Читать книгу: «Развод. Дочь — не твоё алиби»

Глава 1

Подъезд встретил меня привычным амбре: смесью подгоревшего лука из квартиры номер четыре и застарелой сырости. Лифт опять сдох. Пришлось тащиться на седьмой этаж, прислушиваясь к тому, как Алиска, пыхтя, пересчитывает ступеньки. На каждом пролете — пауза. Мои пальцы до белизны сжали пластиковые ручки пакетов из супермаркета. Там молоко, хлеб и этот дурацкий йогурт с единорогом, который стоит как крыло самолета, но без которого мир для моей дочери рухнет в бездну.

А потом я увидела их.

У самой двери, прямо на коврике, который давно пора было выкинуть, лежал букет. Огромный, вызывающе роскошный сноп белых лилий. В этом сером коридоре, где краска на стенах шелушилась, как кожа после неудачного загара, они выглядели инородным телом. Опухолью.

Запах. Господи, этот тошнотворно-сладкий аромат. Так пахнет в похоронных бюро или в залах, где слишком долго стояли закрытые гробы. У меня закружилась голова. В желудке что-то неприятно провернулось, будто я проглотила кусок льда, который теперь отказывался таять.

— Мам, смотри! Цветы! — Алиса бросилась к букету, протягивая свои крошечные, вечно липкие от леденцов ручонки.

— Стой. Не трогай.

Голос прозвучал резче, чем я хотела. Дочь втянула голову в плечи, испуганно глядя на меня. Я поставила пакеты на пол. Пальцы мелко дрожали, никак не попадая ключом в замочную скважину. Этот букет не был подарком. Это была метка.

Я нагнулась, выуживая из гущи лепестков маленькую карточку. Плотный картон, дорогое тиснение. Никаких имен. Только три слова, выведенные размашистым, до боли знакомым почерком: «Я вернулся за своим».

Мир не перевернулся. Он просто замер. Перестал дышать. Шесть месяцев тишины. Шесть месяцев, когда я училась засыпать, не вздрагивая от каждого шороха в подъезде. Полгода, которые я потратила на то, чтобы собрать себя по кускам из той пыли, в которую он меня превратил. И вот — лилии.

— Лизавета Андреевна? — скрипучий голос соседа заставил меня подпрыгнуть.

Николай Дмитриевич, наш местный «Миклухо-Маклай», как прозвали его за вечную тягу к исследованию чужих жизней, выглядывал из своей двери. На нем был засаленный халат и очки, перемотанные синей изолентой. Он пах валерьянкой и старыми газетами.

— Да, Николай Дмитриевич? — я попыталась спрятать записку в карман джинсов.

— А к вам тут давеча заходил… господин. Высокий такой, в пальто, которое стоит больше, чем мой гараж. Спрашивал, всё ли у вас ладно.

Старик замялся, облизывая сухие губы. Его любопытство боролось со страхом, и, кажется, страх проигрывал.

— Он долго стоял у вашей двери. Минут десять просто смотрел. А потом оставил это сено и ушел. Сказал, передать вам, что «время пошло».

«Время пошло». У Игоря всегда были проблемы с чувством меры. Он любил театральность. Любил, чтобы жертва знала: охотник уже в лесу.

— Спасибо, Николай Дмитриевич.

— Лиза, — старик подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота, — он нехороший. У него глаза как у рыбы мороженой. Вы бы… это. Замки сменили.

Я выдавила улыбку, которая, уверена, больше походила на судорогу.

— Обязательно. Идем, Алиса.

В квартире было слишком тихо. Я закрыла дверь на все три замка и прислонилась лбом к холодному металлу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать. Игорь Вениаминович Благовещенский. Человек, который стер меня из своей жизни так же легко, как удаляют ненужный файл из корзины. Он исчез, когда начались проверки, когда его счета заблокировали, а партнеры начали выпадать из окон. Он просто ушел за сигаретами и не вернулся. Ни денег, ни объяснений, ни алиментов. Только долги и Алиса, которая три месяца спрашивала, почему папа не звонит.

А теперь он «вернулся за своим».

Вечер прошел в тумане. Я механически кормила дочь, слушала её рассказы про детский сад, а сама не сводила глаз с окна. На улице темнело. Фонари выхватывали из пустоты куски тротуара, покрытого грязным снегом. Каждая машина, притормаживающая у подъезда, заставляла меня замирать.

