту он не снимал по каким-то своим личным убеждениям и принципам, сколько бы унижения от этого не терпел. Оттого людям было проще считать Микеле странным и чудаковатым, ведь любой другой человек давно бы избавился от затертой вязаной экстравагантности, которая выставляет человека со стороны отнюдь не творческой, а, скорее, глупой и неуместной. Но ко всему глаз человеческий притирается, а потому через две недели люди удивились бы скорее от того, что шапочки этой однажды не окажется.

Микеле пробубнил на Рыжую что-то на своем португальском и, сложив руки на груди, уставился на меня с Марви. К нему подошла девушка и закинула руку на его плечо, улыбнувшись и заглянув парню в глаза, которые он тут же потупил в землю.

– А это моя подруга – Карина. Она классная! – Джина посмотрела на ребят. – Ладно, поехали. По дороге узнаете друг друга лучше. Марви, запрыгивай вперед, а ты, Айзек, дуй на заднее.

Мы толпой повалили в машину: Артур сел за руль, Марвин – рядом; Микеле, Карина, я и Джина – назад. Как уместились? Джина села мне на колени. Я боялся сделать лишнее движение, чтоб не потревожить Рыжую. Ехали мы около трех часов. Многие уснули. На фоне играла легкая музыка, не напрягающая слух. Джина тоже уснула. Чтоб Рыжая не падала и ее не будила качка машины, мне пришлось ее придерживать, слегка приобняв. Как бы глупо это не звучало, но во мне, казалось, снова вспыхнули чувства, похожие на те, которые я испытывал, когда Джина только перешла к нам в школу и впервые взглянула на меня зелеными дикими глазами. Я вновь испытал влюбленность и боялся сделать что-либо не так и спугнуть Рыжую. Я был счастливо-потерянный. И везде искал следственные причины: она могла сесть на колени и к Микеле, а при желании и к Карине, но выбрала она меня, значит, я ей интересен. В моей голове происходило что-то буйное и неспокойное. Я почувствовал, как моя рука лежит у Джины на талии, и после этого не мог избавиться от мысли, как она лежит, чувствует ли Рыжая, как я немного меняю положение пальцев из-за того, что моя ладонь потеет, о чем вообще думает эта девчонка и почему она имеет со мной только косвенный контакт, но не прямой. Куча вопросов кишело в моей голове. Я с закрытыми глазами перебирал все это, беспокоящее меня, и мысленно желал, чтоб Джина Штейнберг вечно сидела на моих коленях и этот момент никогда не кончался. Но всему есть конец, конечно же. Через час езды погруженный в свои мысли уснул и я.

***

Мы подъезжали. Джина уже не спала и командовала, в какую сторону ехать. Видно, тут она была не впервые, а потому хорошо знала, где именно мы должны оказаться и как проведем день.

– Не здесь. Нам через два поворота направо, там дерево будет стремное, кривое такое.

Артур крутил руль и изредка стряхивал пепел от сигареты в открытое окно, поправляя кудри и убирая их за уши.

– Море? Мы на море приедем? – спрашивал Микеле с португальским акцентом, увидев через деревья водную гладь.

– Дикий пляж, да. Я решила, что это будет здорово!

Я проснулся, приоткрыл глаза и, поняв, что Рыжая не спит, а моя ладонь все еще лежит у нее на талии, резко отдернул руку.

– Проснулся, Салливан? – Джина улыбалась мне и, поймав мой взгляд, взъерошила мне волосы на голове. Я покраснел. Джина резко повернулась к Артуру и наклонилась ближе к водительскому сиденью. – Во, сюда давай, тут спуск есть к побережью.

Артур крутанул вправо, и машина съехала по грунтовой сильно заросшей травой дороге в негустую рощицу, а там – на край пляжа, где земля смешалась с песком. Мы вышли и достали вещи из багажника.

– Ну что, ребят, на сегодня это наш дом! Кидайте шмотки, погнали купаться!

Джина быстро стянула с себя одежду и побежала по песку к морю. Я наблюдал, как она прокрадывается в холодную воду и тянет с собой за руку Карину. Ее тело, еще не до конца по-женски сформированное, погрузилось в воду, и Рыжая повернулась лицом в мою сторону. Я отвел взгляд, сделав вид, что не смотрел на нее.

Когда все накупались, мы сделали импровизированное укрытие от солнца с помощью какой-то мешковины, что валялась в багажнике, и разложили вещи. Мы с Артуром принесли бревна, чтобы сидеть, а Микеле вытащил из машины коробку пива. Сложив часть бутылок в какую-то сеть, он отнес их в воду, чтоб те не теряли прохладу, а остальные раздал нам. Я отказался.

– Нехорошо отказываться от угощения, – сказал Артур, увидев ухмылку на лице португальца, и зубами открыл железную крышку со своей бутылки, сделав большой освежающий глоток. Сразу стало очевидным, что его зубы именно для этого занятия и созданы: они имели такую заостренную форму, какой бы и было удобно открывать подобные вещи.

– Айзек, оторвись хоть раз, самое время! – Марвин хлопнул меня по плечу.

***

Когда на небо накатил приятный розовый закат, Артур достал из багажника гитару и начал перебирать струны. У него оказался на удивление приятный голос, который он прятал за басистым диссонансом в жизни. Иногда отрываясь на глоток пива, он переставал играть, и тогда Рыжая заказывала песни, а мы их потом пели. Я наблюдал за Джиной. С ее лица не сходила в этот день улыбка, которая ей очень шла, и я очарованно радовался ее счастью.

Стало прохладно. Развели костер.

– Вода офигенная! Пошли купаться! – прокричала Карина, ходившая к морю.

– Ну, погнали! Ты не пойдешь? – Джина спросила у меня.

– Да, я тут, у костра погреюсь.

– Думаю, я тоже, – Марвин присел около меня.

– Как хотите!

Рыжая толкнула в сторону уже слегка пьяного Артура. Тот подхватил ее на руки и понес к морю, путаясь в собственных ногах. Джина, запрокинув голову, громко смеялась. Меня, глядя на это, покрывала ревность, заглушаемая улыбкой Рыжей.

Марви взял бутылку и протянул ее мне:

– Расслабься уже, наконец. Секреты есть? Боишься опьянеть от пива? Тут люди и покрепче напитки пьют.

Я улыбнулся Марви и сделал глоток из горла наполовину выпитой бутылки. Захотелось открыться моему другу так, как я не делал этого никогда прежде, захотелось рассказать ему обо всем, что со мной сейчас происходит. Я готов был рассказать обо всех своих переживаниях, о любви к Рыжей, о том, почему сразу же полюбил Дом и о том, как рад тому, что познакомился с самим Марви. Но я не мог выразить всего, что во мне кипело и бурлило, а потому попытался начать с малого – рассказать о приезде матери.

– Мама в начале месяца приезжала. Я ж ее не видел несколько лет. Сказала, что отец разбился.

Марвин пожал плечами и помолчал.

– Жалеешь?

– Я бы мог сказать, что запомнил его только с плохой стороны, но это не так. Не бывает полностью плохих людей, да? Знаешь, почему он дядьке меня кинул жить? Потерять не хотел. И маме не давал меня навещать, чтоб та не увезла, и сам не ездил. Хотя любил, наверное.

– Никогда точно не знаешь, что у человека на уме, – Марви внимательно глядел на меня, пытаясь заглянуть в глаза.

– А еще мать предложила мне переехать к ней, в город.

– Да?

– Да. Сказала, в начале осени приедет еще раз, ехать или нет – выбор за мной.

– Поедешь?

– Не знаю. Я привязался к этому месту. Тут Дом, тут дядька, с которым мы не особо много, но общались, я к нему привык уже. Тут ты, тут мои новые друзья, которых я знаю буквально один день, – улыбнувшись, я вновь начал решать, стоит ли мне переехать к матери, и, взвешивая все «за» и «против», добавил уже не так громко. – Тут Рыжая.

Марвин протянул руки вперед, к костру, и о чем-то задумался. Мы замолчали. Я сделал еще один глоток пива и поставил бутылку в песок.

– Мы с Джиной разговаривали, кстати, о тебе на днях, – Марви взял поставленную мной бутылку.

– Обо мне? – мое сердцебиение усилилось.

– Да. Ну, не только. Она рассказывала о своих чувствах при переходе в новую школу. Говорила, что мы ей все сразу понравились, класс дружелюбный. Рассказывала про прошлых одноклассников…

– Что вы обо мне говорили?

– А, я просто рассказал ей, что мы с тобой дружим с самого детства, рассказал, откуда у тебя прозвище Исакито, – Марвин улыбнулся. – А она поделилась тем, что как только в класс зашла, ты ей очень сильно напомнил ее лучшего друга из прошлой школы, а потому и сразу к себе расположил. Джина говорила, ее прошлый класс не был похож на наш. Там все были против друг друга, а потому с тем парнем они держались всегда вместе против всех и, попав к нам она была…

Во мне что-то треснуло. Напомнил друга? Эта причина всего ее интереса ко мне? Я вспомнил тут же все ее улыбки, все взгляды, брошенные мне. Все это было лишь потому, что я ей кого-то напомнил?

– Она добрая и милая, почему ты с ней просто не поговоришь? – поинтересовался Марви, видимо разглядев тик на моем лице.

– О чем?

– Прости, мне просто казалось, что она тебе нравится. Я не прав?

– Я не знаю. Я уже запутался.

