Читать книгу: «Абиссинец 1890. Том 6»

Глава 1. Долгожданный праздник

Проснулись еще затемно. Первой поднялась бабушка, Акулина Никитична. Я услышал, как она прошлепала за стеной, отодвинула печную заслонку и принялась разгребать золу. Через несколько минут затрещала лучина, следом занялись сухие поленья. Вскоре по куреню начало распространяться тепло.

Олег спал по соседству, натянув одеяло до макушки. Наружу торчал только вихрастый затылок.

— Вставай, братец, — сказал я, толкнув его в плечо.

Он что-то недовольно пробормотал и укрылся одеялом полностью.

— Олег.

— Рано еще, Андрюха!

— Все уж поднялись.

— Не все.

— Ох, батя сейчас тебе такую побудку сыграет, будь здоров!

Одеяло немедленно откинулось.

— Встал я, встал, чего сразу…

За окном еще стояла предрассветная мгла. Мороз покрыл стекло узорами, и только возле самой рамы оставалась небольшая проталинка. Сквозь нее виднелись заваленный снегом двор и чернеющие столбы ворот.

Метель, бушевавшая несколько дней, наконец улеглась. Стояла такая тишина, что из конюшни доносилось мерное постукивание копыт.

Я сел и потянулся. После ледового побоища тело все еще ныло, особенно ушибленные ребра. Хорошо хоть ни кашля, ни жара. Значит, купание подо льдом обошлось без тяжелых последствий. А может, помогло китайское лечение. Чем меня растирали и чем пичкали, признаться, толком не помню, но старались они от души.

Олег натянул рубаху и прошлепал босиком в сени. Из горницы тут же донесся голос Акулины Никитичны:

— А ну не бегай по полу босой, окаянный! Простудиться в праздник надумал?

Олег подхватил сапоги и вернулся к кровати натягивать шаровары.

Я оделся, умылся ледяной водой и вышел в горницу.

К сочельнику курень готовили несколько дней. Половицы выскоблили аж до светла, стены и потолочные балки обмели от пыли. На окнах висели новые занавески. Ситец для них Никитична приобрела еще летом на Козловской ярмарке, а потом сама и пошила.

В красном углу перед образами горела лампада, рушники сменили на праздничные. Иконы отражали дрожащие блики огонька.

На столе лежала белая скатерть с красной вышивкой по краям. Пока ее накрыли другой холстиной, чтобы не запачкать до вечерней трапезы. Вдоль стола уже стояли лавки. С первой звездой мы должны были собраться всей семьей, а на следующий день ожидались гости.

Пелагея Александровна заранее принесла несколько пушистых еловых лап. Одну закрепили над входной дверью, другие положили на полку возле образов. От нагревшейся хвои шел терпкий смолистый запах, смешиваясь с ароматом выпечки.

На подоконниках лежали пучки сухой соломы вперемешку со свежими еловыми ветками. Зеленая хвоя среди зимы выглядела особенно ярко. Олег еще вчера расставил между ними орехи и вырезанные из бумаги звездочки. Вышло немного кривовато, зато горница сразу стала наряднее и уютнее.

Пелагея Александровна хлопотала возле печи. На ней была темная шерстяная парочка, поверх которой она повязала чистый холщовый передник. Волосы убрала под простой платок, а праздничный, темно-синий с узором, пока держала на сундуке, чтобы не испачкать.

Выпечку, мясо и холодец для разговения она приготовила заранее. Сегодня скоромного не касались. Круглики с мясом, жаркое и сваренные свиные ножки дожидались Рождества в холодных сенях.

В печи томились совсем другие блюда: саломаха постная, тыквенная каша, грибы и горох.

Сейчас на завтрак были саломаха, квашеная капуста и хлеб. Возле самовара стоял небольшой горшочек с медом и орехами.

Строго полагалось не есть до первой звезды. Акулина Никитична так и вообще пила только воду, Степан Анисимович тоже к еде не притронулся. Но Олегу, Татьянке и мне Пелагея Александровна велела подкрепиться. После недавней передряги спорить с ней я и не собирался. Силы и вправду надо было набирать.

Татьянка, еще сонная, сидела возле печи и молча ковырялась в миске.

— Садитесь, пока горячее, — распорядилась Пелагея Александровна.

— Я не маленький, — возразил Олег. — Могу до звезды потерпеть.

— Видела я, как ты вчера возле пирогов носом водил. Сказано, садись поснедай!

— А бабушка вот и вовсе не ест.

— Чтобы до бабушкиных лет дожить, тебе есть надобно.

Олег сел рядом со мной и подвинул миску.

Я потянулся к хлебу.

— Тебе еще каши положить? — спросила Пелагея Александровна.

— Не надо, теть Поля, благодарствую. И этого довольно.

Она посмотрела на меня.

— Недавно из-подо льда вытащили, а он уже постничать удумал. Положу немного.

Спорить было бесполезно. Через минуту передо мной появилась небольшая миска тыквенной каши.

— С медом?

— Давайте.

Пелагея Александровна добавила ложку меда и подвинула миску ближе.

Акулина Никитична стояла у образов. Она поправила фитиль лампады, осторожно сняла нагар и перекрестилась. По случаю праздника бабушка надела темное платье и новую шерстяную шаль. На лавке рядом с рукавицами лежал ее потемневший от времени молитвослов.

— Олег, ты звезду вчера в часовню отнес? — спросила она.

— Отнес.

— Не поломали хоть?

— Нет, бабуля, все в порядке. Очень красивая получилась.

— Ну, после молитвы и погляжу.

Пелагея Александровна вынула из печи чугунок и переставила его на загнетку. Оттуда потянуло упаренной пшеницей, сушеными грибами и луком.

— Вечером узвар разогреть останется да сочиво вынуть, — сказала она. — Рождественскую рыбу пока не трогать, завтра ее подам. Олег, после часовни еще маленько дров принеси из сарая.

— Принесу, бабушка.

Олег посмотрел на меня:

— Андрей, а страшно подо льдом было?

Пелагея Александровна строго глянула на сына.

— Не начинай за столом.

Из спальни вышел крестный.

Степан Анисимович облачился в парадный чекмень. Желтые выпушки на воротнике и обшлагах выделялись на темно-зеленом сукне. На груди блестели награды, которые он носил только по большим праздникам.

Крестный расчесал и слегка подкрутил усы. Пелагея Александровна подошла, разгладила складку на спине, поправила ворот и стряхнула с плеча прилипшую нитку.

— Вот теперь хорошо.

Степан Анисимович снял со стены шинель и надел поверх чекменя. Потом взял фуражку, посмотрел на нее и покачал головой.

— Морозит сегодня, будь здоров… — пробормотал он, отложил фуражку и потянулся за папахой.

Пока крестный проверял, как сидит на Олеге справа, я доел кашу. Пелагея Александровна убрала со стола, накрыла оставшиеся блюда чистым полотенцем и пошла переодеваться.

Вернулась уже без передника, в темно-синем праздничном платке и длинной, крытой сукном шубе на лисьем меху. Акулине Никитичне Олег помог надеть ее полушубок.

Татьянку Пелагея Александровна укутала так, что из-под платка остались видны одни глаза.

В курене еще раз проверили печь. Пелагея Александровна прикрыла заслонку, убрала подальше лучину и осмотрела стол.

— Вроде ничего не забыли.

— Забыла, — сказала Акулина Никитична.

— Что?

— Сама-то перед образами и не перекрестилась.

Пелагея Александровна остановилась, всплеснула руками и подошла к красному углу. Первый удар колокола раздался над станицей, когда мы уже стояли перед образами. Звон отозвался в окнах и поплыл над засыпанными снегом улицами.

— Господи, благослови, — перекрестился Степан Анисимович.

Мы вслед за ним поклонились, а колокол ударил второй раз.

— Пора, — сказала Акулина Никитична.

Крестный открыл дверь в сени, и в курень ворвался морозный воздух.

На улице только начинало светать. После метели станицу было не узнать. Снегу намело почти вровень с крыльцом. Крыши домов укрылись высокими шапками, плетни местами исчезли совсем, а вдоль улицы успели пробить узкую дорожку.

Степан Анисимович пошел впереди. Рядом ступала Пелагея Александровна, ведя за руку Татьянку. Акулину Никитичну Олег поддерживал под локоть, чтобы бабушка не угодила в сугроб.

У поворота к площади показался Рыжий.

Семен тоже был в своем щегольском полушубке и высокой папахе из выдры. Увидев нас, ускорил шаг.

— Здорово ночевали!

— Слава Богу, Семен, — ответил крестный.

— С наступающим Рождеством вас, Степан Анисимович. Пелагея Александровна, Акулина Никитична.

— И тебя с праздником, Семен, — сказала Пелагея Александровна.

Рыжий дождался, пока старшие отойдут на несколько шагов, и пристроился рядом со мной.

— Смотрю, лицо у тебя больно сытое, Андрюха. Поел с утра небось? — спросил он вполголоса.

— Немного.

— А меня не накормили. Сказали, мол, до звезды потерпишь.

— Значит, ты лучше себя вел в этом году.

— При чем тут это?

— Нам, грешным, послабление полагается.

Семен рассмеялся.

— Вечером у кого будешь, у Саши или у крестного?

— У крестного.

— Ну тогда я тоже зайду.

— А что, Степан Анисимович тебе личное приглашение выписал? — спросил я с улыбкой.

— Дык, знамо дело, на Рождество гостей и без приглашения принимают.

— Да знаю я. Неужто думаешь, тебе кто-то откажет?

Он шагнул через перемет и недовольно цыкнул.

— Чего это ты? Совсем ослаб без утренней еды?

— Сам я виноват. Вчера меньше плясать надо было, аж ноги гудят.

От правления к конюшне прошел сменившийся караул. Казаки были при оружии, тепло одеты и с покрытыми инеем усами. Сочельник сочельником, а граница оставалась под присмотром. На тракты и Уссури выходили разъезды, возле складов вставали часовые, в правлении оставались дежурные.

Рыжий проводил их взглядом.

— М-да, вот у кого праздник так праздник.

К часовне сходилась вся станица. Мужчины были в парадных чекменях, поверх которых надели шинели или полушубки. Женщины пришли в лучших платках и шубейках. Ребятишки толпились возле стены, где ожидала своего часа большая восьмиконечная звезда на длинном шесте.

Саша пришла вместе с бабой Серафимой и Нюркой. Я заметил ее еще издали.

На Саше была приталенная синяя бекеша с пушистой лисьей опушкой, теплая шерстяная шаль и темный платок с серебряной застежкой у самого горла. Из-за высокого мехового воротника раскрасневшиеся от мороза щеки казались особенно яркими.

Она увидела меня и улыбнулась.

— Здорово ночевал, Андрей.

— Слава Богу, Сашенька.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

Она поправляла мне воротник, когда над площадью раздался третий удар колокола.

Возле дверей появился часовенный служитель и пригласил людей входить. Степан Анисимович снял папаху первым.

Мы последовали за ним. Казаки снимали папахи еще на крыльце. Женщины поправляли платки, одергивали ребятишек и вытирали им носы. Самые маленькие, укутанные аж по самые глаза, стояли между взрослыми и таращились на горящие свечи.

Внутри было ненамного теплее, чем на улице. От множества людей по бревнам и морозным окнам поползла испарина, но ледяной пол все равно тянул холодом.

Мужчины встали справа, женщины слева. Саша стояла рядом с бабой Серафимой. Повернув голову ко мне, едва заметно улыбнулась и тут же опустила глаза. Нюрка, оказавшаяся позади нее, наоборот, посмотрела на Рыжего так выразительно, что тот сразу перестал зевать.

Возле икон уже ждал Денис Иванович Огородник. Сегодня он надел парадный чекмень с наградами. Стоял сам, хотя все же слегка опирался на посох.

Перед ним на аналое лежал Часослов.

Священника в Лончаково не было, поэтому утренние праздничные молитвы читали мирским чином. Денис Иванович порядок знал не хуже иных причетников.

Овсянников стоял в первом ряду вместе со всеми.

Огородник раскрыл книгу.

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

— Аминь, — отозвались станичники.

Часовенный служитель отвечал Огороднику и запевал положенное. Полной праздничной службы без священника не было. Прочли псалмы и молитвы, затем Денис Иванович поднял голову от книги:

— Рождество Твое, Христе Боже наш…

Часовня подхватила знакомые слова.

Я пел вместе со всеми и смотрел на окружающих. Крестный стоял у самого аналоя, Овсянников склонил голову.

Рядом со мной молча шевелил губами Рыжий. Саша перекрестилась в женской половине. Нюрка что-то шепнула соседке, но тут же одернулась, когда баба Серафима зыркнула на нее строгим взглядом.