— Мам, ты чего такая колючая? — Алиса обняла меня за шею, её волосы пахли детским шампунем и сном.

— Просто устала, маленькая. Давай спать.

Когда она уснула, я вытащила букет в подъезд. Не смогла заставить себя выбросить их в мусорное ведро внутри дома. Лилии пахли предательством.

Утром стало легче. Дневной свет всегда делает страхи чуть более плоскими, бумажными. Я убедила себя, что записка — это просто попытка досадить. Игорь любит власть, а какая власть без зрителей?

Мы вышли на детскую площадку за домом. Обычное серое утро. Воздух пах железом и выхлопными газами. Алиса тут же рванула к качелям, её розовый пуховик ярким пятном мелькал на фоне облезлых турников.

Я села на скамейку, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Достала телефон, открыла вкладку с вакансиями. Мне нужна была вторая работа. Счета за отопление росли, а Игорь… Игорь был где-то там, в своей параллельной реальности, где цветы стоят целое состояние.

— Она очень похожа на меня, Лиза. Больше, чем я ожидал.

Голос раздался прямо над ухом. Я не вскрикнула — на это просто не хватило сил. Мои легкие будто заполнились цементом.

Он стоял за спинкой скамьи. Идеальный. Слишком правильный для этого обшарпанного двора. Пальто из верблюжьей шерсти, безупречно уложенные волосы, в которых едва заметно проглядывала седина. Взгляд — холодный, расчетливый, лишенный даже тени вины. Игорь Благовещенский смотрел на мою дочь так, будто оценивал инвестиционный проект.

— Уходи, — мой голос надломился, превратившись в жалкий шелест.

— Полно тебе, Лиз. Мы же взрослые люди. Посмотри на ситуацию трезво.

Он обошел скамью и сел рядом. Не спрашивая разрешения. Он никогда его не спрашивал. Его близость обжигала ледяным высокомерием. От него пахло дорогим табаком и той самой «замороженной рыбой», о которой предупреждал старик-сосед.

— Где ты был шесть месяцев? — я повернулась к нему, сжимая кулаки в карманах. — Мы чуть не подохли с голоду в первый месяц, Игорь. Я продала кольцо, которое ты подарил на помолвку, чтобы просто заплатить за этот чертов сад!

Он даже не моргнул.

— Я решал вопросы. Глобальные вопросы, Лиза. Сейчас всё иначе. У меня есть ресурсы. У меня есть влияние. И мне нужна семья.

— Семья? — я издала резкий, лающий смешок. — Ты вспомнил про дочь только тогда, когда тебе прижали хвост? Юлия Викторовна звонила мне. Она сказала, что твои счета заморожены. Ты в дерьме, Игорь. По самые уши.

Его лицо на мгновение исказилось. Тонкая полоска губ стала ещё уже. Он наклонился ко мне, и я почувствовала, как от него исходит почти осязаемая угроза.

— Не лезь в дела, которых не понимаешь. Мои финансовые трудности — временные. Но чтобы они закончились, мне нужно выглядеть надежным человеком. Семейным человеком. Ответственным отцом, который борется за свое дитя.

— Ты хочешь использовать Алису как щит? — я вскочила, глядя на него сверху вниз. — Как алиби для суда?

— Я хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву, — он тоже встал. Он был выше, массивнее. Он загораживал солнце, погружая меня в свою тень. — Девочка поедет со мной. Добровольно или через судебных приставов — выбирать тебе.

В этот момент Алиса спрыгнула с качелей и побежала к нам.

— Мама! Ой… а вы кто?

Она остановилась в паре метров, с любопытством разглядывая незнакомца. Игорь преобразился мгновенно. Маска холодного дельца сползла, обнажая лицо «любящего папочки». Он присел на корточки, протягивая руку.

— Привет, Алиса. Я — Игорь. Я твой папа. Я очень долго путешествовал, но теперь я вернулся.

Дочь замерла. Она переводила взгляд с него на меня, и в её глазах я видела ту самую детскую надежду, которую так долго пыталась выжечь правдой.

— Папа? — прошептала она.

— Нет, Алиса, иди ко мне, — я схватила её за руку, притягивая к себе. — Нам пора.

Я почти бежала к подъезду, таща за собой упирающуюся дочь. Игорь не преследовал нас. Он просто стоял там, среди ржавых горок, и смотрел нам в спины.

— Лиза! — крикнул он, когда мы уже были у двери.

Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и в его позе было столько уверенности, что меня затошнило.

— Она — мой единственный шанс на спасение. И я не позволю тебе его отнять. Начинай искать адвоката, Лиза. Хорошего адвоката. Тебе он понадобится.

Дверь подъезда захлопнулась, отсекая его голос, но не его присутствие. Он уже был здесь. В каждой трещине на стене, в каждом вздохе Алисы, в запахе лилий, который, казалось, теперь пропитал мою кожу навсегда.

В лифте Алиса шмыгнула носом.

— Мам, а почему папа не зашел к нам? Он принесет еще конфет?

Я не ответила. Я смотрела на свои руки и видела, как под ногтями запеклась старая, невидимая кровь нашего прошлого. Игорь вернулся. И это означало только одно: война, которую я считала законченной, только началась. И на этот раз пленных не будет.

Глава 2

Кофе в пластиковом стаканчике напоминал по вкусу разведенный гуталин, но это было единственное, что удерживало мои веки открытыми. Мы сидели в «Пышке» — крохотной забегаловке на углу, где пахло старым фритюром и хлоркой. Юлька Ференц вертела в пальцах погасшую тонкую сигарету — курить внутри запрещали, но она держала её как оберег.

— Лиза, ты меня слышишь? Он пустой. Как выеденное яйцо, — Юлька придвинулась ближе, и я почувствовала её резкий парфюм, который перебивал даже запах горелого масла. — Мои ребята из отдела комплаенса копали под его «Благовест-Групп». Там не просто дыра, там Марианская впадина. Все счета в Никосии и Цюрихе заморожены еще в октябре. Его ищут, Лиз. Не коллекторы с битами, а серьезные дяди в серых костюмах.

Я смотрела, как по стеклу витрины медленно сползает капля грязной воды. Осень в этом городе всегда выглядела так, будто кто-то вылил на улицы ведро серой гуаши.

— И при чем тут Алиса? — мой голос проскрежетал, как ржавая пила.

— А при том, — Юлька наконец бросила сигарету на стол и впилась в меня взглядом. — Ему нужно алиби. Не юридическое, а… моральное. Социальное. Наш самый гуманный суд в мире очень неохотно закрывает «отца-одиночку», который воспитывает маленькую дочь и является единственным опекуном. Особенно если мать… ну, сама понимаешь.

— Что «мать»? — я почувствовала, как под кожей на затылке зашевелился холод. — Я не пью, не торчу, работаю на двух работах. Что он мне сделает?

Юлька горько усмехнулась, обнажая идеально отбеленные зубы.

— Он — Игорь Благовещенский. Он может найти у тебя в сумочке пакет белого порошка или справку из ПНД, что ты склонна к суициду. Если ему понадобится роль святого великомученика, он тебя в порошок сотрет и не поморщится.

Я вспомнила утро его исчезновения полгода назад. Никаких драм. Никаких чемоданов у двери. Я проснулась от тишины, которая звенела в ушах. В его шкафу висели пустые плечики — он забрал только свои итальянские костюмы и часы. Даже зубную щетку оставил, будто намеренно хотел подчеркнуть: всё, что касается нашего общего быта, для него — мусор. Грязь, которую не стоит брать в новую жизнь.

Тогда на кухонном столе лежала пачка купюр — жалкие пятьдесят тысяч. Его цена за наше с Алисой молчание на полгода.

— Он сказал, что она — его шанс на спасение, — прошептала я, комкая пустой стаканчик. Пластик жалобно хрустнул. — Вчера во дворе. Он смотрел на неё как на… на страховку.

— Именно, — кивнула Юля. — Ему нужно доказать, что он остепенился, что он надежный тыл. А для этого ты должна исчезнуть с радаров. Либо добровольно отдать девчонку и забиться в щель, либо он выставит тебя невменяемой.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Грязный пол забегаловки вдруг качнулся. Перед глазами всплыло лицо Игоря — это его выражение «просвещенного хищника», когда он мягко, почти ласково, объясняет тебе, почему ты неправа.

— Помнишь, как он уходил? — спросила я, глядя в окно.

— Помню, как ты ревела три недели и не могла купить Алиске памперсы, — отрезала Юлька. — Не вздумай его жалеть. В нем нет ничего человеческого, Лиз. Только калькулятор вместо сердца. Если он сейчас вернулся — значит, припекло так, что искры летят.

