Читать книгу: «Абиссинец 1889. Том 4»

Глава 1. Арестант Громов

Я молча смотрел на Василия Петровича Федюкова, чиновника губернской канцелярии, только что закончившего читать предписание о моем задержании. Рядом с ним стоял представитель войскового начальства — хорунжий Антон Павлович Митрофанов. Именно ему надлежало принять предписание к исполнению. В станице гражданский чиновник не мог сам распоряжаться задержанием казака. За спиной обоих ожидали два жандарма.

И часа не прошло после рукобития, а я разом превратился едва ли не в преступника. Праздничный стол еще не успели убрать, большая часть румяного каравая лежала на рушнике, а в горнице словно похолодало. Судьба опять пыталась перечеркнуть все, к чему я так долго шел.

Первым опомнился Степан Анисимович. Крестный шагнул вперед.

— Это как понимать, ваше благородие? Неужто казака по французской указке брать станете? Андрей Новую Москву защищал. Отец его, мой побратим, под французским снарядом голову сложил. Самого Андрея за храбрость отметили, а теперь в преступники записывают? Французы наших без суда в петлю сунуть собирались. Захват «Метеора» был единственным спасением от виселицы. Что хотите делайте, но крестника на расправу я не отдам.

— Вахмистр Кравцов, что вы себе позволяете? — оборвал его Овсянников. — Перед вами предписание военного губернатора, принятое к исполнению войсковым начальством. Громов обязан проследовать в Хабаровку для дознания. Ни о выдаче Франции, ни о каторге, ни о приговоре речи нет. Он подозреваемый, а не осужденный. Смуты в станице я не допущу. Любая попытка помешать исполнению предписания будет расценена как открытое неповиновение.

Атаман повернулся к хорунжему и спросил уже спокойнее:

— Каков порядок конвоирования, Антон Павлович?

— Громов задержан как подозреваемый, — ответил Митрофанов, — и самовольно покидать расположение не имеет права. До Хабаровки он будет находиться под неотлучным надзором двух жандармов.

Акулина Никитична охнула, схватилась за сердце и осела на лавку.

— Воды, живо! Расступитесь, дайте воздуху! — распорядился Юдинцев.

Он уже был рядом. Достал из саквояжа пузырек и принялся отсчитывать капли.

Пелагея Александровна шагнула к чиновнику.

— Чтобы с ним как с преступником не обращались, слышите? Не заслуживает он этого.

— Истинно так, — поддержала ее пришедшая в себя Акулина Никитична. — Он отца под теми снарядами потерял, а теперь еще сам ответ держать должен?

Я посмотрел на Сашу. Она побледнела, но держалась стойко. Только пальцы, лежавшие на коленях, крепко сцепились.

Баба Серафима одернула темный фартук:

— Раз на дознание везете, так и обращайтесь по закону. Чай, не преступник он.

Тут уже не выдержали мои друзья.

— Я с ним до Хабаровки пойду, — сказал Илька. — Он мой побратим.

— Мы всей командой за него поручимся и показания дадим, — загудели Прохор с Меренским. — Глеб Маркелович, отпустите нас с Андреем!

— Я тоже с братом поеду! — Олег ринулся вперед.

— Отставить балаган! — рявкнул Овсянников. — Если следствию понадобятся свидетели, вызовут по форме.

— Тихо, братцы. — Я поднялся из-за стола. — Глеб Маркелович прав. Поеду один. На месте разберутся, тогда уж и вернусь домой.

Иного выхода не было. Стоило крестному или друзьям перегнуть палку, дело могли обернуть бунтом или мятежом. Название само не шибко важно. Под ударом оказался бы не только я, но и дорогие мне люди.

— Оружие приготовьте к сдаче, — сказал хорунжий.

— Мой револьвер в сенях.

Один из жандармов принес кобуру. Федюков, принявший на себя составление описи, вынул оружие и бегло осмотрел.

— Американский «Смит-Вессон». К французским трофеям не относится.

— Я выменял его позже у десятника Албазова. К событиям на канонерке он отношения не имеет.

— Вещественным доказательством револьвер не является, — заключил чиновник. — Но как подозреваемому брать его с собой вам не дозволено.

При Овсянникове, Митрофанове и конвойных «Смит-Вессон» передали Степану Анисимовичу на хранение.

— Нам надлежит принять, описать и опечатать французское оружие и другое имущество, относящееся к тем событиям, — продолжил Федюков.

— Все хранится в курене Кравцовых, где я живу.

Мы вышли со двора бабы Серафимы. Со мной пошли Федюков, хорунжий , Овсянников, два жандарма, Степан Анисимович, тетка Поля, Акулина Никитична и Олег. Остальным атаман велел разойтись по домам и не разводить балаган.

Я возвращался по той же улице, по которой совсем недавно шел свататься. Только теперь рядом шагал конвой. Меня не связывали и не придерживали, но намерения показывали ясно. Да и лезть в бутылку самому сейчас было не с руки.

— Чего это Андрея повели? Никак на каторгу? — донеслось из-за плетня.

В курене я открыл сундук и выложил на стол французские трофеи. Каждая вещь напоминала о тесном кубрике, ожидании петли, мокрой палубе, шторме и пятнадцати смертниках. Для чиновника это были вещественные доказательства. Для меня — нечто большее.

— Винтовка системы Кропачека, винтовка Лебеля, морской тесак, кожаный ранец, — перечислял Василий Петрович, занося все в журнал. — А револьвер системы Шамело-Дельвиня?

— Обменян у десятника Албазова на «Смит-Вессон».

— Его мы тоже обязаны изъять.

— Я распоряжусь, — вмешался Овсянников. — Револьвер доставят в правление.

Федюков кивнул. Из ранца мне позволили выложить личные вещи, после чего жандармы забрали оружие.

Пелагея Александровна принесла дорожную сумку. Я сложил туда сменную рубаху, исподнее, мыло, немного денег и документы.

Акулина Никитична стала добавлять хлеб, копченое мясо, яйца и туесок с медом, никак не могла остановиться.

— Матушка, ну куда ему столько? — Тетка Поля мягко отвела ее руки и оставила лишь то, что могло пригодиться в дороге.

Под присмотром конвоя меня повели в станичное правление. У крыльца уже ждал Албазов. Он передал Шамело-Дельвиня Овсянникову и молча посмотрел на меня. По лицу Дениса Палыча было видно: сказать ему хотелось всякого, но при Митрофанове он сдержался.

В кабинете изъятое внесли в протокол, я расписался в описи.

— Извольте выдать копию для рапорта в окружное правление, — потребовал Овсянников.

Федюков заполнил еще один лист и передал атаману.

Когда с формальностями закончили, меня повели к пристани. Возле небольшого парового катера уже собрались близкие. Саша пришла вместе с моими друзьями.

Я остановился в нескольких шагах от нее.

— Жди меня, Саша. Я вернусь. Все для этого сделаю.

— Я буду ждать, Андрей, — ответила она. — Береги себя. Ангела-хранителя тебе в дорогу.

Она перекрестила меня. Не заплакала и не бросилась ко мне, только крепче сжала край платка.

— И ты дурными мыслями себя не изводи.

Степан Анисимович подошел ближе.

— Если бумаги какие дадут подписывать, сперва читай внимательно. Правды не скрывай, но лишку не болтай.

— Понял, крестный.

— По первому зову в Хабаровку двину, анда, — сказал Илька, выступив из толпы.

— Держись, Абиссинец. Где наша не пропадала! — бросил Моренченко

Я поднялся на борт. Меня сразу провели в маленькую пассажирскую каюту у рубки. Формально я оставался задержанным для дознания, выйти без разрешения не мог, а у двери встал жандарм из конвоя.

Через крохотное окно я смотрел на берег. Катер дал гудок, плицы зашлепали по воде, и пристань стала отдаляться. В Лончаково оставались Саша, крестный, тетка Поля, Олег и мои друзья.

Примерно через три часа сумерки накрыли реку, берег и вода слились в одну темную стену. Катер сбавил ход. За переборкой раздался голос капитана:

— Все, ваше благородие. Дальше в темноте не пойдем.

— Как не пойдем? У меня предписание доставить подозреваемого без промедления!

— А я вам говорю: ночью идти — верная смерть. После дождей вода гуляет, фарватер меняется. Корчей и топляков с верховьев нанесло. Напоремся на бревно и пойдем ко дну вместе с вашим губернаторским предписанием. Вон огни станицы Венюковой. Там заночуем, а с рассветом двинемся дальше.

Федюков для порядка повозмущался, но спорить с капитаном не стал. Катер предупредил станицу гудком и пошел к пристани.

— Значит так, — распорядился Митрофанов, обращаясь к старшему из жандармов. — Идем к местному атаману. Громова до утра определим в холодную. Вы с Чебышевым будете меняться и охранять, а господина Федюкова пусть определят на постой. Мне тоже найдется место при станичном правлении. Не на катере же всю ночь куковать.

— На выход, Громов.

Дверь распахнулась.

— Дозвольте сперва до ветру?

— Иди. Только без глупостей. Марин, Чебышев, за ним!

Когда мы выбрались из ивняка и направились к станичному правлению, из темноты навстречу выступили две здоровенные фигуры. Фонарь на столбе осветил знакомые лица.

— Ба! Глазам не верю! — раздался густой бас. — Никак сам Громов к нам пожаловал?

Братья Архиповы, Ермолай и Дмитрий, радостно улыбнулись, но тут же заметили жандармов с винтовками.

— Андрей, ты чего это под конвоем? — нахмурился Дмитрий.

— Назад! К задержанному не подходить! — крикнул жандарм, перехватывая берданку.

— Спокойно, братцы. — Я поднял руку. — Долго рассказывать. В Хабаровку везут на дознание.

— В Хабаровку? А сейчас куда тянут? — спросил Ермолай, глядя на конвойных.

— В холодную велено, до утра, — буркнул старший. — Отойдите, казаки. Не мешайте службе.

— В холодную? Как татя какого-нибудь? Не выйдет. Да и занята она нынче. Обождите здесь.

Ермолай развернулся и растворился в темноте.

Ждать пришлось недолго. Федюков и Митрофанов как раз подошли от катера, когда к пристани быстрым шагом направился атаман станицы Венюковой. Рядом с ним шел Ермолай.

— Здравия желаю, господа, — басовито поприветствовал прибывших атаман. — Слыхал, у вас арестант особый?

— Подозреваемый по делу государственной важности, задержанный по предписанию военного губернатора, — ответил хорунжий . — Следуем в Хабаровку. Прошу оказать содействие и предоставить помещение для содержания.

— Содействие окажем, отчего не оказать, — усмехнулся атаман в усы. — Только в холодную мы его не пустим.

— Это еще почему? Вы отказываетесь содействовать войсковому начальству? — спросил Митрофанов.

— Никак нет. Вам велено доставить его в целости. В холодной сейчас трое хунхузов, места и без того нет. Да и негоже казака с разбойниками держать. Громов для нашей станицы человек не чужой: сестру Архиповых из плена вытащил. К тому же вы сами сказали, что он пока подозреваемый. У нас постоялый двор справный. Там и вас разместим, и конвою тепло будет, и Громову отдельную комнату выделим. Поставите у двери часового, никуда он не денется.

Хорунжий помолчал и переглянулся с Федюковым.

— Извольте. Но если сбежит, ответственность разделите со мной.

— Не сбежит, — сказал Ермолай. — Казак от своих слов не бегает.

На постоялом дворе меня заперли в небольшой, но чистой комнате на втором этаже. У двери уселся жандарм.

Я бросил суму на кровать, снял сапоги и вытянулся поверх одеяла. Вскоре постучали. В комнату заглянул старший конвоя, а из-за его спины протиснулся Дмитрий Архипов с объемистым узлом.

— Вот, брат, держи. — Дима положил сверток на стол. — Ермолай велел передать. Тут пироги с рыбой, сало, свежий хлеб и табачок. Матушка узнала, что ты здесь, сразу собирать кинулась.

— Благодарствую. Неловко даже.

— Брось, Андрей. Ты нам сестру вернул, мы твою доброту до гроба помнить будем. Держись в Хабаровке. Там, глядишь, начальство разберется.

Он крепко пожал мне руку и вышел.

Подняли меня около пяти утра, когда над рекой еще висел серый туман. Над Уссури разнесся гудок катера, котлы уже набирали пар.