Когда чтение закончилось, первыми наружу повалили ребятишки.

Олег забрал звезду, но славить Христа было еще рано. До вечера оставалось полдня.

Звезду сколотили из тонких реек, обклеили разноцветной бумагой и слюдой, а в середине поставили маленькую лампадку. Верхний луч слегка перекосился, зато длинные бумажные ленты выглядели очень нарядно.

До вечера мы разошлись по домам.

Когда над станицей зажглась первая звезда, крестный снова собрал семью перед образами. После молитвы сели за постный стол: сочиво, узвар, грибы, горох.

К ночи улеглись пораньше.

А на рассвете, уже в само Рождество, возле часовни собрались христославы. Олег держал звезду, рядом толпилось еще десятка два мальчишек и девчонок помладше.

— Андрей! — окликнул меня Олег. — С нами пойдешь Христа славить.

— Так я вроде уже не ребенок.

— Большим тоже можно, коли осторожно!

— Вот Семена тогда и берите. Он голосистый.

Рыжий попытался спрятаться за моей спиной, но тщетно. Нюрка уже ухватила его за рукав.

— Иди-иди. Вчера песни играл на всю станицу, сегодня хоть с пользой покричишь.

— Я казак в расцвете сил, а не малолеток какой! — упирался Семен.

— Думаешь, что рыжим да усатым гостинцев не подадут?

Последний довод оказался решающим.

Первый же хозяин одарил славельщиков горячими пирожками, кусками сахара и связкой сушеной рыбы. После этого Семен сам отнял у Олега мешок и объявил, что малолетки совершенно не умеют правильно принимать подношения.

Так мы прошли почти половину станицы.

Возле каждого дома останавливались, звезда поднималась выше, и ребятня заводила тропарь. Иногда к ним присоединялись хозяева. Где-то нас одаривали пирогами, где-то пряниками, сушеными ягодами, конфетами или медными монетками. Одна хозяйка вынесла здоровый кусок запеченного мяса, завернутый в чистую тряпицу.

Пройдя Кубанскую улицу, мы свернули к китайской слободке.

За прошедшие месяцы семь семейств заметно обжились. Возле фанз появились сараи и плетни, над крышами тянулся дым, вдоль утоптанных дорожек лежали аккуратно сложенные дрова.

Осенью эти люди всем миром вышли к станичному правлению и попросили российского подданства.

Теперь все семь семейств впервые встречали Рождество вместе со станицей, будучи уже православными.

Лешка Ли ожидал нас у крайней фанзы. Поверх синей куртки на груди у него висел медный крестик на шнурке. Рядом стояла его жена Мария. Она, видать, надела лучшую одежду, а голову покрыла темным платком, переняв этот обычай у казачек.

За ними собрались Николай Го, Василий Ван Цзу, Михаил Чен и остальные жители поселения. Дети жались к взрослым и с любопытством разглядывали рождественскую звезду. Взрослых и ребятишек вместе набралось больше двух десятков.

Олег поднял звезду выше.

Дети запели:

— Рождество Твое, Христе Боже наш…

Китайцы слушали внимательно. Кто-то уже успел выучить слова и подпевал на ломаном русском. Остальные крестились, поглядывая на Лешку и повторяя за ним движения. Некоторые пока путались: кто-то клал руку не на то плечо, кто-то запаздывал с поклоном.

Для них это Рождество было первым. Ничего, научатся.

Когда славление закончилось, Мария вынесла большое блюдо с горячими пельменями. Следом другие женщины принесли лепешки, тушеную свинину с грибами и несколько чашек густого темного соуса.

Семен сразу оживился.

— Вот это я понимаю, православный люд.

Лешка рассмеялся и протянул Рыжему пельмень.

— Бери, Семен. Мария готовить. Кабан, грибы, чеснок.

Семен проглотил его почти целиком, обжегся и принялся дышать ртом. Однако тут же выхватил из блюда второй.

Тем временем Василий Ван Цзу сказал что-то одному из молодых китайцев. Тот поставил на землю деревянную коробку и вытащил длинную связку маленьких трубочек, обернутых красной бумагой.

Я насторожился.

— Это еще что?

— Злые духи, — пояснил Алексей. — Василий говорит: большой праздник, плохой дух гнать надо.

— А молитвы вам для этого мало? — спросил я.

Лешка улыбнулся.

— Молитва хорошо, но хлопушки тоже хорошо.

Связку подвесили к длинному шесту. Молодой китаец поднес к фитилю лучину и сразу отскочил.

Первый хлопок прозвучал неожиданно громко.

Следом вся связка затрещала, будто разом выстрелили несколько ружей. Я пригнулся, рука сама легла на кобуру. Рыжий шарахнулся в сторону, выронил надкушенный пельмень и спрятался за поленницей.

А ребятишки завизжали от восторга.

Над двором поплыл дым, красные бумажные клочки рассыпались по снегу.

— Предупреждать надо! — заорал Семен, выглядывая из-за дров.

Василий широко улыбнулся и прикрыл ладонями уши.

Лешка перевел:

— Он предупреждал. Показал ведь, что уши закрывать надо.

— Я ж думал, он уши отморозил!

— Теперь злой дух ушел, — добавил Алексей, — вылезай Сима!

Дети тут же потребовали продолжения.

На треск из соседних дворов стали выходить казаки. Показался и Овсянников.

— Что здесь за пальба?

— Новые христиане нечистую силу гоняют, — объяснил я.

Глеб Маркелович посмотрел на дым, красные бумажки и довольных ребятишек.

— Хлопушки жгёте? Может, и вправду нечистая сила от границы отпрянет. А вот из ружей стрелять не сметь.

— А если черти хлопушек не испугаются? — спросил Олег.

Овсянников кивнул на Семена:

— Тогда Бирюкова пошлем. От него любая нечисть сбежит.

Все засмеялись. Даже китайцы, не разобравшие слов, подхватили общий смех. Рыжий наконец выбрался из-за поленницы. Мария протянула ему еще один пельмень.

— Вот, Сима. Этот не роняй.

К полудню Рождества по всей станице пахло пирогами. После долгого поста хозяйки словно решили за один день накормить всех домашних и гостей про запас, аж на год вперед.

Разговляться мы собрались в курене крестного.

Акулина Никитична распоряжалась рассадкой и следила, чтобы на столе всегда стояли полные блюда.

Степан Анисимович сидел во главе стола. Рядом устроились Денис Иванович Огородник и Овсянников. Пригласили бабу Серафиму, Сашу и Нюрку. Олег сновал между столом и печью, пока мать не усадила его на место. Татьянка уже сидела рядом и с важным видом следила за старшим братом.

Саша помогала Пелагее Александровне носить блюда. Нюрка занималась тем же, хотя подозрительно часто оказывалась возле той стороны стола, где сидел Рыжий.

Я устроился рядом с Сашей.

— Доедай, — сказала она, подкладывая мне мяса. — Весь исхудал.

— Куда уж больше?

— Вон, гляди, Семен не спрашивает, а ест.

— У Семена в брюхе, поди, отдельное хранилище имеется. Он как верблюд, может впрок есть.

Рыжий поднял голову:

— Я все слышу, так-то.

Саша улыбнулась и снова подвинула ко мне блюдо с мясом.

Разговор перескакивал с ледового побоища на китайские хлопушки, с хлопушек на артистов и недавнюю метель.

Олимпиада Васильевна вместе с гитаристом и Женей тоже собиралась в дорогу. Ей и без того предстояло явиться на рождественский прием в Хабаровке с опозданием, поэтому теперь все ждали, когда расчистят зимник.

Затем разговор неизбежно дошел до нашей свадьбы.

Крестный обратился ко мне:

— Как святки пройдут, отправишься к отцу Филарету. Пущай уж назначает день.

— Только не шибко спешите, — сказала Пелагея Александровна. — К свадьбе-то еще приготовиться надо.

— А когда готовиться? — спросила Саша. — У меня еще не все дошито.

— На святках за иглу не садись, не положено, — предупредила баба Серафима.

— Так мне только подол закончить…

Баба Серафима посмотрела на нее так, словно удивилась подобному незнанию.

— Кто на святках шьет, у того скотина слепнет.

Саша посмотрела на меня.

— Ты в такое веришь?

— Нет, но рисковать хозяйством перед свадьбой не след.

— Правильно говоришь, Андрюша, — одобрила баба Серафима.

Так начались святки.

Потянулась целая череда гостей, еды, песен и морозных вечеров. Казалось, Лончаково решило отоспаться и отгуляться за весь минувший год.

Без крайней нужды в праздники старались не работать. Женщины убрали прялки и шитье, приготовительный разряд освободили от учения. Даже охотники оставались в станице. Проливать кровь на святках считалось дурным делом.

Но совсем без работы не обходилось.

Печи сами себя не затопят, скотина церковных запретов не понимает: кормить и обихаживать ее надо каждый день. Караулы сменялись, разъезды выходили на реку.

Уже на второй день Рождества я заглянул в конюшню проведать Беркута. Следом появилась Саша.

— Попался.

— На чем?

— Работаешь.

— Так это не работа.

Я держал ведро, а Беркут пил, шевеля губами.

— А что?

— Уход за боевым товарищем.

Саша подошла ближе и протянула коню горбушку. Беркут осторожно взял угощение с ладони.

— Зимой без дела стоит, а ест как два быка.

— Не без дела. После ледяного купания ему тоже оклематься надо.

Она погладила Беркута по шее, а тот тихо фыркнул.

— После свадьбы его куда поставим? — спросила Саша. — Здесь оставишь?

— Сначала конюшню возле куреня надо справить. Так что пока здесь постоит.

— И сарай еще один нужен, и хлев, и дровник.

— Построим, Саша. Дай время.

К полудню зимник наконец расчистили.

Олимпиада Васильевна с гитаристом и Женей продолжили путь в Хабаровку. Провожала их почти вся станица. Овсянников выделил конвой до Венюково и подготовил бумагу, чтобы венюковские казаки приняли артистов под охрану и проводили дальше, до Казакевичевой. На почтовых станциях их должны были принимать и размещать без проволочек.

Певица обещала еще когда-нибудь завернуть в Лончаково, но по ее голосу было понятно: сама не знала, случится ли такое.

Женя перед отъездом долго жал Олегу руку и обещал написать новую песню. Потом полез в сани, устроился между матерью и гитаристом и все оглядывался на станицу, пока они не скрылись за поворотом.

К концу недели пришла весть от Ильки.

Из гасяна явился Сула, гольд-проводник. Он привез короткую записку, продиктованную другом.

Жар у побратима больше не поднимался, рана затягивалась хорошо. Пасса уже разрешал ему понемногу ходить по гасяну в сопровождении Анды. Илька поздравлял нас с праздником.

Новость эта была, пожалуй, лучшим подарком, полученным мной на Рождество.

Вечерами начинались игранчики. Молодежь собиралась то в большой горнице гостевого дома, то в куренях. Сашка Меренский играл на тальянке, и после первых же переливов под окнами собиралось много народу.

На одни такие посиделки ближе к ночи заявились ряженые.

Впереди шел медведь в вывернутом тулупе, за ним прыгала коза с деревянными рогами. Следом ковыляла горбатая старуха с берестяными зубами, а замыкал шествие черт с длинным красным языком.

Черт оказался чересчур высоким и широкоплечим.

— Моренченко, — сразу определил я.

— Почему Моренченко? — удивился тот из-под маски.

— Уж больно здоровый для уссурийского черта. Да и лампасы красные, кубанские небось!

— А может, я настоящий черт на государственной службе?

Коза заблеяла и попыталась забодать Овсянникова. Атаман терпеливо отвел рога рукой.

А вот когда ряженые разыграли станичный сход, Глебу Маркеловичу стало уже не до улыбки.

Медведь сел за стол, ударил деревянной ложкой и басом объявил:

— Порядку в станице нынче нет. Потому всех виноватых назначаю невиноватыми, а невиноватых пошлю снег чистить.

Черт, изображавший писаря, подал ему лист бумаги вверх ногами:

— Тут донесение, ваше благородие.

— От кого?

— От китайского императора. Жалуется, что казаки у него хунхузов без спросу бьют.

Народ загоготал.

Овсянников досмотрел представление до конца, затем поднялся.

— После праздников всю эту нечисть отправлю конюшни чистить.

— Так нельзя! — крикнул кто-то из ряженых.

— На святках работать грех!

— А вы не работать будете, а грехи отрабатывать.

Праздники катились своим чередом, и за игранчиками незаметно подошло первое января.

Утром на Новый год станичные мальчишки обсыпали меня овсом с ног до головы, посевали по углам куреня и звонко желали, чтобы наступивший год оказался куда богаче прежнего.

Я вытряхнул овес из-за воротника и задумался.