Я перевела взгляд на улицу. Через дорогу, у серого забора стройки, стоял черный джип. Массивный, с наглухо тонированными стеклами, он выглядел как затаившийся зверь. Двигатель работал — из выхлопной трубы вырывались едва заметные облачка сизого пара.

— Юль, — я кивнула в сторону машины. — Он там?

Юля обернулась. Её холеное лицо на миг потеряло краску.

— Не думаю, что Игорь сам будет за тобой следить. Слишком мелко. Скорее всего, Юсупов.

— Кто это?

— Его «тень». Тимур Юсупов. Официально — начальник службы безопасности, фактически — человек для решения… специфических задач. Если он здесь, значит, тебя уже взяли в коробочку.

В этот момент заднее стекло джипа опустилось на пару сантиметров. Ровно настолько, чтобы я увидела блеск линзы фотоаппарата. Вспышки не было, но я кожей почувствовала этот щелчок. Нас фиксировали. Каждое движение, каждую гримасу, каждое слово, которое можно было прочитать по губам.

— Мне нужно забрать Алису из сада, — я вскочила, едва не опрокинув стол.

— Сядь! — Юля схватила меня за руку. Её пальцы были холодными как лед. — Не беги. Если побежишь — покажешь страх. Он этим питается.

Я тяжело опустилась обратно. Сердце колотилось в ребра, будто птица в тесной клетке.

— Что мне делать? Юль, я не вывезу войну с ним. У меня в кармане три тысячи до зарплаты и долг за коммуналку.

— Ищи адвоката. Не простого, а того, кто не побоится влезть в это дерьмо. Есть один человек… Соломонов Даниил. Он на Игоря давно зуб точит. Говорят, Благовещенский когда-то кинул его семью на крупную сумму.

Я не слушала. Мои глаза были прикованы к черному джипу. Дверь со стороны водителя открылась, и на тротуар вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в короткой кожаной куртке, несмотря на промозглый ветер. Он не прятался. Наоборот, он встал у капота, достал зажигалку и не спеша закурил, глядя прямо на витрину «Пышки». Его взгляд прошивал стекло. Это был Юсупов. В его лице было что-то азиатское, острое, высеченное из гранита. Он не выглядел как бандит из девяностых. Он выглядел как профессиональный убийца из будущего — стерильный, эффективный, лишенный эмоций.

Тимур медленно выпустил струю дыма. А затем, глядя мне прямо в глаза, поднял руку и двумя пальцами коснулся козырька воображаемой кепки. Салют. Приветствие приговоренной.

— Он издевается, — прошептала я. Пальцы впились в край столешницы так, что ногти побелели.

— Он работает, — поправила Юля. — Это психологический прессинг. Игорь хочет, чтобы ты сама приползла к нему и умоляла забрать ребенка, лишь бы этот ужас прекратился.

Я резко встала. На этот раз Юля меня не удерживала.

— Я не отдам её. Пусть хоть весь город своими джипами уставит.

Мы вышли на улицу. Воздух обжег легкие холодом и сыростью. Я шла к своей старой «Ладе», чувствуя на затылке тяжелый, маслянистый взгляд Юсупова. Он не двигался. Просто стоял и курил, провожая меня глазами.

Всю дорогу до детского сада я поминутно смотрела в зеркало заднего вида. Черный джип не ехал за мной. Его сменила неприметная серая «Шкода». Она держалась на расстоянии двух-трех машин, идеально вписываясь в поток. Игорь не экономил на слежке.

В садике было тепло и пахло запеканкой. Этот запах обычно меня успокаивал, но сегодня он казался фальшивым. Алиса выбежала ко мне из игровой, размахивая каким-то рисунком.

— Мам! Смотри, я нарисовала наш новый дом! Там папа, ты и я. И собака. Папа сказал, что купит мне собаку!

Мир вокруг меня пошел трещинами.

— Когда он это сказал, милая? — я присела перед ней, поправляя выбившиеся из косички пряди.

— Ну, вчера во дворе. Он шепнул мне, когда ты отвернулась. Сказал, что у него есть огромный дом, где у меня будет целая комната с игрушками. И что ты тоже скоро туда переедешь.

Я прижала дочь к себе так сильно, что она пискнула.

— Мам, ты чего? Больно!

— Извини, золотая. Просто… просто я очень тебя люблю.

