Читать книгу: «Валет и К»

Пролог

– Эх, Мишка! Если бы ты знал, как я люблю эту пору! Тепло, и дожди ещё не зарядили. Я ведь, что думаешь, ради грибов в лес хожу? Нет, я хожу листьями пошуршать, да на солнышке ещё погреться, пока снегом всё не занесло. Ну и опята, конечно, зимой лишними не бывают. У меня бабка, знаешь, как их вкусно маринует? А какие пирожки зимой печет с ними! Пальчики оближешь!

Юрий Петрович ткнул палкой в березку, показывая Мише на древесный гриб чагу:

– Вот тоже полезный гриб, для желудка хорошо. Одни витамины вокруг. А люди зацепились за город, и оттуда рассуждают о здоровом образе жизни. Какой там у них здоровый образ жизни? Вот он где! А ты что, дом продавать будешь, или планируешь приезжать сюда в отпуск?

Миша, молодой интеллигентный парень, двадцати четырёх лет отроду, поправил тонкие очки на носу и пожал плечами:

– Да не решил я ещё пока ничего, дядя Юра. Мать настаивает, чтобы я продавал, говорит, кто тут будет работать, за домом уход нужен, а мне жалко. Всё моё детство здесь прошло. Скучать буду.

– Конечно, будешь! Ну, коли продашь, тогда к нам будешь приезжать, хоть всё лето живи, места всем хватит, нам с бабкой веселее!

– Далековато от города, не наездишься. Если куплю машину, тогда проще будет. Но в этом году точно ничего делать не буду. А следующей весной видно будет.

Миша пошёл вперёд, поднимаясь между огромных седых валунов, заброшенных яркими листьями, а Юрий Петрович взял немного влево, по петляющей тропке между березок. Это была его любимая тропа между белоствольных красавиц, они тут росли ровными рядочками, все как на подбор – высокие, статные, веточками клонятся друг к другу, вроде как перешептываются. Юрий Петрович набрёл на целое семейство опят, хорошие такие, не переростки, сначала налюбовался ими, хотел даже сфотографировать, да вспомнил, что телефон дома забыл, и только потом начал их срезать. Когда он разогнулся, увидел, что к нему спешил Миша, улыбаясь и показывая на свою корзину с горками торчащих коричневых шляпок.

– Вот это удачно мы зашли! – довольно сказал Юрий Петрович. – Пройдемся ещё по вон той рощице, и можно домой возвращаться, – он махнул рукой влево.

Миша опять вырвался вперёд, Юрий Петрович едва успевал за ним. Он на минуту остановился, подставив под тёплый и ласковый ветер лицо, и прикрыл глаза. Кто придумал, что у пенсионеров нет радости в жизни? Да такие минуты он теперь ценит на вес золота! Раздался свист. Юрий Петрович открыл глаза и посмотрел вперёд. Миша ушёл уже далеко и теперь стоял, дожидаясь его.

– Музыка где-то звучит, – сказал Миша, когда Юрий Петрович подходил к нему.

Юрий Петрович прислушался. Ветер шуршал сухими листьями, где-то тихо переговаривались две птахи. Он покрутил головой, но никакой музыки не услышал, о чём и сказал Мише.

– Может телефон твой играл? – спросил Юрий Петрович. – Посмотри, мать, поди, звонила.

Миша достал телефон и отрицательно покачал головой. Они обошли поваленные ветром деревья, поднялись на пригорок, сразу наткнувшись на гнездо опят, облепивших старый замшелый пень. Юрий Петрович, сравнив свой и Мишин улов, великодушно уступил ему грибное место и пошёл вперёд, но тут же наткнулся ещё на одно небольшое семейство опят. Ох, и грибной год выдался! Через некоторое время Миша бодро обогнал его, беззаботно насвистывая веселый мотивчик, но через несколько шагов резко остановился, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и отпустил из рук корзину. Юрий Петрович тоже остановился, внезапно почувствовав необъяснимую тревогу и стараясь разглядеть впереди между деревьями то, что так неожиданно завладело вниманием его товарища. Миша резко задрал голову вверх, одной рукой придерживая очки, потом медленно развернулся к нему лицом. Юрий Петрович неосознанно отшатнулся. Миша стоял бледный, на носу его выступили мелкие капли пота, а в стёклах его очков отражалось серое грозовое небо. Юрий Петрович мельком взглянул на небо – оно было лазурно-голубым, с редкими белоснежными облаками. А ещё через мгновение вокруг Миши почернела земля, и он исчез, тихо выдохнув слово: «Валет».

Глава 1. Корень зла

– Оля, смотрю, ты в недоумении, почему здесь лежит колода карт, – Сакатов посмотрел на меня. – Учитывая, что лично я не являюсь фанатом азартных игр.

Мне и правда эта колода карт сразу бросилась в глаза, как только мы расселись в его кабинете между шкафами, набитыми книгами и стопками книг и журналов, которые не поместились туда. Накануне вечером он нас всех обзвонил и срочно позвал к себе домой, как всегда держа интригу до последнего и не открывая заранее предмет обсуждения. На этот раз вся наша небольшая команда собралась в полном составе – я, мой двоюродный брат Илья, его сын Дениска, у которого уже закончились каникулы в универе, и сам хозяин кабинета Сакатов Алексей Александрович, сидевший напротив нас за большим письменным столом. На складной табуретке разместилась и Лидия Афанасьевна, мама Сакатова, которая в последнее время с интересом слушала наши разговоры.

– Но не буду испытывать ваше терпение, – Сакатов торжественно достал из колоды валета пик и показал нам. – Именно слово «Валет» было произнесено молодым человеком, когда он неожиданно исчез на глазах своего соседа. Это произошло вчера, в лесу, рядом с деревней Костоусово в половине десятого утра. Михаил Турыгин исчез в своей тени. Предупреждая ваши вопросы, сразу скажу, что в том месте, где он исчез, нет ни оврагов, ни обвалов, ни топи. Обычная тропинка в лесу, засыпанная опавшими листьями. Свидетель этого события пенсионер Юрий Петрович Токарев утверждает, что тень, перед тем, как в ней исчез Михаил, формой напомнила ему карточную масть пик. Вот такие дела. Завтра суббота, и Юрий Петрович нас ждёт у себя в Костоусово.

– Алексей Александрович, а что, эта колода, которая сейчас лежит перед Вами, как-то связана с его исчезновением? Осталась вместо него? – деловито спросил Дениска.

– Нет, нет! На месте исчезновения Михаила осталась только корзина с грибами. Эти карты я сегодня купил в киоске. Врага надо знать в лицо. За сегодняшний день я столько всего интересного и необычного узнал о картах и гаданиях, копаясь в интернете! Вот, видишь, даже заметочки небольшие на картах делал.

– Так я не понял, ты нам их рекламируешь? – спросил Илья.

– Ни в коем случае! То, что произошло с Михаилом, каким-то образом связано с картами, и однозначного ответа на это, пока, к сожалению, нет.

– Он в деревне постоянно живёт или гостил там? – спросила я.

– Гостил. В деревне жила его бабушка Агриппина Николаевна. Год назад она умерла. Старушка эта, пока была жива, гадала на картах. Это мне Юрий Петрович рассказал. Вот и всё, что на данный момент мне известно.

– Уже теплее. Карты вообще штука неоднозначная, – сказала я. – Небезопасная.

– Да, Оля, – кивнул Сакатов. – Карты не безобидная игра, достаточно вспомнить азарт, который охватывает всякого, кто садится за стол и берет их в руки.

– Но не до такой же степени! – воскликнул Илья. – Мы все периодически играем в дурака, но после этого нас валеты не утаскивают в свою валетную страну. А что полиция говорит?

– Юрий Петрович надеется, что Миша вернётся, поэтому в полицию не сообщает. Сами понимаете, обстоятельства исчезновения Миши очень загадочные, простого объяснения этому нет, и полиции явно не понравится то, что Юрий Петрович, единственный свидетель, будет говорить о появившейся пиковой тени и валете. Поэтому он позвонил нам. Итак, вернёмся к картам. Мистика – неотъемлемая черта карт. Кто-то сказал, что карты – это эквивалент времени. Вот посудите сами – пятьдесят две карты символизируют пятьдесят две недели в году, а ещё джокер, который добавляет один день в високосном году. Красный и черный цвет олицетворяют ясный день и чёрную ночь. Так? Если идущего сразу после десятки валета оценить в одиннадцать очков, даму – в двенадцать, короля – в тринадцать, а туза принять за единицу, то в колоде сумма очков составит триста шестьдесят пять. Ну не мистика ли? Идём дальше. Откуда, вы думаете, такие странные символы мастей на картах появились? Есть версия, что карты пришли из Индии. На первых картах было изображение четырехрукого Шивы, держащего кубок, меч, монету и жезл. Это символы четырех индийских сословий, они и дали начало современным мастям. Правда, с этим не все согласны. Французский оккультист Эттейла, а также его продолжатели Элифас Леви и доктор Папюс считали, что у карт египетское происхождение. Они утверждали, что древние египетские жрецы записали всю мудрость мира на семидесяти восьми золотых табличках, впоследствии ставшими картами. Пятьдесят шесть табличек считаются «Младшими Арканами», и они стали обычной игральной колодой, а двадцать два «Старших Аркана» стали самой загадочной колодой карт – колодой Таро, служащей для определения открытого пути. Само название "таро", происходит от египетского словосочетания «та рош», что значит « путь царей». Карты в том виде, в котором мы с вами их знаем, появились на европейском континенте в четырнадцатом веке. Но сразу повсеместно вызвали недовольство духовенства, хотя само духовенство, как оказалось, было совсем не против разнообразить свою жизнь посредством новой настольной игры. Например, в одна тысяча триста шестьдесят седьмом году в Берне карточные игры были запрещены, но папский посланник, посетивший с инспекцией один из монастырей, с ужасом увидел, как монахи с удовольствием режутся в карты прямо в стенах своей обители. А священнослужителям строго возбранялось даже притрагиваться к картам, хотя обсуждение запрета на игру в них никогда на Межсоборное присутствие не выносилось. Но карты понемногу отвоёвывали себе место среди человеческих пороков. Особенно после того, как шут душевнобольного французского короля Карла Шестого нарисовал карточную колоду для развлечения своего господина. С его лёгкой руки эта игра захватила королевский двор. Но, хочу обратить внимание на одну деталь! Тогда в колоде было всего тридцать две карты, там не было четырёх дам. И только в следующем столетии итальянские художники изобразили своих мадонн и добавили их в колоду. Нерадостная судьба была у карт, они всегда подвергались гонению, и что скажу вам, было за что. В Москве при Иване Грозном к картам поначалу относились терпимо, но потом вдруг разглядели в них вмешательство нечистой силы, и стали подвергаться наказанию всех, кто был замечен при игре в них. Даже закон выпустили в одна тысяча шестьсот сорок девятом году, по которому разрешалось людям, пойманным за игрой в карты, отсекать пальцы и руки. Указом одна тысяча шестьсот девяносто шестого года введено было обыскивать всех заподозренных игре в карты и бить их кнутом. В восемнадцатом веке наказание за игру ограничивалось уже только штрафом, но для повторно пойманных за этим делом, была тюрьма, или батоги. Причина столь негативного отношения к ним одна – к игре в карты относились как к обольщению нечистой силой. Взять хотя бы такую фигуру, как джокер. Изображение его довольно несерьёзное, посудите сами – паяц в каком-то пятнистом трико, колпак с бубенчиками, но в руках он держит скипетр с нанизанной на него головой человека. Сейчас, конечно, в современных картах отрубленную голову заменили на развеселые тарелочки, но вес джокера остался таким же – он на вершине колоды, он вне мастей, он бьет любого короля и туза. И, кстати, слово «туз» произошло от немецкого слова «Daus», значение которого – дьявол, которое пошло от греческого слово «диаболос», что означает рассеиватель клеветы, в смысле – сеет клевету направо и налево. Если пойдём рассматривать колоду дальше, то у четырех королей есть реальные прототипы. Для короля червей таким прототипом являлся Карл Великий, царь Давид – это король пик, Юлий Цезарь – король бубен, а Александр Македонский – король треф. Видите, какое созвездие царей служит в обычной карточной колоде!

– Интересно про дам послушать, у них тоже есть прототипы? – заинтересовался Илья.

– А как же! Но дамы, сами знаете, народ капризный, и даже в колоде у них нет такого единодушия как у королей.

– Кто бы сомневался! И что там они делят?

– На звание дамы червей претендовали сразу три прекрасные дамы – это Юдифь, Елена Троянская и Дидона. За образом дамы пик тоже маячили три дамы, и какие! Это Афина, Минерва и даже Жанна д’Арк. Но после долгих споров решено дамой пик считать библейскую Рахиль, так как она идеально подходила под образ «царицы денег», достаточно только вспомнить, что она обокрала собственного отца. У дамы треф вообще произошла полная перезагрузка образа – из образа прекрасной добродетельной Лукреции она превратилась в Аргину – олицетворение глупости, сумбура и тщеславия. Но вот мы и подошли к валету, или к слуге, лакею, вассалу, холопу. У него много эпитетов, и все они обидные. Обязательный атрибут его – коварство и плутовство. Вот его реальные прототипы – французский рыцарь Ла Гир, по прозвищу «сатана», он олицетворяет валета червей, пики – это герой датского эпоса Ожье, бубны – Роланд, а треф – Ланселот Озерный.

– Но у нас тень конкретно приобрела вид масти пик, – вставил Илья.

– Что касается масти пик. Самая черная и проклятая масть, так как символизирует пику, то есть копьё Лонгина Сотника, которым он пронзил живот Иисуса. Хотелось бы подробнее остановиться на Ожье-датчанине, прототипе валета пик. Неоднозначная фигура. Вроде бы он и являлся соратником мятежного императора Карла Великого, но в переводе старинных текстов вкралась ошибка и его стали почитать как «основателя датского государства» по имени Хольгер Датский, и он стал считаться народным героем Дании. И даже миф такой возник, будто он не умер, а дремлет, и будет дремать, пока у датского государства имеются враги. Но вот в других хрониках, которые пытались уничтожить некие заинтересованные силы, образ Ожье открывается нам совершенно с другой стороны. Ожье, будучи уже столетним старцем, задумал вернуть себе молодость. Не хотел он умирать, вполне себе человеческое желание. И он осуществил его, женившись на колдунье Моргане, но Моргана была далеко не наивная девушка и отлично понимала цену любви хитрого и ловкого Ожье. Поэтому она, помимо молодости, сделала ему ещё один «подарок» – поселила его в замок забвения, в котором он пробыл двести лет. Каким-то образом он всё-таки скинул её чары, сбежал из замка и вернулся ко двору. Но вернулся он другим. Двести лет жизни рядом с Морганой не прошли даром, и он приобрел очень дурные колдовские наклонности. Все вокруг шептались о его странных привычках, но конкретно ничего никто не знал. Вроде бы он каждый цикл луны заканчивал чёрной мессой с кровавыми жертвоприношениями, ещё мог проходить сквозь стены и быть в двух местах одновременно. Обманутые мужья жаловались своим товарищам, что ни одна дама не могла устоять перед ним. Конюх, служащий у Ожье, шепнул в одной тесной компании, что видел, как его господин обратился картой, но после этих слов конюх пропал. Но все эти слухи не помешали датчанам благодаря Ожье отбиться от английской эскадры адмирала Горацио Нельсона, угрожавшей Копенгагену. Датчане до сих пор очень трепетно относятся к своему герою. Позднее в его честь назван был пароход, служивший в военно-морских силах Дании в девятнадцатом веке, фрегат в двадцатом веке, и даже военные самолеты у них названы в его честь. С моей точки зрения, сомнительная честь, так как Ожье запятнал себя чёрной магией, и я считаю это каким-то поклонением дьявольским силам. Да ладно, пусть датчане сами выбирают себе кумира.

– Как можно связать то, что ты нам рассказал, со странной тенью, которая поглотила Мишу? – вернула я Сакатова к нашему насущному.

– Оля, да это всё подходит к исчезновению Миши. И в первую очередь – наличие мистического начала у масти пик, которое связывает его с владыками подземного мира. А что касается исчезновения в тени, так ещё наши далекие предки считали, что тень человека – это его двойник, второе его «я». Они даже думали, что при неблагоприятном раскладе тень может отделиться от человека и нанести ему большой вред, или даже вызвать смерть. А ведуны и колдуны предупреждали людей – если враг наступит на тень человека и произнесёт проклятия в его адрес, он сможет навредить человеку. Поэтому в суевериях многих народов запрещено наступать на тень другого человека. В некоторых старинных книгах по колдовству есть рецепты, как победить колдуна – надо нанести увечье его тени, например, вбить в неё осиновый кол. А уж сколько существует историй о зловещих тенях, так я вам до Нового года могу их рассказывать. Скажу одно – в истории человечества есть неоднократные упоминания о тенях, поглотивших не только какого-то конкретного человека, но даже целые поселения.

– То есть, мы имеет здесь двойное зло – и карты, и тень, – констатировала я.

– Получается, что да, – кивнул Сакатов. – Одно зло каким-то образом вошло в тандем с другим злом.

– То есть, у несчастных карт напрочь отсутствуют положительные отзывы? – спросил Илья.

– Ну, как на это посмотреть! В шестнадцатом веке в Италии жил учёный Джероламо Кардано, который оставил значительный след в науке своими исследованиями в медицине, философии, математике и также в астрономии. В медицине он, к примеру, первым сделал клиническое описание брюшного тифа. Так вот, его страсть к карточным играм привела к открытию одного из основополагающих законов теории вероятности, а это, на минуточку, произошло за триста лет до знаменитой теории Эйнштейна! Кардано, это вам не легкомысленный картёжник, с ним консультировался по геометрии даже такой его знаменитый соотечественник, как Леонардо да Винчи. Не могу удержаться, чтобы ни рассказать об этом чудаковатом учёном историю, которая в полной мере характеризует его неординарность. Он предсказал свою смерть с точностью до часа. И когда это время пришло, а он к тому времени прекрасно себя чувствовал, он взял и покончил жизнь самоубийством, чтобы доказать своё предсказание. Вот такой вот был оригинал. Возвращаясь к картам, повторю, именно благодаря им, он сделал своё величайшее открытие. Да, ещё можно добавить к положительному отношению к картам то, что на Западе карточные игры, такие как преферанс, винт, вист, которые тренируют логическое мышление, были включены даже в школьную программу.

– Всё-то у них, не как у людей! – вздохнул Илья.

– Я бы тоже не отказался от такого предмета, как игра в карты, если бы его вместо какой-нибудь химии или физики преподавали! – вставил Дениска.

– Итак, подведем итог, – Сакатов прошёлся вокруг стола. – То, что случилось с Мишей, связано с магическими свойствами карт, поэтому – это наше дело, и мы возьмёмся за него, хоть на данный момент у нас нет никаких предположений. Но я думаю, что на месте мы сможем разобраться с этим таинственным исчезновением, поэтому – в путь!

На следующее утро мы в полном составе уже ехали в Костоусово. Выехали рано, буквально с первыми лучами солнца, но подремать в машине, как я надеялась, мне пришлось.

– Пока едем, хочу вам историю одну занятную рассказать, связанную с предметом нашего разговора, – повернулся к нам Сакатов. – На неё наткнулся мой друг Петя Гаврилов, когда работал с архивом выдающегося русского ученого Александра Михайловича Ляпунова, академика Петербургской Академии Наук. Сия необычная история совершенно выбивается из специфики официальных работ этого прославленного ученого, и когда вы услышите её, то поймёте почему. Так вот, случай этот произошел ещё в конце девятнадцатого века. В зажиточной купеческой семье Никанора Ефимовича Бусыгина родилась четвёртая дочь. Событие не такое уж и редкое, но счастливым родителям в ту пору перевалило далеко за пятьдесят, и это стало для них, как гром среди ясного неба. Троих-то старших дочерей Никанор Ефимович к тому времени уже замуж выдал, и пятеро славных внучат весело стучали пятками по огромному его дому. И тут вдруг ещё одна дочка! Назвали её Татьяной, в честь благодетельницы семейства, княгини Татьяны Афанасьевны Горчаковой. Девочка, вопреки всем опасениям, росла здоровой и смышлёной, освоила грамоту уже к пяти годам, а к восьми прочитала больше половины книг в домашней библиотеке. К пятнадцати годам знала восемь языков, прекрасно играла на фортепиано, и сама княгиня Горчакова любила с ней музицировать. И вообще, она была любимицей всех домочадцев, и родители каждый день благодарили бога за радость, которую он им принёс на склоне лет. В то время обычай такой был – в доме привечать странных людей, их называли иерусалимцами, давать им кров, одежду, кормить их, и считалось это богоугодным делом. Ходоки такие по всей России-матушке путешествовали, разносили новости из города в город, из деревни в деревню, были мастаками рассказывать истории занимательные, порой невероятные, порой грустные, и народ любил слушать их. Так вот, однажды вечером в дом Бусыгиных постучала старушка, вся в чёрном, с небольшим узелком в руках. Её, по обычаю, усадили за стол, накормили и оставили ночевать. Старушка оказалась такой хорошей рассказчицей, столько повидала за свою долгую жизнь, что каждый вечер вокруг неё собирался народ – и сами хозяева, и их работники, а потом и работники из других почтенных домов. Старушку звали Паня, сколько лет ей было, она не знала, но помнила, что когда девчонкой была, её отдали в услужение на кухню к графу Григорию Ивановичу Орлову, а его, ко времени описываемых событий, не было уже в живых, почитай, лет сто тридцать. Получалось, что Пане – никак не меньше ста лет было. Телосложения она была щупленького, ростом маленькая, волосы белые, как снег, а глаза – чёрные, молодые и задорные. Как-то так получилось, что прижилась она надолго в доме у Бусыгиных. А Татьяна, так та просто души в ней не чаяла, до позднего вечера сидела и слушала её, открыв рот, пока матушка не утащит её за руку в кровать. А потом у Пани ещё один полезный талант открылся, могла она совет дельный дать, ненавязчиво, вроде как мимоходом. Например, собирается старшая кухарка Феклиста на базар, а Паня ей говорит: «Ты бы, Феклистушка, сегодня дома осталась, лучше завтра сходи, а сегодня пошли Маньку вместо себя». Понятно, кухарка первый раз не обратила на слова Пани никакого внимания, отмахнулась от неё и пошла на базар, а там у неё монетки из кармана вытащили. Вот! Понятное дело, к советам Пани стали прислушиваться, даже специально к ней подходили, чтобы узнать, удачным ли какое затеянное дело будет. Паня отвечала охотно, старалась всем помочь. Казалось, она знала всё – кто и когда заболеет, кто пару себе найдёт, у кого пополнение в семействе намечается, а у кого – наоборот, даже про дальних родственников и совсем чужих людей могла сказать. На вопросы, откуда она это знает, она отвечала коротко: «Ведаю». И вот случилось в семье Бусыгиных горе – заболела матушка, да так тяжело, что уж и с кровати не вставала. Доктор каждое утро заезжал к ним, брал её руку в свою, считал пульс, слушал дыхание. Он качал горестно головой, и на вопросительные взгляды домочадцев коротко отвечал: «Посмотрим». А чего там смотреть! Матушка таяла, словно свечка, и на свет божий смотрела уже из-под полузакрытых век. В одно из посещений, доктор шепнул убитому горем батюшке, что недолго уж ей осталось мучиться. Татьяна в это время была подле батюшки и услышала слова доктора. Ей в ту пору только шестнадцать исполнилось. После страшных слов доктора, побежала Татьяна в свою светелку, и прорыдала там всю ночь. А утром, ни свет, ни заря, пришла к Пане, пала к её ногам и сказала, плача: «Паня, милая, ты всё знаешь, скажи, как помочь матушке?» А Паня гладит её по светлой головушке и говорит печально: « Крепись, девонька, у каждого свои годочки в копилочке, сколько матушке твоей отмерили, столько и проживёт она». А Татьяна ей: « И у меня, значит, в копилочке насыпаны года? А можно из неё матушке пересыпать? У меня же их много!» Паня отвечает: «Да где это слыхано, чтобы свои года другому человеку отдавать! Тебе ещё жить да жить, дай бог, детишками обзаведешься, поднимать их надо будет! Нет, Танюшка, грех это!» Татьяна не отступала: « Тогда скажи, даже если я соглашусь с тобой, и не отсыплю матушке своих годов, такое вообще возможно?» Паня опустила голову и тихо говорит: « Возможно. Что только на свете не бывает! Есть такие помощники, только никто просто так милость свою не раздаёт, за всё платить надо». Татьяна опять давай допытываться у неё, что да как, целый день по пятам за ней ходила. Паня и говорит ей: «Танюшка, тот кто просит, в три раза больше платит – за того, за кого просит, за того, кто эту просьбу выполняет, и за того, чьей силой это делается». Татьяна в слёзы: «Хочу, чтобы выздоровела матушка, не постою за ценой». Паня опять её увещевает: « А ещё, после такого обмена ни у кого не будет счастья никогда, только одни страдания принесут эти чужие годы!» Да только Татьяна уже ничего и слышать не хотела, упёрлась, и одно твердит, что готова отдать матушке хоть ещё пяток лет. Паня усмехнулась: « Да кто же тебя спросит, сколько лет передать! Эх, бедная ты моя, не знаешь, чего просишь. Да ладно, будь по твоему, твою просьбу уже услышали, и никак мне уже это не изменить». И сказала, чтобы пришла Татьяна в её коморку в полночь. Как только часы в столовой пробили полночь, Татьяна встала с постели, накинула на плечи шаль и спустилась в подвал, где находилась крохотная коморка Пани. В подвале было холодно, топили только господскую часть дома, и она зябко куталась в шаль, стараясь бесшумно ступать по скрипучим ступенькам. Татьяна толкнула низенькую дверь и очутилась в крохотной комнатушке Пани, ровно на одну маленькую, почти детскую кровать и табуретку, на которой стоял стакан с водой, и тускло горел свечной огарочек. Она переступила порог, Паня взглянула на неё своими чёрными, как ночь глазами, и в них вспыхнул то ли отсвет от свечи, то ли отсвет от другого огня, от которого надо бежать любому православному человеку. Татьяна присела не пол перед Паней, и та достала из потаённого кармашка колоду старых потрёпанных карт, зажала их между своими ладошками и закрыла глаза. Холодное дыхание неведомой опасности зашевелило волосы на голове Татьяны. Паня отняла одну ладошку и подула на колоду. «Сама ли ты, девонька, пришла ко мне за помощью?» – спросила Паня, и голоса её Татьяна не узнала. «Да» – еле слышно ответила она. «Положи руку на карты». Татьяна положила руку свою на карты и увидела, как старые растрепанные рубашки карт стали наливаться зелёным светом, начали блестеть, как будто только что вышли из типографии. «Достань одну карту, да только слушай себя, не ошибись, второго раза у тебя не будет». Татьяна подняла взгляд на Паню и спросила: «А если я вытащу плохую карту?» Паня засмеялась: «Нет плохих карт. Одна из них уже выбрала тебя». Рука Татьяны сама потянулась к карте, и Татьяна ничего не могла сделать, будто и не хозяйка была она своей руке. Только она вытянула из колоды карту, Паня схватила её за эту руку и прижала карту к своему сердцу. «Тьма наступай, ночь покрывай, к земле пригни, полночью закрепи» – как тяжёлые вериги сомкнулись вокруг Татьяны слова, заполнившие коморку. Свет от колоды отразился зеленым омутом в глазах Пани, и она стала изменяться. Словно змея, скидывающая свою старую кожу, скидывала она свои годы. Кожа на руках у неё стала молодой, светлой, без старческих пятен, а седой пучок на её голове превратился в корону из иссиня-чёрных длинных кос. На правой щеке колдуньи выступил чёрный знак – масть треф. Испугалась Татьяна, вырвала руку из руки Пани, и выскочила из коморки. «Остановись! Погубишь всех!» – доносился вслед ей крик Пани, но Татьяна бежала наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Как только она перешагнула порог своей комнаты, сон сморил её, и она рухнула на кровать, не в силах с ним бороться. Наутро первым делом она заспешила к матушке, а та уже на койке сидит, улыбается. Обняла Татьяна свою матушку, обе заплакали, сначала от радости, а потом, когда Татьяна рассказала матушке о ночном происшествии, заплакали уже от предчувствия скорой беды. Паню с той ночи больше никто никогда не видел. Матушка прожила ещё три года, а потом болезнь снова вернулась к ней, только на этот раз мучения её были столь невыносимы, что она со слезами молила о смерти. А Татьяна заплатила за свою просьбу страшную цену. Она стала стремительно стареть, и эта болезнь её скосила за два с половиной года. Доктора только руками разводили, никто не знал, как остановить этот ужасный процесс. Сейчас бы врачи назвали это прогерией, или синдромом преждевременного старения. Умерла Татьяна глубокой старухой в свои неполные девятнадцать лет. На её памятнике, на Введенском кладбище, под датами ей рождения и смерти написаны горькие слова: «Страшная цена – заплатить одной жизнью за другую, мы никогда не смиримся с этим».

– Выдумки всё! – заявил категорично Илья.– Она у них поздний ребенок была, вот здоровья ей и не досталось.

– А я верю! – сказал Дениска.

– Да вы с Ольгой всему верите! – отмахнулся Илья. – Ещё скажите, что в машину времени верите!

– Знаете, – вмещалась в наш разговор Лидия Афанасьевна. – Много лет назад, когда я возвращалась из Москвы, в купе поезда я разговорилась с одной женщиной, как потом оказалось, бывшей гадалкой, так она мне рассказала, что все события, которые она предсказывала по картам людям, отражались и на ней в той или иной степени. Например, нагадала она там кому-то смерть, а у неё после этого знакомая умерла, потом ещё, и ещё. Довело её это гадание до нервного истощения.

– Нисколько этому не удивляюсь! – подхватил Сакатов. – Взятые из информационного поля будущие события совсем не предназначены для человеческого слуха, поэтому искажают картинку настоящей реальности. Именно поэтому гадание так порицается духовными служителями.

– А как же разные предсказатели, о которых есть упоминание в библии, например, Навуходоносор? – спросила я его.

– Наверное, чтобы была обеспечена чистота такого эксперимента, контактёр тоже должен быть чистым, в более широком смысле этого слова. То есть, надо быть достойным такой чести.

– Да поняли мы! – Илья засмеялся. – Не ходить нам с табором, не гадать по руке!

За разговорами мы незаметно подъехали к деревне. Она предстала перед нами во всей своей простой красе, залитая осенним солнцем и окружённая со всех сторон праздничными золотыми и багряными лесами. Первый дом на краю деревни принадлежал Агриппине Николаевне, вернее, уже её внуку Михаилу. Крепкий такой дом, высокий, с большими окнами, с побеленными углами и синими ставнями. Мы остановились у ворот, и тут же к нам, из дома напротив, заспешил бодрый старичок в шляпе и высоких сапогах. Это и был Юрий Петрович, свидетель пропажи Михаила. Мы познакомились с ним, и он пригласил нас к себе в дом, на завтрак. По двору ходили рыжие курочки и молодцеватый красавец-петух, который, увидев нас, тут же принял бойцовскую стойку. В доме было жарко натоплено, пахло хлебом и милым деревенским уютом. Жена Юрия Петровича, Васса Ивановна, захлопотала возле нас, выставив на стол ароматные пирожки и плюшки.

– Только о Мишке и думаю! – Юрий Петрович потёр подбородок. – В ум не могу взять, как такое могло случиться! Ведь всё шёл передо мной, и лес-то наш знакомый, да я там сто раз за год бываю! И ещё какого-то валета вспомнил! Я там после его исчезновения столько кругов нарезал, никак поверить не мог! На моих глазах исчез! Да что такое творится в мире! Не иначе, черти унесли. Только за что? Хороший ведь был парень! Тьфу, чего я говорю, что был, тьфу-тьфу, найдётся, обязательно найдётся! Вы ведь уже сталкивались с таким? – он с надеждой обвёл нас взглядом и повторил вопрос: – Да? Вы же его найдёте?

– Постараемся, – уклончиво ответил Сакатов. – Сами понимаете, тема ведь такая, необычная!

– Ох, какая необычная! – Юрий Петрович поморщился, как от зубной боли.

– Так я же говорила тебе, – вкрадчиво сказала Васса Ивановна и присела на край лавки к столу. – Груша гадала, карт из рук не выпускала, вот и пришло проклятье на её внука! – и пояснила нам: – Бабка Мишкина гадалкой была.

– И что, правду говорила? – спросила я, дожёвывая пирог.

– Так да! – она украдкой посмотрела на мужа и добавила: – Я-то, правда, не ходила к ней, а те, кто ходили, говорили, что всё как есть правда. Последнее время к ней особо уже никто и не ходил, а раньше, так даже из Трифоново к ней приезжали гадать.

– А характер какой у неё был? – спросил Сакатов. – С соседями дружила? Никаких вредных для здоровья вещей не делала?