Наступил 1890 год.

В этом году должна состояться наша с Сашей свадьба. Илька, Бог даст, окончательно оправится от раны. Немало дел предстоит и по хозяйству в собственном курене.

А где-то за тысячи верст отсюда, в Петербурге, уже решают, как и когда начинать ту самую большую железную дорогу, которая однажды пройдет через весь наш край.

Скучать в 1890-м, похоже, не придется.

Глава 2. Телеграф с сеточкой

Крещенский сочельник вернул благочиние в станицу. После бесконечных застолий пришло время поститься. Ряженые поснимали маски, девки бросили гадать, а казаки вышли на Уссури готовить иордань.

Ожидали отца Филарета. В Козловской батюшка с утра отслужил положенное в сочельник и освятил воду. После полудня он выехал в Лончаково с сопровождением, чтобы наутро провести праздничную службу и освятить иордань на Уссури. Огородник мог вычитать в часовне положенные молитвы мирским чином, но освящать иордань права не имел. Потому станичники старались вовсю, чтобы к приезду отца Филарета все было готово.

Лед на реке схватился знатно, набрал толщину почти в аршин. Пешни отскакивали от него со звоном. Крестообразную прорубь рубили постепенно, тяжелые куски льда выбирали баграми и оттаскивали в сторону.

Моренченко с двумя кубанцами вырезал из большой глыбы ледяной крест. По кубанскому обычаю его облили свекольным квасом, и прозрачные грани окрасились в красный цвет. Возле проруби поставили ограждение, настелили солому. Из жердей сколотили лестницу с боковыми перилами и укрепили у края, чтобы течение не утащило купающихся под лед, как недавно случилось со мной. На берегу сложили большой костер для обогрева.

Работали почти до темноты. Я тоже долбил лед пешней. Когда очередной удар наконец пробил его насквозь, на меня накатило.

Я словно снова увидел Беркута, несущегося к промоине. Лед над головой, стремительно тяжелеющий полушубок, огонь в груди. Пальцы, царапающие торос, и течение, подхватившее меня.

— Андрюха.

Саня стоял рядом, опираясь на пешню.

— Чего?

— Не полезешь завтра — никто слова не скажет.

— Полезу.

— После того, что случилось, я бы на твоем месте к реке до самой весны не подходил.

— Потому и полезу.

Саня посмотрел на темную воду, потом на меня.

— И то верно. Чтобы страх победить, надо ему в глаза глянуть.

О приезде отца Филарета сообщили, когда мы уже возвращались с реки. Кошева подошла к Лончаково в темноте.

Отец Филарет выбрался из саней, отряхнул снег с рясы и перекрестился.

— Слава Богу, поспели. Дорога после метели больно худая.

Овсянников встречал его на крыльце вместе с Огородником.

— Принимайте Лончаково, батюшка. В часовне натопили, иордань приготовили.

— Спаси Христос за старания.

— Так это вся наша молодежь нынче расстаралась.

Отец Филарет посмотрел в нашу с Моренченко сторону и благословил.

Ночевать батюшку определили в гостевом доме. Двоих сопровождавших его казаков разместили там же, остальные разошлись по родне.

Утром шестого января у часовни собралась вся станица.

Отец Филарет начал праздничную службу еще до рассвета. В небольшой часовне едва хватило места. Мужчины стояли справа, женщины слева, дети теснились впереди. Кто не поместился, остался на крыльце.

Огородник стоял в первом ряду вместе с Овсянниковым и крестным. Сегодня он уже не вел молитвы, а отвечал отцу Филарету вместе со всеми. Часовенный служитель Филипп помогал батюшке, подавал книги и начинал песнопения.

После службы двинулись крестным ходом к Уссури.

Впереди несли крест, хоругвь и икону Богоявления. Следом шел отец Филарет в облачении, рядом часовенный служитель. За ними двигались Овсянников, Степан Анисимович и станичные старики.

Дениса Ивановича посадили в сани. Сам он противился до последнего, но крестный настоял.

— До часовни сам дошел и до реки доберусь, — сердился Огородник.

Часовенный колокол звонил вслед крестному ходу. Удары далеко разносились над замерзшей рекой.

На льду люди окружили прорубь широким полукругом. У противоположного берега виднелись китайские солдаты. Они с интересом наблюдали за нами издалека.

Рядом со станичниками стояли семь китайских семейств. Для них это Крещение тоже было первым, как и минувшее Рождество.

Отец Филарет остановился у иордани. Перед ним установили аналой с крестом и Евангелием. Филипп зажег свечи, но ветер тут же пригнул огоньки, едва не погасив их.

Над прорубью поднимался пар.

Сначала отец Филарет прочел положенное из пророка Исайи и апостольское послание, затем Евангелие о крещении Христа в Иордане.

Мороз щипал лица, пар от дыхания клубился над толпой.

После чтений отец Филарет приступил к Великому освящению воды. Филипп держал книгу. Огородник склонил голову, а Овсянников с крестным следили, чтобы станичники не теснились к открытой воде.

Отец Филарет благословил иордань и трижды погрузил крест в прорубь.

— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…

Люди подхватили тропарь.

Когда крест в третий раз коснулся воды, Овсянников поднял руку.

На берегу грянул первый залп.

Затем второй.

Третий прокатился над рекой до самого китайского берега. Солдаты на той стороне оживились.

— Теперь вся нечисть до Пекина пятками сверкать будет, — сказал Рыжий.

Лешка перевел его слова своим. Василий Ван Цзу ответил что-то, вызвав у китайцев дружный смех.

— Что говорит? — спросил Семен.

— Говорит, русский черт побежит. Китайский умнее, он будет в сопках прятаться.

После освящения отец Филарет окропил собравшихся крещенской водой. Люди потянулись к иордани с кувшинами и ведрами. Эту воду собирались хранить весь год, окроплять ею курени, конюшни и скотину.

Отец Филарет отдельно благословил семь новокрещеных китайских семейств. Лешка переводил его слова тем, кто пока плохо понимал по-русски.

Постепенно большая часть станичников отправилась обратно. Батюшке предстояло отогреться, поесть и к полудню снова выехать в Козловскую. До темноты надо было добраться.

У иордани остались молодые казаки, те, кто рядился на Святках, да любопытные.

Отец Филарет задержался ненадолго. Он прекрасно знал, что молодежь собирается купаться, но к проруби никого не звал.

— Вода освящена не затем, чтобы удалью друг перед другом хвалиться. Кто здоровьем слаб или сомневается, пусть не лезет. Холодной водой грехи не смываются, для того покаяние существует.

— А тем, кто чертями рядился? — спросил Меренский.

— Прежде всего головой думать положено! Это всех касается!

Народ засмеялся, а Моренченко уже сбрасывал полушубок, сапоги и рубаху. Несколько мгновений он переминался на соломе, покрываясь гусиной кожей.

— Давай! — подбодрил его Меренский, — чертей рядил, теперь грехи смывай!

— Сначала свои посчитай!

Моренченко спустился по деревянной лесенке и окунулся. Вынырнул с округлившимися глазами.

— У-у-у, братцы! А она теплая! Вода-то! — просипел он, размашисто крестясь.

— Врешь, супостат! — добродушно загудели в толпе.

Следом полезли еще двое.

Потом Рыжий быстро разделся и встал рядом со мной.

— Не передумал?

— Нет.

— Ну, смотри.

Он спустился по сходням. После первого погружения вынырнул, шумно выдохнул и перекрестился. После второго зажмурился, клацая зубами, снова перекрестился. В третий раз ушел под воду с головой, выскочил и мигом взлетел наверх, едва не сбив Саню.

К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.

Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.

— Тебе мало было?

— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.

Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.

Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.

Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.

Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.

Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.

— Живой, Андрюха? — спросил он.

— Похоже на то.

Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.

Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.

Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.

— Окунулся?

— Окунулся, батюшка.

Я переглянулся с Сашей.

— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый...

— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.

— Мы с Александрой хотели после Крещения венчаться.

Отец Филарет посмотрел сначала на меня, потом на Сашу.

— Согласна, Александра?

— Согласна, батюшка.

— Добровольно? Не торопит никто?

Саша покосилась на меня, в глазах мелькнула лукавинка.

— Андрей торопит. Но я и сама откладывать не хочу.

— Добре, это другое дело.

Батюшка задумался, перебирая что-то в памяти.

— Назначить день я обещал, да только не здесь это делается. Завтра, в первый день мясоеда, венчать вас не стану: и вам, и родным приготовиться надо. Да и мне в Козловскую возвращаться.

Он заглянул мне в глаза.

— Приедешь ко мне в приход в первые дни после праздника, Андрей. Сам приезжай, девицу в морозы лишний раз мотать незачем. Мне надо книги поднять, тетрадь записей посмотреть. Мясоед короткий, а со всех станиц женихи пойдут. У меня еще выезды по выселкам расписаны. В Козловской посмотрим, свободный день для вас выберу. Тогда и привезешь Александру на исповедь да брачный обыск подписать. Долго тянуть не стану, обещание свое помню.

— До Масленицы успеем?

— Успеете. Спаси вас Господи. С праздником Богоявления, дети мои. И с Рождеством Христовым.

— С праздником, батюшка, — отозвались мы с Сашей в один голос.

Отец Филарет перекрестил нас. Мы поочередно приложились к его ладони.

Через час отец Филарет сел в кошеву. Овсянников распорядился дать свежую пару лошадей, чтобы до темноты добраться до Козловской. На прощание батюшка еще раз благословил собравшихся. Полозья заскрипели по снегу, сопровождение верхами двинулось следом.

Следующий день пришелся на воскресенье. Люди снова собрались в часовне, потом ходили друг к другу в гости, обсуждали предстоящие дела и понемногу возвращались к обычной жизни.

А в понедельник, восьмого января, станица окончательно вернулась к будням. С самого утра я сидел в правлении и передавал Парамону бумаги, скопившиеся за время его отсутствия.

Мы как раз разобрались с последним журналом. Я вышел на крыльцо и увидел, как на площадь въезжают широкие сани, запряженные парой лошадей. В них лежал длинный груз, укрытый плотной тканью и туго перетянутый веревками.

Возница натянул вожжи, а из саней выбрался дядька.

— Здорово бывали, Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым!

— Слава Богу, Андрей. И тебя с праздником!

Мы обнялись. Дядя хлопнул меня по плечу, потом отстранился и внимательно осмотрел.

— Цел?

— Почти. Ноги и руки на месте, — пожал я плечами.

— Мне уж доложили, как ты опять отличился. Овсянников пишет, от Эпова бумага пришла. Куда ни глянь, всюду один Абиссинец.

— Ну не один же я там был, в самом-то деле.

— Да знаю, знаю. Потом все расскажешь подробно, — улыбнулся он.

Я посмотрел на сани. Под плотной тканью угадывались прямые металлические части. С одного края торчало что-то округлое и блестящее.

— Опять телеграф?

— Для кого-то, может, и телеграф, — подмигнул он, — но об этом после, Андрей.

Больше он ничего не объяснил. Из правления вышел Овсянников.

— Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым! Какими судьбами?

— С праздником, Глеб Маркелович, — дядя крепко пожал атаману руку.

— Судьбами торговыми. Зайду? Или на морозе разговоры разговаривать станем?

В кабинете атамана дядя снял полушубок, отогрел руки возле печи и выложил на стол толстую тетрадь, несколько бумаг и карту. Позвали крестного. Степан Анисимович пришел через четверть часа.

Едва переступив порог, он шагнул к дяде с улыбкой.

— Здорово был, Аркадий! С праздниками тебя!

— Слава Богу, и тебя, Степан. — Дядя поднялся, и они крепко обнялись.

— Ну, давайте присядем. Дело привез государственной важности, обсудить надо много чего.

Я устроился у края стола с пером и чистой бумагой. Парамон, которому и без того хватало накопившейся писанины, собрал свою кипу и вскоре ушел в соседний кабинет.

Дядя развернул карту.

— Иду от Хабаровки до Владивостока по станицам. Собираю сведения по рабочим лошадям: сколько имеется, сколько годных, сколько старых, сколько недостает дворам.

— Для чего? — спросил Овсянников.

— Ведем переговоры с китайскими конеторговцами. Они обещают собрать партию монголок в Маньчжурии и свести к границе. Лошадки крепкие, выносливые. Под сани, телегу, соху. Неказистые, конечно, зато на подножном корму не пропадут и морозов не боятся.

— А цена какая будет?

— При табунной покупке говорят по двадцать пять рублей за голову. Но это без перегона, кормов, пошлины и возможного падежа. С доставкой выйдет подороже. Во сколько точно, пока не скажу.

Степан Анисимович нахмурился.

— Двадцать пять рублей тоже деньги немалые.