У пристани, несмотря на такую рань, стояли братья Архиповы. Рядом с ними, кутаясь в пуховую шаль, ждала Настя. Увидев меня, она робко улыбнулась и помахала рукой.

— С Богом, Андрей! — крикнул Ермолай, когда я ступил на сходни. — Ты там не плошай. На обратном пути обязательно к нам заезжай. Ждать будем!

— Заеду!

Катер дал гудок. Плицы забили по воде, перемалывая туман, и пристань Венюковой растаяла в серой дымке.

Весь день мы шли вниз по Уссури. Река ширилась, берега раздвигались, тайга тянулась по сторонам бесконечным зеленым морем. Я сидел в каюте и пытался понять, как снова влез в очередную заваруху. Поганей всего было то, что теперь здесь замешалась политика.

К вечеру вода за бортом изменила цвет. Мутные желтые буруны Уссури встретились с темной водой огромной реки.

Мы вышли в Амур.

Он поражал шириной и мощью течения. На его фоне наш катер казался щепкой. Вскоре на высоком правом берегу появились строения: сперва отдельные дома, потом добротные кирпичные здания и золотые купола церквей. У причалов теснились пароходы, баржи и плашкоуты.

Мы приближались к Хабаровке, центру Приамурского генерал-губернаторства, где решалось многое из того, что происходило на всем Дальнем Востоке империи.

Катер сбавил ход, прошел между судами и направился к пристани военного ведомства.

Оттуда меня повели пешком. Впереди шагали Федюков и хорунжий , по сторонам держались оба жандарма. По установленному порядку казака следовало поместить в холодную при Войсковом правлении. Однако Уссурийское казачье войско учредили совсем недавно, и собственной холодной при правлении оно еще не имело. Поэтому задержанных казаков временно содержали на гарнизонной гауптвахте по соглашению с военным начальством.

Городская жизнь разительно отличалась от станичной. Колеса пролеток и телег вязли в раскисшей глине. Вдоль домов тянулись дощатые мостки. Мимо сновали мастеровые, офицеры вели дам, стараясь не забрызгать платья.

На меня, шагающего с жандармами, оборачивались. Одни шептались, другие поспешно отводили глаза. После Лончаково город казался огромным, шумным и совершенно чужим. Там меня знали по имени, а здесь видели перед собой лишь арестанта.

Вскоре мы подошли к мрачному зданию из темного кирпича за высоким забором. Это была гарнизонная гауптвахта на Военной горе.

В дежурной Федюков положил перед офицером бумаги и опечатанный ранец с оружием.

— Задержанный Громов доставлен согласно предписанию. Вот опись изъятого. Оружие и вещественные доказательства передаю под вашу расписку.

Пожилой поручик с равнодушным взглядом сверил печати, пересчитал узлы на бечеве и расписался в журнале.

— Принять подследственного. В третью одиночную.

— Позвольте, господин поручик. Какого подследственного? В предписании сказано: подозреваемый, доставленный для дознания.

Поручик даже глаз не поднял.

— На гауптвахте все равны. Увести.

Меня обыскали, забрали портупею. Дорожную суму с харчами тоже изъяли, оставив лишь сменное исподнее. Затем повели по коридору, где шаги гулко отдавались от низкого потолка.

Камера оказалась узкой, шага три в длину. Крошечное зарешеченное оконце под самым потолком впускало бледный свет. Вдоль стены темнел сколоченный из плах топчан, в углу стоял деревянный ушат.

Лязгнул засов, провернулся ключ и я остался один.

Примерно через два часа за дверью послышались шаги. Меня вывели, подняли на второй этаж и подтолкнули в кабинет следователя.

За массивным дубовым столом сидел человек в гражданском мундире Министерства юстиции, с петлицами коллежского асессора. Узкое лицо, аккуратная бородка, пронзительные голубые глаза. Перед ним лежала толстая папка.

— Присаживайтесь, Громов. — Он указал на стул. — Судебный следователь по особо важным делам Александр Иванович Пилипенко.

Я сел и выпрямил спину.

— Господин следователь, прежде чем вы начнете задавать вопросы, хочу прояснить свой статус. Почему со мной обращаются как с осужденным? Я подозреваемый, а меня бросили в одиночную камеру, лишили вещей…

— Оставьте этот тон, Громов. — Пилипенко открыл папку. — Вы больше не подозреваемый. Вы обвиняемый. Постановление вынесено мною сегодня утром на основании документов, поступивших из Министерства иностранных дел.

— Обвиняемый? В чем именно?

— В морском разбое. В вооруженном захвате военного судна дружественной державы. В убийстве французских подданных при исполнении. Наконец, в деяниях, едва не вовлекших Российскую империю в войну.

Слова прозвучали как приговор. Память Добрецова привычно разложила услышанное по полочкам. Меня не собирались расспрашивать. Мне показывали готовое обвинение и ждали, когда начну оправдываться. Я заставил себя сидеть спокойно.

— Захват «Метеора» был самообороной. Французы расстреливали Новую Москву из орудий. Если бы мы не взяли канонерку, нас всех вздернули бы на рее прямиком в море.

— Французов ваши объяснения не интересуют, Громов, — усмехнулся Пилипенко. — Для Парижа вы захватили военное судно и пленили его команду. Республика требует выдачи зачинщиков. В Петербурге идут переговоры. Знаете, что нужно столице, чтобы успокоить французов?

Он подался вперед, сцепив длинные пальцы.

— Им нужна ваша голова. И головы остальных ваших подельников. Если вас признают виновным здесь, то Франции вас не выдадут. Но впереди Сахалин и лет двадцать каторги. Пожалуй, это лучший для вас исход.

— Я присяги не нарушал, — сказал я сквозь зубы. — И чести своей…

— О какой чести вы говорите? — Пилипенко откинулся на спинку стула и достал несколько исписанных листов. — Ваши мотивы на «Метеоре» мне понятны, но дальнейшие подвиги рисуют иную картину.

Он выдержал паузу и продолжил вкрадчиво:

— Следствию поступили любопытные показания из Владивостока. Арестованные матрос Сенцов и ветеринарный врач Градов оказались весьма разговорчивы. Оба утверждают, что вы были полноправным участником их шайки и за плату помогли убить ротмистра Резанова.

— Что за бред? Я сам скрутил Сенцова и сдал капитану Шестакову. Если мы были в сговоре, зачем мне это делать? Да и во время убийства я сидел в карцере.

— Обычная ссора подельников. Не поделили добычу, не договорились. Всякое бывает. Сенцов и Градов утверждают, что вашей долей за молчание и соучастие должен был стать породистый строевой жеребец Беркут. Тот самый, с которым вы сошли на берег во Владивостоке.

— На коня есть дарственная, выписанная по всей форме купцом Иваном Сергеевичем Назаровым.

— Ах да, дарственная. — Пилипенко брезгливо подцепил лист двумя пальцами. — Бумага качественная, печати похожи на настоящие. Только мы проверили: ни во владивостокских, ни в хабаровских, ни в одесских гильдиях купца с таким именем нет. Документ подложный.

Вот тут я прокашлялся. Имя Назарова дал дядя Аркадий. Если следствие раскопало дарственную, копали не только под меня.

Пилипенко положил лист на стол.

— Как вы это объясните? Кто снабдил вас фальшивыми бумагами на краденого коня?

— Я не знал, что они подложные. Человек представился купцом и подарил Беркута за то, что я спас коня в шторм. Сенцов лжет, пытаясь выгородить себя.

— Ложь на лжи! — Пилипенко ударил ладонью по столу. — Сначала вы захватываете боевой корабль, затем оказываетесь замешаны в убийстве гвардейского офицера, а после обзаводитесь фальшивыми документами. Вы не герой, Громов. Вы опасный и расчетливый авантюрист. А еще успели втереться в доверие новому атаману и устроиться писарем при Глебе Маркеловиче Овсянникове.

Он резко встал, обошел стол и навис надо мной.

— Но и это не все. Меня интересует Аден. Горстка оборванных добровольцев без гроша в кармане внезапно получает оружие, припасы, проводников и уходит от французов. Кто-то щедро оплатил вашу вылазку. Знаете ли вы Семена Трофимовича Бирюкова?

Речь шла о Семе Рыжем.

— Не припоминаю, — солгал я без паузы.

Рыжий знал Исмаила, видел его в Адене и выполнял его поручения. Но настоящего имени дяди он, насколько мне было известно, не слышал.

— А он вас помнит прекрасно. — Асессор едва заметно улыбнулся. — И оказался на редкость разговорчив. Из Екатеринодара по его делу пришли любопытные бумаги.

Пилипенко взял протокол и зачитал:

— «…и там же, в Адене, делами заправлял человек, которого называли Исмаил. Он тайно снабжал нас оружием, деньгами и давал указания…»

Следователь бросил лист на стол.

— Исмаил. Тот самый человек, который, как я полагаю, позднее снабдил вас фальшивой дарственной. Вы пешка, Громов, но вы выведете меня на крупную рыбу. Кто такой Исмаил? Каковы его настоящее имя и подданство?

Пилипенко связал воедино Сагалло, Аден, дядю Аркадия, «Кострому» и Беркута. Один неверный шаг, и я потяну за собой всех.

— Я не знаю никакого Исмаила. Ваш Бирюков, спасая свою шкуру, готов наплести сказок хоть про арабских джиннов. Сенцов мстит за то, что я его поймал и сдал капитану. Я состою в приготовительном разряде станицы Лончаково Уссурийского казачьего войска и готовлюсь к службе. Не шпион я и не убийца. Больше мне сказать нечего.

Лицо Пилипенко покраснело, показная утонченность слетела разом.

— Ты играешь с огнем, Громов! — заорал он. — Не понимаешь, где находишься? Твой атаман Овсянников остался в станице. Здесь за тобой никто не стоит. Дай мне имя Исмаила, признайся в сговоре на «Костроме», и я переквалифицирую дело. Пойдешь свидетелем и вернешься домой к своей невесте. Есть ведь уже такая?

Он схватил меня за ворот рубахи.

— А если нет, то пущу в ход все, что имею. А тут много: пиратство, убийство офицера, шпионаж. Ты сгниешь на сахалинских рудниках, не дожив до двадцати пяти. Кто такой Исмаил?

Я снял его руку со своего ворота и посмотрел прямо в бешеные глаза.

— Записывайте в протокол что хотите, господин следователь. Я никого оговаривать не собираюсь.

Пилипенко резко повернулся к двери.

— Караул! В карцер его. В подвал, на хлеб и воду. Посмотрим, как запоет через неделю!

Тяжелая дверь распахнулась. Но вместо караульного на пороге появился Федюков, привезший меня из Лончаково.

— Отставить, Александр Иванович. Хватит с него, — произнес он будничным тоном.

Лицо Пилипенко мгновенно изменилось. Ярость исчезла, будто ее и не было. Он одернул мундир и ответил обычным голосом:

— Есть, отставить.

Я еще пытался осмыслить перемену, когда Федюков шагнул в кабинет. За его спиной показалась знакомая фигура.

Дядька. Аркадий Игнатьевич.

Сердце екнуло от радости и злости. Я, кажется, все понял, и прямо сейчас хотелось хорошенько приложить по шее всех, включая самого дядьку.

Но я взял себя в руки, выдохнул и начал подниматься ему навстречу. Аркадий тоже отступил в сторону, освобождая проход. Из полумрака коридора вошел еще один человек.

Я замер, наполовину привстав со стула.

Здесь я мог ожидать увидеть кого угодно, но только не его.

Я смотрел на знакомое лицо человека, которого в Хабаровке быть никак не могло.

Перевел взгляд на застывшего Пилипенко, невозмутимого Федюкова, спокойного дядю Аркадия и снова на вошедшего.

Теперь я окончательно перестал понимать, что, черт возьми, здесь происходит.

Глава 2. Пароль "Аден"

Я все-таки сорвался. Вскочил со стула, в два шага подлетел к вошедшему за дядей и с размаху впечатал кулак ему в скулу.

Тот отшатнулся, влетел спиной в дверной косяк и едва не сбил с ног стоявшего рядом Федюкова. Я рванулся следом, но Пилипенко перехватил меня за руку и дернул назад.

— Сдурел?! Стоять! — рявкнул дядька.

— Сука, Сема! Как же ты мог? Другом еще назывался! — выкрикнул я, пытаясь вырваться.