Я вела её к машине, оглядываясь по сторонам. Серая «Шкода» стояла у ворот. Водитель даже не скрывался — он просто читал газету, прикрыв лицо.

Вечером, когда Алиса уснула, я сидела на кухне в полной темноте. Единственным источником света был экран телефона. Я вбила в поисковик: «Благовещенский Игорь Вениаминович суды».

Список был бесконечным. Арбитражи, иски от обманутых дольщиков, какие-то мутные дела о банкротстве. Но среди всего этого юридического мусора я нашла то, от чего у меня перехватило дыхание. Маленькая заметка в региональной газете трехмесячной давности: «Крупный предприниматель Б. подозревается в хищении бюджетных средств в особо крупном размере. По версии следствия, Б. скрывается за границей».

Теперь пазл сложился. Юля была права. Он не просто вернулся. Он прижат к стене. Ему нужно быть здесь, в России, чтобы решать вопросы со следствием. Но чтобы не оказаться в СИЗО на время разбирательства, ему нужен статус. Благопристойность. Маленькая дочь, за которой нужен уход. Больная мать (я знала, что его мать в санатории под Питером).

Я — препятствие. Лишний свидетель его прошлого равнодушия. Он не будет договариваться.

Я открыла контакты и нашла номер, который мне скинула Юля. Соломонов Даниил Маркович.

Пальцы зависли над кнопкой вызова. В голове пульсировала только одна мысль: если я нажму «вызов», назад пути не будет. Это не семейная ссора. Это война на выживание.

За окном послышался приглушенный рокот мощного двигателя. Я подошла к окну, осторожно отодвинув штору. Черный джип стоял прямо под моими окнами. Габаритные огни горели красным, как глаза демона в темноте. Тимур Юсупов сидел внутри, и я знала, что он тоже смотрит вверх. На мое окно. На мою жизнь.

Я нажала кнопку вызова.

— Да? — голос в трубке был глубоким, чуть хриплым и совершенно спокойным.

— Даниил Маркович? Меня зовут Елизавета Вершинина. Мне сказали… мне сказали, что вы единственный, кто не боится Благовещенского.

В трубке повисла долгая пауза. Я слышала только свое собственное прерывистое дыхание и тихий шорох шин по асфальту за окном.

— Вы ошибаетесь, Елизавета, — наконец ответил Соломонов. — Я его очень боюсь. Именно поэтому я знаю, как его уничтожить. Где вы находитесь? За вами следят?

— Да, — выдохнула я. — Черный джип под окнами.

— Ждите. Через двадцать минут за вами приедет машина. Не «Шкода» и не джип. Старое такси с номером 774. Садитесь в него и ничего не бойтесь. Пора выходить из тени.

Я положила трубку и посмотрела на спящую Алису. Она улыбалась во сне, обнимая плюшевого зайца. Она еще не знала, что завтра её мир окончательно разлетится вдребезги.

Глава 3

Утро пахло не кофе. Оно пахло казенным клеем и дешевой целлюлозой. Конверт торчал из почтового ящика, как обломок кости из открытого перелома. Белый, прямоугольный, с жирным фиолетовым штампом, который казался мне печатью Каина. Мои пальцы, еще хранившие тепло Алискиной ладошки (я только что отвела её в сад), примерзли к металлу ящика.

Повестка.

Слово ударило под дых. В глазах потемнело, и обшарпанные стены подъезда поплыли, превращаясь в вязкий кисель. «Предварительное слушание по делу об определении места жительства ребенка». Игорь не терял времени. Пока я пыталась просто дышать, он уже запустил жернова системы. Бумага в моих руках казалась тяжелой, свинцовой. Я чувствовала, как государственные чернила пропитывают мою кожу, клеймят меня «ответчиком».

Я не пошла домой. Не смогла бы вынести тишины пустой квартиры, где каждый угол напоминал о том, что я могу потерять. Ноги сами вынесли меня на улицу. Город выл, захлебываясь в пробках, а я стояла на тротуаре, сжимая в кармане мобильный.

— Алло? Марина Игоревна? — голос сорвался, превратившись в жалкий писк.

Татищева Марина Игоревна, бессменный секретарь Игоря, ответила не сразу. Я слышала на заднем плане стрекот принтера и её сухое, прерывистое дыхание. Мы знали друг друга вечность. Она видела, как Игорь дарил мне бриллианты, и видела, как он швырял в меня вазу в порыве «творческого кризиса».