— А без лошади весной и вовсе никак. Не купите сейчас, больше потеряете, — возразил дядя. — Кубанцы ваши почти без рабочего скота сидят. У иных одна лошадь и под седло, и под соху, и в подводу. За два года так и загнать можно, а после хоть сами в оглобли становитесь.

— Это верно, — признал крестный.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем по карте.

— Часть партии станичное общество может приобрести в общее владение. Поставить в конюшню при правлении: под почту, пожарный обоз, казенные перевозки. Остальных распределить по дворам. Если желающих будет больше, чем голов, придется тянуть жребий.

— Опять жребий, — проворчал Степан Анисимович.

— А как иначе?

— Можно по нужде.

— Тогда каждый будет голосить, что его нужда самая большая. Сам знаешь.

Овсянников постучал пальцами по столу.

— Что-то вы недоговариваете, Аркадий Игнатьевич. Просто так подобную закупку затевать бы не стали.

Дядя взглянул на закрытую дверь.

— И то верно... — он обвел атамана и крестного взглядом. — Пока решение окончательно не принято, потому это только между нами.

Овсянников с крестным кивнули.

— В Хабаровке хотят пеший полубатальон в конный дивизион на три сотни шашек перевести.

— Неужто решили все войско на коней посадить? — присвистнул Степан Анисимович.

— Строевую часть, вроде как, — поправил дядя. — В мирное время, скорее всего, одна сотня будет на службе. А как окончательно решат, пока не знаю. Но если положение утвердят, летом потребуется строевой ремонт. И хозяйственных лошадей понадобится больше: обозы, фураж, перевозки.

— Значит, эти монголки тоже пойдут в сотни?

— Конечно нет. Они под телегу, сани и соху. Для дивизиона летом пойдет отдельный строевой ремонт. Там уже возраст, рост, здоровье и приемка по военному ведомству. Порядок распределения назначат отдельно.

Овсянников кивнул.

— Что от нас требуется?

— Подворная перепись. Сколько лошадей имеется, какие по возрасту и годности. Сколько голов нужно двору. Кто готов платить сразу, кому потребуется рассрочка. Отдельно посчитайте станичные нужды.

— Андрей, записывай, — приказал Овсянников. — Десятникам обойти подворья и к завтрашнему представить предварительные сведения. Полную ведомость составим после.

Я обмакнул перо в чернильницу.

— Хотя чего тянуть... Погоди, — остановил меня Глеб Маркелович.

Он вызвал дежурного и велел немедля собрать десятников. Обход начать сегодня, первые сведения принести к вечеру.

Тянуть и впрямь не пришлось. Новость разлетелась по Лончаково быстро.

— Мне две головы запишите, — первым в правление явился запыхавшийся Сашка Моренченко.

— Зачем тебе две-то?

— Так одну под плуг, другую под телегу.

— А сейчас у тебя сколько?

— Одна.

— Тогда на кой тебе две?

Моренченко посмотрел на меня с укоризной.

— Новую лошадь еще объездить надо, Андрей. А пока объездишь, старую загонять никак нельзя. И потом, вдвоем им веселее.

Дядя, сидевший у окна, поднял голову.

— А третья им для разговору не потребуется, чтобы не скучали?

Моренченко не смутился.

— Если по сходной цене, можно и третью взять!

Следом пришел Меренский. Тот заранее приготовил список.

— Одного мерина, одну кобылу и жеребца.

Овсянников взял бумагу.

— Ты чего, конный полк, что ли, на своем базу собрать хочешь?

— Ну дык мне для хозяйства нужно.

— А хозяйство-то у тебя на три лошади имеется? Или, может, детей семеро по лавкам?

— Будут лошади — так сразу и заведу.

За Меренским в сени набилось еще человек десять. Всем хотелось знать:

— Будет ли опять жребий?

— Кому первому дадут?

— Можно ли выбрать масть?

— Будут ли кобылы жеребыми?

— Возьмут ли старую лошадь в зачет?

— Почему нельзя дать каждому двору хотя бы по одной?

Рыжий протиснулся к столу и положил передо мной заявку.

— Мне две.

— Да ёк-макарек! — хлопнул по столу Овсянников. — И этот туда же! А чего не восемь, Бирюков, стесняюсь спросить?

— Не стесняйтесь, спрашивайте, Глеб Маркелович. — Сема состроил придурковатую рожу. — А восемь-то я как, по-вашему, прокормлю? Там же одного сена косить не перекосить!

— Ну вот куда тебе, Бирюков, еще две лошади?

— Так нам, кубанцам, нужнее. У нас хозяйство почитай молодое, подымать надо!

— Какое у тебя хозяйство, куда ставить-то есть?

— Будет, дайте срок, все будет!

— Вы где такие хитрокручёные, кубанцы, беретесь? — спросил дядя. — Может, Глеб Маркелович, у тебя тут в Лончаково поветрие какое избирательно по улицам проходит?

Овсянников только рукой махнул.

Степан Анисимович пытался навести порядок, но его никто не слушал. В сени прибывали все новые желающие. Один просил непременно смирную кобылу, чтобы жена могла управиться. Второй соглашался на любую, лишь бы не рыжую. Третий хотел вороного мерина.

— Для сохи тебе, Игнат, не все ли равно? — спросил я.

— Это как поглядеть, Андрей. Рыжие больно норовистые, я-то давно приметил.

Семен медленно повернул голову к нему.

— Это ты сейчас так намекаешь?

Но Игнат сделал вид, будто не расслышал Бирюкова в общем шуме.

Через час заявок набралось так много, что, поди, во всем Китае столько голов не сыщется.

— Нет, господа. Вам не партия лошадей нужна. Вам проще свой конный завод в Лончаково завести.

— Так мы давно просим, — подал голос Албазов.

В комнате стало тише.

Дядя посмотрел на него.

— Чего просите?

— Табун свой завести. Выпасы у нас добрые имеются. Стариков хватает, кто в лошадях добре понимает. И присмотрят, и молодежь подучат.

— А еще китайское поселение рядом, семь семейств. Мужиков там достаточно, и с лошадьми многие управляться умеют. Если сами согласятся, табунщиков среди них найдем. Зимовье поставим, маточных кобыл возьмем. Своих жеребят поднимем.

— Наймем, а не приставим, — поправил Овсянников. — Они при станице жить собираются, а не батраками за харчи горбатиться.

— Так я про найм и говорю, за плату, конечно.

— А корм?

— Заготовим.

— Старший табунщик?

— Найдем.

— Деньги?

Албазов задумался.

— Ну, попробуем всем обществом собрать. Дело-то верное.

— Мысль интересная. — Овсянников поднялся и прошелся по кабинету.

— Глеб Маркелович, — начал Степан Анисимович, — конный завод дело нешуточное.

— Потому и нужно обдумать, а не отмахиваться. Если железную дорогу все же начнут строить, перевозок станет втрое больше. Пока рельсы положат, каждый пуд припасов к изыскателям, рабочим и на склады все равно повезут на лошадях. А нам и без дороги той своих не хватает.

Он повернулся к крестному.

— Степан Анисимович, посчитайте выпас, людей, зимний прокорм, постройки. Прикинем, станичной казной потянем такую затею или сколько нам не хватает для нее.

— Разумно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Если надумаете всерьез, добавьте в заявку маточных кобыл. Только сразу решите, чем платить станете. Деньги немалые.

— Разберемся, — сказал Овсянников.

— Разберитесь, а то мне поручили еще половину края с этими списками проехать.

К вечеру толпа наконец начала расходиться.

Я свел предварительные заявки в одну ведомость. Число вышло настолько внушительным, что дядя снова надел очки и пересчитал итог.

Беркут был прекрасным строевым жеребцом. Таскать на нем дрова или впрягать в соху было бы преступлением. У Саши имелась старая кобылка, но для хозяйства этого маловато.

Я вписал одного крепкого рабочего мерина.

— Почему мерина? — улыбнулся дядя.

— Мерин спокойнее, покладистее будет. И в телегу, и под соху.

Аркадий Игнатьевич согласно хмыкнул и закрыл толстую тетрадь.

— Ладно, дельно вроде. Все, на сегодня хватит. — Дядя повернулся к атаману.

— Ну что, Глеб Маркелович, дела на сегодня справили. Пора и честь знать.

— Добре, Аркадий Игнатьевич. Насчет жилья я уже распорядился. В гостевом доме для вас лучшую комнату истопили. С дороги отдохнете как следует. Конюхам велел ваших лошадей накормить и укрыть.

— Вот спасибо, Глеб Маркелович, уважил.

Дядя крепко пожал атаману руку.

Мы вышли из правления. Снег под сапогами поскрипывал. Возница дяди уже ждал у коней, похлопывая рукавицей о рукавицу. Овсянников козырнул нам на прощание и зашагал к своему дому.

Аркадий Игнатьевич поправил воротник полушубка.

— Ну, Андрей, показывай свой курень.

— Сейчас?

— А когда еще? Завтра утром дальше по станицам уеду, времени в обрез.

— Пойдемте.

Дядя посмотрел на крестного.

— Степан, а ну давай со мной в сани! Чего снег месить пешком?

— Так курень Андрея через две улицы всего, — улыбнулся крестный.

— А хоть бы и через одну! Садись давай, прокачу тебя с ветерком.

Дядя устроился в розвальнях и махнул мне рукой.

— А ты, Андрей, за невестой ступай. Чай, она в хозяйственных делах больше тебя смыслит. Пусть расскажет, что у вас тут будет и чего недостает.

Сашу я нашел у бабы Серафимы. Она вместе с Нюркой разбирала шитье, отложенное на Святки.

— Собирайся, — сказал я.

Саша насторожилась.

— Куда еще?

— Дядя курень смотреть хочет.

— Сейчас что ли?

— Сейчас. Пойдем, Саша.

— А предупредить раньше нельзя было?

— Дык я и сам не знал.

Она торопливо поправила волосы, накинула бекешу, и мы поспешили к нашему дому.

Когда подошли к куреню, розвальни уже стояли у крыльца. Лошади дышали паром, возница ослабил подпруги и прикрыл им спины попонами.

Аркадий Игнатьевич с крестным ожидали на крыльце.

— Здорово дневала, Александра.

— Слава Богу, Аркадий Игнатьевич. Какими судьбами в наши края?

— Да вот, заехал по случаю племянника с невесткой навестить. Так что приглашай, хозяйка. Казак в курене только ночует, а хозяйство всегда на казачке держится.

Саша смутилась, но дверь открыла сама.

Аркадий Игнатьевич медленно прошелся по горнице. Проверил окно, приложил ладонь к стене, заглянул за печь, постучал каблуком по половицам.

— Справно, гожий курень!

Крестный довольно расправил усы.

— Я говорил, хороший курень получился.

— Добрый, сам вижу!

Дядя остановился посреди комнаты и оглядел пустые стены.

— Да-а, негусто, Андрей.

Он повернулся к двери.

— Пойдемте, заносить станем.

Я посмотрел на него.

— Что заносить-то?

— Так тот самый телеграф, племяш, — рассмеялся он, — какая же жизнь нынче без телеграфа-то.

С розвальней сняли веревки, возница откинул укрывающую ткань. Под ней лежали длинные свертки, обмотанные рогожей и промасленной бумагой, между ними была набита солома. С одного края действительно торчала круглая латунная шишка.

Возница первым взял длинную железную перекладину. Мы с крестным понесли две большие детали, обернутые промасленной бумагой. Аркадий Игнатьевич забрал свернутую проволочную сетку и небольшой ящик.

В горнице распаковали груз.

Тут и обнаружились окрашенные темной краской железные детали. На спинках шел простой ажурный узор. Четыре стойки венчали начищенные латунные шишки. Отдельно лежали продольные перекладины и туго свернутая пружинная сетка.

— Кровать, что ли?

— Она самая.

Аркадий Игнатьевич похлопал ладонью по металлу.

— Из Хабаровки вез. Варшавская работа. Разборная, с пружинной сеткой. Теперь в хороших домах такие ставят.

Саша осторожно провела пальцами по холодной латуни.

— Аркадий Игнатьевич, да зачем же такое дорогое-то?

— Затем, Александра, что племянник у меня взрослый. Хочется уже ваших ребятишек понянчить, так сказать внучатых племянников. Знаю, до венца свадебные подарки делать не полагается. Потому считайте, что это не подарок, а предсвадебное имущество, переданное на хранение. После венчания подарю как положено.

Он протянул мне мешочек с болтами и гайками.

— Ну что ж, давайте собирать.

Продольные перекладины вошли в пазы, сетку пришлось растягивать втроем. Последнюю латунную шишку я накрутил сам.

Саша задержалась у кровати, еще раз провела ладонью по спинке.

— Нравится? — спросил я.

— Красивая какая.