– Да какие там вредные вещи! – Васса Ивановна махнула рукой. – Как и все мы тут, в огороде работала, хозяйством занималась, носки детям да внукам вязала. Нам тут некогда вредными вещами заниматься, с утра как выйдешь во двор, глядишь, а уж ночь скоро, а дела не кончаются! Хорошая она была, душевная.

– А с соседями-то как, не ругалась? – повторил свой вопрос Сакатов.

– Никогда она ни с кем не ругалась! – твёрдо сказала Васса Ивановна. – Мы всю жизнь тут прожили, плохого слова от неё никогда не слыхивали. Мишка у неё тоже хороший, вежливый, не пакостил никогда, он каждые каникулы тут у неё жил.

– А откуда Агриппина Николаевна научилась гадать? – спросила я. – От матери досталось, или сама научилась?

– Вот этого не скажу, – покачала головой Васса Ивановна. – С молоду она не гадала, не помню такого. И мать её не гадала. Не могу даже припомнить, когда она картами-то заинтересовалась, может Аля знает, её подруга? Алевтина Петровна. Она живёт в конце улицы, что на берегу, красные ворота у неё. Зайдите, поспрашивайте, может, она что вспомнит.

– Мы сначала на место сходим, где Миша пропал, посмотрим своими глазами, – сказал Сакатов. – А вечером и к Алевтине Петровне можно сходить поговорить.

– Я эти два дня в лес раз пять сходил! – вздохнул Юрий Петрович. – Сам не знаю, на что надеюсь. Всё мне кажется, а вдруг он появится! Куда он провалился? Что я буду матери его говорить? Эх, беда, беда!

– А тень эта, в виде масти пик, как появилась под его ногами? – продолжал допытываться Сакатов.

– Не знаю, как она появилась, но он в неё рухнул.

– Как это выглядело – он исчез или его затянуло?

– Враз там исчез, только куртка красная мелькнула, когда его затянуло.

– А тень после этого тоже пропала?

– Не помню, вроде пропала. Что там за валет такой, ничего не понимаю!

– Всё ясно, что ничего не ясно. Надо идти. – Сакатов поднялся из-за стола.

Мы поблагодарили хозяйку за вкусную еду и направились к машине, чтобы максимально ближе доехать до леса. Дорога была сухая, ровная, без колеи и кочек, словно катком прокатана. Илья остановил машину на опушке, и Юрий Петрович повёл нас к поляне, где три дня назад пропал его сосед Миша. Сонный ветер пытался сорвать держащиеся из последних сил жёлтые березовые листочки, и кинуть их нам, но скоро ему это надоело, и он лениво зашуршал листвой у нас под ногами. Мы поднялись на небольшую горку и прошли мимо поваленных с корнем деревьев.

– Старые уже были! – пояснил нам Юрий Петрович, когда мы спросили, что за великаны у них тут разминаются. – В начале лета такие ветра у нас тут были, не приведи Господь, у меня с уборной лист железа сдуло. Перемяло всё. Ладно, у нас тут у всех шифер на домах лежит, он тяжёлый, его просто так не сдуешь, а то утащило бы наши крыши за милу душу.

Пройдя метров триста вглубь леса, Юрий Петрович остановился и громко потопал по земле, обозначив место, где провалился Миша. Показал нам, где он сам стоял в это время, и куда потом побежал. Снова расстроился и отошёл, сев на пригорочек, пока мы внимательно рассматривали окрестности. Илья сказал, что походит вокруг, оценит внешние границы поляны, Дениска пошёл с ним, а мы с Сакатовым уткнулись в землю, как две ищейки, и начали прощупывать каждый сантиметр.

– Сакатов, – я оглянулась, посмотреть, не слышит ли меня Юрий Петрович. – Какая-то подозрительная история, может всё произошло совсем не так, как нам Юрий Петрович рассказывает? Посмотри, куда здесь провалишься?

– А смысл какой? – Сакатов помотал головой. – Не думаю. Телосложения Юрий Петрович не богатырского, вряд ли смог бы справиться с молодым парнем. И самое главное, зачем ему это? Да и беспокоится очень, сам мне позвонил.

Наползавшись на коленках, я встала, и у меня слегка закружилась голова. Я вдохнула в себя побольше воздуха, и мне показалось, что у меня земля уходит из-под ног, и ещё мне послышался какой-то заунывный мотивчик.

– Сакатов, мне что-то не хорошо, – сказала я, стараясь удержать равновесие.

Он поднял голову и отпрянул, удивлённо глядя на меня, потом начал оглядываться по сторонам, вскочил на ноги, начал открывать рот, будто ему тоже не хватало воздуха.

Глава 2. Тихое место

– Сакатов, у тебя что, голос пропал? – озабоченно спросила я. – Ты что?

Но он не обратил на мои слова никакого внимания, и перевёл взгляд мне под ноги. Потом отвернулся от меня, и через несколько мгновений из кустов выскочили Илья с Дениской и побежали к нам. Илья замахал руками, подскочил ко мне и сел на корточки, тоже глядя мне под ноги. Я посмотрела вниз, удивляясь, что могло их так взволновать.

– Да что случилось-то? – снова спросила я. – Вы что заметались?

Мне опять никто не ответил. От моментально накрывшего меня дурного предчувствия по моей коже побежали мурашки. А когда Дениска прошёл насквозь меня, мурашки по мне побежали уже табуном. Я обомлела. Посмотрела на себя. Я не прозрачная, всё у меня на месте – руки, ноги, туловище. Тем временем они все столпились вокруг меня, что-то горячо обсуждая. И тут до меня дошло. Я провалилась в тень, как и Михаил. Не сходя с места, я огляделась. Вокруг мрачный лес, надо ним, словно тёмная шевелюра, серое нездешнее небо, с которого льются звуки, напоминающие унылый плач какого-то струнного инструмента. Не скажу, что страх сразу же заполз в мою душу. Нет, он начал ко мне подбираться по мере того, как до меня начала доходить вся правда о ситуации, в которой я очутилась. Во-первых, не плохо бы подать знак, что я до сих пор рядом с ними. Но как? Я осторожно помахала руками. Кричать, чтобы обратить на себя внимание, я не решилась. Неизвестно, кто может прибежать на звук моего голоса. Вся карточная колода? И сразу вспомнила Михаила, который, перед тем, как провалиться, сказал: «Валет». Никакого валета я не видела. И тени под собой в виде масти пик тоже.

Как приклеенная, я стояла на одном месте, боясь покинуть его, словно это была последняя соломинка, за которую мне стоило держаться. Я посмотрела на Юрия Петровича, стоявшего в сторонке. Он смотрел на моих товарищей распахнутыми от ужаса глазами. Значит, он точно никаким боком не причастен к исчезновению Михаила. Оставалось одно – найти здесь Михаила, раз уж мы с ним теперь друзья по несчастью. Куда он мог пойти, когда оказался в таком же положении, как я?

Товарищи мои отошли от меня, но с поляны не уходили. Они присели на невысокий пригорок вокруг Сакатова, и о чём-то эмоционально спорили. Эх, много бы я отдала за то, чтобы услышать, о чём они говорят. Теперь Сакатов своими глазами увидел, как пропадают люди в тени. Надеюсь, он сразу же позвонит Анне. Я возлагала большие надежды на этот звонок. Анна – ведунья с Алтая с большим опытом обращения с потусторонними силами и колдовскими предметами, и её бесценные советы не раз выручали нас в различных ситуациях. Я зачем-то достала из кармана свой телефон, заранее зная, что никакой связи с миром мне нечего и ждать. Потянулась к своему рюкзаку, стоявшему рядом со мной, но рука моя прошла сквозь него. В нём остался мой оберег. «Ну что же ты дал меня утащить сюда?» – как к человеку мысленно обратилась я к нему. И сама себе ответила: «Значит, так надо было».

Надо искать Михаила. А потом буду думать, как обратно вернуться. Я перебрала в голове несколько вариантов, куда мог он пойти. Ну как, несколько! Собственно говоря, был всего один вариант – идти в деревню. Куда же ещё! Не в лес же! Я-то могу видеть людей, это они меня не могут видеть, значит, Миша где-то рядом с людьми находится. Это вселяло некоторую надежду, только сама пока не знаю, какую, и есть ли деревня в этом месте, тоже вопрос не последний. Лишь бы мы с ним друг друга увидели.

Найти ответы на все вопросы можно было лишь действуя, а не стоя здесь, как пенёк. Я с сожалением посмотрела на своих спорящих товарищей и пошла по направлению к деревне. Выйдя из леса, я окинула взглядом угрюмый ландшафт. Всё было и знакомо, и в то же время нет. Лесок, в который мы зашли, был в этом мире не реденьким веселым леском, а настоящим реликтовым лесом с высокими толстоствольными деревьями. Когда я из него вышла, то поле, по краю которого мы ехали на машине, было покрыто не сухой травой, а было грубо вспаханное, с остатками каких-то недоубранных злаков. Ветер затих, и мне стало казаться, что я нахожусь в помещении. Первый неприятный звоночек прозвенел, когда я не увидела машины Ильи. Я всё больше убыстряла шаг, так не терпелось мне быстрее пройти вдоль лесопосадки на другом конце поля, спуститься под горку, чтобы точно убедиться, что деревня на месте. То, что её может и не быть, я такого даже в мыслях не допускала.

Насколько я запомнила дорогу, она была именно такой, как и в реальном мире. Но … Как без «но»! Небо, которое сразу обратило на себя внимание своей мрачностью, оказалось совсем не однородным. Я даже замедлила шаг, так как задрала голову, чтобы понять, что там надо мной происходит. Это даже не рябь, а будто серое небо морщится и появляется след в виде нескольких чёрных морщин. Потом морщины разглаживаются и пропадают среди серости. Интервал между их появлением не одинаковый – один раз я досчитала до пяти, а в другой раз до тринадцати. И все эти его трансформации сопровождал шум, отдаленно напоминающий концерт разлаженного струнного оркестра. От этого у меня возникло чувство ненадежности всего того, что меня окружает. Ну не странный ли человек! Когда мы ходим по земле и над нами бескрайний космос с миллиардами огромный звёзд, нас это совсем не волнует, хотя нам на головы может свалиться всё, что угодно, а сейчас я подсознательно даже втянула голову в плечи, будто это мне поможет.

Деревня была на том же самом месте, что и в реальном мире. Но какая это была деревня! Ветхие серые дома стояли с покосившимися крышами, задушенные буреломами голых веток и бурых огромных лопухов с человеческий рост, и кругом вытоптанные копытами чёрные отвалы земли. С замиранием сердца я вошла в неё. Если я могу видеть людей, то где они? Я почувствовала горькое разочарование. Там на поляне я, по крайней мере, могла видеть Илью, Дениску и Сакатова! Зачем я оттуда ушла? Надо было вместе с ними вернуться в деревню. Запаниковав, я чуть не припустила обратно в лес. Но в этот момент я услышала осторожные шаги в ближайшем от меня доме.

Из тёмного проема вышагнул высокий парень в расстегнутой красной куртке, но не пошёл мне навстречу, а нерешительно остановился, и в глазах его я увидела испуг. Я пошла чуть медленнее и спросила его:

– Миша?

У него на лице отразилась вся гамма чувств – от крайнего удивления до радости. Он кивнул, но с места не сдвинулся. Я остановилась и торопливо заговорила с ним:

– Миша, я здесь из-за тебя. Меня зовут Ольга Ивановна. Мы приехали в Костоусово, потому что нас позвал Юрий Петрович, после того, как ты так позавчера неожиданно исчез. Мы пришли на место, где ты пропал в тени, и со мной случилось то же самое.

– Поздравляю, – уныло ответил он.

– А где все остальные жители деревни? Я поняла, что я могу людей видеть, а они меня нет.

– Только на той поляне.

– Что на той поляне? – не поняла я.

– Людей можно видеть. Когда я провалился сюда, я не сразу понял, что произошло. И только когда дядя Юра сквозь меня пробежал, я понял что тут что-то не так. Он побегал по поляне и побежал в деревню, я за ним. Только он с поляны выбежал, как сразу исчез. Вот. Я думал, что я умер.

– А теперь так не думаешь?

– Нет. Но мне страшно.

– Это всё похоже на сон, мне кажется, что всё это ненастоящее, и никакой опасности здесь нет, – я кивнула на небо. – Сплошная нереальная иллюзия, даже смешно бояться этого.

– Мне давно уже не смешно. Я заметил, что пока наверху тасуют колоду, тени здесь не появляются.

– Тасуют колоду? Кто? Какие тени?

– Приглядитесь, вам это ничего не напоминает? – он показал пальцем на небо. – Я сразу это понял. Как только небо замирает, на дороге появляются тени. Они появляются со стороны поляны. Там, на пригорке они ещё тёмные, резкие, но потом, чем ближе сюда подползают, тем всё больше светлеют, пока совсем не исчезнут. Но недавно одна из теней выросла на пороге, когда я был в доме. Она была плотной, и верхней частью своей напоминала тень от человека.

– А нижней?

– Когда я посмотрел вниз, то понял, что это силуэт с карты. Внизу тоже половина человека, только головой вниз. Я не знаю, зачем я им, но он за мной приходил. Меня тогда такой страх сковал, что я даже пошевелиться не мог, но зазвучала музыка, и тень растворилась в воздухе. Теперь, когда затихает музыка и небо замирает, я ухожу из дома вон к тому лесу, – он кивнул за огород. – И хожу там, пока снова не услышу шум.

– А в лес тени не заходят?

– Пока не видел.

В это время позади меня что-то ухнуло, заглушив на короткий миг унылую музыку. Я резко обернулась, но никакого движения не увидела. Хотя нет! Мне показалось, что вдалеке шевельнулись и затряслись кусты.

– Это тень? – испуганно спросила я.

– Это дома разваливаются, – сообщил Миша.

– От чего?

– Не знаю, но когда я здесь появился, дома все целые стояли, но как-то быстро одряхлели. И вот так начали рассыпаться.

– Кто-то здесь ещё кроме тебя и теней есть?

– Вы.

– Ну, раз шутишь, не всё потеряно! Миша, это как-то связано с картами твоей бабушки?

– Думаю, что да. Она меня предупреждала, чтобы карты её сразу же сожгли, когда она умрёт.

– Почему ты их не сжёг?

– Когда она умерла, меня рядом не было, я в городе был. А когда мы с мамой приехали в деревню, мне не до карт было, организовывали похороны, могилу копали. Да и потом вообще о них не вспомнил, так как на глаза они мне не попадались.

– А что за карты такие были у твоей бабушки особенные, что их непременно надо было сжечь?

– Не знаю. Карты, как карты. Она иногда их сама себе раскладывала, иногда соседкам.

– А тебе она их не раскладывала?

– Нет, никогда. Но я думаю, она обо мне тоже гадала, так как с советами угадывала.

– А сам ты карты брал в руки?

– Нет. И никто не брал. Она их всегда в сундуке держала. Да я ими и не интересовался! Зачем мне это. Как-то раз она мне сказала принести марлю из сундука, я её вытянул, и карты рассыпались на пол, так я их быстро собрал и обратно положил. Всё.

– А тебя не насторожило, когда она тебе сказала, чтобы ты карты её после смерти сжёг?

– Сначала нет, но когда она мне раз пятьдесят об этом сказала, тогда насторожило. Прямо перед смертью она мне снова напомнила, что если что с ней случится, карты надо сжечь. Дня через два после нашего разговора тётя Васса сообщила, что её не стало. Это стала для нас с мамой неожиданностью. Тётя Аля говорила, что она не мучилась, во сне умерла, потому что сердце изношено.

– Тётя Аля – это близкая подруга твоей бабушки?

– Да. Они дружили с ней ещё с молодости. – Он вышел из дома и стал рядом со мной. – Знаете, эти дома вокруг – защита моей бабушки. Когда я запаниковал, выйдя с поляны, и не увидев там дяди Юры, я услышал голос её. Огляделся, а её нет нигде. Голос в голове моей был.

– И что она тебе сказала?

– Сказала, чтобы в деревню быстрее шёл, и ждал. Наверное, Вас.

– А что бабушка сама о своих картах говорила?

– Только то, что в эти карты нельзя играть.

– Миша, а ты не догадываешься, почему ты здесь очутился? За какие такие заслуги?

– Есть у меня одна догадка, – Миша поскрёб затылок, – только не знаю, бред какой-то! Я в первый день, как приехал в деревню, колу разлил на столе, а когда стал убирать, смотрю, там, на столе карта лежит, её газировкой всю разъело, бумага только серая одна осталась, и та в руках разъезжается. Ну, я её и выкинул в мусорку. А потом, на следующий день, когда мы с дядей Юрой по лесу шли, мне вдруг интересно стало, а какая там карта была. Я ведь понял, что та карта пострадавшая была из бабушкиной колоды. Иду, думаю, что надо было её хоть разглядеть, да и вспомнил, что бабушка велела карты сжечь. Думаю, вернусь домой и сожгу их в печке. И вдруг, какое-то озарение, я вроде понял, какая это была карта, даже остановился. Ну вот, а потом всё потемнело вокруг меня, и я здесь очутился.

– Так какая это была карта?

– Валет пик.

– Юрий Петрович слышал, как ты сказал «Валет», перед тем, как провалился сюда.

– Но я не говорил вслух ничего! Я только подумал.

– Не знаю, но он слышал.

– Странно всё это.

– А ты видел под собой тень в форме масти пик?

– Нет, – помотал головой Миша. – Говорю же вам, я ничего не понял, сначала подумал, что тучу как-то быстро надуло, потемнело всё, огляделся, и у меня голову закружило.

– Миша, мне кажется, что выход отсюда должен быть на поляне. Откуда пришли, там и выходить надо.

– Страшно из деревни выходить, здесь защита бабушкина. Да и тени именно с той стороны приходят.

– Глупо сидеть здесь и ничего не предпринимать. Деревня разрушается, с нею и бабушкина защита. А ты по домам не ходил? Что там?

– Ходил, ничего интересного, никаких достопримечательностей, никого нет дома, – он усмехнулся. – Утварь старая, если хотите, смотрите сами. Пока музыка играет.

Мы зашли в дом, и я почувствовала запах сырости и тлена. Нежилой дом, в таких старых домах всегда так пахнет. Полы, стены и потолок были серыми от старости, окошечко маленькое, света от него почти никакого. В углу печка русская, но тоже вся облупившаяся, закопчённая, на плите чугунки чёрные, со следами паутины. Стол, стоящий возле окна, грубо сколочен из кривых досок, рядом с ним лавка широкая, на ней корзина гнилая, с прилипшими к ней сухими листьями. Над лавкой полка прибита, на ней парочка кружек алюминиевых, тоже закопчённых, книга в потрёпанной обложке, в стеклянной банке сухой букет из полевых цветов. В углу, возле печки, кровать железная, на ней матрас весь в пятнах и подушка с торчащими из неё перьями. Грустненькая картина.

Я сразу направилась к полке и достала книгу. На меня посыпалась пыль и песок. Сев на лавку я положила перед собой книгу. На обложке было название «Русские сказки».

– Бабушка мне её читала, – подал голос Миша. – Единственное, что мне знакомо в этом доме. Остальное совсем не похоже на бабушкин дом, хоть он и стоит на месте её дома. Мне кажется, что книгу бабушка положила, чтобы меня успокоить.

– А может там находится подсказка? – я начала листать книгу.

– Да я её уже раз на сто пролистал, тоже думал, может какое послание она мне оставила.

В двух местах были загнуты страницы – на сказке «Финист ясный сокол» и «Никита Кожемяка». Знакомые сказки, я такие тоже своей дочке читала, но вряд ли они нам с Мишей помогут. Я пробежала глазами все строчки, надеясь найти хоть какие-то почеркушки. Но всё напрасно. Отложив книгу, я прошлась по избе, стараясь внимательно следить за своими ощущениями, но тоже безрезультатно. И самое главное, не было сундука, где должны были лежать карты. Я открыла шкаф, и внимательно изучила каждую полку. Карт в доме не было.

– А карты бабушкины до сих пор должны быть в доме? – спросила я его.

– Мне на глаза они не попадались, а в сундук я не заглядывал.

– Миша! – вдруг мне пришла в голову неожиданная мысль. – Ты говоришь, что подруга твоей бабушки живёт на другом конце деревни, пойдём-ка, пройдёмся до её дома, посмотрим, что там творится.

– Зачем?

– Карты надо искать.

– Откуда им там быть? Вроде они в настоящей деревне остались.

– Да, но это очень сильный магический предмет, и след его должен чувствоваться здесь. В этом доме их точно нет. Значит, они должны быть у того, кто их взял. Покажи мне её дом.

– Он на другом конце деревни, далеко. Если музыка замолчит, бегите за мной, – предупредил он меня.

Мы вышли из дома, и пошли по серой пыльной дороге. Неприятное чувство, что за нами кто-то наблюдает, не отпускало меня всю дорогу. Хоть дома и деревья были неподвижные, но при любом повороте головы, мне казалось, что картинка меняется, что-то мелькает, серое, неуловимое, и поэтому опасное. На небе, тем временем, не прекращалось движение чёрных морщин, сопровождающееся заунывной скрипящей мелодией.

Крайний дом в деревне был перекошен на один бок, и был совсем без окон. А ещё вся крыша его была в маленьких дырках, как будто его пробили камни, и на коньке был прибит маленький неподвижный флигель в виде кораблика. Я сделала к нему шаг, но Миша замотал головой.

– Нет, это не дом тёти Али! – Он остановился, с сомнением посмотрел на крайний дом, потом на дом, который стоял рядом.

И в это время дом с флигелем подкосился и ссыпался на землю, подняв странную белую пыль. Это сразу разрешило наши сомнения. Теперь тёти Алин дом действительно остался крайним. У меня промелькнула какая-то мысль о разрушенном доме, но я так и не смогла её ухватить. Подход к дому тёти Али был затянут всё теми же гигантским лопухами и Миша топал по ним ногами, чтобы хоть немного примять их. Входную дверь заклинило на половине хода, и я с трудом втиснулась в узкую щель, а до этого нога у меня провалилась в подломленной доске на крыльце. Как только я очутилась в полумраке дома, как пальцы мои закололо сотнями иголочек, это значит, что рядом или кто-то колдует, или находится колдовская вещь, я так всегда чувствую колдовство. И я сразу подумала о картах, что они здесь, и даже как будто почувствовала их. Но тут моё внимание привлекло несоответствие в окружающей меня обстановке – всё было пыльное, серое, а на стенке возле входной двери на гвозде поблёскивает небольшой кулон. Я подошла к нему и почувствовала, как иголки ещё с большей силой замолотили по подушечкам моих пальцев.       На серой цепочке висел медальон размером с копеечную монету. Несмотря на мрак, в который был погружен дом, на начищенном аверсе я явно увидела изображение мужской головы.

– Ты его раньше видел? – я кивнула на медальон.

Миша подошёл ко мне и тоже начал вглядываться в изображение.

– Видел такой у Витьки, внука тёти Али, – после некоторого раздумья ответил он. – Он всегда его носил, даже когда купался, и тогда не снимал.

– Наверно, охранный. А почему он теперь здесь, а не на твоём друге?

– Витька погиб, когда нам было по четырнадцать лет. Упал с дерева на камень. Мы тогда с ребятами в лес пошли, соревновались, кто выше заберётся на дерево. Он выше всех забрался, да только сорвался и вниз полетел. Мы испугались и побежали в деревню за подмогой. Вот.

– Да, трагедия.

– Я тогда сразу домой в город уехал, не мог находиться в деревне. Бабушка говорила, что тётя Аля после этого долго в больнице лежала, она ходить не могла на нервной почве.

– Понятно. С этим всё понятно. Не понятно только то, почему его медальон так колдовством нашпигован.

– Ольга Ивановна! – Миша резко повернулся ко мне. – Медальон этот какое-то время у бабушки моей был.

– Зачем?

– Не знаю, но потом она отнесла его обратно к тёте Але.

– Это было уже после смерти её внука?

– Да.

– Значит, это она здесь его для тебя оставила, и мы возьмём его с собой.

Я прошла до закутка, который служил в доме кухней. Мне показалось, что я заглядываю в него через кривое зеркало, искажающее реальность. Не карты ли искажают пространство вокруг себя? Скользнув взглядом по полкам, я заметила на самом краю нижней полки чуть заметное мерцание. Я сосредоточилась на нём, даже дыхание задержала. Мерцание на мгновение сплелось в рисунок, напоминающий вытянутые ромбы. Я нашла след от карт. Осторожно приблизив к ним руку, я почувствовала уплотнение воздуха в этом месте, и небольшое покалывание. Значит, подруга Агриппины Николаевны взяла эти карты себе, хоть, наверняка, знала, что их нужно сжечь. И с какой целью она их взяла? Я не смогла приблизить к мерцанию свою руку, словно невидимая стена не пускала меня к ней. Несколько раз я безрезультатно попыталась их подвинуть, но мерцание не подпускала меня к себе. Пока я думала, как до них дотянуться, мерцание исчезло. Значит, карты перенесли в другое место. Плохо это или хорошо, пока не знаю.

– Миша, а как сейчас живёт тётя Аля, ты с ней общаешься?

– Да, конечно. Я как приехал, первым делом к ней сходил, попроведал. Обрадовалась мне, говорила, чтобы дом бабушкин не продавал.

– Как она живёт, о себе она рассказывает?

– Жалуется, что дочь Юля к ней перестала ездить, как только Витька погиб. Вроде, как сердится на неё, даже винит её за это. У тёти Али ещё сын есть, он военный, но тоже приезжает редко, он где-то на Дальнем востоке теперь живёт. Тётя Аля говорит, что билеты дорогие, а пенсия маленькая, а то бы она сама к ним съездила. Плачет, что себя чувствует совсем одинокой после смерти моей бабушки.

– Миша, а тебе не кажется, что тётя Аля держит на тебя обиду?

– Нет, и никогда не казалось. Да и уже десять лет прошло.

– У беды нет срока давности, такие раны долго заживают, а некоторые – вообще никогда.

– Но ведь я не виновен в его смерти! Мы тогда глупые были, чувство самосохранения никакого не было.

– Да разве раненному сердцу это понять!

Вдруг Миша подскочил ко мне и, показывая рукой на окно, торопливо сказал:

– Там тень мелькнула! Слышите, музыка прекратилась!

У меня от неожиданности тревожно ёкнуло сердце, даже не ожидала, что так испугаюсь. Мы с ним замерли.

– Только что в окне мелькнул серый силуэт, – зашептал Миша. – По дороге прошёл мимо. – Он махнул в сторону бабушкиного дома. – Туда пошёл. Надо срочно в лес.

– Да, хорошо. Слушай, а если тебе медальон надеть?

– Нет! – он отчаянно замотал головой и отступил от меня. – Ни за что! Его с мёртвого Витьки сняли!

– Подожди, – я схватила его за руку. – Понимаешь, он был у твоей бабушки, а она была не простой старушкой, так что нам нельзя его игнорировать. Нам с тобой здесь надо цепляться за любую возможность.

– Нет! – Миша вырвал у меня свою руку. – Сказал, что не надену, значит – не надену. Ольга Ивановна, надо быстрее в лес, и так столько времени потеряли, давно ведь музыка не звучит!

Я посмотрела в окно и увидела, как с дороги в дом заворачивает серый расплывчатый силуэт, и он не распластался по дороге, как я подумала, когда мне Миша рассказывал о тени. Он располагался вертикально, волоча по дороге только нижнюю свою часть, словно чехол, сползший со стула. И в тот же момент он появился на пороге. Мы с Мишей замерли, не в силах отвести от него взгляд. Было на что посмотреть. Во-первых, он был совершенно плоским, двухмерным. Во-вторых, силуэт этой тени был похож на контур масти пик, заретушированный простым карандашом. А ещё у него был глаз на боку. И этот глаз был очень примечательным, он притягивал к себе внимание, как магнит. Чёрный, безумный, но вполне человеческий глаз. Какое-то время он был неподвижен, но казалось, что он набухает внутри себя, становясь объемным. Огромный зрачок начал вращаться, скользя по стенам, потолку, потом остановился на мне, я почувствовала явный толчок в районе рёбер, но взгляд его переместился за меня, на Мишу, и я услышала утробные слова, идущие откуда-то сверху:

– Инима а та ва рэмэнэ су ной.

Я услышала позади себя тяжёлый вздох Миши, повернулась к нему и оторопела – Миша побелел, и только глаза его говорили о том, что он ещё живой. Я моментально сорвалась с места и подскочила к медальону, в это же время в руку мне впилась острая пика-топорик, непонятно откуда оказавшаяся у серой тени, сбоку которой появился отросток. Но я подхватила медальон другой рукой, и откинула пику от себя, капнув кровью на серую фигуру. По тени прошла судорога, и она вплотную приблизилась ко мне. Я почувствовала удушающую нехватку воздуха в своих лёгких. Ноги мои подкосились, а в плечо ещё раз ткнулась острая пика. Но именно этот удар и помог мне, так как откинул меня на Мишу. Накинув на его шею цепочку с медальоном, я тут же рухнула ему под ноги. Я не видела тень, так как боль в плече не давала мне повернуть голову назад, и к тому же на меня повалился Миша, хватаясь руками себе за горло. Он пытался содрать медальон, но тот вдруг раскалился, как в кузнечном горне, и рубашка под ним на груди Миши задымилась. Мимо меня поползли от тени серые щупальца-руки, с короткими отростками, вытягивающимися прямо на глазах.

Половицы под нами стали разъезжаться, натужно затрещал потолок, и сверху полетела прямо на нас треснувшая потолочная балка. Я подняла руки вверх, защищаясь от удара, но балка не долетела до нас, упёршись в печную трубу. Сразу же посыпались кирпичи, выдавленные балкой. Несколько осколков попали в Мишу, и ударили по моим ногам.

– Друмул ностру ва фи а та… – снова зазвучали слова.

С чердака посыпался шлак напополам с землёй, и нас засыпало почти по колени, а то, что не высыпалось сразу, то медленно опускалось в виде мелкой пыли, моментально забив нос, уши и глаза. Я совершенно ничего не видела вокруг, но не отпускала из рук локоть Миши, и чувствовала, что он уже скинул с себя оцепенение и пытается откинуть тяжёлую землю от нас и выкарабкаться из неё.

– Пана ла ультимо … – фраза неожиданно оборвалась, когда остатки засыпки, пробив ещё одно отверстие рядом с уже пробитым, посыпались на пол, пролетая сквозь парящую пиковую тень.

И в это время я почувствовала порыв ветра, ноги мои освободились из-под слоя земли, и я смогла глотнуть свежего воздуха. Миша резко взлетел вверх, но успел схватить меня за воротник куртки, и меня понесло вслед за ним, сначала подняв над проломленной крышей дома, а потом окунув в полнейшую темноту.

Я почувствовала под собой твёрдую поверхность и пошевелилась. Вокруг меня кусты. Надо мной серое небо. Чёрт! Я не вырвалась отсюда, как мне подумалось, когда я очутилась в темноте. Где Миша? В обозримом пространстве от меня его нет. Может хоть его выкинуло в настоящий мир? В кустах, рядом со мной, что-то шумно зашевелилось. Миша раздвинул ветки и взглянул на меня:

– Мы всё ещё не дома!

– Да, я уже поняла, – ответила я и села. – В какой-то лес нас сдуло.

– Нет, это деревню сдуло, – поправил он меня. – А мы всё там же остались, только домов вокруг нас больше нет. Как и бабушкиной защиты.

– Но и тени пиковой тоже! – нашла я хоть одно положительное событие во всём этом. – Сейчас точно надо нам идти на поляну, всё равно больше некуда.

– Наверно, это бабушка напоследок нам помогла. Как Вы думаете, Ольга Ивановна, тень уничтожена?

– Скорее всего, нет, – ответила я. – Вряд ли её можно просто так взять и засыпать землёй.

– Что она хотела от нас?

– Я думаю, она из тебя энергию пытается выкачать. Наверное, ты её очень разозлил, когда пролил на неё свою кока-колу. О, музыка опять зазвучала, можно спокойно идти.

Отряхнувшись от пыли, мы с ним вышли на дорогу, бывшую когда-то деревенской улицей, и пошли вперед, стараясь производить меньше шума.

– Миша, – я подошла к нему ближе, чтобы он слышал мой шепот, – у меня такие сомнения, что именно карты пытаются отмстить тебе, или энергию из тебя выкачать. Ну не могу я это принять! Знаешь, что я думаю, в этом заинтересован тот, кто держит карты в руках. Карты теперь находятся у тёти Али, подружки Агриппины Николаевны. Но какую цель может преследовать старая бабушка? Мне приходит на ум только то, что она пытается избавиться от своего одиночества. Вернуть добрые отношения с дочерью, или чтобы сын к ней приехал. Если это так, то причём здесь ты, и эта ссылка твоя в непонятно какие дебри? Если она пытается из тебя выкачать энергию, то зачем ей было ждать целый год, болеть, не проще ли было из соседей также энергию брать?

– Я даже не думаю на тётю Алю, – отозвался Миша. – Я сразу подумал на бабушкины карты. Чёрт бы меня дёрнул пролить на этого валета газировку!