– Тебе, наверное, сейчас тяжело, я не должен был лезть с этим. Прости. Мне просто хочется сказать, что… Ну, Исакито, я тебя понимаю…

Внутри меня накипало то, что сейчас же могло легко вырваться наружу и ошпарить того, кто подсунет руку. Что Марвин мог понимать? Он общался с Джиной все эти годы, пока я позволял себе лишь наблюдать за ней и мучаться от того, что происходило внутри меня. Я подавил эмоции.

– Марви.

Он с испугом посмотрел на меня. Я решил надавить на него, разложить все по полочкам. Какой смысл Марвину был строить из себя страдальца от неразделенной любви, когда при его желании Джина и так была бы с легкостью его?

– Ты ведь тоже влюблен? – я посмотрел на Марви, и он очень сильно покраснел.

– Ты должен понять…

– Да – нет?

– Исакито.

– Да или нет? Хотя глупо! Я знаю. Знаю, что да.

– Да, ты прав, но ты должен понять кое-что. То, что происходит…

– Все в нее влюблены. Ее же невозможно не любить! И я вообще не вижу твоей проблемы! Если бы ты захотел, и так бы завоевал ее. Для чего сейчас все это? Почему так, Марви? Только не говори, что это такое «дружеское» деление девчонки, не говори, что ты специально не начал встречаться с ней только потому, что знал, что она мне нравится.

– Исакито, ты не понимаешь сейчас, я не, – он немного помолчал, будто боясь сказать. – Я не знаю. Я пойду тоже в море поплюхаюсь, точно не хочешь?

– Не люблю воду.

Марвин слегка дрожащими руками поставил пустую бутылку в песок и, задумчиво повернувшись ко мне, что-то не осмеливался сказать.

– Что?

– Еще Джина сказала мне… Она еще так странно смеялась, говоря, что…

Он тряхнул головой и убежал навстречу поднявшимся волнам. Мне было непонятно его поведение. Обычно Марви никогда не отказывался от разговора, но теперь будто струсил. Больше о Рыжей мы не разговаривали.

***

Через четверть часа к костру подошли Артур и Микеле. Они начали рассказывать похабные анекдоты и заливаться оставшимся алкоголем, издавая при этом противные звуки и отрыгивания. Мне от этой компании стало тошно и я отошел в сторону. Карина тоже вышла на берег, выжимая воду из волос и одежды. Уже почти стемнело. Я примостился на большом камне, который почти полностью отдал тепло жаркого дня, и начал наблюдать за Джиной и Марвином. Я мог разглядеть только их головы, как буйки, подпрыгивающие на каждой волне. Рыжая громко смеялась. О чем они сейчас болтали? Чем Марвин ее так рассмешил? От неприятного разговора со мной он скрылся под крылом девчонки… Мне казалось, что сейчас они смеются надо мной и назло мне на моих глазах начнут сосаться.

– Почему тут один?

Ко мне подошла Карина, наматывая на длинные волосы полотенце.

– Наслаждаюсь наступающей ночью… – я ответил это нехотя. Мне хотелось побыть одному, но мое одиночество постоянно нарушали.

– Ты молчалив довольно. Говорят, такие много думают. О чем размышляешь?

Я посмотрел на Карину и заметил ее круглые и непропорционально большие на фоне лица глаза, на которые раньше не обращал внимания. Я развернулся к ней.

– Если я скажу «о смысле жизни» – это будет банально, да?

– Расскажешь? – Карина присела рядом.

– Я очень часто думаю о том, как сложно быть собой.

– Что же тут сложного?

– Забавно! Как бы мне не хотелось быть собой, всегда находится то, что мне препятствует. Молчалив, говоришь… Когда я провожу время в одиночестве и тишине, так я чувствую себя ближе к себе настоящему. Мне уже не надо подстраиваться под окружение. Впрочем, даже так я не могу ответить, кто я.

– А мне кажется, ты сильно заморачиваешься. Может, проще будешь? – Карина улыбнулась. – Не проще ли кайфовать от жизни, а не грузить себя ей? Посмотри на Джину, она ж не париться. Захотела – свалила отдыхать к морю. Посмотри на Микеле – носит свою шапку и его не волнует, кто что подумает. Посмотри на всех вокруг! Может, расслабишься уже в этот вечер, а не будешь напрягаться вопросами о смысле бытия, а?

Карина потрепала мне голову, толкнула в плечо и, двигая бедрами, пошла в сторону костра. Рыжей в море уже не было. По пляжу не спеша шел Марвин. Я решил попробовать просто повеселиться и постарался закинуть мысли из головы куда подальше. Мы дурачились почти до трех утра и, не дождавшись рассвета, уснули.

Глава 8. 14 октября, 1993г.

Айзек Салливан стоял на пороге чужого дома в четыре вечера. Дверь открыла Мэриан.

– Привет, – слегка смутившись, проговорил Айзек.

– Привет, – Мэриан не знала, стоит ли обнять бывшего мужа, но от этой идеи воздержалась. – Что ж, заходи.

Когда Айзек перешагнул порог дома, аромат свежей выпечки нахлынул на него, а лицо поглотило приятное тепло. Салливан попал в уютную комнату. Не дожидаясь, Мэриан, тихо напевая себе под нос, побежала к кухонному столу и стала нарезать что-то на кухонной доске на кусочки. С мягкого горчичного цвета дивана встал Александро, муж Мэриан, смотревший до этого телевизор. Поправив мандариновый свитер и отвернув кончиком ноги задравшийся полосатый ковер, он подошел к Салливану и протянул ему руку. По пути к дому Мэриан Айзек прокручивал в голове встречу с Александро, планировал показать тому, насколько он его ненавидит и насколько тот не достоин женщины, которую он увел у него. Теперь же, сжав теплую большую ладонь Александро, Салливан полностью забыл о своих планах и увидел в нем человека приятного и даже хорошего.

– Рад видеть гостей в нашем доме, – через квадратные очки на Айзека смотрели два улыбающихся глаза, выражавших полное доверие и доброту к собеседнику.

– Мэриан говорила, что я приду?

– Конечно. Это было наше совместное решение. Агги все-таки должна знать своего генетического отца, общаться с ним, мы этому не будем более препятствовать, она уже не малыш.

– Благодарю. Где она?

– У себя в комнате, я провожу, – Мэриан вытерла руки о фартук и повела Айзека на второй этаж. – Мы с Александро уже общались с ней, так что она знает обо всем, за это не переживай.

Айзек удивился всему, что сейчас происходило вокруг. Все было именно так, как это когда-то представляла Мэриан. У нее был двухэтажный дом, ребенок, любящий муж в ею связанном свитере, картины на стенах с изображением заснеженных гор и лугов, детские рисунки в ярких рамках, пушистый цветной ковер на лестнице и белые кувшины причудливых форм, – все то, о чем когда-то в таких подробностях любимая рассказывала, сидя за столиком в кафетерии. Все было именно так, как хотела Мэриан. Она, казалось, еще тогда знала, что ее жизнь будет такой, какая она сейчас. А Айзек Салливан – он точно был не в этой жизни. Он изначально не подходил сюда, был не к лицу такому ярко-оранжевому свитеру. Создан был максимум для крохотной квартирки со старым бордовым креслом, а не для двухэтажного дома с полосатым ковром на лестнице. Смотрелся смешно на фоне ваз необычных форм и ярких рамок на стенах.

Постучав в дверь, Мэриан открыла ее.

– Агги, можно? Я хочу тебя с кое-кем познакомить.

Айзек вошел в комнату. На кровати сидела девочка в широкой темной футболке с изображением AC/DC. Застыв и лишь передвигая носком ноги скейтборд, она исподлобья внимательно рассматривала зашедшего мужчину.

– Это твой родной отец – Айзек. Он хотел бы с тобой пообщаться немного, хорошо, родная? Я оставлю вас тут, через полчасика ждем внизу, поужинаем вместе.

– Не стоит, я не хочу есть, Мэриан, – Айзеку было одновременно уютно и дискомфортно находится в этом доме.

– Мы всего лишь поужинаем, потом можешь идти, – Мэриан посмотрела на Агги и, уйдя, закрыла дверь.

Айзек обратил взгляд на дочь. Она сидела все так же неподвижно и разглядывала его. Почувствовав витающее в воздухе смущение, Салливан начал разглядывать комнату. Он прошелся по периметру, посмотрев на каждый плакат на стенах.

– Уютная у тебя комната.

– Уютная. Да.

Айзек присел на край кресла, стоящего напротив кровати, и решил лучше разглядеть Агги, которая продолжала молча наблюдать за отцом. Ее глаза подчеркивала черная подводка, дававшая виду девочки пугающую дерзость, что, смешиваясь с прямым взглядом и молчанием, превращалась в невыносимость. И все же взгляд теперь уже не спугивал Салливана, а, напротив, привлекал внимание: он уже видел такие глаза, наполненные насмешкой и решимостью. А вот лицом Агата очень напоминала его самого: такая же внимательность и недетская серьезность, смешанная с детскостью черт.

– Тебе ведь тринадцать?

– Да.

– Знаешь, я тебе подарок принес ведь.

– День рождения у меня не сегодня, – Агата слегка улыбнулась, продолжая наблюдать исподлобья, и в улыбке этой Айзек тут же узнал Мэриан.

– Нет, что ты, Агги, этот подарок просто, на память, – Салливан полез в карман брюк. – Не знаю, когда смогу тебя еще увидеть. Мне бы хотелось, чтоб ты не забывала обо мне, я люблю тебя все-таки, даже несмотря на то, что не могу быть рядом. Встанешь, пожалуйста? – Айзек подошел к девочке и, развернув ее к себе спиной, застегнул на ее шее колье с бабочкой. Он обратил внимание, что у девочки такие же густые волосы, как и у него самого (в то время как у Мэриан волос тонкий). Агги подошла к зеркалу и, взяв в руки бабочку, посмотрела на нее в отражении. – Тебе нравится?