— Тогда оставляем.

— А ты хотел назад в Хабаровку отдать?

— Ну, если бы не понравилась.

— Да как такая красота не понравится?

— Саша, — обратился Степан Анисимович. — Мы вот кое-что с Пелагеей для тебя в подарок придумали, да без твоего совета не определимся никак. Пойдем-ка во двор. Надо знать, как ты хозяйство разместить хочешь. Пусть Аркадий с Андреем пока с кроватью разбираются.

Крестный вышел во двор, Саша поспешила следом.

— Да, дядя, телеграф ты, конечно, знатный раздобыл! Благодарствую! — положил я руку на латунную шишку.

— Вот и будешь на нем морзянку отстукивать, но только после свадьбы, Андрюха, — хлопнул он меня по плечу и расхохотался.

— Ай, — махнул я рукой и сам засмеялся, слегка правда покраснев при этом.

Когда мы отсмеялись дядя подошел к окну и посмотрел на улицу, а потом повернулся ко мне.

— Ну что, Абиссинец, отгулял Святки?

По тому, как он это произнес, я сразу понял, что разговор о кроватях и лошадях закончился.

— Что-то стряслось опять?

— Завтра со мной в Козловскую пойдешь.

Дядя взял со стола перчатки и помолчав добавил, — для вашей группы новое дело имеется.

Глава 3. Дайте две

Больше дядька ничего не объяснил. Сказал лишь, что утром сперва зайдем к Овсянникову, а остальное расскажет по дороге.

Вернулись Саша со Степаном Анисимовичем. Крёстный стряхнул снег с сапог, обошел обе комнаты, заглянул за печь и зачем-то принялся шагами мерить простенок возле окна. Саша ходила следом и кивала, будто они уже о чем-то сговорились.

— Стол сюда не ставьте, — распорядился крестный. — Свет загораживать будет. Лучше к той стене.

— Туда и хотели, — сказала Саша.

— Вот туда и ставьте. Андрей все одно за столом только ест. Для того много свету не требуется.

— Благодарствую, крестный, — отозвался я и улыбнулся. — Сразу видно, как обо мне заботитесь.

— А то. Кто о тебе еще позаботится? — Крестный хлопнул меня по плечу. — Только недолго осталось. Скоро под венцом постоишь, у Саши новая забота появится, а ко мне будешь чаи гонять приходить.

Степан Анисимович снова вышел во двор. Прошел вдоль стены, потыкал сапогом снег у заплота и задержался возле пустого места между куренем и будущей конюшней.

— Сарай тут тесно встанет, — сказал я. — Лучше дровник дальше отнести.

— Дровник дальше и будет.

— А здесь что?

— После свадьбы и расскажу, — улыбнулся он.

Крестный еще раз оглядел двор, заметил, что весной надо отвести воду от заднего угла, и объявил: на сегодня хватит. Аркадий Игнатьевич попрощался с Сашей, после чего они со Степаном Анисимовичем сели в сани и уехали к Кравцовым.

Мороз к ночи окреп. Снег под ногами скрипел, ветер гнал вдоль улицы поземку. Я взял Сашу под руку и пошел с наветренной стороны.

— Что вы там с крестным во дворе высматривали? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Степан Анисимович просил пока тебе не говорить.

— Уже поздно. Все равно допытываться стану.

— Они с Пелагеей Александровной хотят подарить нам хороший столярный инструмент, чтобы по соседям не собирать. И настоящий верстак.

Я даже остановился.

— Верстак?

— Да. Потому он и смотрел, где мастерскую поставить. Говорит, нечего добрый инструмент в общем сарае держать, сырость быстро съест.

Подарок и вправду был серьезный. Хороший рубанок стоил денег, набор стамесок тоже, а верстак с винтами имелся далеко не у каждого. В хозяйстве такая вещь без дела не останется: ульи, рамы, телега, всякая починка. Меньше придется бегать к мастерам по каждой мелочи.

Радость тут же обросла расходами. Под мастерскую нужен отдельный сухой сарай: лес, мох, тес на крышу, кирпич для маленькой печурки. Окно лучше широкое, со стороны двора. Материал можно держать под навесом у глухой стены.

— Ты чего задумался? — спросила Саша.

— Прикидываю, сколько бревен понадобится.

— Вот зря сказала. К весне ты полтайги вырубишь.

— Зато весной не придется думать, а сразу можно строиться.

Саша тихо рассмеялась. Возле калитки бабы Серафимы мы задержались. Я сказал, что завтра по служебным делам еду в Козловскую, и пообещал вернуться поскорее. Она не расспрашивала, только поправила мне ворот полушубка.

— К отцу Филарету не забудь зайти.

— За этим в том числе и еду.

— А верстак с инструментом и вправду подарок хороший, Андрей. — Саша лукаво улыбнулась и скрылась в сенях.

Когда я пришел к Кравцовым, дядька уже сидел за столом с кружкой чая и наворачивал блины с медом.

— Аркадий, — начал Степан Анисимович, усаживаясь напротив, — а такие кровати ты только молодым справить можешь?

— Почему же? — улыбнулся дядька.

— Ну, коли так, может, и мне бы через своих торговцев отправил с оказией? Наша уже поскрипывает да рассыхается. Думал новую сладить, а тут глянул и захотелося.

Пелагея Александровна, ставившая на стол круглик с рыбой, посмотрела на мужа.

— Я говорила: не плюхайся на нее, как медведь на колоду. Тут любая кровать заскрипит.

— Так я к тому и веду. Железная-то меня уж точно выдержит.

Аркадий Игнатьевич погладил усы.

— Узнаю, может, в Варшаве делают особые кровати, способные выдержать самого Степана Анисимовича Кравцова.

— А коли с Варшавы не получится?

— Закажем на мостостроительном заводе. С заклепками и двумя подпорками посередине.

Я рассмеялся. Пелагея Александровна прикрыла рот ладонью. Даже Акулина Никитична, дремавшая у печи, открыла глаза.

— Чего гогочете на ночь глядя?

— Аркадий Степану мост в спальню ставить надумал, — пояснила тетка Поля.

— Пущай ставит. Лишь бы пол не провалился.

На том разговор о кроватях и закончился. Повечеряли, еще немного посидели за чаем. Потом Аркадий Игнатьевич ушел в гостевой дом.

Утром Степан Анисимович поднял меня затемно. Позавтракали вчерашней снедью, а с рассветом направились в станичное правление.

Дядька ждал на крыльце. Мы поздоровались и вошли в кабинет Глеба Маркеловича. Парамон растапливал печь, Овсянников уже просматривал составленную мною ведомость по лошадям.

— Здорово ночевали, — сказал он. — Что-то вы рано.

— Слава Богу, — ответил дядя. — Просьба имеется, Глеб Маркелович. Отпустите Андрея со мной в Козловскую на два дня.

Овсянников перевел взгляд с меня на Аркадия Игнатьевича.

— Для чего?

— Лончаковские заявки надо свести с козловскими и перепроверить. Ваш писарь по дворам не ходил, а Андрей ходил, людей знает и список составлял. В Козловской тоже не все ясно: где хозяину рабочий мерин нужен, а где под видом нужды свой табун завести удумал. Андрей поможет тамошнему писарю, а обратно привезет бумаги от Эпова.

Глеб Маркелович перевернул несколько листов.

— Так-то можно было Парамона послать.

Парамон, услышав свое имя, высунулся из-за двери и замер с охапкой дров.

— Можно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Только Парамон в осмотре дворов не участвовал.

— К тому же мне к отцу Филарету надо, Глеб Маркелович. О дате венчания справиться.

Овсянников отложил ведомость.

— Это верно. Два дня, Громов. Завтра к ночи чтобы был в станице. Если Петр Петрович передаст бумаги, примешь под расписку и доставишь лично. И по дороге гляди ни во что не вляпайся, а то у тебя не заржавеет.

— Слушаюсь, Глеб Маркелович, — вытянулся я и улыбнулся.

— Парамон, запиши Громова в отлучку по служебной надобности.

Писарь положил дрова у печи и потянулся к журналу.

Уже на крыльце дядя задержался, натягивая перчатки.

— Лошади и отец Филарет — причины настоящие, Андрей, — негромко сказал он. — Только совсем не единственные.

— Да уж догадался, дядя. Не глупее других.

— Добре, об остальном в дороге поговорим.

На площади нас ждали сани. Возница проверял упряжь и подтягивал ремень.

Рыжий появился как раз в тот миг, когда я устраивался в них.

— Это куда ты собрался? — спросил он вместо приветствия.

— В Козловскую.

— Надолго?

— Дня на два.

Семен заглянул в сани, посмотрел на дядин саквояж и молчаливого возницу, потом перевел взгляд на самого Аркадия Игнатьевича, говорившего с крестным у крыльца.

— И чего там делать станете?

— Дяде с бумагами помогу. К отцу Филарету зайду, день венчания узнаю. Заодно с лошадьми закончим.

Он обошел сани, будто с другой стороны надеялся найти настоящую причину поездки.

— А меня отчего не берете? — Он вопросительно приподнял бровь.

— А ты в станичных бумагах по лошадям разбираешься или с Филаретом насчет моего венчания погуторить собираешься?

— Ох, чует мое сердце, что лошадки эти нам боком вылезут.

— Ладно тебе, Сема. Скоро вернусь. Чай, не на войну собрался. Не скучай тут!

— Угу, с тобой, Андрюха, не соскучишься!

Дядя вернулся, устроился в санях, и мы тронулись. Семен постоял, глядя нам вслед, потом повернулся к правлению.

За последними куренями ветер чувствовался сильнее. Полозья легко шли по накатанному зимнику, двойка держала ровную рысь, над лошадиными спинами клубился пар. Возница сидел впереди, спрятав нижнюю половину лица в воротник, и будто вовсе не слушал нас.

Аркадий Игнатьевич дождался, пока станица скроется за поворотом.

— Савина взять не удалось, — сказал он.

— Ушел?

— Похоже, так. Наш берег хорошо прочесали: постоялые дворы, линейные избушки, людей при телеграфе и тех, кто мог дать ему лошадей. Самого не нашли. Скорее всего, перебрался на китайский берег.

— Следы какие были?

— Людей, связанных с ним, видели за Казакевичевой. Только не его самого. Возле Хабаровки взяли еще двоих подставных телеграфистов. Бумаги с виду исправные, инструмент казенного образца, на любой вопрос ответ заготовлен.

— Под таких же линейщиков, как Голубев с Рябовым, косили?

— Именно. Только эти оказались липовыми и до линии добраться не успели.

Дядя помолчал, глядя на снежную дорогу.

— Показания мало отличаются от рассказа Мочуллы. Каждый знает свой участок, ближайшую задачу и одного связного. Получил условный знак, сделал дело, передал дальше. Кто сидит наверху и сколько всего звеньев, исполнителям не говорят.

— Савин ими командовал?

— Это пока неизвестно.

— А Руднев?

— И это тоже не выяснили.

Возница придержал лошадей, пропуская встречные сани. Мы разошлись на узком месте. Мужик на облучке поздоровался, дядя ответил и замолчал, пока колокольчик не стих вдали.

— Теперь главное, — продолжил он. — Часть подготовленных людей отправляют во Владивосток. Начнем разбирать сеть Руднева на Миллионке.

Я невольно посмотрел на возницу. Тот сидел все так же спокойно. Если и услышал название, вида не подал.

— Кто едет?

— На встрече узнаешь. Соберут несколько небольших групп. Возможно, будет Шлыков, увидишь кого-нибудь из лагеря. Каждой дадут свой участок.

— А во Владивосток как попадем?

— Для станицы вас вызовут на награждение: за золотой обоз и за то, что остановили бойню на границе. Бумага придет в Козловское окружное правление. К нашему приезду Эпов должен получить пакет на имя Овсянникова. Ты его заберешь и привезешь в Лончаково.

— А там Овсянников официально отпустит нас с Рыжим?

— Именно.

— Слишком уж складно бумага поспела.

Дядя едва заметно улыбнулся.

— Пришлось ускорить и ноги ей приделать, дабы не пылилась.

— Значит, после возвращения сразу во Владивосток?

— Верно. Получите распоряжение Овсянникова и сразу туда.

Я снова покосился на возницу. Тайная сеть, Савин, Миллионка, подложные телеграфисты. Аркадий Игнатьевич говорил обо всем спокойно, словно постороннего в санях не было.

— Дядя, а возница твой часом не глухой? — спросил я негромко.

— Покамест на слух не жалуюсь, — тот повернул голову назад.

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— Пора вас познакомить. Матвей Савельевич Рогов. Давно у меня на службе. Возить молчаливого купца и его сундуки удобно для прикрытия.

Матвей Савельевич перехватил вожжи левой рукой и протянул мне правую через плечо.