– Говори спасибо, что пролил её на валета, а не на более серьёзную карту. Валет пик не самая страшная карта в колоде, есть карты, обозначающие казнь, смерть, болезнь. А валет всегда был картой, который в определенное событие или действие добавляет пустоту, или тщетность. Например, выпал удар, но рядом валет, и как это трактуется? Пустой удар, бесполезный, не достигший своей цели.

– А может у этого валета есть ещё какие-то функции, которые Вы не знаете? – Вдруг Миша дёрнулся и посмотрел себе на грудь: – А где Витькин медальон?

Мы с ним остановились, он скинул куртку, даже расстегнул рубашку, потом задумался и сказал:

– Именно медальон меня подхватил и понёс вверх. Я даже подумал, что он меня на землю вытащит, в смысле, на настоящую землю. Вы были правы, он защитный. Но почему он нас не вытащил из этого карточного закутка?

– Я тоже думала, что он нас вытаскивает из этого мира. Он ведь так раскалился! Вон у тебя на рубашке остались подпалины! – я показала пальцем на рыжеватые разводы на ткани.

– Извините, что перебил Вас, так что насчёт валета?

– Да чёрт с этим валетом. Мне сейчас пришла мысль, а не догадались ли карты, что их хотят сжечь, поэтому начали операцию по своему спасению? И не они ли выкачали здоровье у тёти Али?

– Ну, Вы, Ольга Ивановна, и закрутили тут версию! Это же просто карты! – он хмыкнул.

– Миша, ты, случайно, не знаешь, откуда у твоей бабушки эта удивительная колода появилась?

– Нет, не знаю. А это важно?

– Я думаю, да. Она прекрасно знала, что за магические карты у неё были. Богатства, как я поняла, у вас никогда не было, сама она жила одиноко. Даже не представляю, какими пряниками надо было её заманить на такую авантюру с картами! Миша, а дедушка у тебя давно умер?

– Он не умер, он к первой семье переехал.

– Вот как! И давно?

– Давно. Я тогда ещё не родился. Мне мама говорила, что бабушка после его отъезда чуть руки на себя не наложила.

Мы вышли на вспаханное поле и замерли. По полю шла лошадь, время от времени нагибая голову и щипля редкие пучки оставленной травы. Она даже не посмотрела в нашу сторону, занятая своим пропитанием. Деревенская обычная картинка, если бы опять не одно «но». Лошадь была плоская, и тоже нарисована простым карандашом.

– Мультик какой-то, – только и проговорил Миша.

– Значит, мы куда-то в новое место попали? – повернулась я к нему. – Ты раньше тут видел животных? Или вообще кого-нибудь из живых существ?

– Вообще никого! – он развёл руками. – Единственным живым существом был я. Потом ещё Вы появились. Даже комаров нет. Как и Исландии.

–А там что, комаров не бывает?

– Нет, климат там им не подходит, – он вздохнул. – Но мы не в Исландии.

Пройдя вперёд достаточно большое расстояние, мы пытались несколько раз зайти в лес, но плотные ёлки не пускали нас пройти между ними, стволы находились друг от друга ближе расстояния вытянутой руки. Их упругие иглы царапали нас, словно были сделаны из железа. Лес стоял сплошной стеной, и сколько бы мы ни шли вперёд, прохода между деревьями мы так и не нашли.

– Ничего не понимаю! – Миша развёл руками. – Здесь же был проход! Давайте-ка вернёмся обратно. Видимо, когда разрушилась деревня, это изменило облик и всего остального.

Мы повернули и пошли обратно. Лошадь успела перейти на дальний от нас край поля, и Миша мне показал на телегу, брошенную на краю поля. Лошадь продвигалась к ней. Телега не была нарисованной, она была настоящей.

Взойдя на холм, у подножия которого когда-то стояла деревня, мы снова остановились, как вкопанные. Деревня была на старом месте. В это невозможно было поверить! Я выдохнула с облегчением. Миша сказал тихо:

– Нет, Ольга Ивановна, не радуйтесь раньше времени, это другая деревня. Она похожа на нашу, но это другая! И я ей не доверяю.

Глава 3. Бумажное оружие

– Даже при моём не самом лучшем зрении, я вижу, что это другая деревня, – повторил Миша. – И она не будет нас защищать.

И тут я вспомнила, что Юрий Петрович говорил, что Миша носит очки.

– Миша, а где у тебя очки?

– Не знаю, потерял где-то, а что?

– Ты в эту фальшивую деревню пришёл уже без очков?

– Вроде без них, – он поморщился, вспоминая. – Да, точно без них.

– А перед тем, как сюда попал, очки на тебе были?

– Конечно!

– Значит, ты их потерял на границе тени?

– Ну, может быть. И что из того?

– А то, что на месте, где ты провалился в тень, очков не было! – и я начала торопливо объяснять ему мою новую теорию, которая только сейчас зародилась в моей голове: – Понимаешь, мы ведь думали, что ты провалился в определенном месте, как это видел Юрий Петрович. Только попав сюда, я поняла, что это произошло совсем по-другому. Не мы с тобой провалились в тень, а тень накрыла нас, сделав невидимыми для остального мира. И вход сюда был не в том месте, где мы исчезли от взгляда людского, а там, где исчез из твоего поля зрения Юрий Петрович. Вот там и должны лежать твои очки. Именно там ты их потерял. Может ты физически и не заметил границу между мирами, но она была! К сожалению, я тоже не поняла, когда я её пересекла. Нам надо найти ту поляну, Миша!

– И что нам это даст? Мы уже ушли оттуда, и скорее всего, дверь за нами сразу захлопнулась. Даже если мы найдём здесь место, через которое мы появились, что это нам даст?

– То, что теперь вся надежда на Сакатова! Что он, при всей своей дотошности, найдёт твои очки и поймёт, где проходит граница. И попытается открыть нам путь.

– Он что, умеет колдовать?

– Нет, что ты! Но у нас есть очень мудрая знакомая, которая живёт на Алтае, её зовут Анной. Вот она и сможет нам помочь. Но нам надо найти эту чертову границу и выход отсюда.

– Место может выглядеть по-другому, и мы его не узнаем.

– Да, – согласилась я. – Но у нас есть единственный волшебный предмет, и он нас уже один раз выручил. А вдруг он покажет нам место, где на границе есть маленькая калитка, которая нас выпустит.

– Медальон?

– Да.

– Так он пропал.

– А если он снова висит на своём месте? Деревня ведь снова стоит, надо проверить.

– Но музыки не слышно. Значит, тень снова в деревне.

– Не будем останавливаться подолгу на одном месте. Мне кажется, пиковой тени нужно время, чтобы зацепиться за что-то взглядом, она же двухмерная, и она нас видит только, когда мы стоим неподвижно на одном месте, я так думаю. Вот и проверим мою теорию на практике.

Мы спустились с горки, и пошли быстрым шагом в деревню. Да, теперь и я увидела, что дома в деревне стали более асимметричные, словно их скидал маленький ребенок, ничуть не смущаясь, что ни один угол в домах не был прямым. Наспех собранные дома были, к тому же, поставлены на придавленные кусты, и теперь их голые ветки торчали во все стороны из-под нижних венцов, напоминая раздавленные птичьи гнёзда. Дорога, по которой мы шли, стала тёмной, словно смоченная дождём, потемнело и небо, сразу ставшее низким и тяжёлым.

Миша вспомнил, что на подоконнике в доме напротив, он видел странную вещь, но поначалу не обратил на неё внимания, а теперь подумал, что она вполне может оказаться магической. Оказалось, что это старинный нож для бумаги, который почему-то давал чуть светящийся фон. Миша положил его в карман, и мы быстро выскочили из дома, так как увидели в окно, что опять чуть заметный серый пиковый силуэт скользнул мимо деревьев. И мы в последний момент успели выйти из дома перед тем, как тень уже направилась в проем двери. Мы быстро пронеслись мимо неё, и мне показалось, что она чуть замедлилась, но, немого поколебавшись, исчезла в темноте дома.

– Она наступает нам на пятки, – проговорил Миша, как только мы выбежали на дорогу.

Быстрым темпом мы добрались до домика тёти Али, у которого входная дверь теперь находилась совсем с другой стороны. Быстро управиться там не получилось, рядом с дверью теперь не было гвоздя с медальоном, его мы нашли висевшим за шкафом, и Миша опять отказался его добровольно надевать, но положил в карман и пообещал, что если нас нагонит тень, он его сразу же наденет. От магических карт не было и следа, и я подумала, что Сакатов нашёл их и забрал.

Мы не стали возвращаться той же дорогой, какой зашли в деревню, а поспешили обойти деревню за огородами. Правда, сразу же пожалели об этом, так как пробираться пришлось сквозь заросли гигантских лопухов, которые не собиралась сдаваться перед нашим натиском. И ещё один неприятный сюрприз ждал нас за деревней – совсем рядом от нас небо словно скатилось на землю, и его тёмный пыльный край слился с близким горизонтом, став одним целым, и мы с Мишей оба начали кашлять, так как воздух был наполнен этой пылью. Когда мы поднялись на горку, за которой начиналось поле, мы увидели, что оно в этот раз было разделено длинной полосой коричневого леса, деревья которого ощетинились во все стороны голыми сучьями. Опять другая геометрия. Помня направление, мы пошли кромкой поля, которая подходила к дальнему еловому лесу, но дальний край поля тоже подозрительно утопал в серой дымке. Мы остановились, переводя дыхание от быстрой ходьбы. Я увидела между зарослями проход и показала Мише.

– Ну и что? И успеем ли мы воспользоваться нашим магическим предметом? – обреченно проговорил Миша. – Музыка молчит, значит, нам не будет покоя ни на минуту.

– Будем ходить, пока не почувствуем, что медальон отреагирует на границу, – предложила я.

Миша поднял руку, указывая куда-то позади меня. Я всё поняла и крикнула, сорвавшись с места:

– В лес! Быстро!

Подстёгнутые хорошей порцией адреналина, мы понеслись с ним в узкий проход между ёлками. Их тяжёлые лапы хлестали нас со всех сторон, но через некоторое время лес поредел, и бежать стало легче. Но к тому времени я уже еле переставляла ноги, и крикнула Мише:

– Миша, стой! – я привалилась к дереву. – Давай передохнём, у меня уже сил нет.

Миша свалился рядом со мной, тяжело дыша. Он достал из кармана медальон и с тоской посмотрел на него.

– Он должен среагировать на границу, должен! – Как мантру повторяла я. – Твоя бабушка бы ни за что не оставила тебя без защиты, мне кажется, она и меня сюда привела, чтобы я тебе указала на него, так как знала, что ты ни за что бы не взял этот амулет сам.

В это время я заметила краем глаза, как потемнела земля там, откуда мы пришли.

– Миша, тень! – закричала я, соскочила и побежала, совершенно не разбирая дороги.

И откуда у меня только взялись силы! Я слышала, как меня догоняет Миша. А позади нас растекалась угроза.

– Достань медальон! – я притормозила и поравнялась с Мишей, пропуская его вперёд. – Просто держи его в руке!

Он послушал меня, и я отстала на пару шагов от него, не выпуская из поля зрения медальон, болтающийся на цепочке в Мишиной руке. Как я на него надеялась!

– Мы давно уже прошли поворот к поляне! – бросил через плечо Миша. – Очень далеко от деревни.

– Здесь всё по-другому, беги! – не теряла надежды я.

Он развернулся, чтобы продолжить путь, но тут же с криком отбросил от себя медальон. Тот опять раскалился докрасна, даже цепочка.

– Так, внимание! – я стала оглядываться по сторонам. – Теперь главное понять, что он нам показывает – или опасность от приближающейся к нам тени, или дверь. Лишь бы через эту дверь ещё к нам сюда кто не ввалился.

– Кто?

– Ну не свидетели же Иеговы! Я про карты подумала.

От стоявших рядом с нами двух сросшихся сосен отделилась тень, только не в форме масти пик, а продолговатая, и по земле она поползла странно, будто крутилась на каждом шагу. А потом совсем распласталась по земле, и я разглядела на ней голову.

– Миша, мы нашли вход! Это здесь! – мне показалось, что я в очертаниях тени узнала Сакатова. – Что же делать? Что делать?

Я на самом деле не представляла, как нам обратить на себя внимание. Вдруг Миша натянул рукав рубашки на ладонь, подхватил с земли пылающий медальон и бросил его на движущуюся тень. Тень замерла. Мы тоже. Тень, оставаясь на месте, обросла ещё дополнительными тенями, и я подумала, что к Сакатову присоединились Илья с Дениской.

– Они догадались! Они догадались! – радостно вскричала я.

– Теперь мы точно вернемся! – подхватил Миша.

– Миша, обведи тень ножом для бумаг! – сказала я, сама удивившись такому неожиданному решению.

Я ещё договаривала фразу, а Миша уже упал на колени рядом с тенью и начал обводить её острием ножа, оставляя в земле тонкий рваный след. Но как только он начал это делать, тень исчезла. А медальон стал сереть и остывать.

– Чёрт! Не может быть! – завопила я. – Я ошиблась!

– Нет, не Вы ошиблись, – Миша поднялся с колен. – Мне точно такая же мысль пришла в голову. Это нам пиковая тень внушила. Ну ничего, надеюсь, Ваши товарищи уже поняли, что мы им пытаемся с этой стороны подать знак.

Я обессилено опустилась туда, где только что была тень Сакатова. У меня моментально иссякли силы, вместе с надеждой на немедленное освобождение. Конечно, я не сомневалась, Сакатов понял знаки, которые проявились на том уровне, и теперь он должен найти решение, и не тянуть с этим.

– Ольга Ивановна, – тревожно заговорил Миша, – нам надо уходить. Мы ещё найдём вход, даже если он опять будет на другом месте, вы не сомневайтесь, теперь я тоже в это верю, но оставаться здесь больше нельзя. Чёрт, почему музыка совсем перестала играть?

– Может их наконец-то сожгли?

– Тогда бы и здесь всё полыхало, все эти сюрреалистические фантазии, – покачал головой Миша.

Он поднял уже остывший медальон, помог мне встать, мы пошли дальше, и я даже не оглянулась назад, чтобы посмотреть, насколько близко в этот раз подошла к нам пиковая тень.

– Может выбросить этот нож? – спросил Миша. – На кой он нам? Только всё испортил! Как так он смог отсечь тень?

– Миша, ты гений! – я на минуту остановилась, но спохватившись, пошла дальше. – Ты понял, что сейчас произошло?

– А-а! – Миша хлопнул себя ладонью по лбу. – Мы отсекли им тень! – но радость его сменилась сомнениями: – Только вот пиковая тень не лежит на земле, она висит в воздухе!

– И что? Какая разница! Карты бумажные, а этот нож как раз и служит для того, чтобы бумагу резать. Только надо подумать, как мы им сможем воспользоваться.

– Но почему тогда нож отрезал тень человека? Ведь ваши товарищи не бумажные карты!

– Миша, не грузи меня вопросами, не сбивай меня с размышлений, итак вокруг меня витают только обрывки мыслей, и они даже ещё не сложились ни в одну конкретную мысль.

– Стоп! – Миша остановился. – Дальше не пойдём.

Да, мы дальше не пойдём, так как лес перед нами был нарисованным. Я потрогала ветку, которая, когда отходила от дерева была настоящей, а сантиметров через шестьдесят была уже нарисованной, но тут же отдёрнула руку, так как моя рука наткнулась на что-то холодное. Немыслимо.

Я повернулась и пошла вдоль бумажной границы, но позади меня раздался вскрик Миши:

– Ольга Ивановна! Что это там? – он отогнул нижнюю ветку и, всматривался вглубь нарисованного леса.

Я вернулась и увидела, что между нарисованными ветками виднеется нарисованный высокий замок, пронизывающий своими острыми шпилями нарисованное небо. Прямо на глазах замок ожил, все флаги на его башенках затрепетали под несуществующим ветром, крыши заблестели медным блеском, на стенах, выполненных из крупных камней, даже появились следы подтёков от дождей, а в огромных мозаичных окнах замелькали чьи-то тени. Раздалось ржание лошадей и бряцанье оружия.

– Опять мультики! Что здесь происходит? – спросил Миша, и сам себе ответил: – Нарисованный дом для нарисованных персонажей. Для королей и дам.

– Пошли отсюда! – я отошла от него. – Ну их к чёрту, ещё сбегутся все сюда!

– По полю пройдём. – Миша кивнул на просвет между деревьями.

Я не стала спорить, так как обратно поворачивать было нельзя, пиковая тень шла за нами следом, а как нам отсечь её с помощью ножа, мы ещё не придумали. Миша на минуту задержался и я, обернувшись, увидела, как он вонзил в нарисованную ветку канцелярский нож. И тут же порыв ветра откинул его и повалил на землю. Я кинулась к нему, но рана в пространстве уже затянулась и ветер утих.

– Ничего себе! – только и выговорил Миша. – Я подумал, может, мы зря ждём у моря погоды, а выход, вот он, за нарисованной стенкой! Помните, нарисованный очаг в каморке у папы Карло?

– Может это не карточный домик? А просто иллюстрация к чему-нибудь.

– А у меня появилась тут одна версия, – Миша перешагнул через поваленный сгнивший ствол, и мы пошли в сторону поля. – Помните, как я Вам рассказывал, что один раз собирал эти карты с пола. Я, конечно, не особо в них вглядывался, но то, что они подрисованные карандашом, я заметил.

– Как, подрисованные? Карандашом?

– Да, простым карандашом. Карты очень старые были, уголки разлохмаченные, рисунок на них потёртый, и масти на некоторых картах были закрашены простым карандашом.

– И красные и чёрные?

– Вот это не могу знать, на это я не обратил внимания. Но я видел подрисованные простым карандашом значки мастей. Теперь я вспоминаю, что на картах лица были почти стёрты, знаете, я бы сказал, что картинки на картах выглядели чуть лучше той тени, которая нас преследует. Кстати, давайте немного ускорим шаг.

– Миша, не пойдём к деревне, – сказала я.– Сделаем круг и снова вернёмся к границе. Знаешь, надо ещё раз попробовать вырваться отсюда.

– Тогда сделаем побольше круг, чтобы дальше от этого места увести тень и выиграть время.

Мы свернули к лесополосе, потом пересекли поле и снова оказались в лесу. Я очень боялась, что мы не найдём снова то место, где увидели тень Сакатова. Но Миша шёл уверенно, и я увидела знакомое место – две сосны, стоявшие рядом друг с другом. Мы радостно подскочили к ним, но оказалось, мы шли не достаточно быстро. Слева от меня потемнел воздух, сгустился до состояния киселя, и возникла пиковая тень. Она уже не волоклась по земле, а парила над землёй в сантиметрах двадцати, и от неё на траву падала тень в виде отчётливого знака пик. Тень от тени! Теперь она была намного ярче и отчётливей, чем когда я её впервые увидела в доме. И форма у неё стала более внушительной. Я отшатнулась от неё, но тени нужна была не я. Она пролетела рядом со мной и накрыла Мишу. Медальон в его руке слабо поблёскивал, словно все свои силы он оставил тогда, когда нам в первый раз указал на это место. Где-то над нами зазвучал тусклый голос, повторяющий магический заговор. Меня словно пригвоздили к месту, руки и ноги мои онемели, тень внушила мне страх, парализовав меня.

Миша сначала побелел, потом стал медленно оседать, а тень наоборот, стала набирать объём, даже черты человеческого тела стали угадываться под серой пеленой. Она обволакивала его, и он выглядел внутри неё словно тряпичная кукла. Стряхнув с себя оцепенение, я подскочила к упавшему Мише и сунула руку в его карман, нащупывая нож. Слава богу, что я сразу угадала с карманом, и в последнюю секунду зажала его между пальцами, так как сразу же получила удар в плечо чертовой пикой, которая снова появлялась у тени в самый неподходящий момент, и этот удар откинул меня метра на два от них. Я, словно ванька-встанька, снова побежала навстречу тени, и моя рука, держащая нож, сделав в воздухе круг, пролетела сквозь тень. Нож сразу завибрировал, и я даже чуть было не выпустила его из рук. Но тень тоже завибрировала, приподнявшись над телом Миши, и десяток щупалец обмякли и потекли к земле, словно хотели спрятаться в ней. Я стукнула по направленной в мою сторону пике, и она свернулась в тонкую трубочку, и тоже потекла вниз! Очень неожиданная реакция тени на нож меня ободрила, и я развернула нож к выпученному глазу насторожившейся тени. Вернее, к голове валета пик, который уже достаточно сформировался, чтобы можно было понять, кто передо мной. Глаз его сфокусировался на ноже, который я держала перед собой, и мне показалось, что он моргнул.

Посреди его туловища образовался круг с пустотой внутри, сквозь которую вырвался ветер, и я увидела березовый лес, который освещало солнце! Хоть моя рука предательски дрожала, но я всё ближе и ближе подносила нож к отпрянувшему от меня неприятелю. Дыра внутри валета всё росла и росла, растягивая его во все стороны. Миша приподнял голову и посмотрел на меня.

– Ползи ко мне! – тихо скомандовала я, но он только обессилено снова уронил голову на землю.       Тогда я сделала резкий рывок к нему и выкинула руку с ножом вперёд, рассекая бок Валета. Через его растянутое и раскромсанное тело на нас прыснула голубизна родного неба, и я увидела выступившее на фоне леса лицо Дениски, которое вытянулось от удивления. Мне некогда было больше раздумывать, и я подхватила Мишу подмышки и выпрыгнула насквозь Валета навстречу бежавшему к нам с криками радости Дениске.

Позади меня застрекотало, и плотная воздушная масса слегка подтолкнула меня вперёд. Я отпустилась от Миши, уронив его на землю, и запнулась за него. Сразу с двух сторон меня подхватили руки Сакатова и Ильи, усадив на толстую корявую ветку. Миша, упав на землю, застонал, держась за грудь. Дениска присев на колени рядом с ним, приподнял его голову. Миша всё ещё был мертвенно-бледный, и лоб его покрыла испарина. Я обернулась назад – за мной был обычный лес, и никаких валетов!

– Я знал, что это сработает! – раздался счастливый голос Сакатова.

Не давая мне опомниться, он присел рядом со мной и заговорил:

– Аня сказала, что на месте, где вы пропали, надо разложить карты колодцем, и если ветер их раздует, снова перетасовать и снова раскладывать колодцем.

– А когда была моя очередь тасовать, – перебил его Дениска, – Алексей Александрович нашёл очки Миши в другом месте. Так мы и поняли, где именно вы пропали. Перенесли туда карты.

– Сказать, что это меня удивило, так значит, ничего не сказать! – Сакатов даже начал махать руками, распаляя себя. – Как, скажите на милость, могли оказаться очки Миши в пятнадцати метрах от места его исчезновения! Это означало только то, что Миша пропал с поляны не в том месте, где исчез с глаз Юрия Петровича.

– А когда под ногой Алексея вдруг запрыгал солнечный зайчик, мы поняли, что это ты нам подаешь знак! – включился в разговор Илья. – К тому времени у нас в колоде осталось всего двенадцать карт.

– А куда остальные делись? – удивилась я.

– Вот это и есть самая большая загадка! – Сакатов развёл руками. – Мы сами ничего не понимаем! И Аня тоже в раздумьях. Ты понимаешь, в колоде постоянно меняется количество карт – их становится то меньше, то больше! А к вечеру количество их стало только уменьшаться!

– Когда мы взяли карты у тёти Али, их было двадцать шесть штук, – пояснил Дениска.

– Да, такая полненькая была колода, они же старые, толстые, и в коробку свою еле умещались. – Илья показал пальцами, какой толщины была колода.

– Когда тасовал я, их было уже двадцать две, – сказал Дениска.

– А я насчитал двадцать пять, когда моя очередь была их тасовать, – добавил Илья. – А потом восемнадцать, а потом двадцать.

– А я семнадцать, – сказал Сакатов. – А потом Илья насчитал уже двенадцать. Ничего не понимаю! Но самое странное как раз началось тогда, когда их осталось двенадцать. Они стали вываливаться из рук, и тасовать их стало невозможно. Но мы, конечно, всё равно их собирали и пытались снова и снова перемешивать.

– Да, странно, – согласилась я. – Может, они снова вернулись в дом Агриппины Николаевны? Или Алевтины Петровны?

– Не знаю, Оля, – Сакатов пожал плечами. – Мы ведь не уходили отсюда.

– И нам было пофиг, куда они исчезли, – добавил Илья. – Мы тут, как сумасшедшие, только и делали, что месили эту колоду. До мозолей. А ветер то и дело раздувал их по всей поляне.

– Так может их просто раздуло по кустам, и вы не заметили их? – спросила я. – Поэтому их и стало меньше.

– Ага! – Илья посмотрел на меня, как будто впервые увидел. – Ты что? Да мы тут знаешь, как за ними бдели! И потом, я же образно выразился, что они разлетались по всей поляне! Вон, кругом кусты, они сразу между веток застревали!

– Да, работы нам всем троим хватило! Теперь займёмся розыском остальных карт, – сказал Сакатов.

– Зачем нам это! – Илья сердито зыркнул на Сакатова. – Мы же получили Ольгу и Мишу обратно! Теперь пусть эти карты гуляют, где хотят, нам-то что! Мне этот квест уже порядком надоел. Одно радует, начальство меня не видело за этим занятием.

– Нет, – я поднялась с земли и подошла к Мише, который молча слушал нас. – Миша, надо собрать все карты и сжечь их. И, кстати, познакомься с моей командой, – я представила Мише своих товарищей. – Надо в первую очередь будет поискать карты в твоём доме.

– Да, я понял. – Он, покачиваясь, поднялся, опираясь на руку Дениски.

– И не утащат ли они его снова? – Сакатов кивнул на Мишу. – Аня сказала, что картам нужен новый хозяин.

– А тётя Аля, чем она их не устроила? – невесело усмехнулся Миша.

– Вот, не устроила. Они сами выбирают себе хозяина.

– Ого! Значит, они и бабушку мою таким же образом выбрали?

– Постой-ка, – сказала я. – Они не выбирали Мишу, нет, они хотели его уничтожить, высосать его энергию! Покажи мне карты, – попросила я. – И ещё, Миша не помнит, чтобы он произносил слово «валет» перед тем, как провалиться в тот карточный закуток.

Карты были у Ильи, и он протянул мне их. Но я не стала брать их в руки, а просто взглянула на рубашку. Рубашка у них была простая – на сером фоне чёрные тонкие полоски, образующие ромбы.

– Вот оно, наше небо! – заметил Миша. – И теперь понятно, почему мы в последнее время не могли дождаться, когда начнёт перемешиваться колода – карты сами не давали это сделать. Занимательно. Так Вы думаете, Алексей Александрович, что карты собираются выбрать себе нового хозяина?

– Ну, в данном случае слово «хозяин» имеет совсем другой подтекст! Это не означает, что хозяин будет диктовать картам свою волю. В этом тандеме карты – не слуги. Скорее наоборот! Это знаете, как с паразитами, простите за сравнение. Есть такие растения-паразиты, которые связь с растением-хозяином осуществляют через гаустории, которые возникают в результате преобразования зародышевого корня. Самый яркий представитель этих паразитов – омела, корни у нее превращены в присоски, глубоко проникающие в древесину хозяина и высасывающие из него воду с растворенными в ней минеральными солями. Но природа знает и других паразитов – их называют душителями, и такое название не случайно. Например, фикус-душитель. Как только его семечко попадает на дерево – всё, дерево обречено. Воздушные корни фикуса, медленно спускаясь по веткам и стволу хозяина и оплетая их, становятся всё толще и твёрже, в результате чего дерево-хозяин оказывается внутри прочнейшей «клетки», отбирающей у хозяина свет, воду и питательные вещества. Можете провести аналогию с нашими картами, и не ошибётесь.

– Человек – не дерево, – напомнила я. – Перестань тут нам ужастики рисовать. И бабушку Миши карты не задушили.

– Так и то, с чем мы столкнулись, не поддается законам природы. Колдовская сущность карт не позволит им спокойно принять своё уничтожение. А обретя нового «хозяина», хозяина в кавычках, а на самом деле раба, карты подчинят его своей воле и будут дальше заниматься тем, для чего и были созданы.

– Для чего? – спросил Миша.

– Хороший вопрос. И если мы найдём ответ на него, это, считай, уже половина успеха. Я согласен с Олей, что это дело с магическими картами надо довести до конца.

– До чьего? – с издевкой уточнил Илья.

– Я имел в виду, до полного уничтожения карт, – невозмутимо ответил Сакатов. – Ты, Оля, ещё не знаешь, но колода буквально свалила тётю Алю с ног, она в лёжку лежит. Когда мы пришли и спросили о картах, она даже заревела, чтобы мы забрали карты у неё. Говорит, сама не помнит, как они очутились у неё дома. И как только она соберется их выбросить – сразу мысль о них кто-то отводит. А потом она снова вспомнит, возьмёт их, и снова на другое на что-то переключится, а карты опять у неё остаются, так всё снова по кругу. Я так понял, что чем-то Алевтина Петровна не понравилась картам, может, тактильно, может ментально, или ещё как. И у неё тоже бессознательно произошло отторжение карт, и когда я спросил, почему она тогда их сразу не сожгла, она испуганно уставилась на меня. Сказала, чтобы вслух больше такое не говорил. И ещё она говорит, что с тех пор, как карты у неё, она видит только один сон – как она тасует колоду.

– Так может это не сон? – предположила я.

– Вот-вот, – Сакатов кивнул. – С чего бы она тогда лежала вся такая измотанная? Мне кажется, что, не смотря на то, что карты её не приняли, эксплуатируют они её за милую душу, пока хозяина себе не обрели. Аня по этому поводу сказала, что карты загрязняют биополе человека, который интересуется ими, и только человек с крепким стержнем может противостоять им. Видимо, бабушка твоя, Миша, была со стержнем. Из этого я сделал вывод, что у Алевтины Петровны всё-таки был первоначальный интерес к картам Агриппины Николаевны, поэтому карты воспользовались этим и очутились у неё, а потом она поняла, куда ввязалась, и начала их отторгать.

– Значит, бесполезно искать у неё исчезнувшие из колоды карты, – сказала я. – Но как они ищут себе следующего хозяина?

– Реклама в соцсетях, – ввернул Илья.

– Да кто их знает! – Сакатов пожал печами. – А исчезают они по причине того, что им нужна энергия, что-то должно их подпитывать и они, словно вампиры, рыщут, где присосаться. Вот, к Мише пытались.

– У Миши другая история отношения с картами! Миша, расскажи всё, что ты мне рассказал! – попросила я его, и Миша обстоятельно рассказал о том, как он облил карты, и как очутился в их мире.

Я добавила в его рассказ описание всех наших мытарств и свои умозаключения.

– Не забывайте, что карты связаны с нечистой силой, притягивают её, это утверждение живёт уже тысячи лет, и поэтому надо внимательно отнестись к этому! – сказал нам Сакатов. – Человек, который раскладывает карты перед собой, является проводником в потусторонний мир. И ещё программирует несчастья, навязанные нечистой силой.

– А почему тогда ты именно мне дал на хранение карты? – Илья убрал их обратно в карман куртки. – Я не хочу, чтобы они ко мне присосались.

– Я думаю, что возле тебя самое безопасное место, так как ты не воспринимаешь их как какой-то инструмент для достижения своих целей. Если бы …

– Мне показался очень странным язык, на котором читались заклинания, – перебила я Сакатова. – Я запомнила только одно слово – «инима».

– Так-так! – Сакатов моментально уткнулся в свой телефон. – Ха! Оля, это румынский язык. И слово это – сердце. Получается, что создатель их – колдун с румынскими корнями.

– А что, эти двенадцать карт, которые у нас, нельзя сразу же сжечь? – спросил Миша.

– Именно этим мы и займёмся, как только вернемся домой, – успокоил его Сакатов. – И будем решать проблемы по мере поступления. Главное, что теперь вы с Олей с нами, а не в карточном домике.

– Кстати, какая карта последней оказалась на дне разложенного колодца, перед тем, как мы показались? – спросила я.

– Шестерка бубен.

– Открытый путь. Да, удивительные карты! Даже в такие моменты предугадывают будущее. Знаешь, мы видели нарисованный дворец на краю того мира, и когда стали всматриваться, он начал будто оживать.

– Оля, на первых картах, появившихся много веков назад, за спинами королей были нарисованы их замки. Так что не бери в голову – это часть картинки карт.

Глава 4. Добрая Чара

Вечернее солнце укладывалось где-то за горизонтом на покой, бросая прощальные лучи на верхушки сосен, и темнота со всех сторон подкрадывалось к лесу, выглядывая из-под каждого кустика. Мы неторопливо пошли в деревню и по пути встретили Юрия Петровича, забеспокоившегося, что начинает темнеть, а никто из его гостей не возвращается. Увидев Мишу, он ойкнул, схватился за сердце.

– Спасибо вам, люди добрые! – повторял он на каждом шагу, пока мы ни вошли в деревню. – Да как бы я сказал Валюхе, что Мишку потерял! Спасибо вам, люди добрые!