Рыжие вихры, знакомый хитрый прищур. Передо мной стоял Семен Бирюков, Рыжий, мой товарищ по Сагалло, Адену и всем нашим приключениям на далеком Ближнем Востоке.

Семен сплюнул на пол кровь, потрогал наливающуюся синяком скулу и вдруг хохотнул.

— О-о, вот теперь узнаю Андрюху. Чуть челюсть не свернул. Это ты мне ту оплеуху в сарае Юсуфа все забыть не можешь?

— Все, Андрей, остынь! — Аркадий Игнатьевич встряхнул меня за плечи и отпустил. — Проверка закончена и спектакль тоже.

Я замер, переводя ошалелый взгляд с улыбающегося Семена на невозмутимого дядю.

— Какая еще проверка?

Аркадий Игнатьевич не ответил. Повернулся к Пилипенко и Федюкову, наблюдавшим за разыгравшейся сценой.

— Александр Иванович, Василий Петрович, благодарю за службу. Вы свободны. Оставьте нас.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — козырнул Пилипенко.

Он первым вышел из кабинета. Федюков молча последовал за ним и прикрыл дверь.

Мы остались втроем. Семен шагнул ко мне, все еще потирая челюсть, и протянул руку.

— Ну что, здорово дневали, Андрюха!

— Слава Богу, Семен, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь. — Я ничего не понимаю. Меня только что во всех смертных грехах обвинили, на каторге четвертак прочили. Я уж думал, все, приплыл.

Аркадий Игнатьевич отодвинул стул, на котором сидел Пилипенко, и устроился за столом.

— Присаживайтесь, братцы. Теперь все по порядку. Дознание по делу «Метеора» действительно было. Только прошло оно еще два месяца назад, когда французы снова подняли дипломатический шум.

— А мне ты почему ничего не сказал?

— Потому что делу ходу не дали, Андрей. Неужто ты и вправду думаешь, что Россия позволила бы судить казаков за защиту Новой Москвы? Министр иностранных дел Гирс потребовал разобраться во всем досконально. Разобрались без вашего участия, в высоких кабинетах, и там наши люди вас отстояли.

— А арест в Лончаково? Конвой? Опись моих трофеев?

— Теперь это часть твоей легенды. — Аркадий Игнатьевич чуть улыбнулся. — На такую службу официальной повесткой не вызывают, поэтому настоящее предписание пришлось немного подправить. Новых людей у нас проверяют делом. Со мной в свое время обошлись еще круче.

Он откинулся на спинку стула.

— Как видишь, все сработало. Через месяц вернешься в Лончаково полностью оправданным. Для всех история закончится именно так.

— Вы меня берете на службу?

Дядя подался вперед, и взгляд его стал предельно серьезным.

— А ты забыл наш разговор перед выходом во Владивосток?

— Нет, Аркадий Игнатьевич. Но все слишком неожиданно.

— Привыкай. В нашем деле иначе не бывает. Шлыкова помнишь?

Я кивнул.

— Наверху решили усилить наше направление. Потребуются подготовленные группы вроде той, которой он командует, для дел, которые открыто вести нельзя.

Он понизил голос:

— Нужна разведка по всему Приамурью и дальше. В Петербурге вопрос о строительстве Великого Сибирского пути решен. Новая дорога свяжет Россию с Тихим океаном, а это крепко заденет чужие интересы. Банда метких стрелков, за которой мы охотились больше двух месяцев, только начало. По нашим сведениям, на китайском берегу англичане снабжают оружием и сколачивают хунхузские шайки для нападений на изыскателей и приграничные селения. Японцы тоже проявляют к Приморью нездоровый интерес. Тайная съемка местности была лишь первым шагом их лазутчиков. И без Лондона там, похоже, не обошлось.

Дядя ненадолго замолчал.

— Поэтому и создаются особые разведывательные команды. Вы с Семеном среди кандидатов. Но сам понимаешь, в наше ведомство с улицы не берут. Мне, а главное моему начальству требовалось убедиться, что тебя не так просто сломать и своих ты за понюшку табаку не продашь. Такие испытания проходят далеко не все.

Он одобрительно кивнул.

— Ты справился, племянник. Не дрогнул, никого не оговорил. Как, впрочем, и друг твой Семен.

Я откинулся на спинку стула. Напряжение наконец стало отпускать.

— Значит, я не подозреваемый? И меня ни в чем не обвиняют?

— Совершенно верно. Перед законом Российской империи ты чист.

Я провел ладонью по лицу и повернулся к Бирюкову.

— Семен, ты уж извини. Пилипенко так все обставил, что я поверил. Решил, тебя на допросах все-таки сломали. Злой был, дурной, голова совсем не варила.

Рыжий хмыкнул.

— А я говорил вам, Аркадий Игнатьевич, что Андрею эта история не понравится.

Дядя усмехнулся, но промолчал.

— Добре, с этим разобрались. Но ты-то, Семен, откуда здесь взялся?

— Я же, Андрей, как на Кубань прибыл...

— Все, братцы, — перебил дядька. — В дороге наговоритесь. Времени у нас в обрез.

Он поднялся из-за стола.

— Сейчас вас обоих выведут через задний двор гауптвахты под конвоем, как настоящих арестантов. Погрузят на катер и отправят вниз по Амуру, немного ниже Хабаровки. Там устроен учебный лагерь. С него и начнется ваша подготовка. Поверьте, разговор с Пилипенко скоро покажется легкой разминкой.

Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге появился Василий Петрович Федюков, а за его спиной стояли двое конвойных.

— Пора. Прошу следовать за мной.

Во дворе гауптвахты дожидались четверо солдат с винтовками. Они взяли нас в коробочку и повели через задние ворота. Со стороны все и впрямь выглядело как конвоирование арестантов.

На пристани стоял небольшой паровой катер.

— Поднимайтесь на борт, — скомандовал Федюков.

Конвоиры остались на берегу. Мы с Семеном поднялись по сходням и сразу спустились в небольшую кормовую каюту. В ней стояли две узкие койки и столик, прикрученный к полу.

Катер дал гудок, отошел от пристани и набрал ход.

— Ну вот, Андрюха, — произнес Рыжий, вытягивая ноги на койке. — Снова мы с тобой в тесной каюте.

— Хоть не связаны. И радуйся, что на этот раз это не кубрик «Метеора».

Дверь отворилась, и вошел Федюков. В руках он держал два одинаковых свертка и пару длинных ножей в черных кожаных ножнах. Положив все на стол, Василий Петрович окинул нас взглядом.

— С этой минуты вы состоите в особой учебной команде. На время подготовки забудьте свои имена, звания и родство. Обращаться друг к другу будете только так, — перевел он взгляд на Семена, — Бирюков будет Рыжий, а Громов — Абиссинец.

Семен покосился в мою сторону и хмыкнул.

— Хоть тут ничего нового выдумывать не стали.

Федюков развязал один сверток. Внутри лежали черная рубаха и такие же шаровары. Второй оказался точно таким же.

— Переоденетесь немедленно. Свою справу сложите и оставьте здесь. Получите после окончания обучения. Ножи тоже ваши.

Я взял ближайший. Вместе с рукоятью он был длиной почти в локоть. Никаких украшений, зато в ладони лежал удобно. Добротная вещь, сделанная на совесть.

Семен вытянул второй нож, проверил хват и вернул в ножны.

— А винтовки?

— Остальное оружие выдадут в лагере, если сочтут нужным. До места высадки около часа. Дальнейшие указания получите там.

Рыжий вздохнул и с надеждой посмотрел на чиновника.

— Василий Петрович, а поснедать тут ничего не найдется? С утра маковой росинки во рту не было.

— Тут вам не харчевня. В лагере накормят. Переодевайтесь.

Он развернулся и вышел.

— Давай, Рыжий, переодевайся, — сказал я, стягивая чекмень.

— Гляди-ка, уже без имени кличешь, хотя я и так привычный, — усмехнулся Семен, разворачивая рубаху. — А сукно и вправду доброе.

Через несколько минут мы сидели в одинаковой черной одежде. Справу сложили на освободившейся койке, ножи повесили на пояса.

Я оглядел Рыжего и усмехнулся:

— Вылитый разбойник.

— На себя погляди. Абиссинец, одно слово.

Катер слегка качнуло на волне. За переборкой шумела машина, в иллюминаторе проплывал высокий берег Амура, поросший тайгой.

Я устроился напротив Рыжего.

— Рассказывай. Как ты здесь оказался?

Семен откинулся к стене, решая, с чего начать.

— Помнишь, как вы с Исмаилом в Адене остались, а мы погрузились на «Москву»?

— Такое забудешь.

— За две седмицы тогда до Одессы дошли. Думали, дорога спокойная будет, но куда там. Домбровский, паскуда этакая, снова бежать пытался.

— С парохода?

— Ага. При заходе в Порт-Саид решил с матросской сменой на берег соскочить. Не ведаю, кого успел купить, только путы с него сняли. Я заметил вовремя. Схватил за шиворот да приложил носом о переборку.

Рыжий зло усмехнулся.

— Я тогда Чугунову предлагал ночью за борт его сбросить. Чуяло сердце, что эта гнида опять вывернется. А поплавал бы в море, и дело с концом. Только Федор Николаевич не позволил. Сказал, чести в том нет, да и для допроса Домбровский нужен.

— И что с ним дальше было?

— В Одессе сдали вместе с бумагами кому велено. Думаю, этот пшек давно на каторге кайлом машет.

— Не угадал, Рыжий.

Улыбка сошла с его лица.

— В смысле?

— Домбровского и вправду отправили на каторгу, на золотые прииски неподалеку от моей станицы. Только недавно он сбежал. История долгая, после расскажу. Закончилось тем, что я в него выстрелил. Он рухнул на дно лодки, а течение уволокло ее к китайскому берегу. Теперь не ведаю, жив или рыб кормит.

— Вот же паскуда... — тяжело выдохнул Семен. — Живой, зуб даю. Я эту крысиную породу знаю: такие просто так не дохнут. Пока сам могилу не увижу, не поверю. Видать, не зря меня сюда занесло.

Он повернул шею до хруста и несколько мгновений смотрел в иллюминатор. Потом тряхнул головой.

— Домбровского и бумаги мы в Одессе сдали. После этого нас самих начали таскать на допросы. Про Новую Москву спрашивали, про французов, про тебя с Исмаилом. Кто стрелял, кто приказы отдавал. Одно и то же по десять раз, только заходили с разных сторон. Я уж думал, не выберемся.

— Долго держали?

— Порядком. Вроде и не под арестом, но уехать не давали. Хорошо, Федор Николаевич рядом был. Он этих дознатчиков малость угомонил.

— А Анциферович?

— Как и говорил, из Одессы доктор отправился в Петербург. Больше о нем ничего не слыхал.

— Сам Чугунов где?

— У себя, в Пластуновской. После возвращения на Кубань я с ним так и не увиделся. Сам восстановился на службе, думал остепениться, жениться. А потом клич кинули: набирают охочих казаков на Дальний Восток. Земли много дают, подъемные обещают. Меня на Кубани особо ничего не держало, вот и записался.

— Один?

— Нет. Еще пара десятков набралась. Опять добрались до Одессы, а потом муторная дорога во Владивосток. Уже здесь, месяца два назад, Исмаил меня и нашел.

— Как интересно?

— Так списки новоприбывших просматривал. Увидел фамилию и явился. Я сперва глазам не поверил, а он все такой же спокойный, будто мы вчера расстались. Сказал, что ты жив, здоров и до крестного добрался. Больше ничего не поведал. Сколько ни допытывался, только улыбался. Потом отправил меня в Хабаровку. Сказал, здесь люди нужны.

— А про эту службу?

— Ни слова. Я даже не знал, в какой станице ты осел. Думал, до Хабаровки доберусь, там разузнаю. Только вчера Исмаил снова объявился, объяснил, зачем меня сюда направил, и спросил, согласен ли войти в особую команду.

— И ты сразу согласился?

— А чего отказываться? Тем более он сказал, что служить стану с тобой. После обучения поселят в твоей станице. Для всех я буду обычным казаком-переселенцем: курень поставлю, семью заведу. А настоящая служба останется в тайне.

Он довольно усмехнулся.

— Мне такое дело по нраву. Ты же меня знаешь!

— Знаю. Вот не сидится тебе на месте, Рыжий.

— Угу, чья бы корова мычала!

Мы рассмеялись.