— Здорово был, Андрей Васильевич.

— Слава Богу, Матвей Савельевич.

— Во Владивостоке Матвей будет вашим связным и проводником, а если понадобится, третьим человеком в группе. Морозов-то все еще не оправился, — продолжил дядя. — Город знает хорошо: порт, постоялые дворы, задворки Миллионки и нужных людей.

Козловская показалась к полудню. Над белым куполом Николаевской церкви блестел крест, по улицам в обе стороны тянулись сани и розвальни. После Лончаково Козловская всегда казалась многолюдной, даже зимой.

У правления Матвей Савельевич остановил сани и привязал лошадей к коновязи.

Эпов встретил нас в кабинете. На столе лежали три ведомости, толстая книга и пакет с несколькими печатями.

— Здорово дневали, Петр Петрович. С прошедшими праздниками вас, — поздоровался дядька.

— Слава Богу, Аркадий, — пробасил Эпов, пожимая ему руку. — Наслышан о ваших планах по лошадям. Времени сегодня почитай нет, так что давайте побыстрее разберемся.

— Для того помощника и привез.

Эпов кивнул мне.

— Громов нам завсегда пригодится. Тут половина просителей решила, что китайский конный завод обязан исправить все их хозяйственные беды.

За бумагами просидели около двух часов. Такого нашествия желающих, как в Лончаково, не было: Эпов велел никого не пускать, а козловский писарь заранее разложил заявки.

Мы сверили фамилии, число лошадей и назначение. В трех местах хозяева просили по паре, хотя явно бы их не потянули. Одному и вправду требовалась кобыла: старая пала осенью, а в хозяйстве две дойные коровы и трое малых детей. Другому записали рабочего мерина вместо жеребца. Еще две заявки отложили до решения схода.

Аркадий Игнатьевич подписал итоговый лист и забрал копию.

— С лошадьми покуда все, — сказал Эпов. — Теперь ваше.

Он взял со стола запечатанный пакет и протянул мне.

— На имя хорунжего Овсянникова пришло. Принять и доставить лично. Печати не повреждать.

Я проверил адрес, расписался в разносной книге и убрал пакет во внутренний карман полушубка. Что там написано, я уже знал.

Эпов убрал книгу и словно между прочим спросил:

— Аркадий Игнатьевич, у китайских продавцов лошади-то хоть здоровые?

Дядя поднял глаза.

— То на карантине станет понятно. К чему такой вопрос?

— За праздничную неделю три кобылы пали.

— Из станичного табуна?

— Нет. В отдельной конюшне при обозном дворе стояли. Одна занемогла под вечер: перестала есть, начался жар, тяжело задышала. К утру легла и уже не поднялась. На следующий день пали еще две, почитай за сутки сгорели.

Эпов нахмурился и провел ладонью по усам.

— Наш конюх говорит, на сибирку похоже. Но он любую быстро павшую скотину сибиркой назовет. Вскрыть-то некому. Туши вывезли за станицу, глубоко закопали, место присыпали известью. Конюшню вычистили, стены и пол обработали хлорной известью да карболкой. Теперь пустая стоит, проветривается на морозе.

— Остальные лошади?

— Пока здоровы. И коровы тоже. Дежурные дважды в день дворы обходят. Велел о всяком непонятном сразу докладывать.

— Правильно и сделали, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Откуда кобылы?

— Местные. Перед Рождество куплены у одного хозяина, но до того стояли в разных дворах. Вот и гадай: зараза, дурной корм или еще что. Толкового ветеринара на весь округ нет. Казак колику распознает, подпругу подгонит, но заразу останавливать другое дело. Перекинется на станичных лошадей и коров, зимой останемся без тягла и молока. Тут никакие китайские табуны не спасут.

— В Хабаровку сообщили? — спросил дядя.

— Вчера бумагу отправил. Пока ответ придет, пока специалиста найдут… — Эпов махнул рукой. — Одно слово, край шибко большой, да худо обжитой.

На том разговор о павших кобылах закончился. Аркадий Игнатьевич остался с Эповым, а я отправился в Николаевскую церковь.

Отец Филарет был в маленькой комнате при храме. За окном лежали сугробы, а внутри жарко, топилась печка. Батюшка сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Увидев меня, снял очки.

— А, жених лончаковский, явился все-таки.

— Благословите, батюшка.

Он перекрестил меня.

— Бог благословит. Садись. Я записи уже поднял.

Отец Филарет открыл метрическую книгу, заложенную узкой полоской бумаги.

— По Александре метрическая выписка из Казакевичевой имеется. Крещена в православной церкви, родители венчаны. Все исправно. По тебе просмотрел станичное свидетельство и посемейный список. Возраст законный, первым браком идешь, родства между вами нет.

— Значит, препятствий не имеется?

— Нет, Андрей. Для того и брачный обыск и делается.

Он перелистнул настольный календарь, поводил пальцем по строкам и остановился.

— На само Сретение, второго февраля, венчать вас устав не дозволяет, праздник великий. Обвенчаю на следующий день, третьего февраля, после обедни. Александру привезешь тридцать первого января с утра. Не в самый же день вам по морозу из Лончаково трястись.

Я молча пересчитал дни. До свадьбы оставалось меньше месяца.

— Первого числа исповедуетесь и подпишете брачный обыск. Второго отстоите праздничную службу. Третьего, во втором часу, начнем венчание.

— А поручители?

— Двое грамотных и взрослых. Один за тебя, другой за Александру. Должны знать вас обоих. В обыскной книге подписи поставят, на венчании венцы подержат. Степан Анисимович с Денисом Ивановичем подойдут, коли согласятся.

— Согласятся.

— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.

— Спрошу, батюшка.

— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.

Отец Филарет закрыл книгу.

— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.

Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.

— Понял, батюшка.

— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.

Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.

На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.

Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.

А возле правления меня окликнул козловский писарь.

— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.

— Какое извещение?

— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.

В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.

— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.

Я проверил, все были целы.

Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.

За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.

Я пересчитал деньги дважды.

Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.

Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.

Я аккуратно сложил купчую и письмо.

— Все верно? — спросил почтмейстер.

— Верно.

Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.

К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.

На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.

Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.

— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.

Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.

— А Семену? — спросил я.

— Бирюков получит сам и сам же распишется.

Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.

Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.

— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.

Дядя перестал укладывать бумаги.

— Третьего, говоришь?

— Так батюшка назначил.

Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.

Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.

— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.

Успеем ли?

— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.

Он постучал карандашом по столу.

— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.

— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.

— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.

— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.

Он еще раз прикинул сроки.

— Так и так выходит впритык, Андрей.

На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.

Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.

Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.

Второй удар, третий.

Твою ж… Да это набат.

На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.

— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.

Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.

Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.

Над Козловской стояло зарево.

Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал багровым, по нему метались черные тени.

— К амбару! Вёдра сюда! — гремел голос Эпова.

Станичники выстроили цепь от колодца. Ведра шли из рук в руки, вода плескалась на сапоги и тут же схватывалась ледяной коркой. Со стороны реки подвозили бочки на санях. Другие забрасывали снегом стены соседнего склада.

К амбару было не подойти. Жар бил в лицо за десяток саженей. Сухие бревна трещали, из-под кровли с гулом вырывался огонь.

Матвей Савельевич огляделся.

— Водой амбар уже не потушить. Соседние крыши мочить надо, дабы не перекинулось.

Он подхватил пустое ведро и встал в цепь. Мы с дядей сделали то же самое.

— На конюшню искры идут! — крикнул кто-то.

Ветер и вправду нес снопы искр к хозяйственным постройкам. Казаки полезли на крыши, сбивали тлеющую дрань метлами, засыпали снегом. Лошади в ближайшей конюшне били копытами и ржали.

— Выводите их! — распорядился Эпов. — Всех ставьте на площади!

Ворота распахнули. Первую пару вывели спокойно, но следом вырвался гнедой мерин, сбил человека и понесся через площадь с обрывком недоуздка. Ему наперерез бросились двое казаков.

Я передал ведро дальше и посмотрел на амбар. Пылала уже вся кровля, огонь пробивался между венцами. Сухое дерево, зерновая пыль, тяга под крышей делали свое, но слишком уж быстро огонь набрал силу.

Внутри что-то тяжело рухнуло. Из дверного проёма вылетело облако искр и люди отшатнулись в сторону.

— Назад! От стены назад! — закричал кто-то.

Зерно спасти уже и не пытались, больше отбивали соляной склад, конюшню и маленький сарай с пожарным обозом. Бочки подкатывали ближе и черпали ведрами воду.

Колокол бил без остановки. Гул смешивался с треском, криками и испуганным ржанием лошадей.

Я поднял очередное ведро на крышу соседнего строения. Казак наверху вылил воду на дрань и крикнул:

— Ещё давай!

В этот миг крыша хлебного амбара прогнулась. Сначала медленно, словно под тяжестью снега. Потом средняя часть разом провалилась внутрь. Над площадью взметнулся столб пламени и искр, а ветер, будь он не ладен, подхватил их и понес к конюшням.

— Загорелось! — заорал кто-то. — Соседняя крыша загорелась!

Глава 4. Горящий хлеб

— Соседняя крыша загорелась!

На драни возле самого конька уже ползло рыжее пламя. Казак, стоявший на ней, сбивал огонь мокрой метлой, но ветер швырнул новую порцию искр, и они рассыпались прямо у его ног.

— Снег наверх! — крикнул я.

Ведра по цепи шли медленно. Вода выплескивалась, заливала рукавицы, одежду, сапоги, моментально схватываясь на морозе коркой. Мы с дядей отставили ведра и принялись лопатами набрасывать снег на крышу сарая.

Матвей Савельевич подтащил лестницу и полез наверх. Он кидал снег прямо под ноги казаку. А тот растаптывал его сапогами по драни, пытаясь остановить распространение огня. Слава Богу ему это удалось и пламя еще поборовшись исчезло.

— Слева гляди! — заорал Эпов.

От рухнувшего амбара занялась поленница, стоявшая у небольшого сарая. Если огонь пройдет через нее, то вспыхнет и стена, а от сарая до конюшни оставалось не больше пяти саженей.

Казаки баграми растащили верхние поленья, но нижние уже горели. Одно покатилось мне под ноги; я оттолкнул его лопатой и присыпал снегом.

Жар от горящего амбара бил в лицо. Кровля провалилась внутрь, но под ней продолжали гореть бревна. Зерно сыпалось через лопнувшие венцы раскаленным ручьем и тлело прямо на снегу. Пахло гарью, мокрой золой и чем-то сладковатым, будто на огромной сковороде пережарили муку.

— Сарай разбирайте! — распорядился Эпов. — Стену со стороны амбара долой! Живо!

Спасать сарай не пытались. С него сняли дверь, вытащили бочки, лопаты и какой-то скарб. Потом двое полезли на крышу, начали срывать дрань, остальные взялись за стену.

Промерзшие бревна сидели в пазах крепко. Мы поддели верхнее баграми. Сперва не поддавалось, потом выскочило и рухнуло в снег, едва не придавив Матвею Савельевичу ногу.

— Осторожнее! — крикнул я.

— За меня будь покоен, Андрей. Вон за той стеной лучше приглядывай.

Мы сняли еще два венца. В образовавшийся разрыв ветер тут же погнал искры, но теперь цепляться им было не за что. Снег между амбаром и конюшней утоптали, горящие щепки сбивали метлами и лопатами.

Из конюшни вывели последних лошадей.

Открытое пламя удалось сбить только к рассвету.

Амбара больше не было. На его месте лежала груда обугленных бревен, под которыми еще тлело и дымило зерно. Время от времени из развалин какой-нибудь вырывался какой-нибудь огонек. Его тут же заливали водой или забрасывали снегом, но через некоторое время дым начинал идти в другом месте.

Эпов поставил возле пожарища сменный караул.

— По четверо. Багры, лопаты и две полные бочки держать рядом. Пока все до последнего уголька не выстынет, не расходиться и разворошите этот завал.

Козловский писарь стоял у крыльца правления, прижимая к груди спасенную из кабинета книгу. Лицо у него было черное от копоти, волосы, с одной стороны, подпалены.

— Петр Петрович, — окликнул он атамана, — это похоже на поджог?

Эпов снял папаху и провел ладонью по мокрым волосам.

— А я почем знаю? Три года назад тоже сперва кричали, что поджог. Потом выяснилось: вольнонаемный обозник внутрь забрался папиросу выкурить. Умудрился в зерновой пыли огонь развести и окурок не затушил, собака.

Он посмотрел на дымящиеся развалины.

— Может, и нынче какой дурак отличился.

Прямых следов поджога не нашли. Замок исчез под завалом, стены рухнули внутрь, а площадь за ночь истоптали сотни ног. Огонь мог начаться и от папиросы, и от упавшей керосиновой лампы.