— Лиза? — шепот Марины был почти неслышным. — Тебе нельзя сюда звонить. Он… он в ярости. Узнал, что ты общалась с Юлей.

— Марина, мне пришла повестка. Помоги мне.

— Записывай адрес, — быстро проговорила она, и я услышала, как заскрипела ручка по бумаге. — Это единственный человек, которого Благовещенский по-настоящему боится. Даниил Соломонов. Иди к нему прямо сейчас. И Лиза… сожги этот листок.

Адвокатская контора Соломонова располагалась в здании, которое давно пора было снести. Старый доходный дом в переулках Китай-города, где лестницы пахли пылью времен и кошачьей мочой. Лифт отсутствовал. Поднимаясь на четвертый этаж, я чувствовала, как каждый шаг отдается в висках.

Приемная встретила меня стерильной чистотой, которая казалась здесь чужеродной. Марина Татищева не предупредила, что Соломонов — это не про кожаные кресла и золотые таблички. Это про эффективность хирургического скальпеля.

— Вы к Даниилу Марковичу? — Секретарь, женщина неопределенного возраста с лицом, застывшим в маске вечной усталости, даже не подняла глаз от монитора. — Фамилия?

— Вершинина.

Она замерла. Клавиши замолкли. На секунду в комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном ворона бьется крылом о стекло.

— Проходите. Он вас ждет.

Кабинет Соломонова был завален папками. Бумажные горы грозили обрушиться и похоронить под собой человека, сидевшего за столом. Даниил Маркович Соломонов не был похож на адвоката из телесериалов. Никакого лоска. Помятая рубашка с закатанными рукавами, жесткая щетина, глаза — два буравчика, выжигающие в тебе дыру. Он не встал. Просто кивнул на стул, который жалобно скрипнул под моим весом.

— Благовещенский, значит, — голос у него был как наждак по металлу. — Селфи-папа года вернулся из небытия.

Я положила повестку на стол. На белой поверхности она выглядела как улика в деле об убийстве.

— Он хочет забрать Алису.

Соломонов взял бумагу, пробежал глазами по строчкам. Его пальцы, длинные и узловатые, мелко барабанили по краю стола.

— Он хочет не Алису, Елизавета Андреевна. Давайте не будем тешить себя иллюзиями. Ваша дочь для него — юридический костыль. Вы знаете, что на него заведено дело о хищении средств из фонда Златовратского? Пятьсот миллионов. Дырка в бюджете размером с его эго.

Я сглотнула. Сухость в горле стала невыносимой.

— Юля говорила про счета…

— Счета — это верхушка. Игорю светит реальный срок. Групповое, в особо крупном. Единственный способ для него остаться под домашним арестом или получить условку — это стать «отцом-одиночкой при недееспособной или аморальной матери». Вы понимаете, во что он вас втягивает?

— Я не аморальна! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Я работаю на износ, я…

— Ему плевать, — Соломонов перебил меня, даже не повысив голоса. — Он купит свидетелей, которые подтвердят, что вы водите в дом мужиков. Он найдет врача, который подпишет справку о вашей депрессии, опасной для ребенка. Он уже начал, Лиза. Ваша повестка — это только первый выстрел.

Он встал и подошел к окну. Вид на серые крыши не добавлял оптимизма. Даниил Маркович казался огромным в этом тесном кабинете. От него исходила аура какой-то злой уверенности.

— Почему вы согласились принять меня? — спросила я его спину. — Марина сказала, вы его боитесь.

Соломонов обернулся. Его улыбка больше походила на оскал.

— Я боюсь того, что такие, как Благовещенский, разгуливают на свободе. Десять лет назад его отец, Петр Сергеевич, стер мою семью в порошок из-за куска земли в Подмосковье. Мой отец умер в СИЗО, не дождавшись суда. Так что у меня к Игорю Вениаминовичу личный интерес. Считайте, что вы — мой шанс выставить ему счет.

Он вернулся к столу и резко сел, придвинув ко мне чистый лист бумаги.

— Пишите всё. С самого начала. Когда исчез, сколько денег оставил, какие угрозы высказывал. Мне нужны грязные подробности. Если он хочет играть в «идеального отца», мы вывалим на стол всё его гнилое нутро.

Я начала писать. Ручка царапала бумагу, пальцы сводило судорогой. Я описывала те ночи, когда Алиса плакала, звякая пустой бутылочкой, а я считала копейки на хлеб. Описывала его холодные СМС «не ищи меня». Каждый факт ложился на лист как кирпич в стену моей будущей обороны.