Катер качнуло сильнее. Где-то наверху прокричал матрос, ему ответили с носа. Машина застучала реже, дрожь под ногами ослабла.

— Пришли, что ли? — Прислушался Семен.

Я поднялся и посмотрел в иллюминатор. За мутным стеклом почти ничего нельзя было разобрать. Над водой стелились серые сумерки, высокий берег сливался в сплошную темную стену.

— Похоже на то.

Вскоре машина умолкла окончательно. Катер по инерции прошел еще немного, и нос мягко уперся в берег. Загрохотали сапоги, заскрипели снасти. Дверь каюты распахнулась, на пороге появился Федюков.

— Переоделись. Это хорошо. С собой только выданные ножи. Справу оставьте здесь, она не пропадет.

Мы поднялись на палубу.

Пристани не было. Катер ткнулся носом в узкую песчаную отмель у подножия высокого берега. Дальше сразу начиналась тайга. Ни тропы, ни заметного прохода меж деревьями я не разглядел.

Матросы перекинули сходни. Федюков сошел первым, следом спустились мы с Рыжим.

В обе стороны тянулся заросший кустарником берег. Ни жилья, ни огней, ни дороги. Только Амур за спиной и глухая тайга впереди.

Василий Петрович достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Здесь обозначен учебный лагерь. Добраться до него должны самостоятельно. Это ваше первое задание.

Я развернул карту. На ней были нанесены изгиб берега, несколько ручьев, высоты и небольшой крест в глубине тайги. Никакой дороги к нему, разумеется, не имелось.

— На подходе к лагерю будет секрет. Пароль для прохода: «Аден». Он действует до шести часов утра, после его сменят.

— Погодите, — вмешался Рыжий. — Мы сейчас сами должны ночью искать лагерь в тайге?

— Верно.

— Без проводника?

— Без проводника.

— И без оружия?

— У вас есть ножи.

Семен посмотрел на лес, потом на меня и снова на Федюкова.

— До лагеря далеко?

— Это вам надлежит определить по карте.

— А если не найдем или до шести не поспеем?

— Первое задание будет провалено, и значит к дальнейшей службе вы не годитесь.

— А коли выйдем на секрет после смены пароля? Стрелять станут?

Федюков невозмутимо поправил очки.

— Значит, следует прийти вовремя.

— Хорошенькое начало, — пробормотал Рыжий.

Василий Петрович повернулся к катеру.

— Поднять сходни!

— Василий Петрович! — окликнул его Семен. — Который теперь час?

— Без четверти девять, — ответил Федюков уже с борта.

Машина снова застучала. Катер медленно попятился от берега, развернулся на течении и стал набирать ход. Через несколько минут его темный силуэт растворился в сумерках.

Мы остались вдвоем.

Рыжий посмотрел вслед ушедшему катеру.

— Ну что, Абиссинец, служба и вправду настоящая.

Я опустил карту на колено и попытался рассмотреть отметки в последних отблесках уходящего дня.

— Все как ты любишь.

— Да хоть бы покормили, ироды. Перед таким делом пожрать не помешало бы.

— Сначала разберемся, куда идти.

Место высадки пришлось привязывать к карте самому. Судя по изгибу берега, нас оставили возле длинной излучины Амура, верстах в семи от креста. Сначала предстояло пройти вдоль реки на восток, пересечь ручей у самого устья, затем повернуть на северо-восток. Дальше путь преграждали второй ручей и вытянутая сопка, которую следовало обогнуть с запада.

— До рассвета управимся? — спросил Рыжий.

— Если не собьемся. Пошли уже.

Над тайгой проступили первые звезды. Я нашел Полярную, определил север и сложил карту. Пока предстояло двигаться вдоль берега. Через полверсты должен был попасться распадок с ручьем. От него и свернем в тайгу.

— Может, раньше повернем? — спросил Семен.

— Можно. Только потом до утра будем искать, откуда начали путь.

Отмель вскоре закончилась. Пришлось пробираться сквозь тальник, обходить поваленные деревья и продираться между кочками высокой осоки.

Наконец впереди послышалось журчание. Это из тайги вытекал узкий ручей.

— Первый есть, — сказал я.

— А мне показалось, версты три отмахали.

Мы перешли ручей по камням у самого устья. Я сверился с картой. Все совпадало: каменистая коса и невысокий обрыв выше по течению.

— Теперь на северо-восток. До второго ручья около двух верст.

Под кронами сразу стало темнее. Звезды почти исчезли, направление приходилось держать по редким просветам между деревьями. Я выбирал впереди приметный ствол, доходил до него, находил следующий и так вел нас в глубь тайги.

Через полчаса Рыжий начал тяжело сопеть.

— Далеко еще?

— С полверсты.

— А пожрать тут ничего нельзя? Уже мочи нет.

— Вон лимонник. Ягоды еще зеленые, но лист или стебель пожевать можно.

Семен сорвал лист, сунул в рот и скривился.

— Кислятина-то какая. И во рту вяжет.

— Зато взбодрит.

Чуть дальше попался дикий орешник. Зверье обобрало нижние ветки, но наверху еще оставались зеленые орехи. Мы набрали по пригоршне и пожевали молочные ядра.

— Вот это другое дело, — одобрил Рыжий. — Ежели в лагере кормить не станут, вернемся сюда.

Второй ручей оказался широким, но мелким. Мы перешли его по камням и снова сверились с картой. Дальше предстояло подняться между двумя высотами, обогнуть западный склон вытянутой сопки и спуститься в распадок. Там и стоял крест.

— Больше половины прошли, — сказал я.

— А времени сколько?

Часов у нас не было. Оставалось судить только по звездам.

— Около полуночи.

— Такими темпами как раз к смене пароля придем.

— Дальше лес должен быть чище, попробуем ускориться.

За ручьем началась заросшая осокой низина. Под травой блестела вода, выступали поросшие мхом кочки. Мы попытались обойти топь, но сухая полоса вскоре закончилась. Пришлось выломать по длинной слеге и пробираться от кочки к кочке, проверяя дно перед собой.

До сухого места оставалось не больше сотни шагов, когда за спиной раздались хлюпанье и вскрик.

Я обернулся. Рыжий провалился между кочками по пояс и, пытаясь выбраться, уходил глубже.

— Не дергайся!

— А я, по-твоему, купаться собрался?!

Я лег животом на широкую кочку и протянул ему слегу.

— Цепляйся. Ногами не молоти, грудью ложись на кочку и ползи ко мне.

— Легко тебе говорить!

— Делай, Рыжий! Времени мало!

Он перестал барахтаться и подтянулся. Я перехватил его за запястье и выволок на твердую землю.

Несколько мгновений Семен лежал, тяжело дыша. Потом сел и осмотрел перепачканную одежду. Вода стекала с шаровар, от него несло болотом.

— Хороша справа. Только выдали, уже стирать надо.

— Цел?

— Кажись, да. Даже сапоги не потерял.

Мы обогнули топь и поднялись по склону. Над головой снова показались звезды. Я нашел Полярную и проверил направление. Обход увел нас к востоку, пришлось забирать левее, возвращаясь на прежний курс.

На небольшом холме ветер донес резкий звериный дух. Я остановился и поднял руку.

— Что? — шепотом спросил Рыжий.

Впереди затрещали ветви, послышалось тяжелое сопение. В темноте мелькнула широкая спина.

— Секач.

Семен вытащил нож.

— Убери. Только разозлишь.

Зверь фыркнул совсем близко. Мы замерли. Через несколько долгих мгновений кусты качнулись, и кабан с треском ушел вниз по склону.

Рыжий убрал нож.

— Жаль. Сейчас бы мяском разжились.

— Тут тебе не кубанская степь. На секача с ножом не ходят.

— Есть хочется, Абиссинец.

— Пошли уже.

Вскоре справа показалась вытянутая сопка. Сверяясь с картой, мы обогнули ее по западному склону и вышли на седловину между нею и соседней высотой. Отсюда начинался распадок с третьим ручьем. Крест находился примерно в полуверсте ниже по течению.

Дальше мы почти бежали. Первой показалась старая лиственница, расщепленная молнией. На карте она была отмечена раздвоенным значком. Затем нашлись три валуна у ручья, а за ними распадок расширился в ровную поляну.

— Пришли, похоже, — выдохнул я.

Рыжий остановился рядом.

— И где лагерь?

Поляна была пуста. Ни строений, ни палаток, ни костров. Даже дымом не тянуло.

Мы обошли ее по кругу. Я проверил опушку, заглянул за валуны, поднялся выше по склону. Ничего. Ни следов людей, ни рубленых ветвей, ни утоптанной земли.

— Может, лагерь замаскирован? — предположил Рыжий.

— Целый лагерь так не спрячешь.

— Значит, пришли не туда.

Я развернул карту. Совпадало все: расщепленная лиственница, валуны, ручей, очертания склонов. Крест приходился точно на середину поляны.

— Туда.

— Тогда нас обманули.

Я напился из ручья. По моим прикидкам, до шести оставалось около трех часов.

— Может, Федюков не ту карту дал?

— Такие люди случайно картами не ошибаются. Значит, сделал это намеренно.

Я положил лист на плоский валун и принялся изучать заново. Русло Амура, ручьи, высоты, несколько примет и крест. Даже стрелки, указывающей север, не было.

Возле креста обнаружилась крохотная дырочка. Сперва я принял ее за случайный прокол, но затем заметил похожее отверстие у нижнего края листа.

— Погоди-ка...

Я сложил карту по старым сгибам. Отверстия сошлись.

— Чего там? — Семен наклонился ко мне.

Я поднял сложенный лист к светлеющему небу. Сквозь четыре слоя бумаги проходил один тонкий прокол. Карту проткнули иглой уже сложенной, а потом одну из дырочек обвели крестом.

Развернув лист, я отыскал остальные отверстия. Всего их было четыре, по одному в каждой четверти карты.

— Крест ложный.

— А дырки?

— Одна пришлась на Амур. Там лагерь не поставишь. Вторая — на топь, где ты искупался. Третья — на эту поляну.

— А четвертая?

Последний прокол находился к северо-западу от нас, за округлой сопкой. Там карта показывала другую седловину и небольшой ключ.

— Вот там, похоже, и лагерь.

Рыжий нахмурился.

— Почему?

— Здесь низина. Весной ее затопит, а с обоих склонов поляна простреливается насквозь. Для тайного лагеря место никудышное. У четвертого прокола сухая седловина, рядом ключ и два пути отхода по распадкам. Другого подходящего места на карте нет.

— Далеко?

Я прикинул расстояние.

— Около четырех верст.

— Успеваем?

— Должны, если поторопимся.

Теперь было не до осторожности. Мы рванули вперед, спустились в заросший папоротником овраг, перешли мелкий ручей и снова полезли вверх.

Небо на востоке начало сереть.

— Рассвет? — спросил Семен.

— Похоже.

Распадок постепенно сузился. Впереди темнели два сходившихся склона, между которыми лежала обозначенная на карте седловина. Справа журчал ключ.

— Должно быть здесь, — сказал я.

— Тихо больно.

— Для тайного лагеря в самый раз.

Мы начали последний подъем. До гребня оставалось несколько десятков шагов, когда впереди щелкнул оружейный затвор.

Мы замерли.

— Стой! Кто идет? — раздался голос из темноты.

— Свои! Аден! — крикнул я.

Глава 3. Костра не разводить

После короткой паузы из темноты донеслось:

— Позывные?

— Ры…

Я зажал Семену рот ладонью и потянул вниз. Рыжий от неожиданности дернулся, но я навалился сильнее и повалил его в высокую траву.

— Назовите позывные! — повторил часовой, которого мы так и не разглядели.

Мы лежали молча.

Память Добрецова сработала мгновенно, подсказывая. Пароль мы прокричали неизвестно кому. Часового не видели, в правильное ли место вышли, тоже не знали. Первый крестик на карте уже привел нас на пустую поляну, а эту седловину мы выбрали лишь по косвенным признакам.

С таким же успехом здесь могла оказаться ловушка. Незнакомец уже знал пароль и теперь требовал наши позывные.

— Стоять на месте! — Голос стал жестче. — Буду стрелять!

Я отпустил Семена, приложил палец к губам и указал сперва на заросли справа, потом вниз по склону. Рыжий удивленно посмотрел на меня, однако кивнул.