Когда стало ясно, что конюшню спасли, Петр Петрович направился в правление и позвал нас с дядей за собой.

В кабинете оказалось ненамного теплее, чем на улице, печь с вечера выстыла, а пол возле двери был еще мокрый от воды.

Писарь принес охапку дров, затопил и уселся за стол, намереваясь продолжать работу.

А Эпов даже шинели не снял.

— Никита Василич, — обратился к нему окружной атаман, — нужно составить ведомости сколько зерна было принято в общественный магазин к Рождеству. Отдельно рожь, пшеница, овес и семенной запас, а также сколько мешков спасти смогли и сколько можно перебрать после пожара. Горелое зерно людям не выдавать: сперва осмотреть, просушить и, если годно, то раздать нуждающимся.

Писарь торопливо заскрипел пером.

— Еще список тех, кому полагалась ссуда из магазина до нового урожая. Вдовы, старики, семьи казаков, находящихся на службе, их отдельно запиши. К полудню жду от тебя эти бумаги.

— А чем выдавать станем, Петр Петрович? — спросил писарь, не поднимая головы.

— У справных хозяев зерно имеется. Соберем сход и определим, кто сколько может выделить. Все под расписку, чтобы потом из общественного запаса вернем. У кого излишек есть, те не обеднеют. А вдовам и старикам до весны без помощи никак нельзя.

Он повернулся к окну. За стеклом люди продолжали растаскивать дымящиеся бревна.

— Семенного зерна не трогать, если только совсем край не придет. Весной коли что как-нибудь перебьемся, а вот если сеять нечего будет, то зимой тяжко придется.

— Новый амбар еще ставить нужно, — добавил дядя.

— Это да, не было печали, — вздохнул Эпов, — но на прежнем месте нельзя. Больно близко к конюшне. На сходе решим, но я бы вынес дальше, к задней стороне площади. До весны думаю сруб поставим под крышу, а там всем миром до нового урожая доделаем,

Эпов наконец снял шинель, а я заметил темнеющую прожжённую дыру на ее рукаве. Даже до чекменя в этом месте прогорело.

— Теперь донесение составим.

Никита Васильевич перевернул лист.

Петр Петрович начал диктовать детали произошедшего пожара. Когда обнаружили, какие строения пострадали, сколько людей участвовало в тушении, какие меры приняты. Затем добавил просьбу выделить Козловской зерновую ссуду до восстановления хлебозапасного магазина.

— Чистовой экземпляр, Никита, к полудню подготовь, — распорядился Эпов. — И копию подшей.

— Сделаю, — ответил тот, а атаман перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.

— Бумагу во Владивосток возьмете? По вашей службе быстрее уйдет, чем через все канцелярии.

— Возьму конечно, — ответил дядя.

Петр Петрович потер уставшие глаза.

— Три кобылы пали, теперь вот общественный магазин сгорел. Год у нас начинается так себе, — покрутил он рукой в воздухе.

Писарь подготовил донесение. Эпов запечатал пакет и передал Аркадию Игнатьевичу. Матвей Савельевич уже запрягал лошадей в сани.

Мы забрали документы и выехали из Козловской. Верстах в пяти свернули с тракта.

Снег на боковом ответвлении лежал почти нетронутым. Матвей Савельевич дважды останавливал сани, выходил и проверял колею впереди. Потом мы пересекли узкий перелесок и добрались до знакомой линейной избушки.

А там за столом уже сидел Шлыков. Дмитрий Егорович поднялся мне навстречу и пожал руку.

Возле печи стоял еще один человек. Я узнал его по суховатому лицу и привычке держаться чуть боком к двери.

— Сыч, — представил его дядя, будто забыл, что мы знакомцы еще по лагерю.

— Абиссинец, — кивнул тот.

Матвей Савельевич внес саквояж, поставил возле стены и запер дверь. Дядя достал из него карту Владивостока.

Аркадий Игнатьевич прижал края карты подсвечниками и указал карандашом на китайский квартал.

— По сведениям с того берега, Савва Ильич Руднев должен в ближайшее время появиться во Владивостоке.

Я подался ближе.

— Когда именно?

— Точного дня нет. Источник знает только промежуток. Руднев осторожничает и может несколько раз поменять и дорогу, и время.

— Зачем ему возвращаться на нашу сторону после Ульмы? — спросил я.

— Затем же, зачем он приходил прежде. Люди, деньги, склады и городские связи остались у него здесь, а после провала многое рассыпалось. Возможно, попытается собрать свою шоблу заново. А может получил новое поручение.

Сыч посмотрел на карту.

— Отчего его не взять полиции? В городе людей у них побольше нашего. Жандармам сообщить, порт закрыть — и все.

Аркадий Игнатьевич поднял на него глаза.

— А вы как думаете, отчего вас сюда собрали? Или до сих пор непонятно, что в одном из ведомств сидит его, или их человек?

Сыч только кивнул в ответ, не комментируя.

Дядя провёл карандашом по одной улице, потом по другой, показал несколько торговых дворов и проходы к гавани.

— О том, что Андрей Громов и Семён Бирюков вызваны во Владивосток для награждения, узнают на каждом углу. О настоящей цели их поездки сейчас знаем мы в этой комнате и ещё один человек в Хабаровске. Местные учреждения получат официальную бумагу. Постараемся, чтобы о награждении упомянула и городская газета.

— А вы уверены, что оно, награждение это не покажется Рудневу слишком явным совпадением? — спросил Шлыков.

— Для того вызов и официальный. Представление подано давно, подвигов за ними числится достаточно. Его превосходительство Унтербергер действительно будет вручать награды. Если Савва услышит, что наши парни прибыли покрасоваться перед начальством, тем лучше для нас. В Хабаровке он уже устанавливал за ними слежку, возможно, попробует и теперь.

Дмитрий Егорович посмотрел на меня.

— Стало быть на живца?

— Именно, — ответил дядя. — Руднева по всему городу искать смысла нет. Пусть его люди сами покажут, где он прячется.

Мне такое решение совсем не понравилось, но я пока промолчал, а дядя убрал карандаш и обвёл нас взглядом.

— Теперь главное. Руднева необходимо взять живым.

Он снова положил карандаш на карту.

— Порядок будет такой. Андрей и Семён появляются в городе открыто. Размещаются там, где им укажут, являются на награждение, выполняют официальные поручения. После церемонии гуляют по Владивостоку. Вот по этим местам, — дядя указал, маршруты на карте, — Руднев должен получить возможность установить слежку за ними.

— Нам хвост искать нужно? — спросил я.

— Вам, в первую очередь надо быть осторожными. Но и стараться выглядеть вполне себе обычно. Вести себя так, словно кроме награды вас ничего не занимает.

— Твоя тройка, Сыч, станет прикрывать Абиссинца и Рыжего, вести наблюдение, за теми, кто попытается наблюдать за ними. Как срисуете, то нужно дать понять Абиссинцу, что им пришло время раствориться. Далее уже ведёте, тех кто наблюдал. Брать только по моей команде, в том случае, если они не выведут на Руднева. Там уже попробуем их разговорить.

— Понял, — кивнул Сыч.

Аркадий Игнатьевич повернулся к Шлыкову.

— Дмитрий Егорович, ваши люди принимают наружное наблюдение. Пристани, почтовый тракт, дороги из города. Люди Сыча доводят до края своего участка, дальше подхватываете вы.

— У меня всего четверо человека, на такую территорию маловато будет.

— На месте вам передадут ещё две тройки. Всего будет десять человек. Больше нет, к сожалению.

Шлыков провёл пальцем по краю карты.

— Если выйдем на Руднева в результате наблюдения? Брать?

— Да, но сделать надо всё тихо. Постараться, чтобы его сообщники не видели его захвата.

— Когда возьмём, то куда его?

— Сообщу перед началом операции.

Сыч прищурился.

— Хотите через него и дальше работать?

— Возможно.

— Или от его имени?

— Возможно и так, все будет зависеть от того, как удастся его разговорить, — дядя повернулся к Матвею Савельевичу.

— На вас постой, и передвижение Абиссинца и Рыжего по городу. Вы для них — возница и человек, приставленный к награждаемым. Заодно будете держать связь с нашими группами. Сами Андрей и Семён не должны подавать наблюдателям никаких знаков, чтобы не раскрыться.

— Сделаем, — спокойно ответил Матвей Савельевич.

Теперь наша задача становилась понятнее.

— А оружие? — спросил Сыч.

— Используем скрытое. Стрелять только в крайней необходимости или чтобы не дать Рудневу снова уйти. Но помните главное! Мертвый он нам пользы особо не принесет, разве что время выгадать получиться, пока его не заменят.

— Выступаете порознь, — продолжил дядя. — Шлыков уходит первым. Сыч возвращается к своим. Мы с Матвеем Савельевичем сегодня выдвигаемся. Я пойду дальше во Владивосток, а Матвей Савельевич дождется вас в Платоно-Александровской.

— Окончательный инструктаж каждая группа получит отдельно, уже во Владивостоке, по свежим сведениям.

Дядя сложил карту. Шлыков забрал рукавицы и первым вышел из избы. Через несколько минут ушел Сыч. Матвей Савельевич вынес саквояж к саням и занялся упряжью.

Я задержал Аркадия Игнатьевича у стола.

— Мне Сашу надо привезти в Козловскую тридцать первого января. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение. Как думаете, к тридцать первому-то я вернусь?

Дядя подошел к окну и посмотрел на лес.

— Если наш человек с китайской стороны не ошибся, если Руднев придёт в названный промежуток и если возьмём его быстро — вернёшься.

— Много что-то «если», дядя….

— Тогда с пятого февраля начнется Масленица. За ней пост. Венчание придется переносить и проводить после Пасхи, а может и на лето, ежели служба затянется.

Я и сам это понимал. Просто надеялся услышать, что управиться мы обязаны быстро.

Аркадий Игнатьевич вздохнул.

— Ты же видишь, Андрей, что я до сих пор бобылем хожу. Как думаешь, почему?

Ответ мне и без того был понятен, а он помолчал, потом положил ладонь мне на плечо.

— Ты не думай. У тебя служба другая. Сыграем мы твою свадьбу, обязательно сыграем. И к сроку постараемся обернуться.

К Козловской мы вернулись спустя пару часов. Тракт уже был накатан, светило солнце ярко. Мы попрощались с дядей, а он подмигнул мне на прощание:

— Скажи Степану, что будет ему новенький телеграф! — хохотнул он.

На обратную дорогу мне в окружной конюшне выдали небольшую монгольскую лошадку.

Ночью удалось поспать не больше пары часов, да еще глаза слезились от дыма, а дорогу местами перемело, потому скучать в пути не пришлось. К вечеру показалось Лончаково.

Сначала направился в правление. Овсянников вскрыл пакет при мне. Прочитал первую страницу, перевернул, вернулся к началу.

— Значит, во Владивосток, на награждение.

Он поднял глаза на меня.

— Вас с Бирюковым вызывают лично. За спасение золотого обоза и предотвращение кровопролития на границе. Награды вручит его превосходительство генерал-майор Унтербергер, — он прокашлялся и постучал пальцами по столу, — это вы конечно дали!

— Когда выступать, Глеб Маркелович?

— Завтра утром выезжаете, велено не задерживать.

Овсянников прошелся по кабинету, потом остановился у стола.

— Тогда заодно еще одно письмо передашь во Владивостоке. Утром перед выходом зайди в правление, адрес я напишу и пакет запечатаю.

— Добре.

— Бирюкову скажи, чтобы тоже явился. Подорожные получите вместе.

Из правления я пошел к Саше.

Она открыла дверь и сразу нахмурилась.

— На тебе лица нет, и дымом пропах. Проходи, чего мерзнуть.

В горнице было тепло. На столе лежали отрезы ткани, мотки ниток и листок со списком свадебных покупок.

— Хорошая новость есть, — сказал я.

Саша остановилась.

— Отец Филарет книги поднял. Венчание третьего февраля, после обедни. Во втором часу.

Она несколько мгновений молчала, будто проверяла, не ослышалась ли.

— Правда третьего?

— Третьего. В Козловскую поедем тридцать первого января. Первого исповедуемся и подпишем обыск. Второго отстоим службу на Сретение, а на следующий день обвенчаемся.

Саша улыбнулась.

— Значит, все-таки до Масленицы.

— Вроде того.

Она подошла к столу и взяла список.

— Тогда надо сказать бабе Серафиме, Нюрке, Пелагее Александровне. Рушник я почти закончила. Свечи лучше взять в Козловской. С поручителями тоже определиться надо. Может спросим Степана Анисимовича и Дениса Ивановича.

— Отец Филарет то же самое сказал, сходим и спросим.