– Красивое, – она повернулась. – Спасибо.

На висящей на теле широкой футболке теперь красовался подарок от отца. Что-то в этот момент защемило в груди Айзека и ему безумно захотелось отмотать время назад, чтоб увидеть, как растет Агата, как взрослеет. Ему захотелось, несмотря на все запреты Мэриан, забирать к себе дочку и проводить с ней все свое свободное время. Айзек осознал, что упустил в своей жизни что-то такое, что уже нельзя вернуть, и эта мысль сделала очень больно.

– Что случилось? – Агги удивилась слезам.

– Все в порядке, – Салливан засмеялся. – Все отлично! Прости уж, что так вышло. Я хотел с тобой видится, твоя мама этого не хотела. Может, оно и к лучшему. Но если бы я имел возможность, я никогда бы не отказался от того, чтобы быть всегда рядом с тобой… Ты так выросла. Ты ж и не помнишь меня уже. Смотришь как на чужого. Ну, ничего. Мы бы могли больше общаться. Ты бы узнала… Ты можешь, если хочешь, ко мне в гости приезжать. Хочешь?

– Не знаю.

– Прости меня. Ты, наверное, думаешь, что я ужасный отец, раз мать к другому ушла, но это не так! Мне просто не дали быть хорошим. Смешно даже! Повел себя как собственный отец.

– Пап, – что-то неуверенное в собственных словах упало с губ Агги. – Я могу тебя обнять.

И они обнялись. Это было как-то криво, робко, очень нерешительно, но после объятия обоим стало на душе спокойнее. Айзек рассказывал дочери о тех немногих воспоминаниях, связанных с маленькой Агги, которые успели отложиться у него в голове. Рассказывал он это с надеждой, что Агата хоть что-то вспомнит, но это было так давно, что надеяться на это было глупо: девочка внимательно слушала отца, пытаясь понять его, но все, что тот говорил, казалось чем-то не относящимся к ней лично, а потому она лишь иногда улыбалась улыбкой Мэриан.

Вскоре они отправились ужинать.

Александро с любопытством расспрашивал Айзека о его работе, семье, доме, но на все это тот отвечал нехотя: не из-за ревности, а лишь потому, что ничего за годы, прожитые в одиночестве после ухода Мэриан, Айзек в своей жизни так и не наладил. Если бы не добродушный характер мужа Мэриан, и без того сухой разговор за столом мог и вовсе сойти на нет.

Прощаясь, Айзек оставил Агате свой адрес и телефон. Ему безумно хотелось наверстать неполученное общение с дочкой. Но выбор – общаться с родным отцом или нет – он оставил для Агги. Она с ним так и не связалась.

Глава 9. 29 ноября, 1976г.

Я не ходил на похороны Джины Штейнберг. Я не мог поверить, что люди так просто могут исчезать из жизни. Даже сидя в кабинете на уроке и слушая, как отмечают отсутствующих, я мысленно удивлялся, не услышав «Штейнберг».

После случая на диком пляже многое изменилось.

В первые школьные дни одноклассники оглядывались на меня и Марвина, зная, что мы имеем к смерти Рыжей причастие. В школу часто приезжали копы и, срывая некоторые уроки, забирали нас, чтоб побеседовать. Вскоре полиция в школе не перестала вызывать удивление лишь у новеньких и первых классов. Но внимание класса к нам с Марвином не слабело, а спустя время рухнуло только на меня. И многие ребята стали пытаться общаться со мной. В общении этом мне виделось лишь их желание больше узнать о смерти одноклассницы. Тем не менее, класс тянулся ко мне, и, пытаясь под это внимание подстроиться, я немного раскрепостился, стал более общительным, стараясь переводить противные мне темы на другие, лишь бы как-то забить дыру боли, что с каждым воспоминанием лишь росла.

После случая на пляже мне стали ненавистны все, кто тогда ехал со мной в одной машине, я с ними больше не общался. С Марвином тоже. У меня не было ни малейшего желания видеть Артура, который хотел убежать, увидев тело Рыжей; я не хотел больше видеть Микеле, что выкрал у своего отца ящики с пивом и другим алкоголем и сам же напился в стельку; я противился теперь улыбке Карины, которая уже и позабыла о смерти лучшей подруги и светилась от счастья, ходя в обнимку с новым бойфрендом. Но самое главное – я отказался от дружбы с Марвином, которого также считал виновником смерти Джины. Мне было противно его видеть.

Меня еще долго таскали по судебным делам, в конце которых все же признали, что смерть Штейнберг была несчастным случаем, хотя за спинами все говорили о самоубийстве. Из-за судебных разбирательств я до конца осени не мог покинуть пригород, как бы ни хотел: здесь все напоминало о Штейнберг. И я тосковал по ней. Марвин видел мою тоску по Рыжей, я видел его тоску по нашей дружбе. Но разница заключалась не только в нашей тоске. Марвин хотел со мной общаться, но из понимания старался не подходить ко мне, я же не имел ни малейшего желания с ним видеться, и будь моя воля – я бы и вовсе не пересекался с ним.

***

Много времени я проводил, как и прежде, около Дома. Выпал первый снег, на котором виднелись следы от дикой живности. Где-то в голых ветвях деревьев кричали птицы. Сидя на верхушке могучей ели, каркала лохматая ворона. Стоял легкий мороз, но я его не чувствовал. Прошло четыре месяца после смерти Джины. Не было всего лишь одного человека на этой земле, а для меня не стало двух – я потерял и себя. Честно говоря, за это время я так запутался, кто я есть, что пытался максимально отдалиться от людей, поэтому и приходил сюда, к Дому. Здесь я находил какое-то успокоение для души и чувствовал себя… собой? Теряясь в щебете птиц, я закрывал глаза и тонул в моих представлениях в чем-то белом, желеобразном и теплом. И это что-то поглощало меня, точно объятия матери, и утешало. Я вспоминал, как бегал в детстве по зеленому лугу и прятался среди высокой травы и колосьев. Я возился и жужжал, словно букашка, и свободно летал как бабочка. Кто же подрезал мне крылья? Чем я хуже сидящей на ели вороны или парящего над зеленым лугом насекомого? Что препятствует мне теперь подняться на ноги, оттолкнуться и взлететь? Не я ли сам себе мешаю?

По щеке потекла слеза: горячая, обжигающая на морозе. Я открыл глаза, посмотрел на луг и зарыдал. Зарыдал так по-детски, будто сейчас разбил коленку или потерял игрушку и, воткнувшись в шею матери, жду утешения. Но утешения не было. И я плакал. Меня бы все осудили за такие слезы. Но причину их появления нельзя было увидеть так же, как и разбитую коленку: рана крылась глубоко внутри меня. Я потерял, но не игрушку, а себя. И никто бы не смог помочь мне найтись. Мне хотелось рыдать навзрыд, пока во мне не кончатся слезы. Я выглядел жалко. И если бы меня кто-то увидел, он, захлебываясь в жалости ко мне, пнул меня в голову, чтоб я упал на землю и воткнулся лицом в снег, остудив горячие слезы. Может быть, таким я и был на самом деле: жалким, никчемным, способным только рыдать и прожигать этим один снег…

Меня обняли.

Глава 10. 15 мая, 1997г.

Айзек Салливан прогуливался по городскому парку. Грело своими лучами позднее весеннее солнце, щебетали птички. Присев на лавку, Айзек сощурился и стал наслаждаться весенним деньком. Ему давно не выдавалось просто посидеть и насладиться жизнью.

Парк был наполнен людьми: мимо проходили молодые мамочки, ведя за руку свое капризное от недолжного воспитания чадо, молодежь, пропитанная пошлыми запахами алкоголя и сигарет, деловые люди с чемоданами, пожилые пары, сумевшие сдержать или верность партнеру, или в секрете измену по глупой молодости.

Мимо проходили две девушки. Они громко смеялись, не замечая никого вокруг. Одна из них была в ярко-желтом платье, которое своим вырезом подчеркивало сформированную грудь, а длинной смелость действий. Эта девушка несла себя гордо и без смущений, каждое ее движение было пропитано женственностью. Вторая же девушка рядом с ней выглядела не так привлекательно для мужского глаза: потрепанные книзу штаны с длинной широкой футболкой, скейт в руках… Но было в ней то, что цепляло, из-за чего взгляды на нее падали не реже, чем на ее подружку.

На груди у этой девушки Айзек заметил знакомую для его глаз вещичку – бабочку. Приглядевшись, у Салливана и не осталось сомнений, что это была та бабочка, которую в виде колье он дарил дочери, но теперь, вместо тонкой цепочки, она висела на шнурке.

– Агата!

Девушка обернулась и, сказав что-то подруге, подошла к Салливану.

– Привет, Агги!

– Я тебя и не заметила. Не ожидала встретить. Как ты?

– Хорошо! Ты так повзрослела. Почему не приходила в гости, не звонила?

– Прости, времени нет, постоянно в спешке, сам знаешь, как это, – девушка обернулась на подругу, что, скрестив руки на груди, ждала в стороне.

– Так, может, завтра вечером ко мне заскочишь?

– Ох, извини, я на завтра договорилась с бойфрендом погулять, никак не могу.

– Бойфренд? У тебя есть молодой человек? Давай тогда послезавтра? Расскажешь мне о нем!