Мы поползли пятясь назад. Высокая трава надежно скрывала нас. До кустов оставалось несколько шагов, когда сверху снова окликнули:

— Последний раз предупреждаю! Назовите позывные!

Мы не остановились и грохнул выстрел.

Одновременно перекатившись через край небольшой ложбины, мы съехали вниз по траве. Теперь склон прикрывал нас от стрелка.

Рыжий приподнялся на локте.

— Что за цирк, Андрюха?

— Тише.

— Сам ты тише. Я едва язык не откусил.

— Рыжий, мы не знаем, кто там.

— Часовой, кто же еще?

— Ты сам его видел?

— Нет. — Семен задрал голову.

— Вот и я не видел. Пароль мы уже назвали, а место нашли сами, по проколу на карте. Могли и промахнуться. А сюда до нас могли выйти посторонние и снять этот чертов секрет.

Семен осторожно выглянул из-за кочки и тут же втянул голову обратно.

— И то верно.

Сверху снова потребовали остановиться. Голос теперь звучал немного левее. Нас пытались обойти.

Я потянул Рыжего за рукав и указал вниз. Мы отползли еще на несколько саженей, укрылись за вывороченным корнем здоровенной лиственницы и замерли.

Стало тихо. Лишь едва слышно шелестели листья. Кто-то осторожно раздвинул кусты там, где мы лежали несколько мгновений назад.

— Двое, — прошептал Рыжий.

— Уверен?

— Один идет прямо за нами. Второй забирает правее, в обход.

Я тоже прислушался. Первый двигался короткими перебежками и часто замирал. Второго почти не было слышно, но справа время от времени шелестели кусты, пару раз хрустнула ветка.

— Уходим? — спросил я.

— Нет, Абиссинец. — Рыжий улыбнулся. — Сперва поглядим, кто там нас так увидеть желает.

Резон в этом имелся. Если впереди настоящий секрет, следовало убедиться самим. Если нет, оставлять неизвестных за спиной тем более нельзя. Я кивнул.

Рыжий пошарил возле корней и подобрал два голыша размером с кулак. Один передал мне, второй оставил себе, затем показал вниз по оврагу.

Я приподнялся и швырнул камень как можно дальше. Тот врезался в кусты и загрохотал по осыпи.

Шелест наверху стих. Мы тоже выжидали.

Семен бросил свой камень левее. Голыш упал в траву, ударился о сухой ствол и покатился вниз.

Почти сразу справа мелькнула темная фигура. Один из преследователей направился к шуму, второй остался выше, прикрывая товарища.

Рыжий коснулся моего плеча и указал в противоположную сторону.

Мы поползли вдоль склона, удаляясь от ложного следа. Семен выбирал места, где под ногами не трещали ветки. Когда неизвестные останавливались, замирали и мы. Стоило им продолжить движение, как Рыжий снова начинал тянуть меня вперед.

Объясняться не требовалось. Еще в Африке я убедился в отличной пластунской выучке Семена. Мы миновали заросли ольхи, поднялись по неглубокой промоине и оказались на фланге ищущей нас двойки. Оттуда Рыжий повел нас выше, к седловине. Сделав полукруг, мы вышли им в тыл.

Небо уже светлело. Я осторожно раздвинул папоротник и увидел первого неизвестного. Он лежал шагах в тридцати ниже нас, за поваленным стволом, и держал под прицелом дно оврага. Второй короткими перебежками приближался к месту, куда улетели камни.

Оба были одеты странно. Из-под темных плащей виднелись свободные шаровары и короткие сапоги. Лица чем-то вымазаны. На расстоянии люди почти сливались с подлеском.

Двигались они со знанием дела: вместе не сходились, открытых мест избегали, под возможный выстрел не подставлялись.

Я всмотрелся в оружие ближнего. Точно не берданка, затвор другой. Винтовка показалась знакомой. Такая имелась и у крестного: старая шестилинейная Крнка с более толстым стволом.

Подобное оружие могло оказаться у варнаков, контрабандистов или хунхузов. Ни погон, ни кокард, ни иных признаков принадлежности к войску я не заметил.

Семен вопросительно поднял два пальца, затем указал одним на меня, другим на себя: брать обоих разом.

Я выбрал того, кто лежал за стволом. Рыжему оставался второй.

Мы вытащили ножи. Если подберемся вплотную, приставим клинки к горлу и обезоружим. Потом разберемся, с кем встретились.

Рыжий первым скользнул в кусты, я двинулся следом.

Ближний стрелок лежал к нам спиной. Его товарищ успел спуститься ниже и прочесывал заросли возле осыпи. Оба сосредоточились на поиске, что позволило нам подобраться сперва шагов на двадцать, а вскоре и на десять.

Семен показал, что забирает правее. Еще немного, и мы разойдемся, каждый к своей цели.

Я перехватил нож поудобнее, готовясь быстро преодолеть оставшееся расстояние.

Возле правой ноги тихо щелкнуло, и это была не ветка.

Веревочная петля затянулась на щиколотке. Из травы взметнулась сеть, ударила снизу, сбила меня с ног и стянула по рукам и ногам. С дерева что-то ухнуло. Похоже, противовес.

Небо с землей поменялись местами. Ветки хлестнули по лицу, и через мгновение я уже раскачивался в нескольких аршинах над склоном, запутавшись в сети.

— Твою ж мать! — выдохнул я и почти сразу услышал матерный загиб Рыжего.

С ним вышло то же самое. Качнувшись, я увидел Семена, висевшего вниз головой в такой же сетке.

Удерживающая веревка уходила вверх через толстый сук. Внизу покачивался противовес из связанных здоровенных камней.

Нож остался в руке, но до каната я не доставал. Сеть сковывала движения. Я искал, за что зацепиться клинком, когда внизу послышались шаги.

Из зарослей вышел человек. Не торопился, словно выбрался на обычную прогулку.

На вид лет сорок, может, немного больше. Высокий, широкоплечий, короткая борода тронута сединой. Одет в такую же черную рубаху и шаровары, как мы с Рыжим. На поясе нож и кобура с револьвером.

Он остановился возле поваленного ствола и посмотрел на стрелков.

— Сыч, Бурый, вас обоих убили. Выходите из секрета.

Тот, что находился ближе, недовольно пробурчал:

— Они же в ловушке.

— Сейчас в ловушке. А до этого подобрались к вам незаметно на пять шагов. Будь у них винтовки, вы оба уже лежали бы замертво.

— Мы их специально вели, — возразил второй.

Незнакомец поднял голову.

— А вы двое, я так понимаю, Абиссинец и Рыжий?

Отвечать мы не спешили. Семен продолжал выворачивать руку с зажатым ножом, пытаясь дотянуться до каната. Я тоже развернул клинок и попробовал подцепить ближайшую веревку.

— Отставить. Не портите сети, еще пригодятся. Сейчас вас спустим.

Он убрал руки за спину.

— Добро пожаловать в лагерь. Ко мне обращаться: Кречет.

Затем повернулся к стрелкам:

— Опускайте.

Двое подошли к противовесу. Один взялся за удерживающую веревку, второй освободил крепление. Сеть дрогнула и медленно пошла вниз.

Мне помогли выбраться, затем освободили Сему. Я поднялся, отряхнул налипшие листья и убрал нож в ножны. Семен размял затекшие запястья.

— Стройся! — скомандовал Кречет.

Сыч и Бурый сразу встали рядом с нами по стойке смирно.

Мы с Рыжим остались на месте. Черная одежда и знание позывных еще ничего не доказывали. Кречет посмотрел сперва на меня, потом на Семена.

— Вам особое распоряжение требуется?

Рыжий не двинулся.

— А документы ваши посмотреть можно? Сомнения берут.

— Какие еще доказательства вам нужны?

— Да хоть какие-нибудь. Мы до сих пор не знаем, кто вы и тот ли это лагерь. Может, нас здесь только и дожидались, чтобы прихлопнуть.

— Имя Исмаил вам о чем-нибудь говорит?

Мы с Семеном переглянулись.

— Говорит, — ответил я.

— Тогда стройся.

На этот раз спорить не стали и вытянулись рядом с Сычом и Бурым.

Кречет прислонился спиной к березе, упер одну ногу подошвой в ствол и достал яблоко. Следом появился небольшой складной нож. Он отрезал ломтик, отправил в рот и лишь потом посмотрел на нас.

— Как поняли, что позывные называть не стоит? Пароль назвали, а позывные утаили.

— Часового мы не видели, — ответил я. — Пароль уже прокричали неизвестно кому, и это было ошибкой. Место нашли сами, по проколу на карте, поэтому не знали наверняка, что пришли правильно. Решили сперва выяснить, кто требует позывные.

Кречет отрезал еще кусок и неторопливо прожевал.

— Ясно. Первое задание вы прошли. Только под ноги смотреть надо тщательнее.

Он указал ножом на сеть.

— Все, кто добирался до вас, называли позывные по первому требованию. Вы первые, кто не подчинился и сумел зайти секрету в тыл. До сети прежде никто не доходил.

— Хорошо придумано, — проворчал Рыжий. — Испытание ваше, стало быть. Под пулями по кустам скакать, потом вверх тормашками болтаться.

Кречет чуть приподнял бровь.

— Неужто Рыжий холостых испугался?

Мы с Семеном переглянулись. И правда, выстрел грохнул, но звука попадания пули мы не слышали. Тогда просто не обратили внимания видать.

— А место как определили? — спросил Кречет, продолжая жевать свое чертово яблоко.

— По запаху, — ответил Рыжий. — Жрать шибко хочется, а тут у вас яблочки дают…

Кречет усмехнулся, убрал недоеденный фрукт, достал из другого кармана еще один и бросил Семе.

— Благодарствую.

Семен поймал яблоко на лету и сразу впился зубами.

— Все, выдвигаемся в лагерь.

Сыч и Бурый шагнули к снаряжению, но Рыжий не торопился уходить.

— А если бы мы и сеть прошли, что дальше было бы?

Кречет посмотрел на него с легкой усмешкой.

— А кто ж вам скажет? Вы на учебе. До какого места с первого раза не дошли, оттуда в следующий и продолжите.

Пока Сыч сматывал удерживающую веревку, Бурый опустил противовес и сложил сеть. Затем они спрятали снаряжение под вывороченными корнями и забросали ветвями. Винтовки взяли с собой.

Кречет пошел первым. За ним двинулись мы с Рыжим, Сыч и Бурый замкнули небольшую колонну.

До лагеря оказалось около версты. Пока шли, окончательно рассвело. Сквозь кроны пробился утренний свет. Тропу я заметил не сразу. Она петляла между деревьями и местами почти исчезала.

Вскоре впереди проступила стена из жердей. Кору с них не снимали, с внешней стороны вплели еловые ветки и кустарник. Из тайги ограду можно было принять за обычный бурелом.

Кречет толкнул небольшую калитку.

За оградой стояла невысокая изба в два окна, рядом наспех сколоченный сарай. Вдоль забора тянулись сооружения, похожие не то на шалаши, не то на кое-как устроенные навесы. Большую часть двора занимала расчищенная площадка с утоптанной землей.

Возле нее собрались еще с десяток человек в одинаковых черных рубахах и шароварах. Возраст разный: самому молодому на вид едва исполнилось восемнадцать, старшему было под сорок. Все крепкие, жилистые. Доходяг и калечных не наблюдалось.

Особенно выделялся широкоплечий бородач с умудренным лицом, словно у батюшки, и сложенными на груди ручищами. Рядом переминался невысокий сухой живчик с заметной хромотой. Увидев нас, оба замолчали.

— Общее построение! — скомандовал Кречет.

Люди мгновенно двинулись на площадку. Сыч и Бурый оставили винтовки у сарая и заняли свои места. Мы с Семеном пристроились на левом фланге.

Кречет вышел перед строем и достал карманные часы.

— Половина шестого, — объявил он, захлопнув крышку. — Из двадцати трех назначенных к прибытию кандидатов добрались шестнадцать. Семеро в команду не попадают. Почти все присутствующие первое задание провалили. Исключения есть, но о них позднее.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист и начал перекличку:

— Сыч!

— Здесь!

Позывные сменяли друг друга. Отвечали коротко, без запинки.

— Бурый!

— Здесь!

На позывной Монах отозвался широкоплечий бородач. Следом ответил Соболь. Хромой неожиданно низким голосом отозвался на Кривого. Замыкали список мы с Рыжим.

Закончив перекличку, Кречет убрал лист за пазуху.