Васса Ивановна тоже, увидев в окне Мишу, со слезами выскочила на улицу. Они нас чуть ли не силком затащили к себе домой, накормили наваристой ухой с маленькими картофельными пирожками. Мы с Мишей рассказали им о своих приключениях, и как нам помогла Агриппина Николаевна.

– Да, она добрая была! – подхватила Васса Ивановна. – Купила как-то цыплят из инкубатора, какой-то хорошей породы, так мне половину навелила! И денег не взяла. Я ей: «Груня, так неудобно ведь, возьми деньги! Мы же пенсионеры, откуда у нас лишнее!» А она – ни в какую! А лет пять назад я весной спину застудила, так она с моим Юрой весь огород нам засадила – и морковку, и свеклу, и капусту, всё посеяла!

– Да, согласен с Асей, хорошая она была соседка, не поспоришь, – кивнул Юрий Петрович и добавил: – И картошку мне помогла посадить.

–– И картошку! – кивнула она. – А коль погостить в город поедет, то обязательно, когда вернётся, что-нибудь в гостинец привезет, хоть конфетку. Добрая была, что тут скажешь. Да и цельными днями всё что-то хлопотала, работала – то в огороде, то стирает, то подметает, не сидела, сложа ручки. Только и полежала-то всего, когда заболела в том году. Но всё равно до уборной сама ходила. Чара ей уколы делала, считай, каждый день прибегала. Груня её ждёт, наготовит всего, да ещё и с собой наложит.

– Кто такая Чара? – заинтересовалась я новым действующим лицом.

– Так медсестричка со станции! – охотно разъяснила Васса Ивановна. – Такая отзывчивая, добрая! Груня договорилась, что Чара ей поставит десять уколов, заплатила ей. Понятно, кто за просто так будет к нашему брату ездить за пять километров! Так Чара потом за бесплатно начала к ней ездить сама! И давление померит, и если надо, какие лекарства из аптеки привезёт, и денег не возьмёт, вот, и уколы ставила ей не раз.

– А что так неожиданно у медсестры Терезы, пардон, Чары, вспыхнула любовь к бедной пенсионерке? – как всегда напрямую спросил Илья.

– Так она такая, отзывчивая, жалко ей тех, кто болеет! Говорю же, добрая она.

– А что, она всем в деревне бесплатно лекарства привозила и уколы делала? – не отставал Илья.

– Не знаю, может она ещё к кому и ездила, я не знаю! – растерялась Васса Ивановна.

– Да ни к кому она не ездила больше! – вдруг отозвался Юрий Петрович. – Илья правильно насторожился, чего это она к Груне каждый вечер тогда зачастила? Да за бесплатно! Чай, не олигарх наша Груня была, какая с неё польза!

– Ну, может и не ездила раньше, а потом … – начала оправдывать медсестру Васса Ивановна, но не нашлась, что сказать и только пожала плечами.

– А ты видел эту добрую Чару? – спросил Сакатов Мишу.

– Нет, – ответил он. – На похоронах её не было. Не знаю я ни про какую Чару.

– На девять дней её тоже не было, и на сорок, – задумался Юрий Петрович.

– Имя у неё странное, – сказала я. – Она, случайно, не цыганка ли?

– Ну, смугленькая такая, но точно не цыганка, – ответила Васса Ивановна. – Приезжая она, не с этих мест. Груня рассказывала, что годом раньше муж Чары на Урал на заработки приехал. Написал ей, чтоб всё имущество их распродала и к нему приехала, он тут хорошо устроился. Она так и сделала, всё распродала, почти за бесценок. Приехала к нему, он встретил её у поезда на вокзале, деньги взял, а потом сказал, что встретил тут женщину, и что они ребеночка ждут. Груня сказала, что Чара после его слов долго сидела на вокзале, так её эта новость подкосила. А потом купила билет, куда глаз уперся, так и оказалась на нашей станции. У неё что, специальность-то хорошая, нужная, её сразу к нам в фельдшерский пункт приняли на работу, в общежитии комнату дали. Вот так и живёт здесь, ей ведь некуда возвращаться, всё продала.

– А как же родственники? Наверняка на родине у неё остались близкие люди? – участливо спросил Сакатов.

– Говорит, что никого нет.

– Да, ситуация у Чары, конечно, неприятная сложилась, не буду спорить. – Сакатов задумался. – Конечно, такое бывает, что чужие люди ближе всяких родных становятся друг другу, но ведь у нас тут одно обстоятельство, которое не может не насторожить. Я про карты. Но с другой стороны, она не пришла ни на похороны, ни на поминки, а ведь если бы у неё была цель завладеть картами, это было бы прекрасным поводом исполнить свою мечту.

– Так вы спросите у Али! – подсказала Васса Ивановна. – Она-то больше всех общалась с Чарой, может, что знает.

Миша не захотел идти к Алевтине Петровне, пошёл домой, Дениска с Ильёй тоже пошли вместе с ним, а мы с Сакатовым, не откладывая визит в долгий ящик, сразу направились к ней. Дом у неё был открыт, а сама она сидела напротив телевизора и вязала носки. Вид у неё был изнеможенный, под глазами синяки.

– Конечно, знаю Чару, – ответила она на наш вопрос. – Она и мне тогда привезла мазь, я коленки натирала, мне она очень помогла.

– А чем ей так полюбилась Агриппина Николаевна? – спросила я. – Васса Ивановна говорила, что Чара оставалась ужинать у неё, часто вечеровали вместе.

– Да, Груня старалась её покормить повкуснее, у нас ведь тут продукты все натуральные, свои, не покупные. Она ей и постельное бельё новое подарила, и полотенца, вплоть до чашек-ложек, а я даже новые галоши ей отдала, купила, а они малы мне оказались, да шторки у меня лежали на окна, я ей отдала. Да много чего мы там ей надавали, разве всё упомнишь! Чара, почитай, с нуля свою жизнь тут начала, ничего у неё не было своего, всё казённое. А то, что подружилась с Грушей, так в общежитии, где она жила, одни пьяньчужки остались, с кем ей было общаться?

– Она сама просила у вас постельное бельё, полотенца?

– Нет. Но мы ведь и сами видели, как ей жилось! Да и хорошему человеку ничего не жалко, а она такая была внимательная, такая простая. Всё выспросит, где что болит, как спим, как едим.

– А почему Вы сказали, что была? Она что, давно уже к Вам не приезжала?

– Да, почитай, как Груня умерла, так я её больше и не видела.

– А Вы ей не звонили? Вдруг что с ней случилось? Или, может, она уехала обратно к себе на родину?

– Так я позвонила ей, чтоб сказать, когда похороны, а у неё недоступный телефон, потом ещё несколько раз позвонила, вот, на поминки как раз хотела позвать, опять недоступна.

– О чём обычно говорили Чара с Агриппиной Николаевной?

– Я же говорю, Чара всё о здоровье спрашивала, то да сё.

– Тётя Аля, я Вас напрямую спрошу – свои карты Агриппина Николаевна при ней доставала?

– Наверно доставала, она всегда их раскидывала, когда её просили.

– То есть, Чара знала, что у Агриппины Николаевны были необычные карты?

– Не знаю, может и не знала.

– Но Вы только что сказали, что Агриппина Николаевна раскидывала перед ней карты, так значит, она точно о них знала?

– Да не знаю я! Совсем вы меня запутали!

– Вы сами видели, что когда у Агриппины Николаевны была в гостях Чара, карты лежали в открытом доступе, например, на столе?

– В каком открытом доступе? Они у неё всегда лежали в сундуке, и после того, как она их раскинет, потом сразу же убирала на место.

– Алевтина Петровна, – вклинился в наш диалог Сакатов. – А когда Вы сами узнали, что у вашей подруги появились эти карты?

– Ну… – она помялась, – давно я узнала о них, много лет назад, но я как сейчас всё помню. У меня младший брат сразу после армии поехал в Казахстан, кто-то из армейских друзей там ему наобещал золотые горы, вот он и клюнул. Да всё не так там вышло. Как потом он нам сам рассказывал, паспорт у него сразу отобрали, увезли в какой-то дальний аул. Вот и работал он там пять лет за похлёбку. А мы тут с матерью с ума сходили, потеряли его, ни письма, ни весточки. Груня тогда почтальонкой работала, всю нашу беду знала. И вот, прошло пять лет, как мы последний раз от него весточку получили, матери моей сон плохой приснился о нём, она утром на ноги встать не может, только ревёт и за сердце держится. Груня мне говорит: « Приходи вечером, чайку попьём». Мы с ней всегда хорошо общались, дружили ещё со школы. Я ей говорю: «Какой чаёк, от матери отойти не могу!» Она настояла, я пришла к ней, она вытаскивает карты, раскладывает их на столе, и говорит: «Аля, у тебя с братом на самом деле беда случится, готовься, плохо всё». Я – в слёзы. Показывает она мне на карты: «Вот Аля, туз пиковый острием в его сердце входит, а всё за бумажный документ, который твой брат хочет вернуть, а по тому документу уже столько преступлений совершено, что твоего брата решили убрать. Но можно всё исправить, только цена дорогая». Я говорю: «Мы никаких денег не пожалеем, всё, что у нас есть отдадим, только бы брат вернулся!» А она мне: «Ты что, Аля, да кто же деньгами за такое берет». Я на всё была согласна, даже не слушала её, что она там мне хотела сказать, торопила её. Она добавила, чтобы я никому и никогда не рассказывала о том, что дальше увижу. Я никогда никому это не рассказывала. А сейчас уже и не надо хранить ту тайну – Груни в живых нет. Она собрала карты со стола, вокруг себя ими повела, потом снова раскидывает карты, четыре карты наверху, а одна внизу. Говорит мне: « Ну вот, Аля, лежит перед ним дальняя дорога в дом, жди брата, скоро будет!» И приехал наш Павлушка домой через два дня. Вот какие карты у неё были.

Мы сидели поражённые. То, что карты и будущее меняют, этого мы даже не предполагали.

– Да, дела! – Сакатов откинулся на спинку стула. – За такие карты не жалко и побороться! А чьё время они забрали в уплату? Брат ваш жив?

– Жив мой брат, жив, слава богу, – она промокнула глаза платочком. – Зачем им его время! Они взяли время у того, о ком до конца жизни мы плакать будем, от потери кого рана никогда не заживёт. Покаюсь вам, как внук мой погиб, кинулась я к Груне, словно в безумии была, начала её упрашивать, чтобы внука вернули. Груня мне, понятное дело, отказала, говорила, что нет такой силы у карт мёртвых воскрешать, да я не верила ей. Сколь жила, столь и мечтала забрать себе эти карты, и вернуть Витю нашего! Да только не мне они были обещаны.

– А кому были обещаны?

– Никому!

– Так может, Агриппина Николаевна их Чаре обещала?

– Нет, она Чаре даже пригрозила, что может быть ещё хуже! – Поняв, что сболтнула лишнее, Алевтина Петровна вздохнула и сказала: – Гадала она Чаре. Было дело. И Чара сразу смекнула насчёт возможностей Груниных карт. Говорили мы об этом с Чарой. Она накануне смерти Груни ко мне приходила. Вся в слезах. Говорила, что столько сил положила, столько добра Агриппине Николаевне сделала, а та категорично отказала ей, не хочет помогать ей.

– Почему?

– Потому что Груня знала, какова цена такой помощи. Она мне даже один раз сказала, что должна была сжечь их ещё пятьдесят лет назад, до договора. С кем договор, что за договор, не знаю, но то, что Груня жила, привязанная к этим проклятущим картам, это правда.

Сакатов присвистнул, а Алевтина Петровна нащупала ногами тапочки, надела их и затопала к комоду, стоявшему между окон. Достав из верхнего ящика свёрнутый тетрадный лист, она села с нами за стол, трясущими руками развернула его, надела очки и прочитала: «Алевтина Петровна, прождала вас два часа, замерзла, телефон у Вас недоступен, хотела с Вами поговорить об Агриппине Николаевне, позвоню Вам вечером. Очень нужно. Чара».

– Эту записку я на своём крылечке нашла год назад, ровно накануне Груниной смерти. Я в тот день в лес по грибы ходила, вернулась около шести вечера. А в это время, видимо, ко мне Чара и заходила. Но она мне в тот вечер не перезвонила, я её несколько раз набирала, но она не ответила. А на следующее утро Груня умерла. Я хлеб испекла, пошла утром её покормить, а она уже… Вот. Я дочке её Вале позвонила, сообщила. Потом побежала к Турыгиным, мы позвонили нашему участковому, дождались его, он с доктором приехал, осмотрели её, протокол составили. В морг её не повезли, холодно уже было, мы её обмыли, одели, на веранду положили. Вот. Пока то, да сё, похороны да поминки, я Чаре один раз позвонила всего, хотела сообщить о дне похорон, да не дозвонилась. После кладбища ко мне Валя пришла, а записка от Чары у меня тут прямо на столе лежала. Она её увидела и спрашивает, что, мол, Чара хотела сказать накануне смерти моей мамы? Я ей сказала, что не знаю, так как не дозвонилась, и набрала при ней номер Чары. Телефон опять недоступный был. Мы с Валей решили, что Чара просто хотела меня предупредить, что Груня скоро умрёт. И я тогда удивилась, как так Чара ушла, оставив умирающую Груню одну? Да ещё и на похороны не приехала, хотя, наверняка, ей сообщили о смерти. Через неделю соседка моя Семёновна ко мне зашла, говорит, что уже больше недели медпункт на станции не работает, куда делась Чара, уж не заболела ли сама. У нас полгода назад фельдшерица Зося в декрет ушла, так Чара одна в медпункте после этого и работала, никого не нашли на замену Зоси. На следующий день нас с Вассой Юра повез на станцию, там мы в магазине кой-чего подкупили, доехали до медпункта, он закрыт, объявление написано, что медпункт временно не работает, но никакого объяснения, из-за чего не работает, нет. Мы тогда прошли до общежития, думаем, попроведуем Чару, вдруг и впрямь она заболела. Комната у неё оказалась закрыта, никого рядом тоже не было, спросить не у кого. Я после этого даже забеспокоилась. Продавщица на станции тоже нам сказала, что давненько Чары не видела, думала, может в отпуск уехала. Вот так, несолоно хлебавши, мы и вернулись обратно в деревню, ничего не разузнав. А у меня был ключ от Груниного дома, я иногда туда ходила, то печку протоплю, то погреб проветрю. Огород у неё был засажен в том году, она ведь умирать-то не собиралась, и когда на похороны Валя с Мишкой приехали, мы картошку да свеклу убрали, но они не захотели в город урожай везти. Вот я потихоньку и убирала овощи в голбец, сушила да таскала. Под вечер я уже натаскалась, устала, прилегла у неё на диванчике, думаю, полежу, отдохну, да домой пойду. А уже темненько было, но я свет не включала. Вдруг стук в окно, а я задремала, даже вздрогнула, так напужал меня этот стук. Выглядываю в окно – а там Чара стоит. На улице в ту пору уже иногда снег пролетал, холодно было, а она стоит в тонких светлых брючках да в белой кофте с короткими рукавами. И машет мне, чтобы я её впустила. Я к дверям, а они открыты, кричу ей, чтобы заходила. Она через калитку проходит, и тихо так идёт, осторожно. Я говорю ей, что мы её потеряли, не заболела ли она. Она мне так грустно и тихо отвечает: «Так я теперь, Алевтина Петровна, не на станции живу, переехала». Я интересуюсь, куда она переехала. В дом зашли, там я свет включила сразу и ахнула – Чара вся бледная такая, и босиком! Я быстрее чайник включила, за стол её усадила, у меня с собой печенье было, я всё перед ней поставила, и снова спрашиваю, так куда она уехала, и почему не по погоде одета. Она мне говорит, чтобы я свет выключила. Я прям оторопела, а она так бочком протиснулась в угол, куда тень от шкафа падает, и села там. Я свет не выключила, так как забоялась, прямо говорю. Она ни к чаю, ни к печенью, даже не притронулась, жмётся всё к стене. Я села напротив неё, жду, что скажет, уже ничего сама не спрашиваю, как то тревожно мне стало. И вид её мне не нравился, грешно так говорить, но краше в гроб кладут. Она мне говорит: « Зачем Вы из дома забрали карты, они должны дождаться нового хозяина». Очень уж я растерялась от такого! То, что карты я забрала, никто ведь и не знал. Так ещё и случилось это и для меня самой как-то неожиданно. Можете верить мне, можете не верить, да только я не помню, как я их забрала из Груниного дома. А только у себя дома увидела, что держу руку в кармане, а в ней коробка с картами. Я так прямо Чаре и ответила, что сама не помню. И поинтересовалась, почему она беспокоится о них. Она говорит: « Так я теперь привязана к ним, где они, там и я. Я ведь тоже не послушала Агриппину Николаевну. Думала судьбу свою обмануть». Она подняла руку к своим губам, и я увидела, что рука у неё просвечивает. Я даже ойкнула. Она грустно мне качнула головой и говорит: « Теперь мне жизни той отмерено ровно столько, сколько и картам, не сжигайте их, не берите грех на душу, передайте их тому, кто придёт за ними. Мы все к ним привязаны, все, кто когда-то попытался изменить свою жизнь с их помощью». И так она замерцала-замерцала, и прямо в углу том пропала, как и не было её. Я после этого ещё долго сидела, не могла даже пошевелиться. А потом понеслась домой, как угорелая, чтобы карты быстрее сжечь, чтобы не стать такой, как Чара. Я ведь тоже была привязана к ним, когда брата своего из Казахстана с их помощью вызволила! Подбросила в топку дров, они разгорелись, я хвать карты, дверку открыла и бросила их туда. А они как полетят обратно! И что тут началось! Облепили меня, потом я почувствовала, как меня схватили много цепких холодных рук, куда-то тащат. Бросили меня на подстилку, я смотрю, вокруг меня костры горят, освещают каменные стены. Подходит ко мне здоровый такой мужик, голый по пояс, косматый, вытащил плеть из-за пояса своего и начал меня стегать. – Алевтина Ивановна расстегнула толстую кофту и вытащила руку из рукава.

На предплечье у Алевтины Петровны были широкие рубцы, уже зажившие. Мы с Сакатовым только ахнули, невозможно было себе представить боль, которую она испытала от такого наказания. Алевтина Петровна снова накинула кофту и продолжила рассказывать:

– Я уже сознание от боли начала терять, когда раздался голос, и мужик с плёткой отступил от меня. И кругом сразу потемнело, и тишина настала. И голос мне в темноте начал что-то говорить. Говорил он не на нашем языке, но я его понимала. И так мне больно от его слов было, так мне моя жизнь не мила была! Вот так карты наказали меня.

– Вы совсем не помните, что он Вам говорил? – спросил Сакатов.

– Не помню.

– Да, дела! – Сакатов почесал лоб. – Всё не просто. Значит, карты просто так в печке нам не сжечь, тут нужна инструкция от знающего человека.

– Сакатов! – я подскочила. – Миша собирается карты сжечь, звони Илье!

Сакатов всё моментально понял и начал судорожно набирать номер, но Илья не отвечал. Он снова и снова набирал, потом мы с ним чуть ли не бегом побежали к дому Миши, но на половине дороги мне позвонил Илья, и как только он начал говорить, я уже поняла, что там у них случилось.

– Миша кинул карты в огонь? – спросил Сакатов.

– Да.

Когда мы зашли в дом, то сразу увидели Мишу, лежащего на полу лицом вниз, рубашка его превратилась в клочья, вся насквозь пропитанная кровью. Илья сидел рядом с тазиком воды и с тряпкой, а Дениска рылся в аптечке.

Мы перенесли Мишу на диван. Вся его спина была исполосована, раны были кроваво-красными, глубокими. Мы с Ильёй осторожно обработали перекисью водорода края ран, и Миша стонал от каждого нашего прикосновения.

– Кнут был с железным наконечником. – Илья покачал головой. – Средневековье какое-то! Надо в больницу его вести.

– Н-е-е-т. – раздался протяжный хрип Миши.

Мы рассказали Илье и Дениске о том, что тётя Аля тоже пыталась сжечь карты, и тоже для неё это закончилось плохо.

– Как я понял, сегодня мы домой не уедем, – вздохнул Илья. – Не знаю как вы, но я больше эти карты в руки не возьму. Последний раз я ощутимо получил ремнём от бати, когда мне было четырнадцать лет, но там хоть было за что.

– Ничего не понимаю! – Сакатов обхватил голову руками. – Ведь Агриппина Николаевна сама наказывала, чтобы карты её сожгли. Она что, не знала, что просто так их не получится сжечь!

– Так может, их надо было вовремя сжечь, когда это ещё было возможно, а сейчас время упущено, – предположила я.

– Да, наверное, ты права, например, сжечь надо было до девятого дня! – сказал Сакатов. – Пока её дух ещё здесь находился. Получается, теперь карты никому себя не позволят уничтожить. Но, наверняка, существует определенный ритуал, который позволит сломить сопротивление карт.

Он вышел из дома и начал звонить Ане, чтобы рассказать ей, с какой новой проблемой мы столкнулись. Миша попросил пить, и Дениска принёс ему в ковшике воды. Половину ковшика расплескали, так как Миша не мог поднять голову с подушки.

– Ты не представляешь, Ольга, как мы напугались! – сознался Илья. – Карты из печки вылетели, как снаряды! У меня всё перед глазами заполыхало, я думал, что пожар во всём доме начался. Слышу, рядом Дениска кричит, я и сам кричал. Я даже не представляю, сколько это продолжалось! А потом всё стихло, стою посреди комнаты, никакого пожара нет, карты раскиданы, а среди них Миша лежит весь исполосаный.

– Я слышал, как кто-то сказал: «к Несигуру», – вдруг тихо сказал Дениска.

– Ты не ошибаешься?

– Нет, пока всё вокруг горело, я повторял про себя это имя, чтобы не забыть.

– Дениска, ты молодец! Ты не представляешь, что это значит! – обрадовалась я. – Теперь, по крайней мере, мы знаем имя самого главного картёжника. Беги во двор, скажи Сакатову, пока он с Аней разговаривает, это им облегчит поиски.

На полу валялись карты. Мы так и не решились подобрать их и сложить в коробку, а старательно обходили их, чтобы не наступить. Я после всех своих волнений так устала, что не стала дожидаться, пока Сакатов наговорится с Аней, и пошла к Турыгиным ночевать, они меня ещё раньше приглашали к себе. Сакатов, Дениска и Илья остались ночевать у Миши, хотя я по ним видела, что это их не очень обрадовало.

Утром я проснулась под аппетитное шкварчание картошечки на сковородке, окружённая ароматным запахом свежеиспечённого хлеба.

– Выспалась? – заглянула ко мне на веранду Васса Ивановна. – Иди, своих зови, всё готово. Миша пусть тоже приходит, у меня для него имеется получше лекарство, чем зеленка и перекись.

Я умылась холодной водой из умывальника, перешла дорогу, открыла калитку и увидела, что Сакатов уже мерит шагами двор, прохаживаясь туда-обратно.

– Знаешь, что я подумал, когда Алевтина Петровна сказала, что её кнутом били? – спросил он меня.

– Что?

– Похоже на цыганский след.

– Не торопись с выводами, что думаешь, плёткой размахивают только цыгане? – засомневалась я. – Или имя Несигур цыганское?

– Мы же с тобой выяснили, что над Мишей читали заговор на румынском языке. И Алевтина Петровна слышала чужой язык. Румыны – они те же цыгане. А антураж? Костры, косматый мужчина с голым торсом, ну и конечно, кнут с железным наконечником на ремне. Передо мной эта картинка, как вживую стоит.

– Как Миша?

– Еле шевелится. Спина болит, рассказывает почти слово в слово тоже, что и Алевтина Петровна говорила. Костры кругом, великан, который совершил экзекуцию, потом полная темнота. Что ему говорил тот таинственный голос, Миша не помнит, но он заметил ещё одну деталь, о которой нам ничего не говорила Алевтина Петровна – вокруг были люди, он их видел буквально одно мгновение перед тем, как его бросили на землю. Огонь выхватил из окружающей темноты их лица. Оля, нам надо снова вернуться на то место.

– Ты хочешь, чтобы меня снова туда затащили? Я совсем не хочу возвращаться в карточный мир, тем более, я сейчас узнала ещё одну его сторону.

– Нет, нет, Оля! Я думаю, ты попала туда не потому, что тебя затащили к себе карты, а это сделала бабушка Миши, чтобы помочь ему выбраться оттуда. Аня сказала, что на поляне должен был остаться манок для карт, которым Агриппина Николаевна открыла тебе проход к Мише.

– И как он выглядит, этот манок?

– Она не знает, но говорит, что если мы постараемся, мы его найдём, он ещё горячий. Так она сказала.

– И зачем нам этот манок?

– Карты собрать, и с хозяйкой бывшей их встретиться.

– Понятно. А что Аня говорит о Несигуре?

– Предполагает, что это сущность, которая управляет колодой, и с которой заключила договор Агриппина Николаевна. Раньше такое имя Аня нигде не встречала.

– Зачем она с ним заключила договор?

– Аня говорит, что такое договоры заключаются от безысходности. Видимо, Агриппина Николаевна обратилась к картам с какой-то жизненно важной просьбой, вот он этим и воспользовался. Мы ведь уже с тобой поняли, что карты требуют платы за всё.

– Очень уж у них высокая плата, несоизмеримая с полученной помощью!

– Почему? Я так не считаю. Какая-то логика в их тарифе существует. Жизнь за жизнь, как бы это чудовищно не звучало. Чара рассчиталась своей жизнью за то, что помогла уйти Агриппине Николаевне. Алевтина Петровна и Миша хотели их сжечь – получили физическую боль. Конечно, не спорю, жестоко по человеческим меркам, но ведь они не люди.

– Может быть. Нереально узнать о просьбе Агриппины Николаевны, столько лет прошло!

– Так ведь дело не в просьбе, а в кабале, в которую она попала. И как нам теперь от карт избавиться. Мы с Аней считаем, что договор это был устный, но скреплен был кровью, что и сделало его таким нерушимым. Аня надеется на то, что Агриппина Николаевна всё-таки объявится и разъяснит ситуацию, так как такие договоры сугубо индивидуальны и все нюансы не предусмотришь, лучше узнать о нём от первого лица.

Миша сидел на диване весь залитый йодом и замазанный зеленкой.

– Надо в больницу, – сказала я.

– Мы предлагали, отказывается, – Илья кивнул на Мишу. – Говорит, до свадьбы заживёт. Осталось погадать на картах, когда это случится.

Дениска вышел из маленькой комнатки, отгороженной от основного помещения плотной шторой, и протянул Мише футболку:

– Подойдёт? Самая большая, остальные мелкие.

– Ничего никогда не выбрасывала! Эх, бабушка, бабушка! – Миша поморщился, натягивая футболку. – Годится, какой у меня выбор! Не хочется свои футболки кровью пачкать.

Карты всё так же валялись на полу, и я собрала их в стопку и положила в сундук, где они, как я понимаю, всегда лежали при жизни Агриппины Николаевны. Их было семнадцать, о чём я и сказала Сакатову.

– Ходоки! – он покачал головой. – Жизнь у них продолжается, несмотря ни на что! Скоро рассыплются от старости, а дело своё продолжают. Много бы я отдал, чтобы узнать, что за дело у них такое!

– Не у них, а у Несигура, – поправила я.

Мы позавтракали у Турыгиных, Миша остался там под заботой Вассы Ивановны, а мы поехали снова в лес, искать непонятно какой манок.

– Теперь я уж не отпущусь от своего оберега, – сказала я, перекладывая свой драгоценный оберег из рюкзака в карман куртки.

Глава 5. Цыганская магия

Небо было без единого облачка, природа решила порадовать нас напоследок погожими осенними денёчками перед наступлением долгой холодной зимы. Илья взял у Юрия Петровича большую корзину и отправился за опятами, замеченными им накануне. Мы втроём, разделив между собой поляну на квадраты, встали на четвереньки, и стали методично искать то, что даже не знали, как выглядит. Через некоторое время позвонила Аня, и Сакатов поставил телефон на громкую связь.

– Имя Несигур я не нашла у себя в книгах, но зато нашла подтверждение твоей версии, Алексей Александрович, что такие необычные карты связаны с румынскими цыганами, и их цыганской магией. Вот послушайте. Оказывается, цыганская культура не насчитывает тысячи лет, как они сами любят об этом говорить. В конце девятнадцатого века в Румынии отменили рабство, и бывшие рабы разошлись по соседним странам, предпочитая кочевой образ жизни. Они спешили насладиться свободой, отвергая оседлый образ жизни, словно хотели сбросить память о тяжелых годах привязанности к одному месту и к одному хозяину. Они говорили: « Бог нам подарил не страну, а целый мир». Они не знали языка в чужих странах, но это их никогда не останавливало, они учили язык на ходу, и налаживали общение с местным населением быстро и легко. Там, где останавливался табор, там всегда были музыка и танцы. Красавицы цыганки были прекрасными танцовщицами, а песни их брали за самое сердце! Мужчины их были мастерами на все руки – и лошадь подковать, и починить домашние котлы и инструмент. Ну и гадание, это всегда собирало в таборе юных девушек из окрестных поселений, ждущих своего суженого. Что касается цыганских карт, так они пользовались обычными, которые можно было купить в любой лавке. Самой зловещей картой считалась дама пик. Дама пик – это прародительница гадания, старая цыганка Нарчиса, которая в преданиях цыган обрела зловещий облик, чуть ли не демоницы. Когда-то, давным-давно, ещё будучи рабой у жестокого хозяина, гордая Нарчиса, обесчещенная им, решила свести счеты с жизнью, и убежала далеко в лес. Она бежала до ночи, и ноги её превратились в кровавые раны, волосы спутались, и от слёз она не видела дороги, куда бежала. Она призывала все несчастья мира на голову хозяина, просила, чтобы небеса рухнули на всю их деревню, покрыв собою её позор. Она бежала, не разбирая дороги, и упала в глубокую расщелину. Когда Нарчиса пришла в себя, не было ни одной клеточки в её теле, которая бы не отзывалась болью на её дыхание, и она позвала смерть, чтобы, наконец, закончились её страдания. Над головой она услышала карканье, и тёплые мягкие крылья закрыли её, подхватили и осторожно переложили её на мягкую траву.

– Мы – Малало, – услышала она и открыла глаза.

Перед ней на высоком камне сидела огромная серая птица, у которой было две головы, и вторая голова у неё росла со спины. Испуганно сжалась Нарчиса, она слышала о Малало от своей бабки, которая пугала её этим именем, когда Нарчиса не слушалась её.

– Мы знаем, почему ты здесь, – продолжала говорить Малало. – Мы поможем тебе. Твой обидчик будет наказан. Вставай и иди домой.

Как в забытьи возвращалась Нарчиса в свою деревню. А когда подошла к ней, то увидела столбы дыма, поднимающиеся над всеми домами, и над её домом тоже. Она прошла по пустой улице, мимо дотлевавших домов, и только одни растерзанные трупы встречали её. Она дошла до дома своего хозяина и увидела семь висельников, болтающихся на балке ворот. Вся семья хозяина болталась на верёвках, даже его малолетние дети. Упала она на дорогу и зарыдала. Не такую месть она вынашивала в своём сердце! Позади неё захлопали крылья, и Малало, перелетев через неё, села на ворота над трупами хозяина и его домочадцев.

– Мы исполнили твою просьбу, – Малало взмахнула крыльями, показывая, что всё это сделала она. – Хозяин твой расплатился полной мерой за содеянное. Возьми его золото и иди в город. В лавке, которая стоит у тюремной площади, купишь карты. Они тебе принесут ещё больше золота.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила Нарчиса.

– Мы выбрали тебя. Отныне ты будешь служить нам, и твои потомки будут служить нам, и потомки твоих потомков будут служить нам.

– Что я должна делать?

– Карты скажут тебе.

Улетела Малало, а Нарчиса упала в пыль, жалея, что не погибла там, в каменной расщелине. Но потом она встала, нашла среди обгоревших развалин сундук с золотом, запрягла в телегу единственную лошадь, уцелевшую при пожаре, и поехала в ближайший город. Карты сделали её безжалостной и холодной, глухой к людским страданиям. Она обвешивала себя золотом, но его звон не мог пробудить к жизни её мёртвое и глухое сердце. У неё было девять дочерей, и все они также служили Малало. Она больше не показывалась Нарчисе, но Нарчиса всегда чувствовала рядом с собой её незримое присутствие. От тех, кому она гадала, навсегда отворачивалась удача. Там, где проходила Нарчиса, заканчивался мир и лад. Пока не повстречала она на своём пути Маммёру, это тоже древнейший цыганский персонаж, покровительница кочевой жизни. Маммёра – это старушка, появляющаяся ночью перед кострами цыган, и для неё они всегда оставляли на ночь рядом с палаткой ведро воды. Считалось, что этим они задабривают Маммёру, она не любит сухость, и обязательно должна напиться воды в гостях, тогда она, уходя, пожелает хозяевам счастья. Нарчиса знала это, но была настолько уверена в своём могуществе, что пренебрегла этим. А напрасно! Когда Маммёра зашла к ней в дом, Нарчиса демонстративно перевернула кувшин с водой, и вода стекла на пол. Маммёра улыбнулась ей, повернулась и вышла, а Нарчиса захохотала ей вслед. А утром она не могла взять в руки карты – пальцы её скрючила неизвестная болезнь, и они перестали её слушаться. Кинулась она искать Маммёру, да где её найдёшь! Она ходит, где хочет, и следов не оставляет. А через несколько дней пропали карты. И поняла Нарчиса, что это знак, и что теперь Малало отказала ей в своём покровительстве. Так и вышло. Несколько раз в её дом залазили грабители, и вынесли всё, вплоть до последней ложки. Дом её отобрали за долги. Умерла Нарчиса в полной нищете на городской площади, и дикие собаки изгрызли её так, что нечего было и хоронить. Но с тех пор того, к кому попали цыганские карты, уж никогда не отпустит от себя покровитель их – Малало.