– Послезавтра я тоже никак…

– Так может…

– Я перезвоню! – и Агата испарилась вместе с подругой, так что Айзек больше не видел их.

Салливану стало очевидным, что более его дочь не нуждается в отце. Агате не нужна была та отцовская любовь, которую так хотел дарить девочке Айзек. Она выросла под крылом у отчима, а теперь ей и его опека осточертела. Она уже взросла и самостоятельна. У нее появился молодой человек, она суетиться в своих хлопотах, до которых взрослым не должно быть дела – все проблемы теперь она может решить сама. Ей не стоит мешать.

И бабочка на груди висела как обычное украшение, а не память.

Глава 11. 29 ноября, 1976г.

Меня обняли.

– Я понимаю, я чувствую твою боль.

Я кричал, я больше не мог сдерживать накопившиеся во мне чувства. Кажется, я только сейчас понял, что произошло, и понимание становилось с каждой секундой все невыносимее. Захлебываясь в слезах, я прижимался к теплому свитеру, явившемуся ко мне из-под расстёгнутой куртки.

– Почему она? Почему я?

– Плачь. Ты слишком долго терпел. Плачь.

И я плакал. Все сильнее и сильнее. Мне было все равно, к кому я прижимался, главным было то, что становилось легче.

Глава 12. 13 июня, 1998г.

Стояло знойное лето, все спасались, как могли: кто-то отсиживался дома, махая перед лицом газетой или измятой и мокрой от потных пятен тетрадью, кто-то старался проводить день под растительностью в парке. И вот так случайностью, прогуливаясь, Айзек Салливан наткнулся на Марвина.

– Стой, стой, стой!!! Айзек, не…

– Отстань от меня, Марвин. Я просил тебя не подходить ко мне.

– Мы можем поговорить? Я хочу просто понять, что случилось?

– Ты прекрасно знаешь, что! – Айзек, нервно оборачиваясь, ускорился в другую сторону парка.

Непонятно, что именно происходило в голове Марвина в этот момент, но на его лице выразилась уверенность, пробежала быстрая улыбка, искривившая лицо, руки слегка дрогнули, а тело начало тяготеть вперед. Но он не упал, не побежал следом за Айзеком. Это был щелчок.

Щелчок. Случается такой момент в быту, когда ты в последний раз нажимаешь на выключатель и тушишь тем свет, а после надо менять лампочку, которая теперь светить не собирается – она неисправна. Такой же щелчок, такое же нажатие сейчас произошло внутри Марвина. Но, как бывает, тот, кто нажал на выключатель, не замечает потухшей на веки лампочки, пока вновь не попробует включить свет.

Глава 13. 25 января, 1977г.

– Зачем ты сюда пришел?

– Для меня Дом так же мил и дорог, как и для тебя, Айзек, – Марвин убрал ногой около могучей ели свежевыпавший слой снега, и сел там на корточки. – Мы поговорим об этом?

– Мне не хочется больше общаться ни об этом, ни о чем другом.

– Врешь.

Я промолчал.

– Ты разговорчив в школе, но я же вижу, что на самом деле ты молчишь еще больше, чем раньше, – Марвин наблюдал за мной.

Вокруг стемнело, но из-за снега это было не так заметно. Редкие снежинки поблескивали от света луны. Где-то вдалеке завывала собака. Марвин улыбнулся.

– Бражник. Знаешь, в последнее время я прячусь от одиночества в библиотеке. И буквально несколько дней назад наткнулся на энциклопедию про бабочек. «Мертвая голова» – он же бражник – издает воющий звук и маскируется под пчел, чтоб грабить пчелиные гнезда и испивать мед. Да ты выдел этих бабочек, их летом полно. Бражники такие бежевые, невзрачные и с человеческим черепком на голове. Никогда б не обратил на них внимания, если бы не книга. Я рассказал об этой бабочке девушке брата. Знаешь, мне кажется, что она по-настоящему любит его, а не из-за шрамов, как это делали бывшие. Она очень милая! Она сказала, что сошьет для меня моего собственного бражника. Было бы здорово! Кстати, из той книги я еще вычитал, что есть бабочки, которые не боятся воды – пяденицы. Они могут даже нырять. А еще существуют бабочки-вампиры, они с помощью своего хоботка протыкают кожу и…

Марвин рассказывал много: сначала о бабочках, потом о девушке брата, рассказывал о парне, с которым встретился в библиотеке, и сравнивал его со мной. Марвин говорил без умолку, как это бывало раньше. Но потом оборвался на полуслове.

– Айзек. Ты не хочешь мне что-нибудь сказать?

Я взглянул на него пытливо, заулыбался.

– Я не понимаю, зачем ты тут. Ты пришел из-за меня сюда, а не из-за Дома. Но зачем?

– Мне непонятно, почему ты стал меня отталкивать от себя после смерти Джины. Я думал, что ты подойдешь и объяснишь, когда тебе станет легче. Но ты так и не подошел.

– Ты не сказал мне, Марвин.

– Не сказал что?

– Она ведь обо всем тебе говорила, вы хорошо общались. Почему ты мне не рассказал о вашем разговоре? Она ведь тебе сказала…

– Почему ты так решил?

– Я разве не прав?

– Айзек, она смеялась, и я подумал, что она шутит…Я хотел сказать тебе тогда на пляже, но разволновался, когда мы разговаривали. Я хотел об этом потом тебе рассказать, но не думал, что будет поздно.

– Ты мог ее остановить! Ты мог сказать мне, мы бы ее остановили! Но ты предпочел промолчать и гнусно погубить ее! Я тебя ненавижу! – я вцепился в шиворот куртки Марвина и повалил его на землю, упав на него сверху, но не отпустив.

– Я думал, она шутит!

– Она умерла из-за тебя!

– Айзек, я не знал. Я хотел сказать. Ты же знаешь, как она смеется. Да ты бы и сам никогда не отличил правды от…

– Молчи-и! – я еще крепче сжал края куртки Марвина.

И он замолчал. Слезы скатывались с моих щек на его бежевую куртку и оставляли на ней ненадолго коричневые следы. Молчал не только я с Марвином, молчало все вокруг. И это молчание давило так сильно, что грудная клетка должна была вот-вот лопнуть, но только вместо этого вырвался смех.

– Ты, – захлебываясь в смехе и слезах, вырвалось. – Засранец.

– Айзек, – Марвин привстал и потянулся обнять меня, но я его оттолкнул.

– Не трогай меня! Ты мне противен!

Мы поднялись с земли. Он молча стоял передо мной и наблюдал, как я плачу.

– Я собираюсь уехать к матери. Будет лучше, если мы не будем больше видеться.

– Когда?

– Не знаю, позвоню матери, спрошу. Она не откажется, я знаю, будет рада. В этом городе все напоминает о ней. И ты тоже. Я устал это выносить. Я уже не выношу. Ною как последний сосунок.

Глава 14. 7 октября 1998 г.

Салливан стоял под козырьком остановки, дожидаясь автобуса. Он ездил загород к могиле матери, но неожиданно начал срываться дождь, а к нему прибавился и жуткий ветер, что теперь задувал ливень под карниз остановки, и из-за этого пальто Айзека было с правого бока полностью промокшим. Автобус как назло шел не по расписанию и припаздывал.

– Величественное…

Айзек оглянулся. Еще несколько минут назад остановка была пуста, но теперь позади стоял пожилой человек, одетый в бесформенный, мешковатый балахон, мантию или накидку – точно понять нельзя было. Этот человек смотрел не на Айзека, а в сторону и точно в пустоту.

– Простите?

– Так, именно! Безграничное! Чудовищное довольство объемлет меня! – незнакомец засмеялся, давясь в хриплом кашле.

– Вы о погоде?

– Пусть так. Но всякая радость находится под угрозой.

– Если я вас правильно понимаю, то хочу порадовать – дождь не скоро кончится. Все небо затянуто тучами.

Человек устремил пустой взгляд на Салливана. Уголки его губ запрыгали, пуская волны по морщинам, а белые слепые глаза точно на секунду прозрели и посмотрели прямиком в душу Айзека. Айзек отвернулся.

– Куда следуете?

– Домой.

– Корректно. Дом – подлинная теперь же безопасность. Но нужда испрашивает побывать у меня.

– У вас? Зачем же? – Айзек удивился.

– Показать смерть.

– Чью смерть?

– Капитанскую.

– Я вас не понимаю.

Слепой подошел ближе к Салливану.

– Ненастие пришло.

Вокруг поднялись волны

И затащить готовы их,

Людишек, на дно моря.

Но спокоен капитан,

Ему морское жерло чуждо.

Бездна под судном для него –

Простор открытий чудных.

Вращает смело он штурвал,

В безвременье не веря.

Но зря: под кораблем его

Чудовище не дремлет.

Бездна близка – и он в крови:

Чудовище напало.

Бездна близка – и он в слезах:

Что ждет его за краем?

Он не сдержал свой дикий крик,

О помощи взывая.

Но где же друг? Он что, погиб,

Врага уничтожая?

И умер храбрый капитан,

Крови своей хлебнувши.

Он опрокинулся за борт,

Об равнодушие споткнувшись.

Но вот же друг! Он тут! живой!

Схватил он так отчайно

Ныряющего с головой

В омут капитана.

И исцелил увечье от клыка

Свирепого чудовища морского.

Воскрес прекрасный капитан.

Оцепенев потом и помолчав немного,

Оставив без внимания штурвал,

Спасителя он в щеку целовал.