— С этой минуты вы составляете учебную команду. Подготовка будет проходить в условиях, приближенных к боевым. Поблажек не ждите. Кто не справится, отправится туда, откуда прибыл. Сегодняшний день дается на обустройство лагеря. Разойдись!

Строй еще не успел распасться, когда Семен поднял руку.

— Разрешите обратиться?

— Обращайся. — Кречет приподнял бровь.

— А как мы такой оравой в эту избу затолкаемся? — Рыжий махнул в сторону строения.

— А вам этого и не нужно, Рыжий.

По строю пробежали смешки. Кречет обвел всех взглядом.

— Кому еще непонятно выражение «условия, приближенные к боевым»? Или кто-то из вас по тайге за хунхузами и контрабандистами со своей избой бегать собирается?

На этот раз засмеялись громче. Даже Монах усмехнулся в бороду.

Кречет дождался тишины и продолжил без улыбки:

— Для непонятливых объясняю. Ножи у вас есть, за забором тайга. На выход за ограду даю не больше двух часов. Но только сегодня. Дальше свободного времени на обустройство не будет.

— А далеко от лагеря отходить можно? — спросил кто-то.

— Дальше линии секретов все равно не уйдете. По периметру выставлено оцепление. Внутрь еще пропустить могут, наружу нет.

— Тоже холостыми пугать будут? — усмехнулся Рыжий.

Кречет посмотрел на него.

— Можешь проверить. Но я бы поостерегся.

Смешки стихли. Кречет убрал часы в карман.

— Если кого-то такие условия не устраивают, выйти из строя. Покажу дорогу к реке.

Никто не шевельнулся.

В дальней части ограды заскрипели ворота. Во двор медленно вошла гнедая кобыла, тянувшая подводу. В утреннем свете я сперва не разобрал, что лежит на телеге. Виднелась большая темная груда под рогожей.

Семен снова поднял руку.

— Разрешите обратиться?

Кречет покосился на него и усмехнулся.

— Ты смотри, какой настырный да говорливый попался. Ну, давай.

— А за едой нам тоже в тайгу ходить? Или как тут устроено?

— Сегодня событие особое: учебная команда собралась. Поэтому добывать пищу пока не придется.

Подвода выкатилась на площадку. Возница откинул рогожу. Под ней лежала туша лося.

Кречет указал на телегу:

— Вот ваша еда на ближайшие три дня. Дальше каждый день назначается наряд из двух человек. Их обязанность — добыть пропитание для всей команды. Чем разживутся, тем всех и станут потчевать.

Он еще раз оглядел строй.

— Все. Разбирайте тушу и обустраивайтесь. Разойдись!

Строй уже начал расходиться, когда Кречет словно вспомнил еще одно правило:

— Ах да. Костры разводить запрещено. Никакого дыма над лагерем быть не должно.

Люди остановились.

— А мясо как готовить?

— Сырым жрать будем?

— Скажите хоть, где соль брать? — раздалось справа.

— Соли в наших краях тоже не предвидится, — спокойно ответил Кречет.

По строю прошел недовольный ропот.

— Да как же так? — возмутился один из учеников. — Мясо к вечеру стухнет!

— Разговоры! Кто не готов, шаг вперед.

Кречет обвел всех тяжелым взглядом. Никто не двинулся.

— Вот то-то же.

Он развернулся и направился к избе.

— Не ропщите, братцы, — произнес Кривой. — Разберемся с мясом.

Люди вышли из строя и потянулись к подводе. Мы с Рыжим двинулись следом.

— Здорово дневали, — привычно поздоровался Семен.

Монах посмотрел на него с интересом.

— О, из казаков, стало быть?

— А то не видно?

— Папаху вижу, да красное донце приметил.

— С Кубани я.

— А откуда именно?

Рыжий тут же поднял ладонь.

— Э нет, дядя. Ни имен, ни родни. Просто Рыжий. На этом допрос заканчиваем.

— Добре, Рыжий так Рыжий. Верно говоришь, нечего лишнее выпытывать.

Монах подошел к телеге, откинул рогожу и хлопнул ладонью по борту.

— Так, братцы, кто тушу разделывать умеет?

Руки подняли несколько человек. Мы с Семеном тоже отозвались.

Кривой уже осматривал тушу. Потрогал мясо, затем взглянул на светлеющее небо.

— Давайте я займусь. Только помощник понадобится.

— Я и помогу, — вызвался Монах. — У нас с тобой ночлег, почитай, уже имеется.

Он кивнул на кое-как устроенные навесы.

— Остальным толпиться незачем. Времени дали мало, занимайтесь укрытиями. Тушу разделаем, мясо потом на всех поровну поделим.

Кривой снова наклонился к лосю.

— Погода теплая. Работать надо быстро.

Он выпрямился и обвел нас взглядом.

— Кто пойдет за ограду, ищите сухой мох, полынь, дикую мяту, ветки черемухи. Еще нужны ягоды и ветки лимонника, дикий лук, орехи. Крепкие молодые сыроежки тоже несите. Если рогоз попадется, выкапывайте с корневищами.

— Зачем столько всего? — спросил Соболь.

— Мясо мочить нельзя, без соли вмиг гнить начнет. Мхом промокнем кровь и влагу. Остальное нарежем тонкими полосами и развесим в тени, где есть ветер. Полынью, мятой и черемухой попробуем отогнать мух. Лимонник с луком пойдут на то, что сегодня есть будем.

Кривой указал на уже круживших над телегой мух.

— Делать надо быстро, иначе они нашу еду на три дня мигом загубят.

— Что найдем, обязательно притащим, — пообещал я.

Все разбились на пары и потянулись к калитке.

За оградой я остановил Рыжего.

— Сперва ищем жерди для каркаса. Прямые, ростом с человека или чуть длиннее. Еще нужны тонкие прутья либо корни для связок, лапник на стены и подстилку.

— А камни?

— Попадутся рядом, возьмем. Ими нижние края прижмем.

Семен огляделся.

— Ты что строить собрался?

— Низкий шалаш на двоих.

Я показал на небольшую прогалину между елями.

— Все найденное складываем там.

Первую подходящую жердь обнаружили неподалеку. Тонкая сухая ель стояла у края бурелома. Я подрубил ее ножом у самой земли и раскачал, пока ствол не переломился. Очищать от сучьев было тяжело, но сдюжил. Рыжий тем временем собирал лапник.

— Погуще выбирай, — сказал я.

— Сам знаю, чай не дитя неразумное.

Вскоре на прогалине появилась первая куча. Я заготовил еще несколько прямых жердей и обрубил сучья. Семен нарезал гибкие прутья для вязки.

Возле старого выворотня попался мох. Сверху он напитался росой, зато под нависшими корнями оставался сухим.

— Кривому пригодится, — сказал я, осторожно собирая его.

Неподалеку тянулись заросли дикого лука. Мы нарезали большой пучок и крепко перевязали.

Орешник первым заметил Семен. Сорвал молодой орех, раскусил зеленую скорлупу и выковырял светлое ядро.

— Для всех собирай, да гляди не только в свой рот.

— Да ну тебя, Абиссинец! — отмахнулся Сема.

Чуть дальше белели молодые сыроежки. Мы срезали только самые крепкие и не тронутые червями. Возле ручья нашлись полынь и дикая мята. Черемухи поблизости не оказалось, зато пахучих трав набрали несколько охапок.

К тому времени на прогалине скопилось столько добра, что за один раз не унести. Семен обошел кучу и почесал затылок.

— И как я это все потащу?

— Сделаем волокушу.

Я выбрал две тонкие жерди с рогатинами на концах. Между ними привязали несколько поперечных прутьев. Сверху уложили лапник, погрузили мох, травы, лимонник, грибы, дикий лук, орехи и часть веток. Груз как смог закрепил гибкими прутьями.

— Ступай, Рыжий. Тащи к Кривому и возвращайся. Я пока остальным займусь.

Рыжий взялся за концы жердей и потянул легкую волокушу по траве. Я вернулся к работе.

За время его отсутствия дорубил жерди для каркаса, нарезал тонких поперечин и заготовил еще несколько связок прутьев. Для подстилки набрал папоротника.

— Передал? — спросил я вернувшегося Рыжего.

— Передал. Кривой мох одобрил, грибы велел отложить. Говорит, без огня есть не станем.

— Еще что-нибудь собирать велел?

— Нет.

— А лапник где оставил?

— Возле ограды сгрузил. Для нашего дворца.

Мы уложили на волокушу оставшиеся жерди, сверху привязали поперечины и еще лапника. Часть веток пришлось нести в руках. Перед уходом я обошел прогалину, проверяя, не забыли ли чего нужного.

Когда вернулись, у калитки стоял Бурый с винтовкой. Он взглянул на нас, затем на часы.

— Успели. Несколько минут осталось.

— Любят они тут загадки, как я погляжу, — пробурчал Рыжий.

Я сразу принялся искать место для шалаша.

— Здесь ставим.

— Чем это место лучше остальных? — Семен огляделся.

— Сухое и чуть повыше. Ограда от ветра прикроет.

Я расчистил участок и отмерил длину будущего укрытия. Две основные жерди установили наклонно и связали наверху. Между ними закрепили продольную слегу, затем добавили опоры.

Гибкие прутья держали хуже веревки, поэтому каждую связку приходилось затягивать по нескольку раз.

Закончив каркас, мы уложили поперечины и принялись накрывать его лапником. Ветви клали снизу вверх, чтобы верхние перекрывали нижние. Края прижали камнями и короткими кольями.

Внутрь первым слоем положили сухие ветки, сверху настелили папоротник, траву и лапник.

Семен забрался внутрь, лег на спину и попытался сесть. Голова уперлась в верхушку шалаша.

— Не разгуляешься тут, Абиссинец.

— Зато теплее, чем под открытым небом. И под дождем мокнуть не придется.

Я осмотрел укрытие изнутри. Между ветками еще оставались просветы, и мы уложили сверху последний слой лапника.

Шалаш вышел небольшим, но крепким. Встать внутри невозможно, зато двое могли свободно лечь и вытянуть ноги.

Рыжий отошел на несколько шагов и оглядел нашу работу.

— Добре. Похоже, знаешь, что делаешь.

Со стороны площадки донесся голос Монаха:

— Еда готова, подходи!

— Вот это сегодня, пожалуй, лучшая новость, Анд… Абиссинец, — оживился Семен.

За время нашей отлучки туша сохатого заметно уменьшилась. Монах и Кривой сняли шкуру, отделили мягкие части, остальное мясо срезали с костей и разделили на длинные тонкие пласты.

В тени уже стояли вешала из жердей. Полосы мяса висели отдельно, не соприкасаясь. От прямого солнца их прикрывали еловые ветви. Вокруг развесили связки полыни, мяты и черемухи, принесенные другими учениками.

Снятую шкуру растянули над местом разделки наподобие навеса.

Кривой осматривал развешанные полосы.

— Травы немного отгонят мух, но надолго не спасут. За мясом придется следить. Появится слизь или дурной запах, сразу говорите. В такую погоду часть все равно может пропасть.

— А три дня оно выдержит? — спросил Соболь.

— Если ветер не стихнет и жара не усилится, но обещать не стану.

Люди собрались на площадке. На больших листьях лежали почти прозрачные ломти мяса, размятые ягоды лимонника, мелко порубленный дикий лук и молодые орехи. Рядом белели сердцевины рогоза.

Сыроежки накололи на ветки, надеясь подсушить на ветру.

— Сегодня едим понемногу, — предупредил Кривой. — Вырезки на всех мало. Остальное должно хотя бы обветриться.

Мясо недолго подержали в соке лимонника, смешав с диким луком. От кислоты поверхность ломтиков посветлела.

— Кислятина вкус крови отобьет, — объяснил Кривой. — Безопаснее мясо от этого не станет, зато проглотить легче.

Он указал на вешала.

— Завтра, коли не испортится, уже побольше поесть выйдет.

Порции получились небольшими.

Я попробовал мясо. Холодное, непривычно мягкое. Кислота лимонника свела скулы. Дикий лук почти перебивал вкус крови, но ощущение сырого мяса никуда не делось.

Рыжий долго рассматривал свою порцию.

— Чего ждешь? — спросил я.

— Думаю, с какого края начинать.

— С любого. Везде одинаково.

Семен отправил в рот кусок, прожевал и поморщился.

— На сало совсем не похоже.