Саша тихо рассмеялась. Я дал ей порадоваться и лишь потом сообщил вторую новость. — Завтра с Рыжим уезжаем во Владивосток.

Улыбка не исчезла, но стала слабее.

— Опять? Надолго?

— Постараемся вернуться к тридцать первому. Нас вызывают для награждения: за золотой обоз и за то, что не дали устроить кровопролитие на границе. Вручать награды будет сам Унтербергер.

Саша посмотрела на мою грудь, словно уже примеряла на нее медаль.

— Значит, у аналоя встанешь со мной уже с двумя медалями? Не многовато ли праздников на одного жениха?

— Вторую еще получить надо.

— Получишь, куда ж теперь-то она от тебя денется.

Саша отложила список.

— Только мы же в Хабаровку собирались. Кольца выбрать, кое-что для дома купить. И перину еще надобно.

На полке возле образов стояла небольшая деревянная коробочка. В ней Саша хранила венчальные кольца родителей.

— Родительские наденем? — спросил я.

Она покачала головой.

— Нет, Андрей. Сам знаешь: отец в бою погиб, мама сгинула от лихорадки. По поверью, если возьмем их кольца, повторим их судьбу, пусть уж они останутся памятью.

— Во Владивостоке справлю.

Саша взяла узкую полоску ткани, обернула вокруг безымянного пальца правой руки и отметила место иглой. Потом сделала несколько стежков, чтобы отметка не стерлась.

— На вот тогда, покажешь мастеру. И себе такую же сделай.

— Сам сделаю, не переживай.

— Нет, Андрей. Тут дело тонкое, давай сюда палец.

Она сама обернула вторую полоску вокруг моего пальца и закрепила размер двумя красными стежками.

— Вот теперь не перепутаешь.

Остальные дела Саша распределила быстро. Баба Серафима поможет со свечами и рушником, Нюрка — с одеждой, Пелагея Александровна — с угощением. Потом пошли еще какие-то мелочи, и вскоре у меня от одного списка голова кругом пошла. В какой-то момент я поймал себя на том, что уже перестаю различать половину слов.

Наконец Саша немного помолчала и сказала:

— Ну вот, вроде ничего не забыла.

Из всего сказанного я понял уловил только одно: надо достать гожую перину.

Мы попрощались во дворе. Саша, счастливая, побежала в дом и по пути позвала Нюрку обсуждать подготовку к торжеству.

Рыжего я нашел в конюшне. Семен чистил своего мерина и насвистывал. Увидев меня, сразу отложил щетку.

— Ну? Как сходили в Козловскую? Всех коней распродали к свадьбе?

Сил у меня на шутки уже не было даже, поэтому я просто отчеканил:

— Завтра едем во Владивосток — за наградами.

— Официально, значит, вызов пришел?

Я огляделся. В соседнем деннике возился конюх, поэтому я махнул другу головой, и мы вышли за сарай.

— Руднев должен появиться в городе.

Семен перестал улыбаться.

Я коротко рассказал, что нам поручили.

Рыжий выслушал до конца, потер ус:

— Во всяком участвовал, но червяком на крючке еще не бывал. А я ведь чуял чего-то, и вот чуечка меня опять не подвела.

— Все, Семен, собирайся, завтра у правления.

К Кравцовым я пришел уже в темноте.

Степан Анисимович сидел за столом и возился с портупеей.

Я рассказал о пожаре в Козловской и предписании.

— Во Владивосток нас с Семеном вызывают. Награждать станут.

Крестный отложил шило, глянув на меня вопросительно, ожидая продолжения.

— Завтра выступаем. Вернуться надо к тридцать первому января. Отец Филарет назначил венчание на третье февраля.

Пелагея Александровна перекрестилась.

— Слава Богу, определились наконец.

Степан Анисимович долго смотрел на меня.

— Стало быть, свадебные хлопоты на нас.

— Ну, — я пожал плечами, — там Нюрка еще помочь должна.

— Давай свой список, что ты там его в руке маешь!

Я вздохнул и протянул его крестному.

— Через несколько дней, — начал он, внимательно перечитывая, — обоз в Хабаровку пойдет. Олег с матушкой поедут, коли дорога будет добрая. Она лучше любого купца знает, как перину выбрать добротную, да и про все остальное потребное то же.

Пелагея Александровна взяла список.

— С Сашей завтра поговорю, соберем свой женский совет.

— Ну и по поручителям надо решить. С Денисом Ивановичем я еще не успел переговорить.

— А второй кто? Дениса Ивановича-то я и сам спрошу, — сказал крестный.

— Да тут даже я и не думал, — улыбнулся я. — Не второй, а первый, это вы, крестный.

Степан Анисимович заулыбался и подкрутил усы.

— От такой чести не откажусь. Чай, батьке твоему обещал. Так что все чин по чину будет.

Из поясного кошеля я достал деньги, полученные за кубанский курень.

Кредитные билеты легли на стол толстой пачкой. Степан Анисимович удивился не меньше моего в почтовой конторе.

— Это чего?

— Деньги за дом на Кубани. Сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек. Сто пятьдесят оставлю вам.

— Мне-то зачем такая казна?

— На свадьбу берите с нее сколько понадобится. Тут и хозяйством обзавестись должно хватить и нам на первое время с Сашей тоже.

Крестный ухмыльнулся.

— Добре!

Пелагея Александровна уже принесла чистый холщовый мешочек. Деньги пересчитали. Крестный перевязал мешочек суровой ниткой и унес к себе.

Вечер ушел на сборы.

Я вычистил револьвер, смазал «Ли-Метфорд». На морозе английская винтовка капризничала, но во Владивостоке могла пригодиться. В ранец уложил запасную рубаху, приготовил башлык, что Чугунов прислал, еще оставшиеся пятнадцать патронов, попробую в городе разжиться запасом, а то никуда не годиться.

Отдельно завернул дорожные бумаги и две полоски ткани с мерками для колец.

Спать лег поздно, а затемно меня поднял Степан Анисимович.

Семен привел к правлению оседланного коня и держал в поводу заводного мерина.

В кабинете горела лампа, Овсянников уже занимался бумажной волокитой.

Нам выдали предписание, подорожные на постой и фураж, разрешение также получать сменных лошадей, где они имеются, и распоряжение по оружию.

Глеб Маркелович протянул мне запечатанный пакет.

— Вот адрес, передашь его от меня.

— Добре, Глеб Маркелович, сделаю.

— Во Владивостоке явитесь по адресу, что указан в предписании. Справу привести в порядок заранее. Перед его превосходительством Лончаково не позорить!

— Будет сделано, — сказал Рыжий.

Снаружи хлопнула дверь. В сени вошел Макар Завьялов. Обычно спокойный, сейчас он выглядел сердитым. Борода покрыта инеем, винтовка выглядывала из-за плеча.

— Глеб Маркелович, дело скверное.

— Что случилось, Макар? —поднял голову Овсянников.

— Петли утром проверял, за Гнилым логом. Два зайца попались. Один дохлый, петлю изгрыз почитай наполовину, а вокруг морды снег в слюне и крови. Я сперва решил, лиса его потрепала.

— А второй?

— Второй живой был. Меня увидел и не побежал. Стоит и прям шатается. Я палку протянул — он на нее бросился, зубами щелкает. Глаза мутные, задние лапы совсем не держат. Добил из ружья, но руками трогать не стал.

В кабинете повисла все замолчали, первый подал голос писарь:

— Неужто водобоязнь? — спросил Парамон.

Завьялов пожал плечами.

— Может, и она. Может, другая хворь. По зайцу кто ж точно-то скажет? Только здоровый зверь так себя не ведет.

— А тушки где? — спросил Овсянников.

— Оставил на месте, снегом завалил и ветку надломил, чтобы никто не полез. Могу показать.

Глеб Маркелович подошел к двери и позвал дежурного.

— Немедля передать на пост. Детей за околицу и в лес не пускать. Собак держать на привязи, на охоту временно не брать с собой. К павшим и странно ведущим себя зверям не подходить. Если скотина вернулась с укусом или раной, то запереть отдельно и сразу о том доложить.

Он повернулся к Завьялову.

— Возьмешь двух казаков, покажешь место. Зайцев голыми руками не трогать. Сжечь там же вместе с петлями, а что не сгорит — глубоко закопать. Лис и бродячих собак, которые без страха идут к станице, уничтожать без раздумий.

— Добре.

— И еще. О каждом укусе человека немедленно докладывать мне и Юдинцеву. Не ждать, пока само заживет.

Парамон записывал распоряжения на отдельном листе.

Завьялов кивнул нам.

— Далеко собрались?

— Во Владивосток, — ответил Рыжий. — Награды получать.

— И то верно. Пока мы тут за зайцами гоняемся, кому-то надо честь станицы поддерживать.

— Не завидуйте, дядька Макар. Вернусь, дам медаль подержать.

— Ступай уже, герой.

Прощались недолго. Степан Анисимович пожал мне руку. Саша отряхнула снег с плеч и еще раз напомнила про кольца.

— Простые бери, Андрей.

— Помню.

— И к тридцать первому тебя жду.

— Постараюсь, Сашенька.

Мы вывели коней на зимник. Первое время Рыжий не умолкал.

— Вот погляди, Андрюха. В прошлый раз награждали тебя, а мне только лишь шашку дали, а теперь гляди нас обоих. Еще пара таких поездок — и придется для наград отдельный сундук заводить.

— У тебя еще и для портков сундука отдельного нет, а ты уж под награды задумал.

— Значит, сразу два заведу, дело-то не хитрое! Было бы чего туда складывать.

Лончаково уже скрывалось за нашими спинами, и мы ехали молча.

Зимник шел между низким ельником и зарослями ивняка. Снег здесь был утоптан, по сторонам лежали старые заячьи следы. После рассказа Завьялова я смотрел на них внимательнее обычного.

На повороте конь Рыжего вдруг всхрапнул и шарахнулся к середине дороги.

— Тихо, тихо, — Семен натянул повод.

Из ивняка вышла лиса.

Она остановилась шагах в двадцати. Рыжая шерсть свалялась, морда и грудь были мокрыми. Задние лапы подкашивались, отчего зверь двигался неровно, словно пьяный.

Здоровая лиса нас давно бы почуяла и исчезла, а эта странно смотрела прямо на лошадей.

Потом опустила голову, вцепилась зубами в торчащую из снега ветку и принялась рвать ее, мотая из стороны в сторону.

Я потянулся за револьвером, а Рыжий уже снимал винчестер с плеча.

Лиса выпустила ветку и из пасти потянулась слюна. Она сделала несколько шагов, завалилась набок, потом резко вскочила и бросилась к нам.

Лошади шарахнулись.

Семен выстрелил. Пуля взбила снег перед лисой. Та метнулась в сторону и оказалась прямо под копытами моего мерина.

Я развернул коня, стараясь не дать зверю зайти сзади. Лиса клацнула зубами, прыгнула, повиснув на передней ноге.

Мерин дико заржал, взвился на дыбы. Я удержался в седле, но под задними копытами оказался гладкий, утоптанный снег.

Конь поскользнулся.

Я успел выдернуть правую ногу из стремени и оттолкнуться. Упал в снег на плечо, перекатился и услышал тяжелый хруст.

Мерин рухнул набок.

Лиса выпустила его ногу и снова бросилась вперед.

Грохнул выстрел. Зверя отбросило на край дороги. Лиса еще несколько раз дернулась и затихла.

— Андрей, ты как!

— Цел, кажись.

Я поднялся. Правое плечо отозвалось болью, но рука двигалась. Рыжий спрыгнул с коня, не приближаясь к лисе.

Мерин лежал на боку и пытался поднять голову. Передняя левая нога ниже колена была вывернута. Кость кожу не прорвала, но стоило коню пошевелиться, как нога складывалась там, где сустава быть не могло.

На путовом суставе темнели глубокие следы зубов.

Я опустился рядом, провел ладонью по шее. Мерин был весь мокрый, дышал часто. Попытался подняться, дернул здоровыми ногами и захрипел от боли.

— Не трогай, лежи.

Рыжий осмотрел перелом, потом посмотрел на меня.

— Может, шину?

Я покачал головой.

Такой перелом не исправить ни шиной, ни веревкой. Даже если дотащить мерина до Козловской, он уже не встанет. Не известно, к чему приведет укус лисы, но тут он был не решающий. Ногу мерин повредил безнадежно.

Я вытащил револьвер.

Мерин повернул ко мне голову. В большом темном глазу отражались снег и моя фигура, склонившаяся над ним

— Отойди, Сема.

Рыжий молча сделал несколько шагов и отвернулся.

Я опустился возле головы коня, погладил его по загривку и поднес ствол.

— Прости, братка.