Айзек испуганно покосился на старика. Что-то знакомое нашлось в стихотворении, будто он слышал его раньше, а потому сильно смутился. Он хотел что-то спросить у слепого, но прибыл автобус. Они поднялись и сели: старик в начале автобуса, Салливан – через пару сидений от него сзади.

Прошел час. Айзек, того не заметя, пропустил свою остановку. Он внимательно следил за незнакомцем. С виду тот не привлекал никакого внимания: старческие морщины на руках и лице, потрепанная сумка через плечо. Лишь слепота и странная накидка отличали его от других. Немного опомнившись, Айзек задумался, не спятил ли он: зачем он сейчас сидит тут, зачем проехал свою остановку и почему напрямую не подойдет к старику с вопросами. Но заносясь лишь дальше от сути, Салливан продолжал сидеть на месте и крутить в голове мысли.

Автобус остановился. Незнакомец поднялся с кресла и протянул в сторону руку. Айзек понял, что этот жест был сделан для него и поспешно схватил старика под локоть.

– Не подскажите время? – спросил Салливан у одного из немногих выходящих из автобуса, увидев у него на руке часы.

– Половина одиннадцатого, если не врут часы.

Слепой и Айзек пошли по плохо освещенному тротуару, за которым давно никто не ухаживал и через щели в плитке и бетоне разрослись поросли сорных трав. Все это время, пока они шли, Айзек боялся испортить воцарившееся молчание, хоть вопросов у него было безумно много, а времени катастрофически мало.

– Ты будешь мне полезен, – негромко просипел старик. Разрушенная тишина развязала Айзеку рот.

– Знаете, время поджимает, я вас буквально отведу до дома и закажу такси обратно к себе. Тут есть телефон?

– В спехе тьма и дьявол, – незнакомец указал пальцем на один из ветхих домов. – Потрудитесь преодолеть пороги.

Снаружи дом выглядел нежилым, впрочем, как и те дома, что стояли вокруг. Это была заброшенная улица, которая уже много лет не обслуживалась, люди здесь не жили. И только этот старый слепой не решался переехать.

– Вы один здесь?

– В спехе тьма и дьявол. В спехе смерть. Тут спеха нет, лишь бездонная услада. Этого никто не понимает, все слепы и в темноте своей не видят луч света.

Айзек проследовал за стариком в дом. Слепой включил для гостя свет, имевший приятный для глаза теплый оттенок, и Салливан очутился в небольшой комнатке. Изнутри помещение выглядело более привлекательно, чем снаружи. Тем не менее, слепота мужчины сказывалась на комнате: здесь давно никто не убирался, почти всюду была пыль, кое-где валялись объедки и пустые бутылки и банки, на диване красовались жирные пятна. Воздух тоже был забит пылью, дышать им было трудно. В целом, это был самый обычный дом, давно не получавший ухода и должного внимания. Единственное, что привлекло внимание Айзека – огромное количество игрушек. Поломанные, испачканные, лохматые, старые, новые, маленькие, большие, – в одной комнатке умещалось их большое количество.

Айзек покрутил в руках плюшевую свинку.

– У вас есть дети, внуки?

– Аккурат тут.

– Где же? Почему они вам не помогут по дому? Или они живут не с вами?

Старик промолчал, либо не услышав, либо сделав вид, что не слышит.

– Мне пора идти, не могу оставаться, – Айзек поставил игрушку на стол, смахнув мертвую моль.

– Спех излишен. Из-за спеха можно оказаться во тьме. В спехе дьявол.

– Если желаете, я приеду к вам на выходных, помогу убраться. Но сейчас я оставаться не могу, мне еще на работу завтра. Давайте я оставлю вам свой номер. Мы даже не познакомились. Я Айзек Салливан. Как вас зовут?

– Важность выражается не в буквах. Прозрей. Подай, – слепой указал на одну из игрушек, валявшуюся поодаль от других. Айзек поднял ее. Это был с большими башмаками и печальным выражением лица пупс, у которого не хватало на голове прядей. – Их всех бросили. Они бракованные для этого мира. Они помнят мир, который от них отказался, а я их память коллекционирую. Каждая игрушка дышит памятью. В них кроются людские жизни. Этот, – незнакомец взял из рук Айзека пупса, – принадлежал девочке. Мать повела ее на детскую площадку играть и бросила. Она не любила своего ребенка. Рождение дитя не было желанным. Она ненавидела дочь. Кинула ее там, как котенка.

– Что случилось с девочкой?

– Тьма поглотила девочку.

Айзек удивился.

– Что? О чем вы? Откуда вам вообще известно это?

– Он рассказал, – слепой покачал перед Салливаном грязным пупсом.

– Но это же просто игрушка! Как она может рассказать?

Мужчина пропустил мимо ушей вопрос Айзека.

– Ты ведаешь теперь же местом. Оставайся быть полезным.

Глава 15. 4 марта 1977г.

Я сидел на одной из скамей у станции и дожидался автобуса. Людей вокруг было немного: они либо прятались в помещении, либо перебежками перемещались из него в ближайший продуктовый. Я, не желая иметь контакта с другими, решил ждать снаружи. Сегодняшний день в моем представлении был чертой, которая должна была оградить меня от болезненных воспоминаний и открыть путь в новую жизнь. Я планировал, как приеду в отчий дом и начну дышать полной грудью. Мать предупредила, что нас с ней ждет ремонт некоторых комнат, в том числе и моей. Я с нетерпением ждал этого. Что изменилось за это время в квартирке? Мысли о переменах, новом дыхании, возвращении к старым друзьям волновали меня, но волнение это приносило приятное наслаждение. Что я терял, вновь переезжая туда, откуда однажды приехал? Эти мысли давались сложнее. По каким-то причинам то, что приносит отрицательные эмоции, заседает в человеке сильнее, глубже проникает корнями в него.

Перемены в жизни я решил использовать в свою пользу. Сейчас, находясь тут, мне захотелось перебрать все, что случилось со мной за это время. Я вспоминал Дом, знакомство с Марви, наши детские игры, свой первый год в новой школе, появление в моей жизни Рыжей. Ее взгляд, когда она только зашла в наш класс. Ее улыбки для меня. Ее дикие зеленые глаза, которых жаждал и боялся. Я вспоминал, как она сидела у меня на коленях, как чувствовал ее дыхание. Я помнил, как она остывала, лежа на песке. Перебирая воспоминания в голове, я отпускал их одно за другим. Я решил все это забыть. Мне хотелось бросить, убежать от этого. И я чувствовал, что мне действительно становилось легче.

***

– Айзек.

Меня тронули за плечо. Рядом на сиденье кто-то сел. Я открыл глаза и увидел Карину. Она улыбнулась.

– Привет.

– Привет.

Карина ехала к знакомым в город на выходные. Мы немного пообщались. Зная, что вряд ли еще увидимся, разговор наш тек непринужденно. Все это время с ее лица не сходила улыбка, и невольно я вновь вспомнил о случившемся. Все это время, чтобы не делать больно самому себе, я не интересовался у других, что они чувствовали после утраты, это казалось неважным, казалось, будто только для меня Джина много значила. Но теперь, разговаривая с Кариной, я почему-то задумался. А ведь они были лучшими подругами. Наверное, этой девчонке с большими глазами тоже было больно. Но она улыбалась.

– Ты скучаешь по Джине? – перебил я Карину.

– Да. Мы с ней хорошо общались. Я любила проводить с ней время. С Джиной я чувствовала себя комфортно, доверяла ей все свои секреты, рассказывала о проблемах и удачах. Она была единственной, кто не осуждал меня за спиной, узнав о моих очередных отношениях. Напротив, поддерживала и верила, что каждый мой парень может быть тем самым. Я безумно скучаю по ней. Мне теперь не с кем поговорить по душам. Я знаю, что вы не особо общались, но она мне рассказывала о тебе как о молчаливом, но добром парне. Ты ведь спросил это потому, что тоже чувствовал что-то особенное в ней? Все, кто был в тот день с нами – они все скучают по Джине, Айзек. Микеле только недавно перестал пить успокоительные. Артур часто ездит посидеть на том пляже. Марвин пал духом. Он уже не тот болтушка, что был раньше. Всем тяжело, и я не сомневаюсь, что тебе тоже. Но понимаешь, нельзя всю жизнь теперь провести в грусти. Мы в последний месяц с ребятами часто собираемся в пивном баре по просьбе отца Микеле быть всегда на виду. Ты тоже мог бы с нами иногда проводить время. По правде говоря, вместе не так тяжело на душе. Когда есть, кому рассказать, что чувствуешь, становится легче.

***

Зайдя в квартиру матери, в свою комнату, я удивился. Не только тому, что все было на тех же местах, как когда я уезжал, и уже покрылось большим слоем пыли, но еще и тому, что моя комнатка сильно уменьшилась: стены, казалось, сдвинулись ближе друг к другу, кровать сузилась, а свет из люстры на потолке стал тусклее.

– Никто сюда не заходил, пока тебя не было. Думаю, сделаем ремонтик и сможешь снова тут спать, – мать дотянулась своей постаревшей рукой до моего затылка и потрепала волосы. Я ее обнял.

Ремонт сильно затянулся. Вместе с моей комнатой мы ремонтировали параллельно и другие. Денег особо не хватало, я подрабатывал в цветочной лавке, где и работала мать. Через два года мы купили в мою комнату кровать, и это было последним пунктом в ремонте.

Глава 16. 22 апреля 1979г.

– Я безумно счастлива нашим отношениям! И мне надо будет сказать для тебя кое-что очень важное. Думаю, ты будешь в не себе от радости, хороший мой.