– Аня, так значит покровитель цыганских гаданий – Малало? – уточнила я у Ани.

– Это в цыганских мифах у неё такое имя. А вообще, это ворон-демон, одна из личин Хабарила, демона огня. Так что подтверждение, что карты подкинуты людям чёрной рукой преисподни, имеют под собой вполне реальные корни. Конечно, не всякая колода является дорогой в ад. Но человек всегда может это исправить. И что касается договора. Любой договор, который человек заключает с нечистым, является непреложным. В нашем случае, этот договор уже исполнен. Человека, заключившего его с Хабарилом, или с Несигуром, уже нет в живых. А как правильно избавиться от карт, сжечь их, ты, Оля, должна сама спросить у Агриппины Николаевны.

– Как?

– Ищите манок. А когда найдёте, принесите его в дом Агриппины Николаевны. Она вернётся к нему, надо только прочитать над ним заговор вызова и капнуть своей кровью на него. Слова вызова помнишь? Только сама хозяйка карт может знать, как правильно их сжечь.

Мы снова взялись за поиски, пока не вернулся Илья с полной корзиной опят. Мы полюбовались на лесных красавцев, позавидовали их крепким семейным связям и вдруг Дениска подопнул ко мне ногой небольшую кривую пластинку.

– Ты чего? – спросила я и наклонилась, чтобы подобрать её.

Пальцы мои отчаянно закололо. Дениска удивлённо уставился на меня:

– Что я чего?

– Ты подопнул ко мне вот это! – Я поднесла руку с пластинкой поближе к глазам и ахнула: – На пластинке была буква «Т», похожая на обозначение туза в колоде, с выдавленной короной над его верхней перекладинкой.

– Странно, – Дениска выглядел искренне удивлённым, – но я ничего не пинал!

– Ладно, проехали! – махнула я. – Я чувствую на ней колдовство!

Сакатов взял у меня пластинку и сказал:

– Свинцовая, да, буква «Т» отпечатана, – он перевернул её на другую сторону. – А здесь какие-то знаки, постойте-ка! – он достал из своего рюкзака складную лупу и начал разглядывать обратную сторону пластины. – Да тут имена какие-то записаны. Оля, это то, что мы искали.

До вечера мы успели прогуляться по деревне, посидеть в гостях у Юрия Петровича, а ближе к вечеру пошли в дом Миши, чтобы провести ритуал.

– Будь возле дверей, никуда не уходи! – попросила я Сакатова.

– Слушаюсь! – он сел рядом с крыльцом на лавочку и, достав из бокового кармашка куртки блокнот и карандаш, сказал: – Запишу некоторые мысли, пока не забыл. Не бойся, я буду прислушиваться, если что, сразу прибегу.

– Мы все тут будем, – успокоил меня Илья и тоже сел рядом с Сакатовым.

Я не стала зажигать свет в доме, подошла к сундуку, положила пластинку на его край, уколола иголкой палец, и крупная капля крови упало ровно в середину буквы «Т». Я зашептала слова вызова:

Яще бо кто не видеч ея

ти слышатше юв бесьдоущу

то начняше мнитсе впроси

таче пришедши по двоеною отреши

да не пакы отыжить от нея

явиси ко нами рекуще есми ци.

Не знаю, что творилось за моей спиной, я боялась повернуться, но там что-то зашуршало, словно свёрток разворачивали. На мою руку легла лёгкая прохладная рука, и я вздрогнула от неожиданности.

– Не получилось у вас сжечь их? – невысокая седая старушка с накинутым на плечи шёлковым голубым платком с улыбкой смотрела на меня.

– Агриппина Николаевна? – чуть заикаясь, проговорила я.

– Да, она самая.

– Вас карты тоже не отпускают?

– Не трать время зря на глупые вопросы, у меня его мало. Ты уже поняла, что мои карты не торопятся собираться вместе. Но сжечь их можно только тогда, когда они соберутся все. Так вот, когда на стол лягут все тридцать четыре карты, этот расклад называется Несигур, это и будет их Прощальный круг. Тогда ты скажешь: «Друмул Несигур». Это на румынском, их родном языке. После чего собери их в порядке, в каком они лежат, с самой верхней карты, и положи на открытую ладонь. Только не слушай, что они тебе говорят, иначе за ними уйдёшь. А ту карту, которая останется на столе, её бросай в огонь. Они все за ней последуют.

– Но в колоде нет тридцати четырёх карт, их там всего семнадцать!

– У тебя есть кача, – она кивнула на манок. – Три дня и три ночи кача будет собирать их, надо её на коробку с картами положить. А чтобы у качи хватило сил, надо периодически на неё свою кровь капать, подпитывать её, как ты сейчас сделала.

– А если их не сжечь, а закопать?

– Что только с ними люди не делали! Как только не пытались от них избавиться! Только мороки себе добавляли. Понимаешь, карты собираются все вместе в один круг только при двух событиях – смерть хозяина, или на договор с новым. Мою смерть вы уже пропустили, не пропустите время договора с новым хозяином.

– Но у них нет нового хозяина, – у меня появились нехорошие предчувствия.

– А может, они уже выбрали себе того, кто будет с ними говорить и слушать их. И кто познает узор ткани, на которой выткано будущее, – она вздохнула. – Ты думаешь, что карты – это дьявольская игрушка, но вспомни, как выглядят король, дама, или валет – два зеркальных отражения, один наверху, другой вверх тормашками внизу. В этом заключена вся двойственность карт. Изначально в них существует добро и зло. И только людская зависть, жадность, ненависть, нарушили это хрупкое равновесие. Много лет эти карты были только в моих руках, я говорила с ними, как с живыми людьми, потому что знала, что обладая таким бесценным сокровищем, я должна пожертвовать ради них своим личным счастьем, так как они требуют к себе огромного внимания. Когда год назад я разложила карты Чаре, расклад был не очень хорош, да ещё последним выпал валет пик, таким образом, перечеркнув все её планы. Он лёг правильно, не был перевернут, и это, с одной стороны, смягчило действия негативных карт, но с другой стороны, сделало пустым и хорошее тоже. Я ей сказала, что всё, что она задумала – пустое, надо переждать время, не спешить. Так я ей сказала. Но она решила обмануть судьбу. Когда только в её голове созрел такой коварный план! Не знаю, как она на него решилась, но она поставила мне сонный укол, достала мои карты и сама разложила их. Глупая девочка! Валет пик снова остался у неё на руках, только он был уже перевернут, да ещё и притянул к себе туза той же масти, а за этим тузом, когда он идёт за семеркой бубен – смерть и забвение. Чара испугалась и снова раскинула карты! И тогда пятнадцать карт собрали круг. Только уже без валета, который её ждал на друмхарте, на бумажной дороге. Карты вынесли ей свой приговор. И в отчаянии она мне поставила ещё один укол, чтобы я очнулась, на то бог ей судья, только этим она подвела черту под моей жизнью. Она плакала и просила помощи, но карты жгли меня, они словно обезумели, дорвавшись до страданий Чары. Я не смогла ей помочь. Моих сил хватило только на один расклад. Это был не простой выбор. Я жалела Чару, но карты нельзя было оставлять, их низменная сущность вырвалась на свободу, а я хорошо представляла себе, что они могут натворить в чёрных руках. Я выбрала не помощь Чаре, а большой прощальный круг, чтобы после меня карты можно было сжечь. Чара ушла на бумажную дорогу, и она теперь существует только в раскладах карт.

– Кто такой Несигур?

– Перевернутый туз треф. Повелитель сумерек, осенних болезней, кочевой жизни, и страсти. Им всё начинается, и им всё заканчивается. Он теперь главный в колоде, он сместил туза пик, который был главным, когда карты попали ко мне. В нём заточена душа создателя карт.

– Но как такое возможно? А кто тогда машет там кнутом, выполняя повеления Несигура?

– Ещё один несчастный человек, такой же, как Чара, который тоже получил свою роль на бумажной дороге. Тяжело мне здесь, пора уходить, вызови меня завтра, только ночью вызывай, мне так легче приходить. Не забывай, что я тебе сказала, и не трогай колоду до времени.

Она отступила спиной к стене и тут же истаяла. Не медля ни минуты, я вышла из дома, где все с нетерпением ждали моего появления. Выслушав меня, Сакатов радостно потёр руки:

– Мы теперь знаем, как собрать колоду, а остальное дело техники. Я знал, что Агриппина Николаевна нам поможет! Жалко Чару, но что-то подобное я и предполагал, что не чисты были её помыслы, когда она помогала бедной пенсионерке! Так что награда нашла своего героя. Хотя никому не пожелаешь такой участи.

– Она убила Агриппину Николаевну! Она заслужила наказание, – категорично сказал Дениска. – Мне её не жаль.

– Я не думаю, что у неё было в мыслях убить Агриппину Николаевну, – сказала я, – но вина её безусловна. Она медицинский работник, должна знать последствия таких ударных доз лекарств с несовместимыми свойствами!

– Видимо, сильна была её душевная боль, раз толкнула её на этот безумный поступок, – согласился со мной Сакатов, потом испуганно уставился на меня. – Оля, а не тебя ли случайно, она имела в виду, когда говорила, что они уже могли выбрать хозяина?

– Вроде нет, она бы мне сказала, – ответила я. – Я поняла, что этот манок просто соберет большой круг карт.

– А как раскладывается этот большой круг со всеми картами? Ты поняла? – спросил Илья.

– Ничего я не поняла, но Агриппина Николаевна разрешила её завтра снова вызвать, я к этому времени сформулирую все свои вопросы. Я даже не запомнила слова на румынском языке, которые надо говорить картам.

– Завтра тебе на работу, мне тоже, как поступим? – спросил Илья. – Ты отпросишься, или будем сюда приезжать вечером, а утром пораньше уезжать в город? Мне бы лучше, чтобы ты осталась здесь на три дня, а не мотаться сюда каждый день. Полторы сотни километров в одну сторону, между прочим.

– Оля, я останусь с тобой, не волнуйся, – пообещал Сакатов. – Звони Наташе, отпрашивайся.

– У меня оставались два дня от отпуска, могу взять, – согласилась я. – Погода хорошая, днём погуляем, за грибами сходим.

Ага, сходили, отдохнули! Нельзя никогда загадывать, ничего не сбывается, проверено! Следующие два дня для нас с Сакатовым стали самыми бессонными, сами нервными, какие только бывают, когда разом наваливаются все неприятностей, какие можно себе представить.

Илья с Дениской уехали домой в город, а мы с Сакатовым купили конфет в деревенском магазинчике, и пошли к Алевтине Петровне.

– Оля, меня так заинтересовала смена полярности карт! – сообщил мне Сакатов по дороге. – Получается, у каждой карты две абсолютно противоположных личины – одна проявляется, когда она находится, так сказать, в правильном положении, а вторая, тёмная сторона – когда она перевёрнута вверх ногами. То есть, если характеризовать карты человеческим языком, у них биполярное раздвоение личности. А как происходит доминирование одной личности над другой, мне не понятно. Есть у меня одна мысль, я в ней не уверен, но всё равно озвучу. Предположим, гадалка сделала расклад, просто показала клиенту будущее, то, что его ждёт. Плохое, хорошее, не важно, вся наша жизнь состоит из череды неприятностей и приятностей. Но в момент, когда человек собирается нарушить естественный ход событий, и просыпается негативная половина сущности этих колдовских карт. Карта становится дьявольской.

– Я тоже думала об этом. Пока ты был в магазине, я посмотрела в интернете значение туза треф, так это означает подарки, деньги, нежные чувства, а Агриппина Николаевна сказала про него, что это осень, болезни. Не может быть, что все карты были на противоположном полюсе от добра. Может те, которые остались в колоде, они хорошие? А только плохие разгуливают?

– А чем тебе могут помочь хорошие карты? Мы же вроде все их хотим сжечь. К чёртовой бабушке.

– Мне кажется, эта чёртова бабушка жалеет свои карты, как-то она грустно о них говорила.

– Она говорила грустно, потому что она умерла, а покоя ей нет. И не потому, что она соскучилась по своим картам. Знаешь, Оля, что мне показалось странным в словах Агриппины Николаевны?

– Что именно?

– Бумажная дорога. Именно на неё уходят люди, и именно там обитают сами карты. Откуда на бумажной дороге цыганские костры?

– Да что ты привязался к этим кострам!

– Подожди, не кипятись, – он поднял руку, призывая к вниманию. – Вот смотри. Карты бумажные, а костры рядом с ними горят настоящие. Скажи на милость, как сие возможно совместить? Бумагу и огонь? Они же антагонисты!

– Тебя что смущает? Что они должны бояться огня, а не боятся? Так они каким-то необъяснимым образом смогли неопалёнными из самой печки вылететь, когда Миша их туда кинул. Из печки! Они не наткнулись на какую-то невидимую преграду, а сначала попали в огонь, и только потом начали отлетать от него. И вообще, огонь у них там мог быть нарисованным.

– Да, что-то я об этом сразу не подумал, – Сакатов потёр лоб. – Всё равно, Оля, что-то мне в этом не нравится. Как-то это не так.

– Тебе всегда всё не так! – я толкнула калитку и вошла во двор Алевтины Петровны.

Она сидела на крылечке, укутанная в длинное пальто. Увидев нас, обрадовалась:

– У меня Васса с утра была, говорит, Мише уже лучше. Он молодой, быстро всё на нём заживёт, не то, что я, развалюха. Ну надо же такому случиться!

Сакатов ей протянул мешок с конфетами, она позвала нас в дом чай попить, но я отказалась, вечер был хороший, теплый, не хотелось с улицы уходить.

– Алевтина Петровна, мы с Вами тогда не договорили, – я села рядом с ней на крыльцо. – Вы сказали, что Чара пропала, её нигде нет. Так вот, Агриппина Николаевна нам сказала, что Чару в тот же вечер карты забрали на свою бумажную дорогу.

Алевтина Петровна уставилась на меня так, словно я прямо перед ней с Луны свалилась. Она перевела взгляд на Сакатова. Тот выжидающе смотрел на неё.

– Когда она вам это сказала? – испуганно спросила она.

– Сейчас, – ответила я. – Сегодня. Мы вызвали её. Она нам всё рассказала про Чару, как та укол ей поставила, который её убил.

– Но как? – Алевтина Петровна всё ещё не пришла в себя, у неё даже голос охрип. – Где вы её увидели?

– Есть такое колдовство, долго рассказывать, – я решила не вдаваться в подробности.

– Так значит, эта гадина убила Груню за карты? – Алевтина Петровна зажала рукой рот и по её щекам потекли слёзы. – Всё зло от них идёт! Знала я, что Чара присосалась к Груне, чтобы та ей помогла муженька вернуть! Но чтобы до такого дойти!

– А Агриппина Николаевна что-нибудь себе лично просила у карт? – спросила я. – Вы должны знать, наверняка, она с Вами делилась своими переживаниями.

– Да, было дело. Это всё Федька виноват! – всплеснула руками Алевтина Петровна. – Как только мать Грунина перед свадьбой её ни уговаривала, чтобы не выходила она замуж за Федьку! Самый никчёмный в деревне парень был, никакого толку от него ни в чём не было! Только на гармошке играть, да за девками гоняться! Так нет же, люблю, и всё! А его и тогда было видно, что неработь. Так и вышло. Груня с утра пораньше на ферму, а он к обеду заспанный выползет из дома, сидит на крыльце, чаёк потягивает, на кур смотрит. Это в деревне-то! Бык племенной нашёлся! Груня прибежит в обед, покормит его, и снова к своим телятам. Разбаловала его, ниже некуда. И даже когда дочка у них появилась, он не разбежался на работу, начихать ему было, что у него семья, можно сказать, впроголодь жили, мать Грунина им помогала, иначе бы одной картошкой питались. Валюшка когда в школу пошла, он тогда на складе сторожем работал, так ночь там спит, так ещё и днём домой не всякий раз приходил. А Груня ему туда обеды таскает, когда сама не может, так Валюшку посылает. Раздобрел так, что еле в калитку на свой склад протискивался! И как такой увалень ещё одну бабу окрутил, ума не приложу! Библиотекаршу нашу, где они снюхались, не знаю. Только собрались эти двое любовничков, и укатили счастливые в город. Там у библиотекарши комната была. Груня к нему и туда ездила, хотела вернуть, да не получилось, не вернулся он. Вот тогда, видать, и подсыпала ему что-то, раз он после этого запил.

– Вряд ли она ему подсыпала что-то, – покачал головой Сакатов. – Скорее всего, на картах ему что-то выложила. Только странно, что не послушались её карты. Хотя, нет, не странно. Не зря говорят, что себе нельзя гадать. Видать только хуже себе сделала, и ему тоже. Да, неприятная история. Значит, эта история пятьдесят лет назад произошла?

– Ну, наверное, – ответила Агриппина Николаевна. – Валюшка уже на пенсии, а тогда она в первый класс пошла только.

– Вот почему Агриппина Николаевна говорила, что надо было карты сжечь пятьдесят лет тому назад, – сказала я. – Она их тогда зачернила.

– Алевтина Петровна, я же правильно понял, что Вы сказали, что в молодости она на женихов не гадала? Но ведь карты у неё появились намного раньше, чем её муж бросил?

– Так никто у нас в деревне не гадал! Правильно всё, – подтвердила она. – Я первый раз у неё карты увидела, когда у них в доме веранду строители перестраивали. Тогда у нас шабашники в деревне крышу ремонтировали на клубе, вот мать Грунина с ними и договорилась, чтобы веранду шире сделать, Валюшка уже подросла, она ей решила там комнатку выгородить. Попросила меня, чтобы я кур закрыла, когда строители придут, сама-то Груня уже почтальонкой работала, по деревням целый день ходила. Вот я пришла, кур закрыла, а петух выскочил в окно, и по ограде как угорелый бегает, меня несколько раз клюнул. Я начала искать рукавицы, чтоб его поймать, открываю сундук, а там карты лежат в коробочке. Я потом Груню спрашиваю, карты у тебя там какие-то старые, откуда они. Она ничего не ответила, рукой только махнула, мол, не обращай внимания. А потом вот случилось с моим братом такое, я вам говорила, и я поняла, что за карты такие у неё.

– А где она могла такие карты приобрести? – спросил Сакатов. – Ездила она куда-нибудь?

– Да куда она ездила! – махнула рукой Агриппина Петровна. – Сроду никуда мы не ездили из своей деревни.

– А кто-нибудь в гости к ней приезжал? Не обязательно подозрительный, просто странный? – спросила я.

– Не помню я никого. Что вы хотите! Не вчера же это было! – вздохнула она. – Я не помню, что вчера делала, а вы хотите, чтоб я тогдашнее вспомнила!

Я встала, и только открыла рот, чтобы попрощаться с ней, как она схватила меня за руку:

– Захаровна!

– Что?

– Бабка Захаровна у нас в деревне жила, сумасшедшая. Одинокая совсем была, ей только одна Груня и помогала, кормила её, в своей бане каждую субботу её мыла. Мы-то все брезговали, а она её жалела. Так до самой смерти Захаровны за ней и ухаживала.

– И что?

– Так эта Захаровна когда-то травницей была, даже, говорят, лечила, да только память потеряла от старости, сама себя не помнила, ходила по деревне, пока её кто-нибудь домой не проводит.

– Давно она умерла?

– Ещё при Брежневе!

– Надо бы заглянуть в её дом. А где он находится?

– Вон, за моим забором руины от него одни остались, он когда-то крайним был, а сейчас мой крайний! Домишко её сразу рухнул, как Захаровну похоронили. Только и остался от него пристрой, где она банки пустые хранила, и тот недавно рухнул, да комоды остались, гниют в буреломе. Что вы там собрались смотреть?

– Пошли в комодах пошарим, – предложила я Сакатову. – Откуда то ведь появились у Агриппины Николаевны эти чёртовы карты! Не с неба ведь свалились.

– Так комоды эти, небось, уже все истлели! Только намаетесь, там же кругом гвозди и камни! – предупредила нас Алевтина Петровна.

– Вот и посмотрим. Недалеко тут идти.

Мы попрощались с Алевтиной Петровной и прошли вдоль её ворот и палисадника к зарослям, начинавшимся прямо за её забором, и плавно переходящими в лес. Трудно было представить, что здесь когда-то стоял дом. Сакатов критически оглядел их и сказал:

– Джунгли. Одежду только порвём, одни колючки да ветки кругом, и репей вон какой могучий, такой зацепит и не выпустит.

Он остался на дороге, неуверенно топчась на месте и не решаясь шагнуть за мной. Я, как бульдозер, вклинилась в плотную стену растений, и за мной потянулись все вьюнки и сухие травы, я уж не говорю о репье, хоть я его старательно отодвигала руками. Пройдя несколько шагов, я запнулась за невысокий поребрик, и поняла, что это начало развалин дома. Теперь я, прежде чем сделать шаг, сначала ощупывала подошвой место, куда собиралась поставить ногу, так как шла по сгнившим доскам и кускам битого кирпича, и боялась, чтобы не провалиться в какой-нибудь погреб. Но всё-таки нога моя соскользнула по закачавшейся подо мной доске и я села на пятую точку, переломав вокруг себя ветки, за которые схватилась, пытаясь удержаться. Я сидела на краю какой-то ямы, ловко закамуфлированную поваленной травой напополам с ветками, палками и грязью.

– Оля, ты что? – забеспокоился Сакатов, увидев, что я пропала из его поля зрения. – Оля!

– Да не кричи ты, – я приподняла слой травы и заглянула в яму. – Я тут яму нашла, наверное, вход в подпол.

–Подожди! – сзади послышался шум от продирающегося ко мне сквозь заросли Сакатова. – Я сейчас! Эх, чёрт, всю куртку сейчас испачкаю! Зачем только в светлой поехал! Надо было старенькую надеть, говорила же мне маман!

Из ямы, когда я приподняла пласт травы, выросшей на гнилых досках, вырвался запах прелости и сырости. Я достала телефон, включила на нём фонарик и посветила вниз. Внизу блеснула вода. Сакатов тоже склонился, пытаясь разглядеть, что там внизу.

– Полки с ящиками, – сказала я, – картошку-морковку тут она хранила.

– А ну-ка левее, посвети ещё раз на полки, – скомандовал Сакатов. – О, что-то блеснуло.

– Банки, наверное, – я пригляделась. – Нет, странное что-то. Какое-то колесо.

– Будильник старинный, – Сакатов подобрал сухую дощечку, положил на край ямы и встал на неё коленками, и заглянул в подвал. – Да, стекло целое. Зачем будильник в подвале?

– Наверное, сломан был, жалко было выбросить, – предположила я. – Старухи всегда всё собирают.

– Погоди не гаси свет! Там какой-то шнурок сзади него привязан. Чёрт, придётся спускаться!

– Зачем? Не вижу смысла. Будильник старый со шнурком! Что за невидаль. Лучше в комодах покопаться.

– Схожу за лесенкой к Алевтине Петровне. – Сакатов поднялся. – Жди меня, и я вернусь.

Он бочком начал пробираться по уже протоптанной тропке, а я решила обойти яму и найти комоды, на которые я больше надеялась, чем на подвал с будильником.

Первый комод настолько плотно сросся с окружающим пейзажем, настолько его ящики пустили корни в каркас, что я не могла его ни сдвинуть с места, ни повалить набок. Ни одной ручки на его ящиках не было, а резные планки каркаса вспухли так, что невозможно было даже мечтать его открыть голыми руками. Придётся идти к Алевтине Петровне ещё и за топором. Показалась лестница, потом Сакатов, который держал её перед собой, как штык. Мы с ним поставили лестницу на дно подвала, я её придерживала, а Сакатов начал спускаться вниз, предварительно включив на своём телефоне фонарик.

– Оля, у неё тут газеты какие-то. Мокрые, истлевшие, не получится их взять, да и буквы все слились. Грамотная была, видать, культурная бабушка. Газеты читала.

– Может, для каких других нужд ей они нужны были! – усмехнулась я.

– О! Оля, тут у неё вроде тушёнка, ещё какие-то железные банки. Оп-па! Узелочек истлевший с чем-то, загорожен всеми этими консервами, спрятан. Всё-таки человек любопытное существо! Лежал бы этот узелок на видном месте, даже прикасаться бы к нему не стал! Оля! В нём какие-то камушки!

– Бриллианты диктатуры пролетариата?

– Серые, невзрачненькие. Я их возьму. Да, неплохо было бы наткнуться на горку алмазов. Будильник странный, стекло есть, а часовой стрелки нет.

– Слушай, поднимайся со всем богатством сюда, хватит репортаж вести. Мне уже интересно.

– Я специально градус интереса у тебя подогреваю. Куча огарков свечей в банке, бутылка тёмного стекла, заткнутая пробкой, что-то там плещется на дне. Боюсь даже предположить, каков этот уксус на вкус. Фу, Оля, тут коса срезанная. Чёрт! Оля, я нечаянно ткнул в неё пальцем.

– Коса?

– Волосы заплетенные, прямо в косе срезанные, седые, все покрыты крупинками песчаными. Всё, поднимаюсь, то ещё что-нибудь такое найду, потом кушать не смогу.

Глава 6. Захаровна

Как только Сакатов поднялся со всем найденным богатством, мои пальцы почувствовали колдовство. Первым делом я рассмотрела камни в полусгнившей чёрной тряпке. Правда, на свету тряпка оказалась не совсем чёрной, на ней виднелись какие-то знаки, похожие на иероглифы. Мне показалось, что из-под слоя грязи на камнях проглядывают яркие красные точки. Я слегка плюнула на один из камней, и потёрла пальцами, и на самом деле, он оказался серо-зеленым с красными вкраплениями. Я сказала об этом Сакатову, но он как-то равнодушно выслушал меня, и больше заинтересовался иероглифами.

– А может это заклятия, – сказал Сакатов. – именно так их записывают колдуны. Помнишь, мы видели календарь колдовской с такими же знаками? У каждого колдуна своя грамота, чтобы кто из конкурентов не прочитал. Значит, камни здесь не просто так отобраны, а со смыслом. Ты что-нибудь почувствовала?

– Не пойму, – ответила я. – Что-то есть. Но очень слабенькое.

– Ещё бы! – кивнул Сакатов. – Они в этом заточении пролежали не меньше полувека. Если и были заряжены, то понемногу разрядились. Смотри ещё, камушки все хоть и разные, но примерно одного размера, и форма у них какая-то…

– Как будто кости игральные, – вдруг пришло мне в голову.

Я тщательно ощупала камни. При всей их неровности и отсутствии правильной геометрии, мне показалось, что я почувствовала небольшие, размером с крупную песчинку наросты на каждой стороне камня. На самом большом камне на одной стороне было три таких крапинки, на другой пять, ещё на одной два, а две других были пустые.

– Там как будто точки, – сказала я Сакатову.

– Они гадательные. Есть такое гадание, литоманией называется. Ещё в древнем Риме гадали так, – пояснил он.

– И что это за гадание такое?

– Я могу тебе только сказать, что камни для гадания доставали из старых глубоких колодцев. И они обязательно должны были быть покрыты слизью, которую омывали росой с чертополоха. Потом выбирали один камень, который носили на шее в мешочке какое-то время, а ночью клали под подушку, а утром опять промывали в росе. Вот после такого приготовления камень считался вещим. Разговаривали с ним на восходе солнца, на берегу какого-нибудь водоема. Хозяин камня замахивался им, словно хотел кинуть его в воду, но не кидал, зато камень издавал при этом какой-то звук. Вот этот звук впоследствии и расшифровывался.

– Сложноватое гадание. Если Захаровна таким интересовалась, то вполне могла быть и хозяйкой наших карт. А что с будильником?

– Смотри, – он развернул ко мне будильник циферблатом и сказал: – Стекло даже не треснуло нигде, стрелка имеется только минутная, полюбуйся, какая красивая! Вся ажурная, цифры на циферблате тоже вон какие, как башенки разрисованы! Только посмотри, – он перевернул будильник и показал мне на штифт, к которому была привязан тонкий шнурок, вторым концом своим, уходящий внутрь механизма сквозь отверстие внизу будильника. – Корпус будильника ржавый, но под стеклом циферблат сияет белизной и золотом, как новый.

Сакатов полюбовался на него, потом попытался заглянуть в отверстие, куда уходил шнурок. Потом подёргал шнурок, но тот не поддался на провокацию. Тогда Сакатов поковырял узелок на подводном механизме.

– Что он там держит?

 Вдруг он выронил будильник из рук, и я не успела подхватить его. Хорошо хоть он упал на спутанные ветки, и это смягчило его удар об землю, стекло не треснуло. Но мне показалось, что минутная стрелка сдвинулась на одно деление вперёд.

– Ты чего? – я подняла будильник и посмотрела на Сакатова.

Он удивленно смотрел на свою правую руку.

– Оля, я руки совсем не чувствую! Пытаюсь пошевелить пальцами, – он поморщился, – и вот, никакого движения.

Я взяла его руку в свою. Холодная, как лёд, и правда, будто деревянная.

– До чего-то ты там дотронулся, – сказала я, – какая-то там внизу зараза.

Он побледнел, и я пожалела, что это вырвалось у меня. Я ведь знаю, какой он мнительный!

– Волосы! – он потряс рукой, словно к ней что-то прилипло. – Та коса срезанная была будто в инее, или в пыли.

– Не обязательно, – я показала на будильник, который держала, – он тоже подозрительный. И камни. Да всё что угодно! Старайся шевелить пальцами даже через силу! Ну что, начинает возвращаться чувствительность?

– Нет пока. – Он опять поморщился, – Слушай, локоть заломило, будто стукнулся.

– Это ты уже со страха себе напридумывал, сейчас пройдёт. Покрути рукой во все стороны, кровоснабжение восстановится.

Я убрала будильник в рюкзак, а потом достала его, так как мне показалось, что стрелка снова дёрнулась. Я запомнила, что она показывает пятьдесят три минуты. Мы с Сакатовым вышли на дорогу, и он начал махать правой рукой во все стороны, энергично расхаживая вдоль дороги.

Я дошла до Алевтины Петровны, попросила у неё топор и она вынесла из сарая огромный старинный колун, весом не меньше килограмм пяти. Сакатов уже не скрывал, что очень перепугался, так как чувствительность в руке не возвращалась, и я тоже забеспокоилась.

– Я тут подумал, и решил, что это всё-таки волосы, – несчастным тоном заговорил он. – Даже отрезанные, они будут держать информацию о своём владельце не одну тысячу лет. Да. Да! Не одну тысячу! Потому что волосы, это единственный орган человека, который почти не разлагается. Они уже мертворожденные, как только выходят из луковицы. И они запоминают все наши стрессы и негатив, копят его. Не зря знающие люди сбривают волосы для того, чтобы избавиться от негатива. У некоторых народов есть даже такой обычай – сбривать наголо волосы во время скорби. И вообще, непонятно для чего у нас появились на голове волосы, – с досадой проговорил он. – Одна из версий – чтобы нас было легче вытаскивать нашему соплеменнику из воды. Если взять медную проволоку такого же диаметра, что и волос – волос окажется крепче.

 Достав из рюкзака булавку, я кольнула ему средний палец. Выступила капля крови, но Сакатов сам укол не почувствовал. Я начала ему помогать разжимать руку и сжимать её в кулак, но он отказался от этого, говоря, что теперь у него заболело и плечо. Я отправила его в дом Алевтины Петровны, чтобы он посидел возле натопленной печки и погрел руку, а сама пошла к комоду, закончить начатое.