Соломонов внимательно наблюдал за мной. Его взгляд не был сочувствующим. Он был… аналитическим. Он препарировал мою боль, ища в ней юридические зацепки.

— Татищева Марина… — вдруг произнес он, глядя в свой монитор. — Она рискует, помогая вам. Игорь параноик. Если он заподозрит её в сливе информации, её жизнь превратится в ад.

— Она добрая, — тихо сказала я.

— Доброта в делах Благовещенского — это смертный приговор, — отрезал адвокат. — Ладно. Слушайте меня внимательно. С этого момента вы не отвечаете на его звонки. Не открываете дверь. Если он подойдет к вам на улице — кричите. Привлекайте внимание. Включайте диктофон. Нам нужно зафиксировать его агрессию.

Я кивнула. Внутри всё дрожало, но присутствие Соломонова действовало как анестезия.

— Даниил Маркович, а если он… если он заберет её силой? Еще до суда?

Соломонов посмотрел на меня в упор. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на жалость, но он быстро это подавил.

— Он попробует. Но сейчас ему нужна «красивая картинка». Похищение ребенка не вписывается в образ раскаявшегося грешника. Он будет давить психологически. Будет подкупать вашу няню, соседей, учителей в саду. Он создаст вокруг вас вакуум, Лиза. Чтобы вы сами принесли ему Алису на блюдечке, лишь бы вас оставили в покое.

Я вспомнила вчерашние лилии. Их тошнотворный аромат. Теперь я понимала: это был запах тления. Моей прежней жизни больше не существовало.

— И самое главное, — Соломонов наклонился вперед, его голос стал вкрадчивым. — Запомните: Благовещенский не хочет дочь. Она ему обуза. Он хочет ваше алиби. Вы для него — не человек, не мать его ребенка. Вы — юридический щит, за которым он спрячется от тюрьмы. И как только суд вынесет решение в его пользу, Алиса отправится в какой-нибудь закрытый пансионат в Швейцарии, а вы — на улицу без права переписки.

Мои пальцы сжались так сильно, что ручка лопнула. Чернила брызнули на бумагу, пачкая мои записи черными кляксами. Похоже на мою жизнь. Одно сплошное черное пятно.

— Я не отдам её, — прошептала я. Это была не просьба. Это была клятва.

— Тогда готовьтесь к войне, — Соломонов собрал бумаги в папку. — Первая битва — через три дня. И поверьте, там не будет джентльменских соглашений. Будет грязь. Много грязи.

Я вышла из кабинета, пошатываясь. В приемной Марина всё так же безучастно печатала что-то на компьютере. Она даже не взглянула на меня.

На улице пошел мелкий, колючий снег. Он таял, едва коснувшись асфальта, превращая город в серое месиво. Я шла к остановке, чувствуя на себе тысячи взглядов. Каждая машина казалась джипом Юсупова. Каждый прохожий — шпионом Игоря.

Я зашла в детский сад за десять минут до конца смены. Алиса сидела в раздевалке, ковыряя носком сандалика линолеум. Она выглядела такой маленькой, такой беззащитной в этом огромном, жестоком мире, где её отец рассматривает её как разменную монету.

— Мам, а мы пойдем сегодня за мороженым? — спросила она, доверчиво вкладывая свою руку в мою.

Я посмотрела на её светлые кудряшки, на её чистые, наивные глаза. В горле встал ком.

— Пойдем, маленькая. Обязательно пойдем.

Мы шли по темнеющей улице, и я знала: Соломонов прав. Игорь не остановится. Но он забыл одну вещь. Загнанная в угол мать страшнее любого следователя и любого хищника. Если он хочет войны — он её получит. И пусть он подавится своими лилиями.

Вечером я долго смотрела на повестку, лежащую на кухонном столе. В свете тусклой лампочки она казалась приговором. Но рядом лежал визитка Соломонова — клочок картона, дающий призрачную надежду. Я подожгла край повестки о конфорку. Пламя жадно слизнуло казенные слова. Пепел осыпался в раковину, смываемый холодной водой.

«Он не хочет дочь, он хочет ваше алиби».

Слова адвоката звенели у меня в ушах. Ну что ж, Игорь Вениаминович. Твое алиби только что сгорело. Вместе с моим терпением.