– Что же это? – Айзек заулыбался вдохновленной Мэриан.

– Не торопись. Для начала, хочешь приоткрою для тебя дверку в будущее? Да, Айзек, я могу это сделать! В общем, слушай. Мы поселимся с тобой в этом городе. Но не в центре. Мне он приветливым не казался никогда, тут много суеты и шума. Это будет домик где-то на окраине, где уже сформированы красивые улицы с тротуарами, но еще полно растительности вокруг. У нас будет двухэтажный милый домик. Широкая спальня с красивыми простынями на кровати. А еще будет детская комната, но ее мы сделаем в светлых тонах, чтобы в будущем наш ребенок сам решил, как будет выглядеть его личное пространство. Я бы хотела сына, но если родится девочка, я буду любить ее так же сильно, как бы любила мальчика. Мы будем любить нашего ребенка. Я буду вязать для него крохотные вещички. А еще я свяжу свитер для своего любимого, будешь ходить в нем холодными вечерами, – Мэриан обхватила лежавшую на столе руку Салливана.

– Только не яркий, я тебя прошу, – Айзек засмеялся.

Влюбленная пара сидела за столиком перед кафетерием, что располагался недалеко от цветочного. Девушка рассказывала о том, каким представляет их совместное будущее, а молодой человек изредка дополнял ее или поправлял то, что ему не нравилось. Так писалось будущее пары. Мэриан рассказывала об их жилье, работе и детях, описывала их самих. Она видела Айзека любящим мужем, который будет решать проблемы словами и крепкими рукопожатиями, видела в нем человека, который в домашнем свитере будет сидеть вечерами за телевизором или читать своей любимой жене книги, новости из газет, а она, прижимаясь к его плечу, будет вязать очередную вещь или суетиться, болтая с мужем, на кухне. Их ребенок, в представлениях Мэриан, с возрастом становился бы независимее и обособленнее, а со временем бы отправился самостоятельно изучать взрослую жизнь без какой-либо помощи от родителей, чем они сами будут безмерно гордиться, ведь их дите будет твердо стоять на ногах без помощи близких.

В словах девушки Айзек видел разработанный план, а не мечты, а потому с каждой фразой Мэриан все меньше хотел делиться своими мыслями. Он слушал ее. Слушал и понимал, что далек от такой уверенности в будущем, далек от самой Мэриан. Она была самостоятельной, делающей все исключительно по своему желанию, а не чьим-то требованиям. Она была готова слушать Айзека, она интересовалась, что представляет в будущем сам Салливан, но тот молчал. Он не был уверен в себе так, как она. Но и независимость прививать, растить в себе не желал. Может быть, в этом и крылась проблема, причина того, что сложилось между парой в будущем, вместо того мира, который представляла Мэриан?

Слушая девушку, Айзек невольно наблюдал за происходящим вокруг. Его внимание обратил мужчина в грязной одежде и с густой бородой, вытаскивавший по очереди смятые бумаги, огрызки и упаковки из мусорного ведра, которое стояло около входной двери. Вышел один из официантов в бордовом фартуке и начал прогонять бедолагу, между ними завязался диалог. На лице молодого парня выражалось недопонимание. Он зашел обратно в кафетерий и вернулся вместе с девушкой в такой же униформе заведения. Она, еле касаясь, взяла мужчину за рукав, но немного пообщавшись, отпустила и, покачав головой, указала на мусорное ведро.

– Не может такого быть, что бы он тут делал? – доносились обрывки диалога. – Хорошо, давайте вместе проверим, но я вас уверяю…

Девушка наклонила мусорное ведро набок и начала катать его из стороны в сторону, чтоб содержимое внутри круглого бачка двигалось. Бородатый мужчина потянулся к ведру и достал оттуда какой-то предмет, о котором видимо и шла речь.

– И давай я вернусь к радостной новости, наконец. Ты ж заждался уже, хоть и не говоришь о таком никогда, – Мэриан встала из-за стола. Почувствовав преддверие чего-то важного, Айзек поднялся вместе с любимой.

– У нас будет ребенок, солнце. Я узнала об этом недавно и, – Салливан крепко обнял девушку, из-за чего у той сбилось дыхание. – Ты правда рад этому? Я так счастлива, Айзек!

Салливана переполняли мысли. Еще несколько минут назад он мог это лишь представлять, а теперь знал, что чуть больше чем через полгода услышит сердцебиение собственного дитя.

Глава 17. 11 октября 1998г.

Выходные выдались дождливые и прохладные. С самого утра Айзек Салливан отправился к слепому. Предстояло много работы, для которой мужчина закупился бытовыми химическими средствами. Пока шла уборка, старик рассказывал истории игрушек. Сначала Айзек пытался убедить слепого, что рассказы эти все – вымысел, но уже через час просто увлеченно слушал безумца.

Через распахнутые, отмытые от пыли окна в дом шли влажная свежесть и приятный осенний запах дождя. Салливан вынес сложенные в мусорный пакет банки и бутылки, что валялись по дому, подмел и вытер мокрой тряпкой полы, ополоснул залежавшуюся на полках шкафов посуду и хотел постирать игрушки, вбравшие в себя большое количество грязи за время, проведенное сначала на улице, а потом в нечистом доме, но слепой его остановил, убедив тем, что так сотрется память их прошлого. Айзек закипятил воду, заварил чайные травы и помог старику сесть за стол, на котором больше не было липких пятен, лишь темнели разводы от них.

– Обязан высказать благое слово, – слепой оглянулся вокруг, будто мог видеть проделанную работу и чистоту вокруг. – Испытываю довольство пребывать после сего снятия неопрятности.

Поднося кружки к столу, Салливан улыбнулся словам пожилого человека.

– Было бы здорово еще ремонт сделать и поменять некоторую мебель. Но в финансовом плане я помочь не могу, к сожалению. Держите чай, – мужчина поставил перед стариком кружку с надколотым краем, а себе оставил вторую – с отбитой ручкой.

– Нуждаюсь наделить наставлением, – слепой отпил чай. – Грядет шторм. Последний твой шторм.

Айзек особо не придал значения его словам, так как уже на протяжении нескольких часов слушал странные речи, которые не всегда были понятны, а временами будто не связывались друг с другом.

– Внимай же! – старик встал, опираясь на стол, из-за чего тот зашатался, и тогда Салливан обратил какое-то особое внимание на слова слепого. – Грядет шторм! Последний твой шторм! Внимай же! Последний мой шторм! Внимай же!

Старик размахивал рукой, пытаясь придать значимость каждой фразе. Хлипкий стол шатался от каждого движения. Из одной из кружек выплеснулась капля чая.

– Покончи трепет! Постигни лихость! Дерзновение! Внимай же! Разумей же! – Айзек, быстро поднявшись, усадил слепого обратно на стул, пытаясь при этом успокоить пылкость пожилого мужчины, – Есть предназначение.

Старик замолчал.

– Какое предназначение?

За окном усилился дождь. В дом из-за ветра в открытые окна стал хлестать дождь, и Салливан поспешил закрыть их.

– Пришла пора ловить бабочек, – недолго помолчав, слепой, оттолкнувшись от стула, подошел к комоду, взял выгоревший блокнот и попытался что-то начертить.

Уже позже, добираясь до дома последним рейсом автобуса, Айзек, покачиваясь на сидении от езды транспорта, разгибал в руках помятый и неровно выдернутый из того блокнота лист, на котором старик кривым почерком, наощупь и вылезая за края бумаги смог написать адрес.

Глава 18. 5 августа 1985г.

В начале лета умерла мать Айзека. Похороны сильно сказались на настроении Салливана. Примерно в это же время частым гостем семьи Салливан стал мужчина по имени Александро. Айзек открывал ему дверь дома не реже, чем заставал его сидящим и болтающим за столом с Мэриан. И хотя ничего выдающего в нем врага не было, Салливан давно стал видеть в манере его действий то, что вызывало ревность: и блеск квадратных стеклышек очков от тускловатой лампы в абажуре на потолке, и крупные руки, которые попеременно Александро складывал то на груди, то скрещивал в кистях, напирая весом тела на стол, и привычка наклонять голову при кивках на слова собеседника – все очевиднее становилось, что Мэриан эти мелочи втягивают в общение, а что хуже – еще и привлекают. Салливан не мог терпеть находиться за столом рядом с мужчиной – так он видел улыбающуюся мужчине Мэриан, сидевшую на против; Салливан не мог терпеть находиться рядом с женой – так он видел все ужимки Александро; Салливан не мог сидеть за столом в другом месте – с одной стороны стол был прижат к стенке, а с другой стоял детский стул Агаты. Салливан предпочитал сидеть в спальне и наблюдать за компанией через открытую дверь, что выводило его из себя намного сильнее, ведь предотвращать их общение и слышать все с такой дистанции у него никак не выходило.

Первое знакомство Айзека с Александро произошло в деловой обстановке. Мэриан попросила после работы зайти мужа за ней в один из кафетериев познакомиться с человеком, который помог обеспечить ей новое должностное место. Изначально Салливан опасности в этом человеке не увидел. Александро представился, немного рассказал о себе и пояснил, что нашел для себя более релевантное местечко ближе к дому, в который в будущем собирается переехать, а потому решил порекомендовать свою давнюю подругу на освободившуюся должность. Салливан еще не знал, чем в будущем обернется это знакомство.

Сегодня был очередной из дней в компании гостя. Мэриан приводила себя в порядок перед зеркальцем над комодом, Айзек помогал одеваться Агги. Семья Салливан вместе с Александро пойдет в парк аттракционов.