Подцепив чуть оттопыренный край ящика не очень острым лезвием топора, я потянула ящик на себя. Раздался треск разрываемой древесины, и комод, много лет стойко держащийся от всех погодных нападок нашего сурового Урала, поддался, и я, засунув полотно до обуха, выдернула ящик из стенок. Гнилые тряпки, с ударившим мне в нос противным запахом, попадали на ветки и траву. Выпала коробочка, похожая на футляр для драгоценностей, я подняла её и открыла. Внутри коробочки был приклеен алый бархат, чуть тронутый пылью, и блеснула круглая монетка. Я так сначала подумала, что это монетка, но это оказалась подвеска в виде монетки, с выдавленным посреди неё пятилепестковым цветком. Ничего особенного, тонкая подвеска, металл не похож на золото, так как тёмный и с характерным красноватым оттенком бронзы. Я сломила с вербы ветку потолще, и аккуратно пошевелила выпавшие тряпки. Больше ничего, заслуживающее интереса. А вот средний ящик комода куда хуже сохранил в себе одежду, среди которой была пачка перевязанных писем. Но достав их, я расстроилась, так как на конвертах не осталось даже адреса, только выцветшие марки и еле заметные штемпели. Но всё равно я их тоже положила к себе в рюкзак, а вдруг нам повезет, и мы сумеем прочитать хоть несколько строчек. А ещё там лежал мешочек сухарей и мешочек с просом, нетронутый за все годы грызунами, но они были разбухшие и со следами плесени. Запасливая бабушка! Я развернула верхний платок и замерла от его красоты. Несмотря на то, что он расползался у меня в руках, краски его не выцвели до сих пор, и шёлковая бахрома его спадала, как золото, блестя каким- то редким плетением. На нём были вышиты синие птицы среди золотых и красных маков. Я аккуратно собрала его, жалея, что такую красоту уже не сохранить, так как даже от моих прикосновений он ломался и осыпался. Выдернув средний ящик, я заглянула в нижний. Его содержимое тоже было сугубо хозяйственным – связанные алюминиевые ложки, куча оселков, моток пеньковой верёвки и многочисленные склянки – от совсем крохотных аптечных пузырьков до пузатых винных бутылок.

Я вспомнила о том, что Алевтина Петровна сказала про комоды во множественном числе и, обойдя побежденный комод, пошла в глубину зарослей. Дальше идти было сложно, так как тут и там торчали вывороченные половицы с торчащими ржавыми гвоздями, остатки сломанной мебели и битое стекло. Я вытащила тонкую короткую палку и, как могла, начала шевелить кучу лома. Но всё было настолько спрессованным, что сил моих не хватало даже приподнять доски, чтобы посмотреть, что под ними. Обойдя неприступную кучу, я заметила в кустах ещё один предмет мебели – небольшую тумбочку. Но дверь её была распахнута, и внутри неё были только помятые кастрюли и осколки от стеклянных банок.

Меня так и подмывало спуститься в подвал и самой взглянуть на косу, которая вывела Сакатова из строя. Любопытство не порок, и пока я сама всё это ни увижу, всё равно не успокоюсь. Осторожно поставив ногу на перекладину, я достала телефон и включила на нём фонарик. Плохая идея спускаться туда одной. Тем более, уже начинают подступать сумерки, кругом серо и неуютно. Но я всё равно спустилась, предварительно нагнав на себя жути. Внизу было всё именно так, как и говорил Сакатов. Пристально изучив каждую трещинку в стене, каждый бугорок на полке, я долго светила на срезанную косу. Я провела над ней рукой, и мои подушечки пальцев закололо иголочками. И тут память мне услужливо подсказала, в каком случае состригали с ведьм волосы. Перед тем, как её сжечь. В любом другом случае ведьма, или колдунья, ни при каких обстоятельствах не расстанется со своими волосами. Но у нас тут не средневековая Европа! Даже самых злобных ведьм у нас не сжигают. Я, конечно, помню, одно далекое поселение колдуна, создавшего свой круг ведьм, там он пытался сжечь неугодную ему ведьму, так ведь это была только попытка! Я поднялась по лестнице, вся в раздумьях. Деревня маленькая, а неразгаданных тайн – как в Мадридском дворце. Только я повернулась, чтобы вернуться на дорогу, как всё вокруг меня поплыло и замелькало.

Улетела я недалеко, это было всё то же Костоусово, только ещё молодое и полное сил, в самой своей жизнедеятельной поре. То есть, лет сто назад. Судя по буйству зелени, лето было в самом разгаре. Оказалась я рядом с небольшим деревянным мостиком через реку, на котором стояли двое мужчин с маленьким мальчиком, которого держал за руку ближайший ко мне мужчина. Судя по их одежде – я попала во времена советских колхозов.

– А я ему сразу сказал, нет у них такого права, отбирать у тебя детей! – говорил мужчина, держащий ребенка за руку. – Не пьяница, работает, на хорошем счету у руководства, дом большой, хозяйство, да и мать его ещё в силе, если что, и сготовить может, и с ребятами посидеть. Чего так забеспокоился!

– Так ведь родная мать у них есть, она, поди, захочет их забрать! Она там тоже работает, в городе-то. Там и школа рядом, не то, что у нас – за три километра идти. А как не захотят с ним Петька с Нюркой остаться?

– Ага, захочет она забрать, жди, вертихвостка такая! Уже полгода, как уехала, что-то ни разу не приехала с гостинцами, не соскучилась, видно.

– Так она Митьку боится, он и раньше её подколачивал! Нет, не приедет она, пока судом не затребует ребят. Или приедет, так не одна, а с хахалем своим.

Позади меня, на высоком берегу, растянулась вдоль речки деревня. Мимо меня прошла стайка гусей, торопящаяся за своим вожаком вернуться домой после дневного выпаса, деловито отряхивая с серых перьев синие воды. Они, как по команде захлопали крыльями, словно пытаясь взлететь.

Я знала, куда мне идти, и поэтому повернула налево, чтобы дойти до самого крайнего дома, где должна была в это время жить Захаровна. Улица в этом времени была не такой тихой и пустынной, как в том времени, откуда я прибыла. Напротив большого дома с открытыми воротами стоял и кряхтел трактор, а из двора доносился такой отборный мат, что я, хоть была и невидима для жителей этой деревни, поспешила быстрее пройти мимо разъяренного водителя трактора.

Двор Захаровны был полон обитателей. В углу, в будке, положив голову на лапы, лежала лохматая собака, лениво глядя за снующими по двору курами. За ними также наблюдала рыжая кошка, тщательно вычёсывая свою шерсть на лапе. Из-за низенькой дверки в небольшую сарайку, видна была любопытная мордочка козы, старательно пережёвывающая целый пучок сочной травы. Через весь двор были натянуты две верёвки с сохнувшим бельём, и я увидела платок с яркими маками, золотую бахрому которого перебирал ветер. Из полуоткрытой двери конюшни раздавалось протяжное «Му-у» и бряцанье вёдер. Оттуда раздался сердитый окрик: «Да стой ты тихо, Зорька, прольёшь ведь!».

Из конюшни вышла высокая немолодая женщина с полным ведром молока, прикрытым белоснежной марлей. Обитатели двора вмиг всполошились, собака выскочила из будки, стряхнув сонное настроение, и весело закрутила хвостом, куры бросились врассыпную, подняв гвалт. Женщина поставила ведро на лавку возле крыльца, оттолкнув кошку, поправила платок на голове и весело крикнула: «А ну быстрей тёплое молоко пить!» Хлопнула дверь в доме и к ней выскочили русоголовые мальчик с девочкой, протягивая кружки. Она засмеялась, подняла ведро, налила пенящееся молоко в протянутые кружки и дети припали к ним, шумно глотая большими глотками, и толкая друг друга. Женщина с любовью глядела на них, потом взяла у них пустые кружки, подхватила ведро и скомандовала:

– Всё, теперь марш спать! – женщина легонько подтолкнула шедшего последним мальчугана к дому и пошла следом за ними.

В доме было чисто, на окнах белоснежные накрахмаленные задергушки, на столе расшитая петухами скатерть, на ней пузатый самовар, сияющий, словно зеркало. Захаровна, а это была именно она, я в этом не сомневалась, перелила молоко по глиняным кувшинам и спустилась с ними в подпол. Ребятишки начали прыгать на кровати, но послушно шмыгнули под одеяло, когда женщина вернулась в комнату и погрозила им пальцем. Она прошла за занавеску к печке, убрала перевёрнутые кринки на полку над столом, помешала в бочке поднимавшееся тесто и присела на невысокую лавочку перед окном. Она грустно смотрела в окно на синий вечер, и я видела, как на её щеках блеснули слезинки. В комнате быстро начало темнеть, и женщина зажгла свечу, поставив её на стол. Она достала из ящика нож и пошла во двор. Загнав кур в клеть, она подхватила одну и понесла в огород. Там стояла большая деревянная колода, и, положив курицу на неё, Захаровна начала что-то шептать, прикрыв глаза. Я подошла поближе. Не похоже, что курица была выбрана только для приготовления супа. Чем дольше она шептала, тем тревожнее становилось мне. Она колдует. И курица подозрительно замерла, распустив крылья.

Захаровна резко вскинула руку с ножом и рассекла грудину курицы. Отбросив нож, она погрузила обе руки во внутренности курицы и, приговаривая: « За личе возбудь, за личе возбудь», окровавленными руками извлекла внутренности и стала их рассматривать, потом смахнула на землю кровавые ошмётки, и на руке у неё осталось несколько мелких камней. Она вытерла камни и руки о лист большого лопуха, сделала шаг во двор и замерла, прислушиваясь к звукам дома. Там было тихо. Она торопливо пошла по борозде через огород, я за ней. Она направилась в лес, который начинался сразу за огородом. Хоть в лесу было ещё темнее, чем на открытом месте, она шла уверенно, не оглядываясь, и не сбавляя шаг.

Мы шли уже час, не меньше. Я несколько раз вздрагивала от странных звуков, сопровождающих нас. Лесу не было конца, и я ориентировалась только на белый платок Захаровны, так как всё остальное вокруг меня утопало в полнейшей темноте.

Дорога стала подниматься в гору, и лес стал реже. Над нами сияла полная луна, окрашивая серебристым светом макушки сосен, подрагивающие под налетавшим на них ветром. Ветер полоскал ветки небольших березок, шурша листвой. Ни одной тучи на небе, крупные звёзды перемигиваются, собравшись в хоровод вокруг полной сияющей луны. Дорога стала ещё круче, и я почувствовала под ногами твёрдый камень.

Мы вышли на высокий каменный обрыв, возвышающийся над бескрайним тёмным лесом. Внизу блестела лента реки. Захаровна подошла к плоскому камню, на котором лежали ветки, и положила на него окровавленные жертвенные камни. Щёлкнув пальцами, она подула на ветки, и они зашипели и задымились, вверх полетели искры. Достав из-за пояса небольшое лезвие, она чиркнула им по своей ладони и на огонь упали капли её крови. Она отошла от огня и раскинула руки в стороны. Я меня волосы зашевелились на голове, когда темноту ночи разорвал её крик: «Коштрица ясти! Омни присети, поскепай инде новому! Гладный ино ристай! Гарип! Рех! Рех!»

Поднялся ветер, взметнув кверху искры от костра. За моей спиной раздался хруст ломаемых веток, и на открытую площадку из кустов ринулось мохнатое существо, ростом метра полтора, с кривыми рожками на голове, поблескивающими при свете луны. По моей коже прошла дрожь, очень уж напоминало это существо козла, стоящего на задних лапах с плоской, почти человеческой головой. Глаза его блестели жёлтым светом, и вместе с дыханием у него вырывалось что-то такое, наподобие: «Еть». На минутку мне показалось, что он заметил меня, так как он тревожно оглянулся в мою сторону. По мне пробежала ещё одна волна дрожи. Захаровна положила ему на голову обе руки, и он замер. Она быстро стала бубнить себе под нос слова, а козёл склонил перед ней голову, став на четыре лапы. Она медленно стала поднимать обе руки, будто собиралась дирижировать, и сама медленно стала покачиваться из стороны в сторону. Сунув свою руку прямо в огонь, она достала из него камни, ставшие красными, как раскаленное железо. Подняв их над головой, она медленно стала поворачиваться вокруг своей оси. Когда она совершила полный оборот, камни зашипели, и она резко остановилась, потом протянула их на ладошке козлу, который распрямился и, сложив губы трубочкой, стал дуть на них. Его дыхание, пролетая через горячие камни, становилось серым облачком, только оно не рассеивалось, а наоборот, становилось плотнее и больше, пока, наконец, не приняло форму силуэта человека. Козел не прекращал дуть, и неясный силуэт превратился в молодую женщину, которая несколько раз моргнула и испуганно уставилась на козла.

– Загри свет виденны, сбери вздух пущены, – голос ведьмы снова раскатился в тишине тёмного леса зловещим раскатом, – отсечни мысли слова, вяще имать всую. Гарип алкат иидет!

Молодая женщина затрепетала, судорожно схватившись за горло. Лицо её почернело, словно потухшая зола. Костёр со свистом взметнулся вверх, залив кровавым светом всё вокруг.

– Аже повати Гарип! Яки еденец сугнёт, для ны брашно, кажны желвь сревнет, – не умолкала ведьма. – Пояти Лихо! – она сделала паузу и закричала ещё громче: – Пояти Лихо! Бех тут и нет тут.

Козёл тряхнул головой и начал вбирать в себя воздух. Камни тут же почернели, изредка бросая красные всполохи. Молодая женщина снова стала похожа на туман, и он тоненькой струйкой потёк через остывшие камни в пасть козла. Пройдя через камни, туман становился чёрным и тягучим.

– Ну что, допрыгалась, красавица! – зловеще прошипела ведьма. – Ты с кем собралась тягаться? Я тебя предупреждала!

Козёл втянул в себя последнюю каплю чёрного тумана и, подняв морду к луне, защёлкал: «Еть! Еть!» Ведьма присела возле языков огня, доедающих последние ветки. Она достала горящую ветку и стала водить её себе по ладони, на которой лежали камни.

– Закрываюсь нощным огним, чёрным тенем, взвожу стены камены, облучу крепку, ни зреть, ни речь, ни истягнуть, ни полошать, всую осе. Бех аже!

И в это время голова козла повернулась в мою сторону, и он уставился мне в глаза своими золотистыми глазами с красными огненными искрами вместо зрачков. Он стоял на задних лапах, и светлая шерсть на его животе не закрывала чёрную кожу под ней, мощные мускулы его подёргивались, словно он готовился к прыжку. И мои нервы не выдержали. Я повернулась, чтобы убежать, но меня подхватило ветром со скалы, и я моментально очутилась возле подвала на месте развалин дома Захаровны. Не медля ни минуты, я схватила свой рюкзак с земли и сама, словно коза, перепрыгивая через переломанные ветки, побежала к дороге.

Я летела к дому Алевтины Петровны так, будто меня на финише ждала олимпийская медаль по бегу. Только захлопнув за собой входную дверь, я начала дышать. Сакатов, сидящий на низкой табуреточке возле открытой топки и Алевтина Петровна, стоявшая с ним рядом, недоуменно замерли, глядя на меня.

– Оля, что случилось? – наконец спросил Сакатов. – За тобой гнались?

Я кивнула, всё ещё не в силах проговорить ни слова.

– Кто?

– Сакатов, мне показали обряд с козлом. И козёл этот втянул в себя человека. Я думаю, что этой несчастной была сноха Захаровны, которая бросила своего мужа и детей и уехала в город.

– Ты видела обряд от начала до конца?

– Да! Он происходил на скале. Кошмар! Я всё ещё не могу прийти в себя. Этот козёл увидел меня!

– И что? Оля, ты же была там, скажем так, ментально, что ты так всполошилась? И как тебе этот ритуал показался?

– Захаровна очень уверенно себя вела, будто этим она занимается каждый день.

– Алевтина Петровна, Вы знали, что Захаровна колдовала? – Сакатов повернулся к ней.

Алевтина Петровна захлопала глазами и всплеснула руками:

– Да откуда ж! Нешто она сама бы об этом начала рассказывать! Да и не похожа Захаровна была на ведьму, топталась тут по деревне беспамятная, вся растрёпанная, то на одной лавочке посидит, то на другой, сама с собой разговаривала, собирала ерунду всякую, её сроду никто и не слушал!

– Похоже, нашёлся один человек, кто услышал, что она там говорила сама с собой, я про Вашу подружку. И не только услышала, но и послушала её! И не просто послушала, но поверила и прониклась этим, – сказал Сакатов. – А что у Захаровны с семьёй? Дети, внуки?

– Говорю, одинокая была! Груня над ней шефство установила, помогала ей. Я сколько себя помню, Захаровна всегда такой древней старухой была. Она умерла в год, когда Груня замуж вышла. А Груня вышла замуж на два года раньше меня. Вона сколько лет уже прошло!

– Расскажи, Оля, подробнее об этом ритуале с козлом, – попросил Сакатов.

Когда я ему рассказала в красках весь ритуал и свои ощущения, он долго тёр свой лоб и потом проговорил:

– Я думаю, что для Захаровны и её семьи всё это плохо закончилось. Какой бы она себя ни считала сильной ведьмой, с Бафометом ей не сравниться. А это был именно он, уверяю тебя. И сразу скажу, хоть тебе могло показаться, что его именно Захаровна вызвала, заставила себе служить, но это огромное заблуждение. Огромнейшее! И Захаровна, скорее всего, тоже так думала, что командиром является она. Нет, и ещё раз нет! Бафомет – это низшее козлоподобное, о котором много чего можно прочитать в книгах об оккультизме. Именно он являлся сатанинским идолом во все времена существования христианской религии, начиная от времени тамплиеров в средние века и заканчивая масонами девятнадцатого века. С ним связывают все чёрные ритуалы и мессы, сатанизм, а также оккультизм. Впервые его имя упоминается в письме крестоносца Рибмона в одна тысяча девяносто восьмом году. Считается, что именно он первый попытался убить Бафомета, но был им злодейски обманут, очарован им, и вместо него убил своего товарища, и чары эти спали с Рибмона только возле святого престола. А то, что Ватикан в последнее время рассекретил некоторые свои тайные документы по тамплиерам, открывают правду о том, что многие тамплиеры подпали под влияние Бафомета, начали практиковать содомию, осквернили святой крест и отреклись от Бога. Из-за чего последний высший магистр ордена Жак де Моле по обвинению церкви был сожжен на костре. В качестве доказательств в суде были представлены некие храмовые предметы, изображающие нечистого, которые имели образ необычного андрогенного существа. Эти предметы сожгли вместе с их хозяином, уж слишком явно была выражена в них дьявольская сущность. Сама же католическая церковь много веков утверждала, что Бафомет – это Люцифер, то есть сам дьявол. Но это не так. Самое первое изображение Бафомета можно найти в книге Элифаса Леви «Догма и ритуалы высшей магии», она долгое время являлась главной книгой оккультистов всех мастей. Но что интересно, Бафомет не спешит открываться человеку, и чтобы там его преследователи и последователи ни пытались ему приписать, он не спешит открывать свою сущность. И это делает его образ чрезвычайно загадочным. Во-первых, этот козёл несет на лбу знак пентаграммы с одной точкой на лбу, которая является символом света. Во-вторых, левая его рука указывает вверх на белый полумесяц Хеседу, что означает добро, а правая рука указывает вниз, к чёрной звезде Гебуре, которая олицетворяет зло. Одна рука его – мужская, а другая – женская. В-третьих, сияющая звезда между его рогами является светом вселенского равновесия, возвышающая его над бытием, но не может оторваться от материи. То есть, как и человек, он не может оторваться от сковывающей наши души материи. Поэтому он является образом человеческих заблуждений, невежества, суеверий и греховности. Обычно он является людям, чей разум поражён тьмой бездуховности и гнева. Но, в отличие от своих тёмных братьев, он почти сразу же наказывает тех, кто позвал его, так как свет его между рогами открывает ему на краткий миг всю пропасть падения этого человека, и у него вспыхивает желание восстановить баланс добра и зла. Вот каков этот козёл. И, кстати, у Бафомета существует даже его церковь, которая создана в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в Сан-Франциско.

– И что, люди знают, каков он, и всё равно пытаются получить от него помощь?

– Не всё так просто! Если человек обращается за помощью к тёмным силам, он что, думаешь, пишет заявку, мол, трубы прорвало, пришлите сантехника? Или электричества нет, пришлите электрика? Нет, к нему приходит тот, кто откликнулся в данный момент на вызов, и у человека нет прав выбирать себе помощника. Кто пришёл, тот пришёл.

– Я с тобой не согласна, колдуны и ведьмы обращаются к конкретным нечистым, называя их имена.

– Наивная чукотская девочка! – Сакатов хмыкнул. – Да, ведьмы вызывают бесов и иже с ними по именам. А кто дал им такие имена? Кто сказал черту, что он чёрт? Сама же ведьма и назвала, или по какой-то старинной книге, или старший товарищ её когда-то ей подсказал! Но как можно быть уверенным в истинности их имён! И что, в аду они обращаются друг к другу по именам, которые мы им дали? Я не уверен. Конечно, в некоторых случаях гости оттуда сами представляются. Но дьявол – лжец и отец лжи. Цена их именам, словам и обещаниям – копейка в базарный день.

– Сакатов, а ты говорил, что джокера первоначально рисовали с рогами! Так может, карты как-то связаны с Бафометом?

– Нет, связи с Бафометом у карт нет, зато интерес к картам может возникнуть у самого Бафомета.

– Кстати, как у тебя рука?

– Отогрелся, вроде сейчас уже нормально, пальцы шевелятся. Ох, и напугался же я!

– Я в комоде нашла письма, давай посмотрим, может, узнаем, что с семьёй Захаровны дальше было.

Я достала из рюкзака пачку писем, но ни одно письмо нам так и не открыло своих секретов. Слишком много времени они пролежали в сырой среде, остались на желтоватой бумаге только неяркие пятна.

Лампочка под потолком померцала, и в комнате стало тусклее. Алевтина Петровна пощёлкала выключателем, и яркость восстановила. Но тут в печке зашипели дрова, и дым пошёл в комнату. После того, как Сакатов пошевелил вьюшку, дым вернулся в своё обычное русло. Но только Сакатов сел, как дым снова пошёл через щель в дверке топки.

– Что за чёрт! – Алевтина Петровна встала, накинула шаль на плечи и сказала: – Пойду, посмотрю, чего там трубу закрыло, может ветром ветку какую прибило.

И в это время на крыше раздался стук, дым опять затянуло в топку. Я почувствовала тревогу, страх, у меня закололо кончики пальцев, и это всё в одно время. По крыше застучали копыта. И с улицы донёсся блеющий крик «Еть! Еть!» Алевтина Петровна ойкнула и перекрестилась, присев на диван. Мы с Сакатовым переглянулись.

– Сакатов, – испуганно прошептала я, – это козёл! Я же сказала тебе, что он увидел меня и проследил за мной! Что теперь будет?

– Спокойно, не паникуем, – сказал он взволнованным голосом, что совсем не успокоило меня, а наоборот, – ритуал тот был проведен очень давно, лет сто назад. Ты видела его, так сказать, в записи.

– В какой записи! Теперь он здесь! Он пришёл за мной!

– Но ты же его не вызывала, и помощи у него не просила! Зачем ты ему? Посмотрим, что …

– Какое там посмотрим! – оборвала я его. – Звони Анне, спроси, как нам от него избавиться!

Он тут же достал телефон и набрал Анну. Сбивчиво объяснив ей суть проблемы, он поставил на громкую связь.

– Оля, у тебя же с собой оберег? – задала мне свой первый вопрос Аня.

– Да, с собой.

– Значит, всё в порядке, выдохнули и успокоились. А почему козёл появился, объясню. На какую цифру показывает минутная стрелка?

– Пятьдесят четыре минуты какого-то, – Сакатов пригляделся к тонким рискам.

– Когда я последний раз держала будильник в руках, стрелка показывала пятьдесят три минуты, – вспомнила я. – И, вполне вероятно, до этого она стояла на пятьдесят второй минуте. Мы его сбили!

– Да, вы его разбудили каким-то своим действием, – сказала Аня. – А это время было не зря привязанным. Привязано было время нечистого, вызванного на ритуал. Так, – она на минутку задумалась. – Сейчас у вас двадцать три минуты двенадцатого. Время есть, целых полчаса, чтобы подготовиться. Коротко вам скажу, что означает такая остановленная минутная стрелка. Чтобы позволить себе воспользоваться услугами нечестивого помощника, надо заплатить за это немалую цену, это вы знаете. Но есть способ, как убить сразу двух зайцев одним выстрелом, и с демоном рассчитаться, и своей цели добиться. То есть, избавиться от своего врага, заплатив демону его жизнью. После этого главное – самому в целости и сохранности остаться. Захаровна заплатила козлу за помощь жизнью своего врага, но по какой-то причине ритуал был не завершён, козёл не был отпущен. Скорее всего, после этого на неё посыпались неприятности, как из рога изобилия.

– Он что, привязанным был все эти годы к этим часам?

– Не в прямом смысле, конечно, но у него все эти годы та стрелка была как заноза в одном месте, которая и не гниёт, но и не зарастает. Мне даже здесь слышно, как он гарцует по крыше, – Аня замолчала, прислушиваясь, как по нашей крыше барабанил своими копытами неугомонный козёл. – Слушайте, что надо сделать.

За пять минут до назначенного времени мы с Сакатовым уже стояли наизготове возле двери. Он держал в руке будильник, который до этого полностью завёл, а я – ковш с водой.

– Он гудит в моих руках, – прошептал Сакатов, кивнув на будильник. – Такое впечатление, что сейчас вырвется из рук.

 И вот стрелка на суперточных часах Сакатова стала на пятьдесят три минуты, будильник в его руках щёлкнул, минутная стрелка синхронизировалась с нашим временем, я распахнула дверь, и мы выбежали с ним на улицу. Он на ходу отрезал шнурок, держащий стрелку, в это время сверху, чуть ли не на головы нам, спрыгнул мохнатый козёл, на рогах которого сверкали яркие звёзды. О да! Когда он распрямился под светом луны, и на его шерсти заиграли блики от сияющих рогов, я бы не рискнула назвать его козлом. Я плеснула из ковшика заговорённую воду под его ноги, а Сакатов поставил на землю будильник, отрезанный шнурок посыпал мокрой землёй, после чего раздалось его громкое тиканье. Время сдвинулось с мёртвой точки! Услышав его, мы со всех ног метнулись обратно в дом, захлопнули за собой дверь и, как по команде, навалились на неё. Такое впечатление, что тиканье будильника было слышно по всей земле, так как в комнате оно звучало так же громко, как и на улице. А ещё это заунывное: «Еть! Еть!» Похоже, сияющий козёл не собирался так быстро покидать наш двор. Но, забегая вперёд, скажу, что никто к нам в дом через дверь не ломился, а только прыгал по крыше, молотя копытами.

– Каков красавец! – шепотом проговорил Сакатов. – Настоящее языческое божество! Я до конца жизни не забуду этого зрелища!

– Как бы ты прав не оказался, и мы с тобой до конца жизни это будем помнить, так как он теперь нас видел, а ещё он мог подумать, что это мы столько лет его мучили. Может, не надо было его просто так отпускать? Надо было что-то серьёзное сделать.

– Что, например? Кастрировать? – возмущённо парировал Сакатов. – Оля, это же не бродячий кот, он высокоразвитое существо!

– Очень высокоразвитое, особенно если судить по его словарному запасу, – я его передразнила: – «Еть! Еть!»

– Не надо судить по его способу коммуникации! И вообще, слава богу, если он просто возьмёт будильник и укатит к себе домой. Нам недолго осталось потерпеть, завод у будильника скоро закончится! Может и не очень скоро, но вечно они идти не будут.

– Зачем тогда ты его так сильно завёл? Крутил и крутил, крутил и крутил, надо было сначала подумать!

– Так получилось, я ведь не знал, насколько его надо крутить! В данном случае было лучше его перезавести, чем недозавести! Пусть радуется свободе, тебе что, жалко?

– До меня теперь дошло, почему в карточном мире крыша у дома Захаровны вся была, словно прострелянная! – вспомнила я. – Видимо, этот козёл не раз посещал её. Почему она его так и не отпустила?

– А я догадываюсь, почему! Это он сам и свёл её с ума. А когда она тронулась умом, тогда о каком ритуале могла быть речь. Получается, Бафомет сам виноват, что был привязанным столько лет!

– Вот ведь, какой настырный! – всплеснула руками Алевтина Петровна. – Всю крышу мне раздолбит, козлина! Крыша-то у меня уже старая, – и, вздохнув, добавила: – Как и я.

Глава 7. Огонь, вода и медные трубы

Мы втроём сели вокруг печки, прислушиваясь к звукам улицы. Но стук копыт и громкие крики неожиданно затихли, как и тиканье часов. Огонь весело потрескивал, и это понемногу нас успокоило.

– Странно, конечно, что она рассталась со своими шикарными косами, – сказала я. – Я даже сначала подумала, что кого-то сожгли на костре. Ты же знаешь, что единственная причина расстаться у ведьмы с волосами – это когда её поймали и решили сжечь.

– Нет, Оля, – подумав, сказал мне Сакатов. – Есть ещё один случай, когда ведьма расстается со своими волосами. Я вспомнил то, что об этом говорил Парацельс. Он сказал, что ведьмы вручают свои волосы Сатане как залог заключенного с ним договора.

– Прямо самому Сатане? – недоверчиво переспросила я.

– Видишь ли, волосы – пристанище дьявольских чар, в это верили и французские охотники на ведьм. Один из них, французский судья Жан Боден, живший в пятнадцатом веке, описывал один любопытный случай. После того, как нескольким женщинам, обвиняемым в колдовстве, отрезали волосы, они тут же признались в своих преступлениях и искренне раскаялись, говоря, что на тёмные дела их подстрекал голос в голове, и после того, как волосы срезали, голос этот замолчал. Вспомни Оля, в волосах библейского персонажа Самсона была огромная сила, пока ему тайком не срезали их. От этого уже не отмахнешься! А Захаровна на скале была с волосами?

– Да, с волосами, – подумав, ответила я. – Видимо, позже с ними рассталась. Агриппина Петровна, а Захаровна с короткими волосами по деревне ходила?

– Да кто её знает! Всегда в платке она была, под ним всё скатано, как валенки. Груня её в бане мыла, она только могла бы ответить вам.

– Удивительно, как простая деревенская колдунья завладела вещью, которая заставила служить Бафомета! – сказала я.

– Ты думаешь, что сначала она завладела будильником? – Сакатов выждал паузу и произнёс: – Мы с Аней считаем, что первыми у неё появились карты. А будильник она зарядила, уже имея при себе хорошего советчика и помощника.

– Карты ей посоветовали?

– Да, – он кивнул. – Понемногу цепочка у нас выстраивается, откуда у карт ноги растут. Сейчас одна надежда на Агриппину Николаевну, что она тебе сегодня расскажет. Она должна знать больше об этой таинственной Захаровне, раз она её опекала. Какой бы ни была Захаровна сумасшедшей, но Агриппина Николаевна о картах этих необычных смекнула, раз ей они достались. Может она знает и о срезанной косе. А о будильнике она могла и не знать.

Мы просидели у Алевтины Петровны ещё час, удостоверившись, что Бафомет больше не возвращается и не топчет своими копытами её крышу, после чего вернулись в дом Агриппины Николаевны.

Сакатов остался на улице, а я прошла в дом, достала из сундука пластинку, уколола иголкой палец, и зашептала слова вызова. Позади меня опять зашуршало, и из стены вышагнула Агриппина Николаевна.

– Я сама ей их отстригла, – ответила она на мой вопрос о срезанных волосах. – Иначе бы она всю деревню в своём безумстве утопила. Она только на моей памяти загубила двоих. Один несчастный сиганул с мостков в речку, и хоть она у нас мелкая, но ему и двух метров достаточно оказалось. Кстати, это дядя Вассы, спроси её, она хорошо об этом случае знает. Все думали, что он пьяный был, а это Захаровна его довела. У неё же в голове всё перепуталось, она и людей перестала узнавать, свои какие-то образы в ней всплывали из воспалённой памяти. И ещё погубила она невесту нашего механика. Девушка та с женихом своим ехала на тракторе, они смеялись, шутили, и вдруг спрыгивает она на полном ходу, да под колеса. А Захаровна стоит и головой мотает, мол, всё правильно случилось. И это на виду у Сеньки Топорева и Насти Тимофеевой и с дочкой её пятилетней. Хорошо, что хоть свидетели были, а то бы засудили парня.

– Захаровна обращалась к нечистому, вызывала его, чтобы сноху извести.

– Да знаю я! Она ведь именно после этого и сошла с ума. Да только тот нечистый не остановился на снохе, и после расправы над ней, он так же сына её сгубил, а потом и внуков её. Она хотела руки на себя наложить, да не смогла. Много на ней было колдовства, кто же её просто так отпустит!

– Вам кто-то подсказал, что у неё надо волосы срезать, или Вы сами это знали?

– Во сне мне пришло. Снится мне, что стою на широкой дороге, а кругом всё такое унылое, серое, небо низкое. И мне воздуха не хватает. По дороге идёт ко мне женщина красивая, в богатых одеждах, на виске алая роза приколота. Говорит мне: « Бесноватая она, останови её. Срежь её косу, только не сжигай волосы, а присыпь их пеплом». И протягивает мне серый пепел. Я проснулась, а в руке у меня и на самом деле пепел зажат. Это дама червей приходила ко мне.

– А как Вы о картах её узнали?