Морщился, но съел все.

Монах жевал спокойно, словно сырая лосятина была для него привычной едой. Молодой ученик рядом долго вертел ломтик в пальцах и лишь потом решился попробовать. Соболь расправился со своей долей первым.

— С голодухи и это в радость, — сказал он.

После еды работа продолжилась. Несколько человек приводили в порядок площадку. Монах и Кривой проверили вешала, перевесив полосы, к которым плохо поступал воздух.

Мы с Рыжим вернулись к шалашу. Семен забрался внутрь и вытянулся на подстилке.

— Ну, почитай, у нас тут барские хоромы.

К вечеру вдоль ограды вырос целый ряд низких шалашей. Площадку очистили от щепок, кости сложили отдельно: мало ли еще пригодятся.

Солнце скрылось за деревьями. Когда ученики разобрались по своим наспех сооруженным укрытиям, прозвучала команда Кречета:

— Учебная команда, построение!

Он дождался, пока все встанут в строй, и продолжил:

— Перед отбоем все ножи сдать. Складывать возле сарая. Утром получите обратно.

По строю прокатился недовольный ропот.

— Это еще зачем? — спросил Соболь. — Сами же говорили, что условия боевые. А теперь без оружия спать?

— Таковы правила лагеря, — ответил Кречет. — На ночь все оружие сдается.

— А если тревога?

— Получите по команде.

Вопросов больше не последовало. Мы подошли к сараю. Кречет принимал ножи и делал отметки в бумаге. Когда оружие сдали, команда разошлась по укрытиям.

Мы с Семеном забрались в шалаш. Рыжий поворочался, устраиваясь поудобнее, и затих.

День выдался тяжелым. Я и не заметил, как уснул.

Проснулся от шороха. Рядом кто-то возился, стараясь выбраться наружу. В тусклом свете, проникавшем через вход, я различил силуэт Рыжего.

— Ты куда? — сонно спросил я.

— До ветру сбегаю.

Семен выполз из шалаша. Сапоги надевать не стал и босиком прошлепал к ограде. Видать, сырая лосятина все-таки пришлась не по нраву.

Я перевернулся на другой бок, подложил под голову руку и снова закрыл глаза.

Очнулся оттого, что не мог дышать.

Чья-то ладонь зажала мне рот и нос. Я дернулся, но человек сидел сверху, коленями придавив мои предплечья к земле.

Я выгнулся всем телом, а незнакомец лишь сильнее навалился на грудь.

Нужно было действовать. Воздуха почти не осталось.

Глава 4. Трое из ларца

Перед глазами потемнело. Я смутно различил бородатое лицо, над которым возвышалась то ли копна волос, то ли огромная несуразная папаха. Гул в ушах нарастал, заглушая удары сердца. Я пытался вырваться, но силы уходили.

Внезапно ладонь, зажимавшая мне рот и нос, соскользнула. Я судорожно втянул воздух и закашлялся.

Рядом кто-то выругался.

— Отпусти его, сволочь!

Рыжий навалился на незнакомца, стараясь стащить его с меня. Бородач качнулся, плечом налетел на жерди, и опоры разошлись.

Продольная слега сорвалась и рухнула рядом с моей головой. Прутья затрещали, несколько связок распустились. На нас посыпался лапник.

Семен снова дернул незнакомца. Шалаш не стерпел и развалился окончательно.

Рыжий с бородачом выкатились наружу вместе с обрушившимися ветками. Я остался лежать на смятой подстилке, придавленный двумя жердями.

Сбросив лапник, я повернул голову. В темноте различил два сцепившихся силуэта. Семен оказался сверху и пытался прижать противника к земле. Тот не суетился: перехватил Рыжего за руку, вывернул ее и одним движением сбросил Сему в сторону.

Бирюков перекатился через плечо, но сразу вновь вцепился в бородача.

Незнакомец успел подняться на колено, подтянул Рыжего к себе, завел его руку за спину и почти прижал лицом к земле. Действовал спокойно, будто заранее знал, что делать.

Я выполз из-под жердей и, не успев подняться, рванулся к бородачу, вцепившись в его ногу.

Он резко обернулся и на мгновение ослабил хватку. Семен вывернулся. Незнакомец попытался стряхнуть меня, но я уже вцепился руками в его пояс. Перед глазами еще плавали темные пятна, сил после удушья почти не осталось, однако отвлечь бородача удалось.

Семен снова навалился сверху.

— Держи его, Андрюха!

Легко сказать. Больно уж здоровый он был, да и я оказался не в лучшей форме. Бородач ударил Рыжего плечом, уперся ладонью в землю и начал подниматься вместе с нами.

— Отставить! — раздался голос Кречета.

Бородач прекратил сопротивляться.

Семен, тяжело дыша, продолжал заламывать ему руку.

— Рыжий, отставить! — жестче повторил Кречет.

Только тогда Семен отпустил незнакомца, и я разжал пальцы на его поясе.

Похоже, ночное нападение устроили люди Кречета. Очередная проверка, будь неладны эти фантазеры.

Бородач спокойно поднялся, стряхнул с рубахи хвою и поправил странный головной убор. Даже не запыхался, вроде бы.

Семен остался возле меня.

— Живой?

— Пока да, — прохрипел я, сел и огляделся.

От нашего шалаша за несколько секунд осталась лишь груда жердей да веток.

Возле Кречета стояли два незнакомых нам человека, такие же рослые и бородатые. Только теперь я понял, что на головах у них были не огромные папахи, а чалмы, похожие на те, что я видел в Адене и на Цейлоне у индусов. Один из них был постарше других.

Из двух шалашей неподалеку выбирались разбуженные ученики. Кривой держался за шею. Монах выглядел так, будто лишь сейчас понял, что произошло. Возле другого укрытия Соболь потирал затылок, а его напарник растерянно ощупывал свой бок.

Остальные проснулись от шума, выглядывали наружу и спрашивали друг друга, что случилось.

Выходит, незнакомцы наведались не только к нам.

— Учебная команда, построиться! — скомандовал Кречет.

Ученики потянулись на площадку. Я все еще не мог отдышаться и растирал горло.

Рыжий наклонился ко мне.

— Был бы нож, я бы иначе бородатого встретил.

Кречет дождался тишины.

— Этой ночью три прибывших мастера-наставника проверили три группы. Результаты плачевные. Две партии условно уничтожены. Абиссинец погиб бы следом, не вернись Рыжий. Эти двое оказали сопротивление, но спасла их случайность, а не предусмотрительность.

Он обвел взглядом строй.

— Остальным радоваться тоже не следует. До вас этой ночью просто не добрались. Абиссинец, доложить, что произошло.

Я прокашлялся, но легче не стало.

— Рыжий вышел до ветру, а я заснул. Очнулся, когда противник уже сидел на мне и душил. Освободиться не выходило. Рыжий вернулся, стащил его, после чего я вмешался, как смог.

— Приближение противника ты слышал?

— Нет.

— Значит, будь ты один, погиб бы, — подвел итог Кречет и повернулся к Семену: — Как сумел подойти незаметно?

— Босиком возвращался. Увидел возле сарая троих. Они разошлись по шалашам, а этот направился к нашему. Я пошел следом и застал его уже внутри.

Кречет задал бородачу короткий вопрос на незнакомом языке. Тот ответил несколькими отрывистыми фразами. Старший из троих перевел.

— Возле входа стояли две пары сапог, — сказал Кречет. — Он решил, что оба спят внутри, и не проверил. Рыжий подошел босиком и застал его врасплох. Не радуйтесь такой удаче. Это тоже случайность.

— Ножи для того и отобрали? Чтобы мы ваших бородачей спросонья не перерезали?

— Мастеров-наставников, — поправил Кречет.

— Хорошо, мастеров-наставников.

— Оружие сдали ради безопасности обеих сторон. Вы не знали о проверке и могли пустить ножи в ход. Наставники тоже действовали без оружия. Но в настоящем столкновении таких условий вам никто не предоставит.

Кречет повысил голос, чтобы слышал весь строй:

— И не думайте, будто ножи сильно изменили бы результат. Нож не поможет тому, кто подпустил противника так близко.

Он сделал шаг в сторону.

— Теперь познакомлю вас как следует. Перед вами мастера-наставники, сикхи из Индии.

Я внимательнее посмотрел на людей в чалмах. Индийцев мне доводилось видеть, особенно в Адене, но сикхов прежде не встречал.

Кречет указал на старшего:

— Мастер Раджит Сингх. Обращаться к нему будете именно так.

Раджит сложил руки на груди и коротко наклонил голову. Двое других остались неподвижны.

— Почему именно они? Многие сикхи служат британской короне, но эти трое выбрали другую сторону. Они сами прошли английскую военную школу, знают, как обучают британских солдат, как устроена их служба и чего от них ждать. За плечами наставников тайная война, ночные вылазки и рукопашные схватки. Именно тонкостями обучения британцев они станут с вами делиться, пока вы здесь.

Кречет помолчал и продолжил:

— Теперь о главном. Днем Абиссинец и Рыжий обошли секрет, зашли часовым в тыл и добрались почти вплотную. Вы своими глазами увидели, что внешнюю охрану можно перехитрить. Однако ночью решили, будто за оградой вам ничего не угрожает.

— Но то учебный секрет был, — возразил кто-то справа. — Настоящие часовые чужого не пропустят.

Кречет повернул голову на голос.

— Часового можно обойти, снять ножом или обмануть. А к тому времени, как в лагере поднимется тревога, половина людей может быть вырезана. Помните об этом всегда.

Возражений не последовало. Урок был хорош.

— Внешний караул не снимает ответственности с тех, кто находится внутри, особенно во время боевых действий, — продолжил Кречет. — Оружие вам не поможет, если будете сопеть в две дырочки. Вас было по двое, вот и учитесь спать по очереди.

Он прошел вдоль строя и остановился напротив середины.

— Один отдыхает, второй начеку, затем меняетесь. Понадобилось отойти, сперва разбуди товарища. Пока один спит, другой отвечает за жизнь обоих.

Кречет выдержал паузу.

— Очередность определяете сами. Вопросы?

Строй молчал.

— Разойдись!

Мы начали расходиться. Раджит что-то тихо сказал своим спутникам. Мастер-наставник, с которым мы боролись, посмотрел на Семена и коротко наклонил голову, вроде как с уважением.

Рыжий ответил так же.

— Похоже, понравился ты ему, — прохрипел я.

— Еще бы. Не каждый день ему с такими рыжими красавцами силушкой мериться выпадает.

— Угу. Давай шуруй спать первым, красавец наш рыжеволосый.

Но через пару шагов мы оба поняли, что спать сегодня негде. Семен упер руки в бока.

— Карачун нашим хоромам пришел, Абиссинец.

— Это точно.

Полностью восстанавливать шалаш ночью не имело смысла. До подъема оставалось недолго, но поспать хотя бы по паре часов было нужно.

Мы оттащили слегу в сторону, сложили рядом целые жерди и убрали обломки, на которые можно было напороться в темноте. Потом собрали лапник. Затоптанные ветки положили вниз, сверху уложили более чистые и остатки папоротника.

Места хватило ровно на одного человека.

Из соседних шалашей доносились приглушенные разговоры. Ученики тоже распределяли смены. Возле одного укрытия уже устроился Сыч, а Бурый забрался внутрь. У другого Соболь сел на землю, подтянул колени и остался смотреть в проход между шалашами.

Теперь возле каждого укрытия кто-нибудь бодрствовал.

Семен кивнул на подстилку.

— Давай все-таки я первый посижу, а ты ложись.

— Добре, через час разбудишь.

Семен разбудил меня, как и обещал. Мне казалось, что я только закрыл глаза. Рыжий улегся на мое место, а я сел рядом. До рассвета мы ещё один раз сменились.

Едва рассвело, Кречет снова построил команду.

Возле сарая стояли четыре деревянные кадки. К каждой привязали по две веревочные петли, сквозь которые продели длинную жердь. Сверху лежали берестяные крышки.

Кречет разбил нас на четверки.

— К реке идете бегом. Двое несут, двое бегут рядом. По команде меняетесь. От своей четверки не отрываться. Обратно принесете воду. Кто расплещет, возвращается и набирает заново.

Кривой поднял руку.

— Бегать не могу.

— От бега освобождаю, от воды нет. Иди следом, догонишь остальных у реки и станешь помогать.