– Как я выгляжу?

Мэриан надела прекрасное платье персикового цвета. Оно было ей к лицу, оно подчеркивало всю ее красоту. Это и не нравилось Салливану.

– Тебе не кажется, что для обычного парка это слишком?

– Да брось! Неужели? А я помню, как мы гуляли с тобой в городскую рощу, я была в нем.

В дверь постучались. Мэриан побежала к двери, и Айзек услышал отголоски речей.

– Ах! Это мне?

– Как славно ты выглядишь сегодня!

– Проходи в комнату, так Айзек.

В дверном проходе Салливан увидел крупный силуэт Александро, а за ним мелькнувшую тень Мэриан, которая понесла что-то на кухню.

– Здравствуй, Айзек. Вы собрались? – мужчина протянул руку.

– Да. Почти, – Салливан нехотя обменялся рукопожатиями и вернулся к застегиванию новой сандалии на липучке на крошечной ножке дочери.

При выходе в коридоре квартиры образовалась толпа, и в этой очереди Айзек мельком глянул на кухню, увидев посреди стола в прозрачной вазе крупный букет бледно-розовых роз.

***

Во всеобщем веселье Айзек не находил себе места. Малышка Агги тянула ручки к железным лошадкам, качелькам, просила подсадить ее на плечи, чтобы дотянуться до фигуры какой-нибудь ростовой куклы или животного. Салливан внимательно слушал дочку и тут же выполнял все ее просьбы, покупал для нее сладости, старался быть для нее интереснее, чем «дядя Алесанто». Но Александро и тут обгонял его. Чего стоил один только большой плюшевый медведь ярко розового цвета, которого друг семьи так ловко выиграл в одном из конкурсов и которого Агги еще несколько дней не выпускала из рук. Агата все чаще держала Александро за руку, просила, чтобы именно он помог ей дотянуться погладить нос ростовой фигуры.

Компания пару раз прокатилась на колесе обозрения. Сначала пока было светло, а потом – ближе к ночи.

– Если хотите, можем на обратном пути пройтись через одну улочку. Там невероятно красиво, а людей практически нет, – заявил Александро, когда их кабинка достигла вершины колеса и начала спускаться обратно вниз. – Я за это и люблю то место, никакой толпежки.

– О, конечно, давайте. Что скажешь? – Мэриан кивнула Айзеку. Тот без энтузиазма согласился.

***

Все чаще Айзек предпочитал до ночи ходить где-нибудь по скверам и барам, запивая тоску и стараясь случайно не пересечься дома с неприятным для него гостем. На вопросы Мэриан он отнекивался, а на ее предложения, чтобы она с Александро прогуливалась где-нибудь, чтобы не занимать дом, раз мужу это так не нравится, Салливан пылко выступал против.

К огорчению для Айзека, Александро стал появлятся в и без того тесной квартирке почти каждый день. Пик случился в начале декабря, когда Салливан вернулся домой и уже пятый раз за неделю услышал в собственном доме голос никем не званого гостя.

Александро как ни в чем не бывало сидел за столом с Мэриан, держа в руке синюю кружку с небольшой выпуклостью на месте носа нарисованного смайлика. За месяцы, проведенные тут, Александро начал считать эту кружку своей, а потому даже стал требовать, чтобы чай наливали исключительно в нее. Куртку он всегда вешал на второй крючок ближе к двери. Садился всегда на место Айзека, левая часть стола у окна. Агги при встрече чмокал в правую щечку, а Мэриан в левую. Иногда переставлял флакончики в ванной комнате над раковиной по увеличению размера. А однажды Салливан заметил, как при уходе Александро достает из тумбочки в коридоре свои ботинки, а на их место ставит тапочки Айзека, которые, как не трудно заметить, до этого гость сам же и вытащил, чтобы поставить свою обувь. Было это тоже в начале декабря.

Александро ушел ближе к девяти вечера.

В кровать Мэриан легла уже после одиннадцати. Айзек ее ждал.

– Долго ты, – прошептал он.

– Нужно было прибраться, я не успела это сделать, – так же тихо ответила она.

– Я устал от этого, Мэриан.

– От Александро? Не знаю, почему. Он добр к нашей семье и часто помогает. Сегодня мы с ним приготовили картофель в сыре по его рецепту.

– Тебе не кажется, что он зачастил к нам ходить. Он начинает себя вести так, будто это его дом.

Мэриан привстала на локоть и посмотрела на темный силуэт мужа, выделенный по краю яркой пушистой каемкой падающего из окна света.

– Да, за последнюю неделю Александро был у нас часто. Но в конце следующей недели он переезжает, а потому бывать у нас у него уже в таком количестве не выйдет.

– Найдет способ.

– Айзек, в самом деле? Я тебя не узнаю. Что происходит? – Мэриан перестала шептать.

– Та. Спокойной ночи.

Мэриан ничего не ответила и отвернулась.

***

А через неделю жизнь Салливана и вовсе перевернулась с ног на голову.

Он опять начал спорить с Мэриан о частом госте, и она согласилась.

– Да, Айзек, он бывает у нас дома уже чаще, чем ты! Мы с ним уже о многом поговорили. Я хочу все свои решения озвучить для тебя сегодня, когда он придет. Ты постоянно где-то ходишь, Айзек, пока он помогает мне, ухаживает за Агатой. Ты думаешь только о себе! Ты мне все запрещаешь, ты душишь меня. Я задыхаюсь уже от такой жизни!

***

Салливан сидел на диване между Александро и Мэриан. Александро говорил о новом доме и комфортных условиях для Агаты, у которой теперь будет своя комната на втором этаже. Но больше говорила Мэриан. Это были слова о благополучной жизни, хорошем заработке, семейном счастье и всяком таком. Айзек сидел между ними и все, что ему оставалось – просто слушать. Теперь это были не гость и любимая, а будущий счастливый супруг и бывшая жена. «Не будет душить», «свобода» – то, что часто повторяла Мэриан, пока говорила о том, что казалось шуткой. Смешком, который плевали то в левое, то в правое ухо. Айзек молчал. Ему нечего было говорить. Для него это было не в первой: вот так легко терять дорогих людей.

Александро предупредил, что есть примерно час, чтобы собрать вещи, так как потом ему нужно будет уже везти свои пожитки и пожитки Мэриан в новый дом. Это была последняя безуспешная попытка все исправить.

Айзек схватил Мэриан за руку.

– Прошу тебя! У нас все будет хорошо, давай мы дадим нашей семье шанс!

Мэриан вырывалась из крепкого захвата, отталкивала в грудь Салливана.

– Отпусти меня! Ты меня душишь! Не души меня! – она не плакала, но умоляла с такой болью, что ее слова ошпаривали сердце Айзека, его руку, которая становилась слабее и отпускала запястье Мэриан.

– Не уходи.

Медленно Салливан ощущал, как что-то теряет. Сначала чувство было невесомым и ощущалось как неприязнь в районе сердца. Такая бывает при неприятных ситуациях вроде тех, когда ты случайно проливаешь на кого-то в новом костюме кружку кофе и весь следующий день ощущаешь себя не в своей тарелке. Но чувство разрасталось, и когда Мэриан стояла на пороге и обувала малышку Агату, потеря приобрела вес слона, Салливан упал на колени и прошептал, чтоб не пугать дочь, пытаясь коснуться жены:

– Мэриан, прошу.

– Не трогай меня, Айзек. Хватит. Мне противно.

И Салливан остался один.

Глава 19. 12 октября 1998г.

Время ловить бабочек.

На улице ветер время от времени перетягивал почерневшие, намокшие от дождя листья. Вечером, покинув рабочий офис, Айзек сразу же отправился по адресу с помятой бумажки. В его голове кишело множество мыслей, но все они были ни о чем или о том, что ждет его в конце пути от слепого. Адрес приведет к дому родственников старика? Адрес приведет в ботанический сад с бабочками? Адрес… Не бред ли все это? Слепой часто говорил ерунду. Почему сейчас Салливан поверил ему? Надежда для самого Айзека? Или утешение для безумца, у которого и без того остались считанные дни.

Айзек пришел. Многоэтажный дом. Ничего примечательного. Неужели все это было глупо? Салливан поморщился. Нехотя, он приоткрыл дверь в подъезд, поднялся по ступеням на четвертый этаж и постучался в дверь цвета темного шоколада. Тишина. Айзек раздраженно выдохнул и постучался сильнее. За дверью что-то загремело, послышался тупой звук падения. А за ним последовала опять тишина. И ничего больше.

Айзека брало раздражение, переходящее в злость. Сколько еще необходимо стоять за дверью? Он повернул ручку двери и с видимой ненавистью толкнул ее.

***

Он лежал передо мной в крови. На клетчатой рубашке красовалось огромное темное пятно. Рядом перевернулся запятнанный круглый кофейный столик, а вместе с ним и упавшие с него вещи. Не может быть. Я не верил своим глазам.

– Марви, нет. Марви! – Я подбежал и попытался закрыть рану под сердцем ладонью. Дыханье стесняло. – Что тут случилось? Марви… Только не говори, что это…

– Айзек. Это я.

– Не могу поверить, зачем ты это сделал? Я должен, – я принялся искать телефон. – Я вызову врачей. Не умирай. Смотри на меня, Марви. Не закрывай глаза!

– Айзек, – Марвин улыбнулся. – Я рад, что ты здесь. Не думал, что, – он закашлялся кровью.

– Я сам не думал, что окажусь тут, – я позвонил в скорую.