– Захаровна сама оставила их у меня. Я привела её в бане помыть, потом в чистую одежду переодела, а грязную оставила постирать. В тазик бросила кофту, водой залила, а кофта не тонет. Там в кармане карты лежали, я их достала, ещё удивилась, зачем Захаровна карты с собой таскает. Думаю, отнесу ей с постиранной одеждой. Да только они будто из памяти стёрли мои намерения. Заместо этого я убрала их в сундук, даже сама не поняла, как так получилось. Какое-то время они у меня лежали в сундуке, я их в руки даже не брала. Только они уже поймали меня, хотела я этого или нет. И пришёл тот день, когда я их достала, разложила. Они ведь хитрые! Тихой сапой подобрались ко мне. Вначале мне показывали, где потери свои искать, когда лучше в дорогу выйти, как не дать себя обмануть. Дальше – больше. Потихоньку так поставили они себя, что без них я и шагу не могла ступить. Но я всегда чувствовала, что когда-то за всё придётся платить, да только не в силах была уже отказаться.

– Договор?

– Да, договор. С Несигуром. Он к тому времени страшим в колоде стал. И хорошо, что он. С тузом пик мне бы не сладить было. А верх они берут над нами потому, что хорошо знают нашу человеческую натуру. Знают, как мы любим получать то, что не заработали, подарки любим. Эх, чего только я с ними не повидала!

– А у Захаровны они откуда появились?

– Не знаю, скорее всего, так же, как и у меня. У таких карт всегда должен быть хозяин, они без дела не любят лежать. И наказывают больно, если что не по ним. Несколько лет назад они меня до петли довели, и только в последний момент отпустились от меня. Я уж и с жизнью своей попрощалась.

– А как они Вам приказывают?

– Приходят ко мне или во сне, или морочат меня, что я вижу их, а те люди, кто рядом со мной в этот момент находятся, их не видят. Ни одного дня я не была предоставлена сама себе. Всегда они рядом.

– А что им надо? Чем они живут?

– Эмоциями человеческими, особенно страданиями. Сразу такими яркими становятся, и хоть эмоции у них не прочитаешь на нарисованном лице, но я это всегда чувствовала. А нужно им это для того, что между собой у них какие-то всё спектакли происходят, то воюют они, то парады устраивают, то балы у них. Играют они в людей, будто бы по-настоящему живут. Видела я, какие они дворцы создают себе, красивые такие, богатые. Важные ходят, церемонии у них там разные. А потом всё это ветшает, и снова им надо черпать у людей энергию.

– Мы видели с Мишей нарисованный дворец, – сказала я ей. – Теперь я понимаю, почему он оживился, когда мы стали его разглядывать.

– Значит, вы до бумажной дороги дошли! Хорошо, что не затащили вас туда. Мишка мой здорово их разозлил, если бы я не оставила проход для тебя, ни за что бы ему оттуда живым не выйти. Ты молодец, сообразила, и друзья твои молодцы. Что я тебе скажу, с картами что-то творится, я пока даже и не поняла, что они задумали, только готовят они сюрприз нам.

– Как я поняла, о хорошем сюрпризе речь не идёт, – грустно сказала я.

– Не забегай вперёд! – предостерегающе проговорила она. – Я понимаю, как вы негативно к картам относитесь. И есть за что. Только я знаю одно, что карты – зеркало людей, отражение их желаний. Мы ведь тоже не плохие и не хорошие, а разные, и добро в наших сердцах есть, и на злые поступки мы можем пойти. Так и они. Всё скоро решится, наберитесь терпения и понимания.

Она исчезла, я убрала манок обратно в сундук и позвала Сакатова.

– Карты хотят быть людьми! – он всплеснул руками, выслушав мой отчёт о разговоре с Агриппиной Николаевной. – Вот так поворот! Ни за что бы ни подумал! Ни одна нечисть не завидует людям, а наоборот, считает себя выше людей, привилегированнее! А они, как дети, играют в настоящую жизнь!

– Я тоже очень удивилась этому, но Агриппина Николаевна права, карты слишком близко подбираются к чувствам и страстям людей, можно даже сказать, что люди выворачивают перед ними свою душу, вот они и ассоциируют себя с нами. Они этим живут.

– Нет! Этого мало! – не согласился он. – Что-то в них ещё изначально заложено такое, что располагает к мечте, как бы странно это ни звучало.

– Ты хочешь сказать, что тот, кто создал карты, был романтиком?

– Да, я это самое и хотел сказать, только слово «романтик» я бы заменил на слово «мизантроп». Сейчас объясню. Романтик любит не только объект своей мечты, но и любит мир, который окружает предмет его обожания, и он не будет вкладывать частичку своего любящего сердца во что-то, что не принадлежит миру его любви. А создатель карт не любил людей, и скорее всего, был настолько асоциален, что у него не было никогда романтических отношений, и даже просто привязанностей. И внешне он не стремился к этому, но где-то глубоко в душе у него была тоска по всему этому. Так что его творение вполне могло получить от него такой вот негласный импульс.

– Так ты считаешь, что карты создал всё-таки обычный человек? В смысле, не совсем обычный конечно, с колдовскими наклонностями, но не бес или демон.

– Теперь я в этом уже нисколько не сомневаюсь. И знаешь, когда я искал в интернете историю создания игральных карт, мне попалась коротенькая заметочка о том, как в десятом веке сожгли художника, который нарисовал колоду карт для торговца. Разъяренные жители города сожгли его вместе с его мастерской. Они это сделали не из-за ненависти к самому художнику, а из-за торговца, которого ненавидел весь город за его мерзкую привычку обманывать своих покупателей, и которому в итоге был должен весь город. Так вот, этот художник, имя я его, к сожалению, не запомнил, незадолго до своей бесславной кончины, писал портрет единственной дочери правителя города, и как часто бывает, влюбился в неё. Но он был беден, да к тому же ещё скромен, поэтому, скорее всего, дочка градоначальника даже не догадалась о его чувствах. Но это обычная история, которую даже не стоило бы упоминать, если бы не одно обстоятельство. Этот художник начал подбрасывать девице мёртвых птиц в окно её спальни. Причем это не было хулиганским побуждением, этим он искренне хотел сказать ей о своих чувствах. С убитой птицей он ассоциировал себя, так как девушка своим равнодушием убивала его чувства. Как любят говорить наши творческие личности: «Я художник, я так вижу».

– Кошки тоже приносят пойманных мышей и птиц своим любимым хозяевам, хоть и не творческие личности! – подсказала я.

– Да, и нам неведом механизм их поступков, природа не всегда открывает нам свои истины, но, наверное, кошки это считают важным. Вообще, кошки …

– Нет, Сакатов, давай о кошках поговорим позже. Вернемся к художнику.

– Хорошо. Так вот. Сии действия художника вскрылись начальником охраны градоначальника, когда он его поймал с поличным. Другие люди, как ты понимаешь, никакой романтики в поступках нашего влюблённого не увидели. Бедняге надавали по шее, но отпустили, подняв на смех. Художник после этого случая решил, во что бы то ни стало разбогатеть, поэтому взял заказ недобросовестного торговца-старьевщика и нарисовал ему колоду карт, но только тоже применил к ним свои фантазии, и тузов изобразил пылающими в огне. На все вырученные деньги он устроил шикарный праздник на городской площади, и таким образом, он был богат всего только одну ночь! Зато он подарил предмету своего обожания праздник. И когда она смеялась, сидя на своём балконе, окруженная богатыми кавалерами, он видел только её, и был счастлив, что она улыбалась. Только подошла к нему во время праздника старая цыганка и сказала, что он уже определил своё будущее – сгорит он в огне, так как нарисовал тузов в огне, а с ними нельзя шутить. Так и вышло, закончилось для него всё печально, толпа сожгла сначала торговца, а потом вошла в раж и спалила художника. Так что права была цыганка, когда сказала ему о его кончине.

– Ты думаешь, что это именно он нарисовал карты?

– Нет, конечно, нет! Кто их нарисовал, мы никогда не узнаем. Но я по-прежнему настаиваю, что у них цыганские корни. Просто невозможно не быть мечтателем, кочуя в кибитке по бескрайним просторам нашей прекрасной земли, ночуя под открытым небом у костра, и быть разбуженным на рассвете тёплыми лучами восходящего солнца.

– Ничего себе, мечтатель! А наказание плетьми?

– Вот-вот, они знают только такое наказание, и поэтому пользуются им. А теперь обращаю твоё внимание на другую деталь – помимо всего, они устраивают балы в прекрасных дворцах, проводят рыцарские турниры. Тебе это ничего не напоминает?

– Пока не могу сообразить, к чему ты ведёшь.

– Где всё это можно увидеть в одном месте – и цыганские гадания, и королевскую жизнь?

– Ярмарка?

– Да! – он радостно потёр руки. – Только на ярмарке можно встретить и цыган, гадающих по руке и на картах, услышать их песни и увидеть их зажигательные пляски. А ещё увидеть представления бродячих артистов о королевской жизни, о турнирах, о дворцовых интригах! Мне кажется, именно там прошла молодость наших карт, если так можно выразиться о картах. И ещё. Фокусники на ярмарках тоже немного волшебники. Они были грамотны, значит, в принципе, могли научиться колдовству со страниц книг, чтобы сделать свои выступления ещё ярче. Да? Они были кочевниками, так как переезжали из города в город, показывая на площадях свои представления. В основном они гастролировали в одиночестве. И, в отличие от гимнастов и укротителей, им не требовался персонал для помощи в их номерах. Всё это говорит о том, что в большинстве своём, фокусники были людьми одинокими. Именно поэтому я думаю, что наши карты у цыган купил фокусник, именно он и стал их первым настоящим хозяином, намного расширив их способности.

– Но наш фокусник должен был обладать умением колдовать! То, что могут эти карты, поражает воображение, – сказала я. – А теперь они ещё и самостоятельно гуляют по миру, сами выбирают себе хозяина и бесстрашно расправляются с неугодными!

– Развивать в себе такие способности они могли и самостоятельно, в процессе кочевания из рук в руки, от одного хозяина к другому. Каждый новый хозяин давал картам новый опыт, новые колдовские опции. Такое тоже нельзя игнорировать. Вот, к примеру, Захаровна. Карты не зря её выбрали. Смотри, она проводила сильнейшие ритуалы, вызывала нечистую силу. А на такое не каждый может решиться. Вот и заигралась с теми, кто не останавливается на половине пути, перешагивает через рамки, начертанные им, а идёт до конца. В отличие от Захаровны, Агриппина Николаевна такое не практиковала, и ты сама говоришь, карты при ней были смирными, больше людям помогали, лишнего себе ничего не просили. Они изменились? Да. И то, что главным в колоде вдруг стал не туз пик, а туз треф, более мягкая карта, это тоже говорит о том, что карты подстроились под неё. Ты спать не хочешь? – я отрицательно покачала головой. – Тогда слушай. На рубеже четырнадцатого и пятнадцатого веков жил в Париже француз Помпье. Держал мастерскую по ремонту обуви, сам работал там от зари и до темна, да ещё два подмастерья ему помогали. А ещё три раза в месяц поставлял к королевскому двору куриные яйца. Его кузен жил в пригороде, разводил своих несушек, а Помпье арендовал у своего соседа три подводы, на которых забирал продукцию у кузена и привозил её на кухню Его Величества. Семья у него была небольшая – жена и дочка, да старая матушка его жены, и все они ютились в двух небольших комнатушках над мастерской. И вот, в очередной раз собирается он на ферму к брату, а жена ему говорит, что сон нехороший видела, будто нашел Помпье золотой самородок, а когда его поднял, то он рассыпался у него в руках, и залил всего его кровью. Помпье отмахнулся он жены, он вообще не верил ни в бога, ни в чёрта, а только в золотые монеты, которые попадали ему в кошелек. Выехали они ещё затемно, так как путь занимал полный день. Помпье ехал на первом обозе, а пара его работников на двух других за ним тянулись. Солнце ещё только потягивалось, лениво отпуская свои первые несмелые лучи на землю, и Помпье задремал, завернувшись в лоскутное одеяло, которое всегда брал с собой в дорогу. Проснулся он оттого, что почувствовал, что лошадь стоит. Он огляделся, не узнавая местность. Дорогой этой он ездил уже не первый год, можно сказать, что каждый кустик и камешек знал, а тут стоит его лошадь в каком-то поле с редкими серыми кустиками, подрагивающими под порывами ветра, и вокруг никаких дорог не видать. Куда он заехал? И как его Тути сбилась с пути? Он слез с повозки, потягиваясь и разминая свои косточки, прошёл вокруг подводы, прошёл в обратную сторону, вглядываясь вдаль, и раздумывая, куда могли деться остальные его две подводы. Ладно, он может и уснул, но ведь за ним ехали Жоэн и Кориль, они что, тоже уснули и не увидели, что хозяин их свернул не туда? И опять вопрос – если Жоэн мог спать хоть стоя и при любом удобном случае мог уснуть в самом неподходящем месте, но Кориль – другое дело, тот был ответственным, и не засыпал, если в руках его была упряжь. Помпье вернулся к подводе и задумался, прикинув расстояние до горизонта. Судя по расстоянию, чтобы проехать столько, лошади понадобилось бы не меньше трёх часов. Не мог он так долго спать! Развязав свой мешок с припасами, он отломил кусок хлеба себе, дал краюху Тути. Потом подхватил её под уздцы и развернул подводу, собираясь ехать в обратную сторону. И тут на него какое-то помрачение нашло. Пока он разворачивал повозку, он потерял направление, а степь вокруг него была настолько однообразной, что никаких видимых ориентиров невозможно было заметить. Небо затянуто серой дымкой, даже светлого пятна от солнца не просматривалось. Помпье рассудил, что в какую бы сторону он ни направился, всё равно степь когда-нибудь кончится, поэтому сел на повозку, стеганул Тути, и она резво потрусила вперёд. Едет он час, два, три, потом он проголодался, перекусил, вроде бы и лошадь надо напоить, да нигде ни речушки, ни колодца нет. А впереди – никаких изменений, только голая равнина. Он спрыгнул с подводы, пошёл рядом с лошадью, чтобы размять ноги. Идёт он, под ноги свои смотрит, и заметил, что среди бурой травы, словно кто рассыпал мелкие красноватые камушки. Подобрал он один, разглядывать начал. А когда потёр его между пальцев, пыль стёр и увидел он, что камень-то не простой – а сияет так, что даже без солнца на его боках искры играют. Смекнул Помпье, что камень дорогой, и что может принести ему барыша поболее, чем набойки на старых стоптанных башмаках. Остановил он Тути, достал мешок с трухой, высыпал её на землю, и давай ползать вокруг, камни собирать. Камней хоть и много было, да только не кучкой они лежали, а разбросаны вокруг были на большом расстоянии друг от друга. Но он мужик ловкий был, и мешок его становился всё тяжелее и тяжелее. Собирает он камни, а в мечтах уже себе и дом большой построил, и подвальчик с пузатыми винными бочками. И вдруг по всей равнине как будто волна прошла, камни красные, словно огнём вспыхнули, и те, которые на земле лежали, и те, которые он в мешок собрал. Оглянулся он, а красота кругом какая! Камни разгорелись ярко, словно алые фонари, и окрасили всё вокруг себя неземным цветом, как будто он не в степи, а попал на волшебное небо. Вспыхнул в руках его мешок, затлел, камни вывалились из него, Помпье еле успел отбросить его от себя. Тут услышал он испуганное ржание своей Тути, обернулся и видит, что подвода его загорелась, и понеслась Тути во весь дух вперёд, и искры полетели от её копыт, а за нею шлейф дыма тянется. Побежал он к ней наперехват, стать звать её по имени, да куда там! Какой бы она ни была усталой, страх удесятерил её силы, и ему осталось только наблюдать, как огненный смерч отдаляется от него, и становится всё меньше и меньше. Остановился он, перевёл дыхание. Теперь он совсем один остался. Опять задумался, так куда же он попал? Что это за место такое удивительное? А камни так всё и мерцают, переливаются, и он чувствует уже жар, какой идёт он них. Заторопился Помпье вслед за убегающей Тути, упрямо твердя себе, что когда-то он выйдет с этой равнины, ну не бесконечная же она! Камни разгораются всё ярче и ярче, на него уже страх нашёл, чуть ли не бегом он побежал, а сам про себя всё равно думает, что наберет полные карманы камней, когда они остынут. А камни и не думали гаснуть, а даже наоборот, крупнее становились, будто росли не по дням и даже не по часам, а по минутам, и жар вокруг них такой, словно на сковородке черти его жарят. Несколько раз вспыхивали на нём штаны, и он руками прихлопывал тлеющие тряпки, да и башмаки от жара скукожились. Идти в них было больно, но и снимать он их побоялся. Усталость навалилась на Помпье, ноги с трудом переставляет, во рту пересохло, в глазах темнеет. Камни размером уже со взрослую собаку, и всё ближе друг к другу. Ему приходилось выбирать место, куда поставить ногу. Башмаки на нём вспыхнули и он, пока скидывал их, обжёг и руки и ноги. Наступил момент, когда и ногу некуда было ему поставить, и на одном месте уже невозможно было стоять, так земля нагрелась от камней. Закричал он от боли, когда его ноги со всех сторон сдавили раскалённые камни, повалился на них, закрыв глаза и моля, чтобы смерть быстрее забрала его к себе. И вдруг чувствует, что жар отступил, и как будто он в прохладный ручей погрузился. Открыл он глаза, кругом него чистая вода серебрится, лежит он в ручье, на берегах которого растёт сочная зелень. На тяжёлых ветках с высоких деревьев к нему спускаются крупные, манящие своей спелостью плоды. Он с жадностью начал пить воду, и не помнил он, когда раньше пробовал вкуснее той воды. А вокруг него снуют мелкие рыбёшки, поблескивая своей золотистой чешуей. Приподнялся Помпье, сорвал яблоко, откусил его, и всю его усталость, как рукой сняло. Ручей был неширокий, он мог, не сходя с места, дотянуться до обоих его берегов. Дно ручья было усыпано мелкими камушками, и Помпье увидел среди них те самые алые камни, которые только что пылали на равнине, и которые чуть не погубили его. Он не стал задумываться, как так он волшебным образом переместился в этот райский сад, обрадовался, что теперь-то он точно разбогатеет. Стал со дна камушки красные собирать, и в карманы себе складывать, а рыбки между рук его снуют, думают, что он играет с ними. И опять он представил, как заезжает через кованые ворота в свой большой дом, полный красивых и дорогих вещей, и встречает его жена с дочкой, обе в шёлковых платьях, смеются, ведут его за накрытый стол, ломящийся от всяких яств. Набил он драгоценными камнями оба кармана пиджака, проверил, чтобы не оборвались они под тяжестью его богатства, а красных камней ещё полно на дне, ну не оставлять же такое богатство! Тогда стал он складывать камушки в карманы брюк, их тоже полные набил. Камни в ручье были чистые, на их гранях играли рубиновые всполохи, заставляя сильнее биться сердце Помпье. Да за такую красоту ювелиры будут драться между собой, будут отваливать горстями золотые монеты за право купить их у него! Попробовал он вставать из ручья, а не может! Ноша очень тяжела, да и вода стала тягучей, густой, и словно не хочет отпускать его. Он перевернулся на четвереньки, думает, так доползёт до берега, вот ведь он, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки! Но камни тянут его вниз, он ни на дюйм не может сдвинуться с места. Выкинуть же камни жалко, кто же по доброй воле с таким сокровищем расстанется! И тут начала прибывать вода в ручье, да так быстро, что вот уже бедняга Помпье стоит по плечи в воде. Понял он, что если теперь не выбросит камни, всё, смерть его тут придёт. А камни сами стали на волю рваться, увеличиваться в объёме, рвать его карманы. Да только не добраться ему уже до берега, завалили проклятые камни его руки-ноги так, что не пошевелишься. А вода уже к его голове подобралась, и как бы он ни вытягивал шею, она добралась и до носа. Испугался он, хлебнув воды, и закричал что было сил, видя, как вода через мгновение поглотит его. И опять кто-то пожалел его и спас. Очнулся Помпье сидящим на своей повозке, держащим вожжи в руках. Неторопливая Тути махала хвостом, отгоняя надоедливых мух, а дорога была знакомой, та, по которой он всегда и ездил на ферму. Оглянулся он – за ним на подводах едут Жоэн и Кориль. Усмехнулся он, мотнул головой, прогоняя свой дневной сон. Приснится же такое! Да так явственно! Он же на самом деле чувствовал нестерпимый огонь на своей коже, и приятную прохладу ручья, вкус яблока, всё было настолько настоящим, что если бы не сидел он сейчас здесь, так и думал бы, что это на самом деле произошло с ним. Он понял, что проехали всего только половину дневного пути, и пора делать привал. Они как раз подъезжали к тому месту у излучины реки, где всегда делали остановку. Здесь они поили лошадей, давали им пощипать травы и сами обедали. Свернул Помпье на берег, и Жоэн с Корилем за ним, распрягли лошадей, набрали воды из речки, достали еду. Замечает Помпье, что спутники его какие-то молчаливые, хмурые. Поели они, разлеглись под телегами отдыхать. Только задремал Помпье, как слышит шепот прямо под ухом: «Хозяин, хозяин! У Кориля полные карманы каких-то камней!» Повернул Помпье голову – рядом сидит на корточках Жоэн, и смотрит на него. « Каких камней?» – спросил Помпье, но уже и так понял, о каких камнях говорит ему Кориль. Да как же так! Он ведь думал, что это сон! Но какое-то шестое чувство внутри него этому никогда не верило. Но как этому увальню удалось вернуться с камнями? И зачем такое богатство тому, кто рад сухой корочке! Семьи у Кориля нет, сирота он, да ещё и немного придурковатый! Помпье задумался. Удача сама плыла ему в руки, и надо было быть дураком, чтобы не воспользоваться этим! Помпье и Жоэн затаились под телегой, прислушиваясь к дыханию Кориля. Когда он спокойно засопел, Помпье подполз к нему и потянул к себе мешочек, который прижимал тот к своей груди. Но Кориль открыл глаза и вскрикнул, судорожно вцепившись в мешочек, оттолкнув Помпье от себя. Но Помпье уже почувствовал, какое богатство находится рядом, поэтому не стал долго раздумывать, вытащил из-за пояса короткий клинок и без раздумий всадил его в грудь своего работника. Кориль ахнул и отпустился от мешка. Помпье, стараясь не смотреть в застывшие удивлённые глаза Кориля, выдернул окровавленный мешочек из его рук. В нём было десятка два крупных красных камней. Щедрый Помпье достал самый маленький камень и отдал его Жоэну за то, что тот сделал правильный выбор и донёс своему хозяину об нечаянно появившемся богатстве Кориля.

Помпье тут же распряг Тути, велев Жоэну гнать все три подводы до фермы кузена, а сам отправился в Париж, убрав подальше с глаз мешок с дорогими камнями. Приехал он в город уже затемно, сразу направившись к Сабирету, знакомому ювелиру, у которого он несколько лет назад покупал обручальное кольцо своей жене. Сабирет, увидев красный сияющий камень, который возле пламени свечи вспыхнул, как утренняя звезда, не смог унять дрожь в руках. Он смотрел на алые отблески, которые камень бросал на окружающие его предметы, и не мог себе даже представить, из какой части света прибыла эта диковинка, и как она могла попасть в руки к этой деревенщине, самодовольно улыбающейся и радостно предвкушающей крупный барыш. Старый ювелир никогда раньше не видел таких камней, и даже не слышал о таких, но опытный его глаз сразу оценил его истинную цену. На вопрос Сабирета, есть ли у него ещё такие камни, Помпье торопливо сказал, что у него только один камень. Он был человеком опытным и знал, что и за меньшее богатство люди складывали свои головы, он сам недавно именно так и поступил. Сабирет, прикинув, сколько можно получить за камень, если огранить его и поставить в оправу, сразу назвал свою цену Помпье, предварительно уменьшив свои расчеты в двадцать раз. У Помпье радостно забилось сердце от такой кругленькой суммы, но не подав виду, он стал торговаться, так как знал, что никогда торгаши не называют истинной цены товара в начале торга. Сошлись они на том, что Сабирет увеличил цену в три раза, они ударили по рукам, и новый обладатель бесценного камня сразу отсчитал золотые монеты, радуясь удачной сделке. Только за Помпье закрылись двери, Сабирет заспешил к своей конторке, чтобы вдоволь налюбоваться на приобретенное почти задаром сокровище. Но сделав пару шагов, он с ужасом увидел, что камень вдруг задымился, наполняя комнату едким жёлтым дымом. Ювелир повалился на пол, хватаясь за горло, задыхаясь и пытаясь звать на помощь, но огонь вспыхнул с неистовой силою, охватив весь дом, сделав из деревянной крыши огромный факел, а потом жадно перекинулся на соседние дома. Помпье ничего этого не видел, так как, вскочив на Тути, он во весь опор мчался по ночным улицам прочь из города.

Он не боялся, что старенькая лошаденка не выдержит такой бешеной скачки, это уже не имело для него никакого значения. Он теперь богат, и может купить себе хоть табун лошадей! Да что там табун! Он может купить себе поместье, и будет хозяином над десятками работников, которые будут батрачить на него с утра до ночи, а он будет отныне только наслаждаться жизнью, а не гнуть спину в своей пыльной мастерской. Но перспектива скакать одному по ночному лесу Помпье не понравилась, нельзя ему было рисковать своей жизнью, теперь ему есть, что терять. Вдалеке он увидел таверну и направил Тути к ней. В большой таверне веселье было в самом разгаре. Со всех сторон стекались в этот час к ней те, кто собирался со своими товарищами отпраздновать своё воровское счастье, или наоборот, залить в вине свои потери, или собраться в тёплой компании и обсудить новые планы. Перед самым крыльцом двое верзил молотили бедолагу, который имел несчастье сжульничать в карточной игре, и времени на раскаяние у того уже не оставалось. Обойдя их стороной, Помпье сдал уставшую лошадь пареньку, заведующему конюшней, и зашёл в душное и шумное помещение таверны. Пройдя к стойке, он купил кувшин кислого вина и заказал баранью лопатку с кашей. Оглянувшись, он стал искать глазами, куда бы сесть, но все столы были заняты компаниями, и они не жаловали чужаков. Он увидел, что сидящий за столиком в углу прилично одетый господин махнул ему рукой и показал на пустующее место напротив него. Помпье благодарно кивнул и пробрался к нему. Сосед по столу представился ему Войтцехом и угостил его жирными жареными колбасками из своей чашки. Они выпили по одной кружке вина, потом ещё по одной, потом заказали ещё один кувшин с вином, потом принесли баранью лопатку, и они вместе прикончили её. В это время один из разгоряченных посетителей таверны, сидящий за соседним столиком, начал задираться на Войтцеха, и они оба с Помпье скрутили бандита, наподдавали ему и вышвырнули на улицу. Друзья бандита, которые попытались заступиться за своего неудачного товарища, были строго предупреждены, что и с ними произойдёт такое же, если они не успокоятся. За победу Войтцех и Помпье ещё выпили по кружке вина. За хорошей беседой и приятным обществом, Помпье расслабился, почувствовав доверие к такому хорошему человеку. Но не настолько расслабился, чтобы проболтаться о своём богатстве, греющем его сердце. Они говорили о грядущей войне с Испанией, ругали недобросовестных купцов, которые привезли на своих кораблях в Париж страшную болезнь, которая делала людей слепыми и глухими. Далеко за полночь Помпье хотел снять комнату для ночлега, но все койки были заняты, не было даже угла, где он бы мог приткнуться. Войтцех заставил слугу принести в его комнату тюфяк с соломой, и пригласил Помпье на ночёвку к себе, этим заставив того даже прослезиться от такой добросердечности. Поддерживая друг друга, и подстраховываясь слугой, шедшим позади них, они на нетвёрдых ногах поднялись на второй этаж в комнату Войтцеха. Когда они остались одни, с Войтцеха слетела его пьяная расслабленность и, посадив напротив себя Помпье, он заговорил с ним серьёзным и абсолютно трезвым тоном. Он открылся ему, что является родным братом короля, герцогом Анжуйским, направляется в Англию по очень важному государственному делу, и хочет, чтобы Помпье сопроводил его. Очень уж он проникся к Помпье всем сердцем, почувствовал, насколько благороден и честен Помпье. Надо ли говорить, что если дело выгорит, что герцог и сам король будут очень благодарны ему. А это значит, что в награду он получит не только земли, но и титул. Герцог подмигнул ему и добавил, что Помпье может рассчитывать также на хорошую партию, и у него имеется пара завидных невест на выбор, которые могут со своим приданным очень даже неплохо скрасить жизнь новоиспеченному аристократу, а папаши этих красоток с радостью отдадут их руку и сердце такому славному парню, другу брата короля. У Помпье от такой перспективы голова пошла кругом, ведь даже в самых смелых своих мечтах он не смел надеяться на такое. Он с радостью согласился, ни минуты не раздумывая, и с первыми лучами солнца они уже мчались на запад, поднимая за собой тучи пыли. Под Помпье был черный жеребец под бархатным седлом, а на боку его висела шпага, украшенная рубинами, и всё это были подарки от герцога, как аванс за их будущие великие дела. Все мысли Помпье витали далеко в небесах, и в них уже был величественный замок, окружённый бескрайними плодородными полями, на которых гнули спины его многочисленные крестьяне, а рядом с самим Помпье, в зеркальном зале, на золотой лавке на бархатных подушечках возлежала белокурая красавица, глядя на него влюблёнными глазами. То, что у него где-то остались жена с дочкой, он уже не вспоминал. Как никогда прежде, дорога была для него легка и приятна. Не обошлось у друзей в этот день и без приключений. В лесу на них напали пятеро бородатых разбойников, но они с герцогом дали им достойный отпор, обновив, таким образом, новое оружие Помпье. Герцог оказался тем ещё затейником, предложив Помпье содрать с ещё живых разбойников кожу и подвесить их на высоком дубе, чтобы неповадно было другим впредь нападать на одиноких путников. Хоть Помпье и не был сторонником такой жестокости, но поддержал своего товарища и, стиснув зубы, проделал это так же ловко, как и герцог. После полудня они остановились у реки напоить коней, рядом с кучкой бедняков, которые варили в небольшом котелке своё нехитрое варево. Герцогу не понравился кислый запах, который шёл от похлёбки, и он перевернул котелок, после чего рассерженные оборванцы вскочили и кинулись на них с кулаками. И снова два товарища расправились с ними показательно, играючи. Герцог придумал новую забаву, сделав из несчастных живые факела, которые метались по берегу, а герцог и Помпье отгоняли их от воды. Герцог так смеялся, что в итоге сам повалился в воду. Помпье совсем было не смешно, но он утешал себя мыслью, что все знатные люди так развлекаются, и ему теперь надо привыкать к этому. После этого герцог вытащил из подсумка вяленое мясо, и они поужинали на месте тлеющих остатков бедняцкого привала. У Помпье не лез кусок в горло, но он, под пристальным взглядом герцога, улыбнулся и начал жевать, всем своим видом показывая, что пировать на костях врагов – его обычное дело. Они снова отправились в путь и постепенно, от быстрой езды и свежего ветра Помпье снова пришёл в доброе расположение духа и опять предался мечтам. Он и не заметил, как ясный день сменился глубокой ночью, и очнулся от того, что увидел, что от копыт его скакуна до дороги расстояние аршин двадцать, не меньше, а верхушки сосен проносятся рядом с его головой. От неожиданности он отпустил уздцы, и конь, почуяв свободу, резко взлетел ещё выше, а Помпье полетел к земле. Он не успел и пикнуть, как оказался на грязной дороге лицом вниз. Подняв голову, он увидел перед самым своим носом две мохнатые кривые лапы, оканчивающиеся здоровенными копытами, и испуганно поднял голову. Перед ним стоял невысокий чёрт и пристально смотрел на него. «Не зашибся?» – участливо спросил чёрт. Помпье потерял дар речи, когда услышал голос чёрта – уж очень он походил на голос герцога. « Что ж ты, милый друг, уснул в седле что ли?» – спросил чёрт. « Я хочу домой» – только и проговорил Помпье, но чёрт засмеялся от этих его слов и погрозил ему мохнатым кривым пальцем. Помпье судорожно достал мешок с красными камушками из-за пазухи, золотые монеты, и протянул всё чёрту: « Я всё вам отдам, всё, отпустите меня!» Чёрт стукнул по руке Помпье, и монеты и камушки разлетелись во все стороны. Только монеты после этого упали на землю, а камушки зависли в воздухе, прямо перед лицом Помпье. Чёрт засмеялся: «А зачем они мне? Теперь они не мои, они твои!» «Нет, – замотал головой Помпье, – они ваши, возьмите их, они мне не принадлежат». Черт присел рядом с Помпье и сказал: «Были когда-то моими. Но теперь они хотят к людям, ты им другую жизнь обещал, и служить они мне больше не собираются. Из-за них я два раза шкуру твою спасал, так что, долго тебе отрабатывать придётся!» В это время рядом с ним возник ещё один чёрт и спросил первого: «Что вы остановились?» Первый чёрт кивнул на Помпье и сказал с досадой: «Он Гинна упустил, теперь пойди, поймай его! Он ведь вместе с уздечкой сбежал». Второй чёрт уставился своими круглыми глазами на Помпье и сказал: « Экий ты неловкий, придётся нам теперь на тебе лететь! Все уже собрались во дворце, сейчас устроим там потеху, вставай». Как не сопротивлялся Помпье, как ни умолял он их отпустить, черти оседлали его, и пришлось ему служить им. Вот так, Оля, даже чёртовы камни можно изменить, а что уж говорить о каких-то картах!