Я, признаться, не понимал, зачем сюда взяли хромого. Кривой был жилистым, и сила в руках была, но для бега по тайге не годился. Значит, чем-то другим сумел зацепить ведомство дяди Аркадия. Недоразумением его появление здесь точно быть не могло.

Мы с Семеном взялись за жердь первыми. С нами поставили Сыча и Бурого. Они должны были бежать по сторонам и сменить нас по команде.

Пустая кадка только с виду казалась легкой. На первых шагах она закачалась, веревочные петли натянулись и принялись дергать жердь то вперед, то назад. Семен рванул, а я попытался держать его темп, но кадка ударила меня по бедру, затем качнулась к Рыжему.

На узкой тропе ее край зацепил ветку. Жердь дернуло, и я едва не выпустил ее. Глянул на Бирюкова своим любимым взглядом, и он все понял без слов. Ноги у этого двужильного просто длиннее, оттого поймать общий ритм было нелегко. Но вскоре кадка почти перестала мотыляться.

Бежать все равно было тяжело. По команде Сыч и Бурый приняли жердь, а мы двинулись рядом. Через несколько сотен шагов сменились вновь.

На последнем спуске между деревьями блеснула вода. Услышав шум реки, все прибавили ходу и почти одновременно выбежали на каменистый берег.

Кадки поставили возле самой воды. Несколько человек тут же опустились на колени и начали пить, черпая воду ладонями. Остальные последовали их примеру.

Семен стянул рубаху и полез в реку.

— Вот чего мне со вчерашнего дня не хватало.

Он окунулся с головой. За ним в воду полезли еще несколько человек, в том числе и я.

Кривой появился, когда мы уже выбирались на берег. Он оглядел течение и выбрал место, где вода быстро шла над каменистым дном.

— Набирайте здесь. Со дна не черпайте, иначе песок да ил подымете.

Кадки наклоняли, удерживая за петли. До края не доливали на пару ладоней, потом возвращали берестяные крышки и притягивали их гибкими прутьями.

Полная кадка потяжелела в несколько раз.

Двое несли жердь, двое шли рядом. Бежать с таким грузом уже не выходило. На подъемах свободная пара подхватывала кадку за петли, на спусках придерживала, не давая раскачиваться. Менялись часто, иначе было никак.

По дороге Кривой велел снять с поваленной березы несколько цельных пластов коры, потом указал на гибкий орешник и попросил нарезать прутьев.

В лагере кадки установили в тени. Рядом положили общий берестяной черпак. Из набранной коры Кривой начал делать чашки, вернее, учить этому нас.

Он выбрал куски помягче, соскоблил ножом верхний белый слой и принялся тереть и разминать бересту ладонями. От тепла рук она стала податливой, словно выделанная кожа. Кривой загнул края прямоугольного пласта вверх, формируя бортики. Чтобы посудина не потекла, углы не резал, а аккуратно уложил складками вдоль стенок. Затем расщепил вдоль прут орешника и этим упругим зажимом стянул верхний край, закрепив складки.

— Руками в кадки не лазить, своей посудой не зачерпывать, — распорядился Кривой. — Только общим черпаком.

Кречет дал полчаса, чтобы мы поснедали и оправились.

Подвешенная на ночь лосятина потемнела и обветрилась. Снаружи пласты стали почти сухими, однако под коркой мясо оставалось сырым. Кривой осматривал каждый кусок и принюхивался. У одного срезал потемневший край, другой целиком выбросил в отхожее место.

— Травой тут не исправить, — сказал он.

Сикхи сели вместе с нами. Мастер-наставник, который ночью едва не задушил меня, достал из-за пазухи несколько маленьких тряпичных свертков. В одном оказался красный порошок, в другом желтый. В третьем лежали темные семена, в четвертом кусочки сушеного корня.

Названий я не запомнил. Раджит произносил их медленно, но непривычные слова тут же вылетали из головы.

Семена и корень растерли на плоском камне. Добавили немного красного и желтого порошка, толченый лимонник и нарезанный дикий лук. Запах получился резкий и забористый.

Этой смесью натерли полосы мяса.

После первого укуса такого лакомства язык у меня словно онемел, а поврежденное ночью горло обожгло, будто я уголек из костра проглотил.

— Ночью душили, но не смогли, тепереча решили вот так меня взять, — прохрипел я, откашливаясь и запивая водой.

Семен рассмеялся, сам откусил от своей полосы, и ему сразу стало не до смеха. Он вскочил и рванул к кадке.

— Черпаком, — напомнил Кривой.

Рыжий схватил черпак, плеснул воды в чашку и дважды приложился.

— Порошки хорошие, забористые, етить! — объявил он, отдышавшись. — Только вкус мяса куда-то пропал.

— Пряность может скрыть дурной вкус. — Раджит внимательно посмотрел на него. — Дурное мясо хорошим она не сделает.

Говорил он по-русски медленно, с сильным выговором, но вполне понятно.

После еды Кречет снова выстроил нас.

— Мастера-наставники останутся в лагере на четыре дня. Три дня будете разбирать отдельные приемы, на четвертый пройдете проверку. Их задача — научить вас противостоять хорошо обученным малым группам. А вам нужно запомнить то, что в другом месте узнать не сможете.

— Выживать в тайге они вас учить не станут, хотя живут в наших краях больше пяти лет.

— За выживание в тайге отвечает ваш боевой товарищ. — Кречет указал на Кривого. — Опыта у него хватает, спрашивайте и учитесь. Мастера-наставники долго служили у англичан и сами прошли их подготовку. Они знают, как действует противник и где у него слабые места. Сейчас, когда британцы начали засылать в эти края небольшие обученные отряды, такой опыт нам пригодится.

— Мало заметить того, кто идет по вашему следу, — добавил Раджит. — Нужно вовремя понять, есть ли у него прикрытие, прежде чем получите пулю в лоб.

Первое упражнение выглядело простым на словах. Каждой паре назначили маршрут. Требовалось пройти его, не оставить заметных следов и вернуться в лагерь так, чтобы наставник нас не обнаружил.

Мы с Семеном двинулись через сухой сосняк. Выбирали твердую почву, обходили грязь, не задевали молодые ветви. Там, где лежала хвоя, ступали осторожно, стараясь не оставлять следов. Дважды меняли направление, останавливались и долго слушали.

Но ни хруста, ни шагов сзади не было.

Возле ручья мы прошли по камням, затем поднялись по сухому склону и сделали приличную петлю. Решив, что никто за нами не появился, вернулись в лагерь с противоположной стороны.

— Оторвались, кажись, — сказал Семен.

Наставника, с которым мы боролись ночью, звали Даршан Сингх. Раджит перевел его имя как Видящий. Даршан выслушал наш доклад и перечислил весь путь почти слово в слово: сосняк, ручей, склон.

Оказалось, все это время он шел сзади.

— Вот же ж, мы ни разу его не слышали, — пробормотал Семен. — И не глухие вроде.

— Вы старались исчезнуть, — объяснил Раджит. — Но ни разу не заставили преследователя пройти там, где могли бы его увидеть. Поэтому не знаете наверняка, оторвались или только решили, что оторвались.

Во второй раз задача изменилась. Теперь следовало не скрыться, а доказать, что за нами идут, выявить преследователя.

Во влажной низине мы нарочно оставили хорошо читаемые следы. Вышли к ручью, некоторое время двигались вдоль воды, затем свернули и широкой дугой вернулись назад. Позицию выбрали на склоне, откуда просматривался наш след.

Ждали недолго. Между деревьями показался Даршан. Он двигался не торопясь, осматривал отпечатки и время от времени прикладывал ладонь ко лбу.

Семен коснулся моего плеча, указал на него и улыбнулся. В это время чья-то ладонь легла мне между лопаток, а другая коснулась шеи Рыжего.

Мы не заметили, как сзади приблизился второй наставник, Балдев Сингх. Раджит перевел его имя как Бог Силы. Даршан спокойно продолжил идти по нашему следу, словно ничего не произошло.

— Убиты, — произнес Раджит, когда мы вышли к лагерю.

— Но мы нашли преследователя, — возмутился Семен.

— Вы нашли человека, которого вам позволили заметить. Значит, он мог быть приманкой.

К вечеру мы повторили упражнение еще несколько раз. Иногда преследователь шел один, иногда наставники менялись ролями. Один нарочно шумел, второй держался в стороне. Один показывался на открытом месте, другой обходил позицию тех, кто пытался следить за ним.

После занятий мы едва держались на ногах. До отбоя пришлось восстановить шалаш. Вернули на место уцелевшие опоры, связали каркас новыми прутьями и набросали сверху лапник. Получилось хуже прежнего, но сил наводить красоту не было.

Перед отбоем опять сдали ножи. Теперь в каждой паре один бодрствовал.

Следующие два дня наставники гоняли нас, учили выявлять лазутчиков, распознавать ложные следы и устраивать скрытые перехваты на тропе. Работали парами и тройками: один высматривает, другой слушает, третий прикрывает отход.

Сказать, что эта наука была для меня совсем новой, не могу. Тот же Албазов со своими пластунами в тайге дал бы этим индусам прикурить, как пить дать. Но наставников, как и говорил Кречет, прислали затем, чтобы мы поняли образ действий противника.

Отдельно нам вбивали в головы приемы английских стрелков: как по коротким командам и перестроениям определить, где наблюдатель, где прикрытие и куда смещается застрельщик.

На четвертый день устроили проверку. Требовалось связать все вместе: заметить слежку, не выдать себя, завести преследователя в засаду и найти того, кто прикрывает его со стороны, самим не подставившись.

Мы с задачей справились, хоть и с оговорками. Остальные тоже прошли проверку лишь частично: нескольких условно убили. На этом наше знакомство с гостями из Индии закончилось.

Раджит признал задачу выполненной и сразу перечислил ошибки. В одном месте Сема слишком резко отвел ветку, я тоже пару раз сплоховал. По словам сикха, засаду мы устроили слишком явно. Будь противник настоящим и хорошо подготовленным, он мог бы раскусить нашу задумку.

— Принцип поняли, дальше будете учиться на практике, — подвел итог Кречет. — Времени, чтобы отточить все навыки до совершенства, у нас нет.

Когда занятия закончились, Кривой осмотрел остатки лосятины и большую часть выбросил в выгребную яму: без соли и обработки мясо стухло. Оставил лишь несколько пластов, которых всем толком не хватило бы и на ужин.

— Запас кончился, — объявил Кречет. — С этого дня кормите себя сами.

Первыми на заготовку провизии назначили Соболя и Бурого. Им выдали плетеную корзину и ножи. Кречет разрешил пройти к определенному участку реки, не выходя за линию секретов.

— Если вернетесь пустыми, голодными останутся все, — предупредил он.

К вечеру Соболь и Бурый вернулись с тяжелой корзиной. Улов был небогатым: четыре крупные рыбины и около дюжины разномастной мелочи. Но после четырех дней на сырой лосятине от вида свежей рыбы на лицах всех учеников появились улыбки.

Кречет отвел место в середине площадки.

— Отныне разрешается одно общее костровище. Огонь разводить только здесь и в установленное время. После приготовления угли погасить.

Крупную рыбу насадили на очищенные прутья, мелкую уложили на плоские камни возле углей. Наконец-то удастся поесть горячего. Жаль, не было котелка, чтобы сварить похлебку.

Я смотрел, как рыба доходит над углями, и вспомнил ночь, проведенную с побратимом на берегу Уссури. Тогда, чтобы не замерзнуть, Илька посоветовал уложить под лапник нагретые камни. Это сильно помогло.

— Рыжий, собирай большие камни. Сейчас нагреем их в костре и уложим под лежанку. Спины прогреем, спать теплее будет.

— А раньше сказать не мог? — Бирюков перестал жевать.

— А ты раньше костер где-то видел?

Он хмыкнул, и мы начали таскать к костру камни. Остальные спросили, что мы задумали, и, поняв идею, присоединились. Вскоре у углей лежала груда булыжников. Перед самым отбоем мы палками перетащили их к шалашам, уложили в ямки под подстилками, засыпали землей и вернули сверху лапник.

— Вот это я понимаю, Абиссинец! — Сема расплылся в улыбке и вытянул ноги на лапнике. — Почитай, как на печи лежишь, и кости хорошо прогревает. Эх, еще бы в баньку да с веничком!

— Будет тебе и банька, и веничек, — улыбнулся я. — Дай срок...