– Мне надо сказать тебе, – я подхватил Марви под голову и опять прикрыл рану. – Все мое детство прошло с тобой. Ты не любил со мной общаться, но у тебя не было выбора. Я рад, – Марвин улыбнулся. – Сколько я не пытался привлечь тебя, ты был снисходителен. Бросил меня. Я тебя искал. А теперь нашел сквозь годы. И ты, – у него потекла слеза. – Тебе нет дела до меня. Невыносимо больно.

– Марви… Зачем ты это сделал? Из-за меня убивать себя… Я не могу поверить.

– Я, – кровь и слезы мешали говорить ему. – Не могу без тебя.

– Марви.

– Люблю тебя. Всегда любил.

– Это же глупости!

– Помнишь поцелуй в щечку?

– Нам было не больше десяти!

– Я тогда решил, что люблю. Пришел домой и рассказал маме. Она подумала, шучу и просто рад, что появился друг. Сказала больше так не делать, сказала, что дружба проявляется не так. Исакито, я, – Марви заулыбался, продолжая плакать. – Я так тебя люблю.

Я не знал, что ответить. Все казалось вымыслом.

– Почему ты не сказал раньше?

– Не хотел потерять тебя еще больше.

Глава 20. 2 июля 1968г.

– Скорее, Исакито! Начинается шторм!

Я по приказу Капитана Марса прыгнул в наш корабль, который мы сделали из молодых упавших стволов деревьев и веток, и начал внимательно вглядываться в даль.

– Капитан, кажется, что-то движется в воде! Надо быть осторожнее!

– Не переживай! У нас прочный корабль. Мы и не в таком шторме бывали!

Капитан Марс, вращая штурвал, смело справлялся с ужасными волнами, которые были в несколько раз выше нашего судна. Он был смел и никогда не боялся воды, которая так и хотела его забрать в свои объятия. Никогда в жизни Капитану не был страшен шторм.

– Ничего. Я уверен, что шторм охраняет остров Сокровищ, где спрятан клад. Главное, не сбиваться с курса. Исакито, если плыть только прямо, мы обязательно выберемся из непогоды!

Вдруг я увидел, как на наш корабль села большая бабочка. Это значило только одно – чудовище было рядом! Я взял меч и начал размахивать им по сторонам, как вдруг задел борт нашего судна.

– О нет! Марви, я случайно сломал наш корабль!

– Исакито! Теперь придется убирать воду, которая попадает к нам на пол.

И мы с моим другом стали черпать быстро натекающую в наше судно воображаемую воду. Но силы нашей не хватало, а корабль стал сбиваться с курса. Капитан Марс это заметил и решил развернуть корабль, но вдруг из воды что-то ненадолго вынырнуло и скрылось в брызгах.

– Наши дела плохи, – Марви обернулся на меня. – Нам надо срочно починить корабль. Нельзя падать в море, в нем что-то есть!

– Нам нечем чинить корабль, наши вещи уплыли из-за появившейся здесь воды. А моих сил не хватает, чтоб от нее избавиться.

– Слушай, Исакито! – Капитан Марс бросил штурвал и положил мне руку на плечо. – Есть только один выход. Я должен прыгнуть в воду и выловить наши уплывшие вещи. Пообещай мне, что пока меня не будет, будешь защищать наш корабль и постараешься не сбиться с курса. Если мы не починим борт, то утонем в воде.

И Марвин снял футболку и прыгнул в воду. Сначала я видел, как он плавал недалеко от судна и собирал уплывшие вещи, которыми можно было бы починить раскол корабля. Я держал курс прямо, не давал силе волн развернуть нас вбок, как вдруг услышал крик.

– Исакито! Меня ранили!

Из-за плеска воды и высоких волн я сначала перестал слышать, а потом потерял и из виду Капитана. Но вдруг увидел темное пятно на воде. Это была кровь! Чудовище напало на Марвина! Он потерял много крови! И я уже хотел кинуться на помощь, как вдруг на борт корабля накинулась гигантская щупальца! Это было чудовище, и оно хотело разорвать наше судно вдребезги! Пришлось взять меч и отважно защищать наш морской дом, как просил об этом Капитан. Битва потратила много времени и сил, но как только получилось отбиться от врага, я тут же снял футболку и кинулся в воду.

– Капитан Марс! Я не вижу и не слышу вас! Где вы? Капитан? Вы живы?

И тут я увидел голову, колыхающуюся среди волн. Подплыв и схватив Марвина под руку, я попытался вернуться обратно к кораблю, но морская стихия была сильнее. Нас уносило от судна, я же не сдавался – и, в конце концов, смог закинуть Капитана Марса за борт. Но я знал, что корабль было необходимо еще починить, вода только прибывала.

***

Шторм закончился.

– Капитан Марс! О нет, чудовище ранило вас в живот, и в нем остался даже клык этого монстра! Вы потеряли много крови. Вы умерли! Я не слышу дыхания!

Я выдернул гигантскую палку, зажатую между животом и рукой Марви, склонился над Капитаном и попытался надавить на сердце, чтоб оно забилось, но это не помогало. Я пытался остановить кровь в надежде, что Капитан придет в сознание. Но мой друг молча лежал с закрытыми глазами на полу судна и не шевелился даже от моих действий. Я уже отчаялся и подумал, что мне придется одному исследовать остров Сокровищ, как вдруг вспомнил о волшебной жидкости, которая заставляла оживать все, что ей польешь. Я нашел колбочку в нашей сумке и, лёгши рядом с Капитаном Марсом, открыл ему рот и напоил целебным напитком.

Марвин ожил. Но он не двигался. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Мы были очень близко лицом друг к другу. Я чувствовал его дыхание на своем лице. Я улыбнулся. Он чмокнул меня куда-то между губами и щекой. Я тут же поднялся и начал вытираться.

– Фу, что ты делаешь!

– Давай дальше играть, Айзек! – Марви подпрыгнул и побежал на остров, к которому мы приплыли.

Глава 21. 12 октября, 1998г.

Марви умер раньше, чем ему успели помочь. Я ненавидел себя. Все было в точности так, как и с Джиной. Я не спас их обоих. Марвин столько лет пытался сблизиться со мной, а я его бросил. Я полостью понимал его. И винил себя в его смерти. Я мог ощутить все, что он чувствовал ко мне, как ему было больно видеть мою любовь к Рыжей, он видел, как я мучился после ее смерти. А потому старался не трогать меня. Я стал понимать все то, что не было досказано Марвином. Я так заблуждался. И теперь, когда он умер, я понял, что вновь потерял близкого для меня человека. Последнего близкого для меня человека.

На диване я заметил плюшевую игрушку в крови. Бабочку. Бражника. Время ловить бабочек? Всю жизнь не я ловил бабочек, а они меня. Я убегал от них, отворачивался. А теперь, когда потерял все, понял свою ошибку. Я, как глупая моль, пытался плыть по течению, лететь на свет. А свет надо было искать в себе.

Я схватил бабочку, выбежал из квартиры и направился прочь. В сторону дома. Мысли овладевали мной. Я даже думать не хотел, что будет дальше. Я остро ощущал неуверенность, но не страх. Теперь я не боялся. Больше нечего было терять. А бабочки… О боже! Всю жизнь они рядом! Даже тут!

Я взял камень и бросил его в сторону фонтана, в статую девочки без носа, разбив на большие куски вместе с кистью бабочку, сидевшую у нее на пальце. Больше я не буду убегать от страха. Больше я не буду убегать от бабочек. Не буду убегать от самого себя. Меня так злило все, что случилось. Так злило! Я потерял в жизни абсолютно все! И не мог с этим ничего поделать.

Глава 22. 21 июня, 1999г.

Раннее утро. Воздух уже был теплым. Меня окутывала легкая грусть, так как я знал, куда направляюсь. Легкий озноб предвещал, что, вероятно, я уже не увижу то, что хотел бы. Но я шел через полевые цветы, раздвигая высокие травы перед собой руками. Вокруг возились жуки, перед лицом пролетали пчелы и бабочки. Пахло чем-то сладковатым и терпким. По невероятно голубому небу плыли пушистые облака и ярко светило солнце.

Пришел.

Я не был здесь больше двадцати лет. Как и думал, многое сильно поменялось. Дома больше не было. Качелей тоже. От той гигантской и могучей ели, которую я знал, остался высокий трухлявый пень с ободранной кое-где корой. Я подошел к нему. Там, где не было коры, кто-то черкал ножом. Сердечки. Черточки. «Исакито».

Марвин. Я был в этом уверен. Может, здесь и был кто-то еще, но «Исакито» написал точно он. Я взглянул на открывающийся с обрыва вид. Вблизи появились новые постройки. Поля были покрыты цветными пятнами уже не в тех местах, что раньше. Желтых цветов стало меньше, а фиолетовые, напротив, разрослись еще сильней. Место, которое я знал, как Дом, давно не существовало. Оно осталось лишь у меня в воспоминаниях. Я положил бражника Марви около пня ели и сел рядом.

– Прости, дружище, что так вышло. Я скучаю по тебе, – я посмотрел на надпись на пне и выдохнул. – Знаешь, что я взял с собой?

Я повертел в руках связку писем.

– Хочу ответить тебе на них. Прости, что так запоздал с этим. Итак. Первое.

«От верного друга Капитана Марса. Дорогому Исакито.

Привет, Айзек.

Искренне верю, что у тебя все хорошо. Прости, что так сразу, знаю, тебе неприятно, но мне важно поговорить с тобой о случившемся. Есть множество вещей, которые тебе необходимо знать…»

03.08.2023