– Ничего нового ты мне не открыл своей историей, – зевнув, сказала я. – Всё старо, как мир. Человеку очень сложно устоять перед соблазнами. Испытания огнём, водой и медными трубами никто ещё не отменял.

– Это да, но такие истории людям надо чаще рассказывать, иначе они забывают обо всех искушениях. Что, на боковую?

– Да, под твои истории хорошо засыпается!

– Спасибо. Я тоже лягу. Вот на этом диване, если ты не возражаешь, – он кивнул на диван, на котором сидел, – а ты иди в спальню.

Я уснула в тот же самый момент, как моя голова коснулась подушки, и проснулась ранним утром от стука в дверь, который буквально сотряс наш дом. Я подскочила на кровати, заметив, что за окном ещё темно, и услышала, как Сакатов протопал к дверям. Скрипнула задвижка и я услышала всхлипывающий голос Алевтины Николаевны:

– Где Оля? – видимо Сакатов ей указал на мою комнату, так как занавеска дёрнулась и в проёме показалась её голова. – Оля, я сегодня ноченьку всю не спала! Если бы не боялась по ночи идти, ещё раньше бы к вам прибежала!

– А что случилось-то? – раздался за ней голос Сакатова.

Она повернулась к нему, махнув мне рукой, чтобы я шла за ней. С меня уже слетели остатки сна, поэтому я подошла к умывальнику, сполоснула холодной водой лицо, налила в чайник воды из ведра, и поставила его кипятиться. Послышались шаги на крыльце, и в дом зашёл Миша. Он уже выглядел намного лучше, но движения его всё ещё были скованны, видимо ему ещё больно было шевелиться.

–Здравствуйте, тётя Аля, – он кивнул ей и поздоровался с нами: – Что случилось? Дядя Юра видел, как ты бегом бежала, говорит, точно, что-то случилось, иди, говорит, узнай.

Глава 8. Да здравствует король

– Ноченьку- то я всю глаз не сомкнула! Оля, кого ты в мой дом привела! – с придыханием заговорила Алевтина Николаевна, когда мы все собрались за столом вокруг неё. – Вы только ушли, – посмотрела она на Сакатова и на меня, – я сходила во двор, калитку закрыла, сарай тоже, домой вернулась, то да сё, кручусь на кухне, мимо кровати прохожу, смотрю, а там поверх одеяла три карты лежат. Я их собрала, положила на стол, думаю, как раз вам утром их отдам, может только этих в колоде не достаёт. Легла, а самой так неспокойно, проворочалась я так с час, и вдруг слышу, что по трубе сажа сыплется, потом вроде царапается кто. Прислушалась, думаю мыши, кошку с кровати скинула, чтобы она их шуганула, а та под кровать фуркнула. А шум тот продолжается. Я по полу тапком постучала. Вроде тихо стало. И вдруг по крыше опять тот козёл застучал, забренчал! Да не просто прыгает, а со всей дури бьет копытами. А потом как заскрипят доски на чердаке! Вот уж я как тут напугалась! Одно дело по крыше ползает, а другое – в доме уже! Лежу, дрожу, свет боюсь включать! А он знай скрябает там чем-то, я уж после поняла, что он с крыши через слуховое окно на чердак перелез, а люк-то в дом у меня на замок закрыт, никак ему не подобраться ко мне. Это я сейчас тут перед вами спокойно рассуждаю, а ночью меня так лихорадило, что голова аж заболела. Потом он опять на крышу забрался, опять молотить копытами, окаянный! Всё по крыше скакал, чёрт рогатый! Я решила вам позвонить, встала, чтоб взять телефон, и вдруг возле меня серое пятно проплыло, я думаю, что в глазу у меня от нервов это, а потом это пятно вернулось ко мне и потащило меня к дверям! Ох уж тут я заорала во всю голову, за спинку кровати вцепилась, думаю, пусть с руками меня оборвут, не отпущусь ни за что! А рукам так сразу стало холодно, замёрзли у меня костяшки, руки и отцепились! Я со всего маху на пол упала, и силы мои враз кончились. А меня так всё и тащит по полу к двери. А козёл тот наверху, как с цепи сорвался! Думала, крышу разнесет мне. У самых дверей пятно то серое как будто разделилось, два стало, а потом от меня отпустилось. Я так до утра всё и лежала на полу, замёрзла, как цуцик, всю меня лихорадит, и сил не было пошевелиться, встать не могла, бока все болели. Этот козёл ещё долго над моей крышей измывался, каждый его шаг в головушке моей отдавался, а потом тихо стало. Как рассвело, и я смогла встать, сразу к вам побежала. Да, и карты эти не на столе уже лежали, куда я их положила, а рядом со мной, на полу валялись. Вот ведь напасть навязалась на меня! И как теперь дальше жить? А, вот ещё, – она полезла в карман и достала шнурок, которым раньше на будильнике штифт был привязан к стрелке, и положила его на стол. – На дорожке напротив крыльца лежал. А другая половина его с крыши свисает, мне его не достать.

– Да, дела … – только и проговорил Сакатов, – И что ему не понравилось? Ведь отпустили же его!

– Так ведь козлина упрямая! – сердито ответила Алевтина Петровна.

– Зря Вы так его обзываете, между прочим – козёл не самое плохое животное, – попытался заступиться за него Сакатов. – В городе Лэддес, это в штате Техас, козёл по кличке Крейтон три года избирался мэром, его официально внесли даже во все документы.

– Да пусть они хоть навозного жука себе выбирают, мне-то, что теперь делать?

– А почему карты так заволновались? – спросила я. – Они что, хотели этому козлу отдать Алевтину Петровну? Зачем?

– А мне интересно то, что одна карта хотела утащить тётю Алю, а другая не позволила ей этого, – задумчиво произнёс Миша. – Может, среди них есть хорошие? И они нам помогут? Ну, теоретически.

– Хотелось бы в это верить, – кивнул Сакатов, – но я больше склоняюсь к мысли, что внутри колоды произошло какое-то движение, перегруппировка, может, они забеспокоились насчет того, что их опять попытались сжечь. Им для чего-то нужно было зарядиться энергией, и очень хорошо зарядиться, поэтому неудивительно, что они так осмелели. И судя по тому, что Алевтина Петровна так здорово испугалась, они эту энергию получили.

– Если следовать твоим рассуждениям, то и козла карты сами подманили, чтобы усилить страх Алевтины Петровны, – предположила я. – Но я в это не очень верю, сомнительно, что карты могут с козлом в тандеме работать.

– Эх, вопросы, одни вопросы! – ответил Сакатов. – Мало мы с тобой знаем о картах, поэтому и теряемся в догадках. Кстати, Алевтина Петровна, вы принесли с собой эти три карты?

Он протянул к ней руку, и она вытащила из кармашка карты и отдала ему. Сакатов положил их на стол и удивлённо произнёс:

– Что произошло? Что это ещё за карты?

На столе лежали три новеньких карты – десятка треф, валет бубен и туз бубен. Я перевернула их, и мы увидели на рубашках светло-зеленый орнамент из ромбов с завитушками на острых углах. В центре орнамента был нарисован вензель из переплетенных двух шпаг, обвитых виноградной лозой.

– Это не наши карты, – проговорил Миша. – Откуда они у Вас взялись?

– Сама не знаю! – всплеснула руками Алевтина Петровна. – Я же с полу подняла старые, наши, в карман их положили, ничего не понимаю, куда они делись? Ой, грехи наши тяжкие, да что же тут творится!

– Чертовщина какая-то! – выдохнул Миша.

– Красивые, новенькие. – Сакатов посмотрел на меня. – Оля, а ну-ка посмотри на остальную колоду, что-то мне кажется, что они тоже переоделись.

Я открыла сундук и достала из коробки карты – они были новенькие, ещё пахнущие типографской краской, и такие гладкие, что сами выскальзывали из моих рук. Их было шестнадцать.

– Ну и дела! – только и проговорила я и положила карты из сундука на стол рядом с теми, которые принесла Алевтина Петровна.

– Да они нас с ума сведут! – Миша закрыл руками лицо. – За что я тогда пострадал, если они вот так просто могут опять новенькими стать! Как я устал от всего этого! Какой-то бред!

– Почему бред? И ты пострадал не за то, что валету штаны подмочил, а то, что неуважительно к нему отнёсся! – Сакатов аккуратно разложил на столе карты – Зато сам собой отпал вопрос, зачем им нужна была энергия. У них снова начинается новая жизнь. Они нашли хозяина, или хозяйку, вот и принарядились.

– Ты имеешь в виду меня? – испугалась я.

– Нет, не тебя. Ты ранила одну карту, ты им не подходишь. Хозяин должен заботиться о них, подпитывать их эмоциями, посвятить им свою жизнь, а ты воюешь с ними.

– Уж не ты ли выбран? – с подозрением спросила я его.

– Опять не угадала! Но не буду вас мучить, я ведь и сам не знаю, кто это. Помните, Алевтина Петровна, что сказала Вам Чара? Что хозяин за ними сам придёт. Вот и посмотрим, кто за ними придёт. Конечно, будем надеяться на манок, который Агриппина Николаевна нам дала, одна надежда на него, что сегодня до ночи он соберет всю колоду. Но и будем готовы к любому развитию сюжета. Кстати, Оля, тебе, по-моему, надо помочь ему собрать карты, не забывай о совете Агриппины Николаевны.

– Так может козёл за ними приходил? – спросила я. – Они его новым хозяином выбрали?

– Нет, не думаю, не стали бы карты такого персонажа неоднозначного выбирать! – ответил Сакатов. – Они свободу любят, привыкли сами всё решать, а с козлом не забалуешь.

– Что-то мне расхотелось капать своей кровью на этот подозрительный манок, – вздохнула я. – Мы еле справились с этими чёртовыми картами, пока они были растрёпанные и затёртые, а теперь, когда они так неожиданно помолодели, что нам от них ждать! Почему Агриппина Николаевна нас не предупредила об этой их стороне, что они с каждым новым хозяином возрождаются?

– А она могла об этом и не знать! – ответил Сакатов. – К тому времени, когда они её выбрали, они уже вполне могли преобразиться. Надо у неё, на всякий случай спросить, новыми ли она их взяла.

– А ещё что она о них не знает? – я так расстроилась, что даже не скрывала этого. – Какие-то бумажки лежат перед нами, а мы, люди, не можем с ними справиться! И где остальные карты, что они так долго собираются?

– Знаешь, а может и хорошо, что они выбрали себе хозяина! – вдруг воскликнул Сакатов и хлопнул ладошкой по своему колену. – Агриппина Николаевна ведь сказала, в каком случае карты собираются все вместе – на прощание со старым хозяином, или на встречу с новым.

– И что? – Миша невесело усмехнулся. – Этот новый хозяин заберет карты, а если мы будем против, ещё и натравит их на нас.

– Меня одно смущает, – проговорил Сакатов. – Почему при этом Бафомет участвовал?

– А может, они его всё-таки выбрали хозяином? – снова спросила я.

– Нет, это противоречит всему, к чему карты стремятся. Им же нужны эмоции, события, яркие персонажи, Бафомет не из этой категории.

– Так они что, теперь никогда от меня не отстанут? – чуть ли не со слезами в голосе спросила Алевтина Петровна. – Что теперь, эти окаянные каждую ночь меня будут терзать?

– Не будем заранее паниковать, – твёрдо сказал Сакатов. – Не родилась ещё на свете такая нечисть, с которой бы человек не смог справиться. Будем считать, что самое плохое уже случилось.

– Не обманывайся. Всё ещё может стать хуже, – безрадостно сказала я. – Когда придёт хозяин.

– А валета пик, между прочим, в кучке нет! – сказал Миша, перебрав карты. – Гуляет по своей бумажной дороге, план мести вынашивает.

– Или приходит в себя после ран? – высказала я своё предположение. – С такой дыркой, которую мы ему сделали, особо не погуляешь и планов не построишь, а если учесть, что до этого ты его основательно размочил, так вообще не ясно, появится ли он когда-нибудь вообще.

– Интересно, они только внешне обновляются, или у них происходит полная перезагрузка? В смысле – меняется и память, и характер? – Миша задумался. – Ведь, по сути, это теперь совсем другая колода.

– Хороший вопрос. В любом случае, такое кардинальное обновление должно было подействовать на них благотворно, – ответил ему Сакатов. – Но я рассуждаю как человек, который после каждого посещения парикмахерской чувствует себя счастливым и обновлённым. Давайте порассуждаем. Технически, память не может храниться на бумажном носителе, и сие может означать лишь одно, что где-то на отдельном виртуальном диске находится вся история этой карточной колоды, их бизнес-план, их нормы поведения и этикет, и карты имеют постоянный доступ к этому хранилищу. А теперь ещё интереснее. Карты имеют доступ ещё к одному виртуальному диску, в котором содержатся данные о будущем на всё человечество, ну, может, и не на всё, но на потенциальных клиентов – точно. И самое главное – они имеют доступ к тому, что может воздействовать и менять структуру будущего, из чего следует, что ментальный потенциал у них очень велик. Я понимаю, что звучит это глобально и пафосно, но именно так и устроена система всех прогнозов о будущем. Вывод – как бы ни украшались они, чтобы в себе ни меняли, сущность их осталась прежней, изменился только фасад. И, соответственно, связи с основным диском у них остались.

– И где, интересно, хранится тот жёсткий диск со списком всех их побед и целей? – спросила я. – Ты сейчас нам просто по рукам ударил. Получается, карты бессмертны, и сжигать их не имеет никакого смысла.

Он достал кружки, налил нам всем чаю, достал вчерашние пирожки и с удовольствием начал их уплетать.

– Вот ты сегодня и спросишь Агриппину Николаевну о том, стоит ли нам вообще продолжать нашу борьбу с картами. Если новый хозяин будет их держать в узде, пусть себе продолжают строить свои бумажные замки. Может, будет достаточно того, что мы проведем с новым избранником карт разъяснительную беседу. В пользу этого скажу одно – пятьдесят лет они спокойно сосуществовали с Агриппиной Николаевной, и людей не похищали.

– И с чего такая смена курса? – спросила я. – Ещё вчера ты в первых рядах рвался их сжечь. А сейчас выстроил безумную космическую теорию о виртуальных дисках. Сам-то понял, что сказал?

– И где я ошибся? Я просто сказал о колдовстве современным языком.

– Грустно звучит. Я конечно у Агриппины Николаевны спрошу, но у меня нет того оптимизма, которым ты тут нас пытаешься зарядить.

После завтрака мы все разбрелись – Сакатов с Мишей ушли по деревне и окрестностям побродить, я посидела с Вассой Ивановной у самовара, потом решила подремать, пока в доме никого нет, нашла в сундуке у Агриппины Николаевны толстую пуховую шаль, завернулась в неё и задремала. Мою сонную идиллию нарушил телефонный звонок. Звонил Илья. Как только он заговорил, вернее, перед тем, как он заговорил, у меня внутри уже зашевелились неприятные предчувствия.

– Как Вы там, воюете? Как Миша? – через чур бодрым голосом спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Оля, слушай, у меня тут в кармане карта. Нет, не из той чертовой колоды. Новенькая. Сам не знаю, откуда. Полез сегодня утром за ключами в куртку, а там карта. Мистика какая-то. Что делать?

– Везти сюда! И срочно!

– Ты что кричишь? Я же говорю, она не из той колоды.

– Да они теперь все новыми стали, вся колода! И тебе лучше приехать!

– Всё понял. Выезжаю.

Я нашла Сакатова с Мишей стоявшими на мостике, перекинутом через спокойные воды реки Иргины. Воздух был пропитан её безмятежной радостью от последних дней свободы, перед тем, как будет она закована на долгие месяцы в ледяные доспехи. День был чудесен! Я пожалела время, которое провалялась в холодном доме. Небо ещё не затронуло дыхание осени, и оно было лазурно – ослепительным, словно не хотело признавать наступление календарной осени.

– Илья звонил. Угадайте, кого могли выбрать карты хозяином из всего белого света?

– Не может быть! – Сакатов покачал головой и повторил: – Не может такого быть!

– Ну да. Ты же часто повторяешь, что делаешь выводы исходя из своих человеческих мозгов! – я картинно склонила перед ним голову. – А тот виртуальный диск сделал выбор исходя из своих нечеловеческих мозгов. И ваши мнения не совпали. У Ильи карта в кармане оказалась, когда он домой приехал. И тоже новенькая.

– И что? – Миша пожал плечами. – Алевтине Петровне тоже три карты сегодня ночью подкинуты были, но это же не значит, что её выбрали хозяйкой. Может, они решили подпитаться у него эмоциями другого плана.

– Илья не особо эмоциональный человек, на него где сядешь, там и слезешь, – возразила я. – Я понимаю, что это не доказательство, но я почувствовала, что его выбрали.

– А может это просто нервы? – спросил Сакатов, но взглянув на меня, добавил: – Дела … Ну и что он собирается делать?

– Он ещё не знает, что он теперь раб тридцати четырёх хозяев, я ему не сказала.

– Ты что? Надо предупредить.

– Он едет сюда. Здесь и скажем, чтобы раньше времени не обрадовался.

– Странный выбор, – сказал Миша. – Или я чего-то не знаю о вашем Илье.

– Много ты что про него не знаешь, – ответила я. – Но я согласна. Очень странный выбор.

– Какая карта у него оказалась?

– Приедет – увидим. Это теперь уже и не важно.

Илья приехал часа через два, я сидела на скамеечке возле ворот и ждала его, вся в грустных раздумьях. Он неспешно вышел из машины, подошёл ко мне и протянул мне карту. Я посмотрела на картинку – король треф. Илья выглядел виноватым, таким я его давно не видела.

– Так просто у человека карты не появляются, – тихо сказала я. – Теперь они тебя выбрали, за какие такие заслуги, сам должен догадаться! Ваше величество!

– В каком смысле меня выбрали? Куда? – Спросил он и тут до него начал доходить смысл моих слов. – Ты что, с ума сошла?

– Илья! Ты же ведь слышал, каким боком вышла помощь тем несчастным, которые думали изменить своё будущее! Как ты мог подумать о лёгкой удаче!

– Да ничего я не думал, совсем ничего! Никаких планов не строил, я вообще не знаю, с чего они взяли, что я им подхожу!

– Какими бы карты ни были циничными, но в том, что они видят человека насквозь, в этом им не откажешь.

– Господи, была у меня на обратном пути мимолетная мысль, чтоб …, неважно какая! Ну и что, я ведь просто подумал. Мечтать не вредно! Я сам очень удивился, когда в кармане карту нашёл. Ещё думаю, как я так её не заметил и не выложил?

К нам подошел Сакатов. Илья достал из машины пакет и передал ему:

– Лидия Афанасьевна передала. Беспокоится.

– Я попросил её. – Сакатов взял пакет. – После посещения подвала на мне не осталось ни одной чистой вещи. Спасибо. Ты что-нибудь почувствовал?

– А что я должен был почувствовать?

– Ну, например, что тебя тянет сюда. Поближе к картам.

– Да хватит вам нагнетать! Ничего меня не тянет.

– Тебя выбрали королём, молодец, заслужил! – я поклонилась ему. – Чего изволите?

– Ольга, ты ведь не думаешь, что я стану гадалкой?

– Нет, не думаю, что станешь гадалкой, скорее гадом, – ответила я.

– Подожди, Оля, – остановил меня Сакатов. – Ты, Илья, не паникуй раньше времени, это Ольга так решила, доказательств тому нет.

– Фу … – выдохнул Илья. – И напугала ты меня! Я так сюда летел, что, думаю, штрафами за превышение скорости сделал месячный план для ГИБДД. Пошли в дом, я шашлыки на всех купил, поедим. Мишу зовите, как он, кстати? Раны заживают?

– Хорошо заживают, ему Васса Ивановна какую-то мазь самодельную мажет, очень помогает, – ответил Сакатов.

Я заглянула во двор Токаревых, там Юрий Петрович ремонтировал забор, и Миша ему помогал. Васса Ивановна вышла из дома с ведром воды, собираясь вымыть крыльцо. Я подхватила ведро и быстро протёрла ступени, потом пригласила всех на шашлыки.

– Ничего себе, что у вас тут всего за одни сутки случилось! – воскликнул Илья, когда мы рассказали ему обо всех наших приключениях.

Шашлыки оказались сочными, вкусными, мы погрели их на сковородке и с удовольствием пообедали ими. Васса Ивановна принесла к ним солёных огурчиков и грибочков, Юрий Петрович достал из подвала самодельное смородиновое вино, так что можно сказать, что мы устроили себе праздник, правда непонятно по какому поводу, ну не коронацию же Ильи обмывали! Дальнейшая перспектива с картами была туманна. И хоть из нашей компании только я была уверена, что хозяином бумажного царства выбрали Илью, остальные были со мной согласны в том, что пока со счетом один-ноль ведут карты.

– Меня очень удивило, что Агриппина Николаевна сказала Оле, что у неё в колоде тридцать четыре карты, – рассуждал Сакатов. – В обычной колоде их тридцать шесть. У меня этому есть пока только одно объяснение – именно в таком составе карты и были переданы ей от предыдущей хозяйки, и я подозреваю, что она даже не догадывалась, каких карт у неё не хватает, так как видела их в полном составе только один раз – когда они перешли к ней. Хотя нет, и ещё один раз, когда последний круг собирала. Возникает вопрос – куда остальные могли исчезнуть? То, что карты были банально потеряны – об этом не может быть и речи, они вон какие круги нарезают, с Ильёй аж до города доехали! Поэтому я могу высказать совершенно безумное предположение – две недостающие карты были уничтожены остальными картами. Подождите, не спорьте. Как мы уже поняли, колода – это такое закрытое мини общество, со всеми своими проблемами и недостатками, как и в любом другом обществе. Мы ведь и сами к ним относимся, как к людям, наделяя их характером и настроением. И я смею предположить, что внутри такого общества могли возникать разногласия и ссоры. Опять же, этому есть подтверждение в словах Агриппины Николаевны, когда она сказала Оле о балах и войнах, которые устраивают карты в своём бумажном мире, и о том, что произошла смена власти от одного туза к другому.

– Подожди! – остановила я его. – Но ведь карты могла уничтожить и сила извне, например, какая-нибудь дьявольская сущность, которой карты могли перейти дорогу. К примеру, тот же Бафомет, если карты вызвали его против его воли, чтобы он помог им решить свои проблемы, а ему это было не по нраву! Тогда он мог бы воспользоваться своими магическими способностям и так же их втянуть в себя, как и некогда сноху Захаровны!

– Очень сомнительно, – покачал он головой. – Карты и есть дьявольская сущность по своей природе. Но совсем отрицать такое не буду, какой-то процент вероятности твоего предположения существует. Так вот, вернусь к внутреннему конфликту карт. Каждая игральная карта несет в себе определенное количество очков, определяя вес этой карты. Так? И есть так называемые лицевые карты, на которых изображены короли, дамы, валеты. Их меньше в колоде – в основном там цифровые значения карт. И что удивительно – в сообществе карт придерживаются той же иерархии, которую изначально выбрал человек. Или человек принял иерархию карт?

– Почему ты думаешь, что у них именно такая иерархия, которой придерживаемся мы? – спросил Илья.

– Только исходя из того, что главной картой в нашей колоде является именно туз, а не король, не десятка. И заметьте, туз треф спокойно лежит сейчас в сундуке, а не гуляет по свету. И ещё напомню вам, что слово «треф» в переводе с идиш означает «нечистый».

– И о чем это говорит? – спросила я его. – Ты начал говорить, что у них там конфликт.

– Мысль у меня одна появилась. Может туз пик решил вернуть себе главенствующее положение? Вот сейчас перед нами лежат два туза – бубен и треф. Поэтому я смею предположить, что в одном лагере – трефы и бубны, а в другом – черви и пики. А почему именно сейчас обострилась борьба, спросите вы. А потому что настало время перемен. Старой хозяйки нет, новый хозяин только в планах. Самое время изменить существующий порядок на новый. На эту мысль меня подтолкнула аналогия с другим дьявольским сообществом. Сообществом демонов. Там тоже верховный демон Аббадон, властитель бездны, периодически наводит порядок в своих рядах, милует и наказывает, так как среди его подданных постоянно идёт борьба за власть. И я рискну предположить, что нам это на руку. Когда в товарищах согласья нет, как говорил дедушка Крылов, тогда с ними легче справиться. Я подозреваю, что если бы не было у них внутренних конфликтов, нам бы очень не поздоровилось с самого начала.

– Ну, ты и загнул! – Илья покачал головой. – Это же просто карты.

– Какие, к чёрту, просто карты! – тут уж не выдержала я. – Просто карты не похищают людей и не помогают вызывать из бездны нечистых! Не меняют судьбы людей! Это – дьявольские создания, порождение чёрных мыслей колдунов и иже с ними!

– А я признаюсь, не хочу, чтобы такие интересные создания были уничтожены, – вдруг заявил Сакатов. – А хотите знать почему?

– Да уж, скажи на милость, почему ты не хочешь уничтожить эти интересные создания? – спросила я.

– Потому что я тоже подпал под их дьявольское обольщение! Мне интересно всё, что связано с ними, мне интересно посмотреть на их балы и войны, на их замки и ритуалы.

– Ты сказал «тоже»? – обратила я внимание на это слово. – А кто ещё подпал под их обольщение?

– Я думаю, что все мы, правда, в разной степени.

– Говори за себя! – отрезала я.

– Так может это ты их новый хозяин? – с подозрением спросил Илья Сакатова.

– Оля тоже сначала подумала на меня. Но нет. Я уверен в этом.

– С королем ведь именно ты к нам сюда приехал, – Миша взглянул на Илью.

– Может всё-таки подсознательно ты хотел сюда вернуться, поэтому и прилетел сразу, как я тебя позвала, а не упирался до последнего, как ты любишь это делать, – добавила я.

– Не мели ерунды! – Илья издал нервный смешок. – Может это ты собралась уже цыганскую шаль себе покупать?

– Всё, хватит перепираться! – прикрикнул на нас Сакатов. – Никого карты из нас не выбрали. А за Ильёй понаблюдаем, на всякий случай.

– Если это правда, и эти сумасшедшие бумажки пристанут ко мне, я с вами больше ни в одну поездку по вашим потусторонним делам не поеду. Хватит, буду жить нормальной жизнью, а не стоять в очереди на отдельную палату в сумасшедший дом.

– Интересно, существует ли статистика, сколько людей от карточных игр и гаданий погибло? – задумчиво спросил Миша.

– Думаю, карты убили людей не меньше, чем дикие звери, и стольких же свели с ума, – ответил ему Сакатов. – Хотя древние египтяне верили, что карты придумал бог Тот для того, чтобы люди оттачивали на них свою мудрость. А получилось наоборот. Вспомним самых знаменитых русских игроманов, которые не могли себя контролировать – Пушкин, Достоевский, Некрасов, Лев Толстой, Маяковский, Державин, который, кстати, на выигранные в карты деньги содержал свою семью. Это же цвет нашей литературы! Александр Сергеевич прямо заявлял: «Я предпочёл бы умереть, чем не играть». Доходило до смешного, Пушкина, это наше солнце русской поэзии, в полицейских донесениях называли не иначе, как «известный в Москве банкомёт». Из этого можно сделать вывод, что карты несут человеку психологические проблемы.

– Нет у меня никаких психологических проблем, – буркнул Илья. – По крайней мере, не было до тех пор, пока я не связался с вами.

Я убрала короля треф к остальной колоде. На всякий случай пересчитала остальные карты, их стало с королём двадцать три. Значит, ещё три карты нагулялись и недавно присоединились к остальным. Поколебавшись с минуту, я всё-таки капнула своей кровью на манок, раз уж он на самом деле собирал карты.

– Может их просто подменили? – спросил Илья. – Пошутил кто-нибудь, а вы тут целую теорию выдумали.

– Кто?

– Да хоть Миша! – кивнул он на него.

Миша криво усмехнулся и ничего не ответил. До вечера оставалось ещё достаточно времени, Сакатов листал свой телефон, Илья пошёл помогать Юрию Петровичу и Мише ремонтировать забор, а я направилась к Алевтине Петровне, убедиться, что с ней всё хорошо. Прежде, чем зайти к ней во двор, я прошла до участка Захаровны, свернула на узенькую тропу между колючих веток и снова остановилась над открытым входом в подвал. Не знаю, какая сила меня сюда тянет, такое ощущение, что мы там что-то пропустили, недоглядели. Хорошо, что лесенку не успели вернуть хозяйке. Я сняла с плеч рюкзак, предусмотрительно достала из него оберег, переложила в карман, зажгла на телефоне фонарик и спустилась по лестнице в тёмный и сырой погреб, уловив знакомые запахи сырости и тления. Сразу же вспомнила, что этот запах присутствовал и в доме, где я нашла Мишу. Просто один в один. Не похоже на совпадение. Давай, соображай, может, это как раз то, что и не дает мне покоя! Снова посветила на полки. Провела рукой над старыми банками, газетами, отрезанной косой. Вспомнила, что мы достали камни отсюда, но сразу же потеряли к ним интерес. Где они, кстати? Наверное, так и лежат у меня в рюкзаке. Повинуясь какому-то непонятному чувству, я поднялась на поверхность, нашла в рюкзаке завернутые в чёрную тряпку камни, достала их и спустилась с ними в подвал. Развязав узелок на тряпке, я высыпала их себе на ладонь. С сожалением взглянув на свои белые кроссовки, я шагнула с нижней ступеньки лесенки в воду. Наклонившись, я окунула в проточную воду руку с камнями, ощутив приятную прохладу, и воздух слегка всколыхнуло. Ого! В подушечки моих пальцев забарабанили сотни иголочек. Камни активировались! Вода на полу подвала покрылась рябью, и у неё появилось течение, унеся за собой запах застойной сырости! Вокруг меня стало светлее, и я увидела, что стена, противоположная от стены с полками, рассветилась светлыми пунктирами, которые закручивались вокруг каких-то углублений в стене. Приглядевшись к ближайшему углублению, которое находилась на уровне моих глаз, я увидела, что оно имеет форму треугольника, полого внутри. Я взяла один из камней и попробовала вставить его в полость, но почувствовала его сопротивление. Камень чуть не выпал у меня из руки в воду. Я достала другой камень, и уже намного осторожнее поднесла его к полости, но и его я тоже не могла приблизить к углублению. Только третий камень погрузился в треугольник, моментально вспыхнув, как лампочка, холодным голубоватым светом. У меня, конечно, было тревожное чувство, когда я проделывала это. Всё-таки я не знала, что последует за тем, когда все камни обретут своё место. Что там откроется, или кто так появится! Но ведь, пока не сделаешь – не узнаешь! С энтузиазмом, будто собирала мозаику, я пристроила и остальные пять камней в отверстия, которые их приняли. Стена зрительно отодвинулась от меня, и вода с пола и из моих кроссовок схлынула непонятно куда. В руке у меня оставался ещё один камень, но полости в светящихся треугольниках были уже все заняты. Машинально я протянула руку с зажатым в ней камнем к стене, и она отодвинулась от меня! Так-так. Я осторожно сделала небольшой шаг, чтобы убедиться, что не провалюсь в тартарары. Дно было твёрдое, и я уже смелее протянула руку к светящейся стене и она отлетела от меня в этот раз далеко, наверное, на целый километр! Передо мной находился длинный тёмный коридор со светящейся где-то далеко убежавшей от меня стеной. Приглашение проследовать вперёд! Откинув все сомнения, я шагнула в образовавшийся коридор. Чем ближе я подходила к своей цели, тем отчетливее до меня стали доноситься звуки голосов, гул незнакомой жизни, которая находилась рядом со мной, но я пока её не видела, но догадывалась, что это за жизнь. Первоначальный страх уже схлынул, так как я была здесь не случайной гостьей, а тем, кто имеет право находиться здесь и влиять на принятие решений его обитателей. Откуда я это знаю? Самомнение, как бы сказал Илья.

Глава 9. Единички

Светящиеся точки, когда я подошла к ним ближе, оказались не камнями в земляной стене, а звёздами на фоне тёмной пустоты. Со всех четырех сторон темного неба сверкали яркими звёздами обозначения мастей – ромб, который меня привёл сюда, напротив него – пики, с боков черви и трефы. Красиво, торжественно, с размахом. Вот тебе и бумажки!

Я сделала шаг из коридора и очутилась посреди тающей в сумерках долины, где прямо передо мной, в паре десятков шагов, полыхал костёр, освещая остатки каменной кладки развалин замка. Языки пламени выхватывали из темноты руины, грозно нависающие над рассыпанными камнями, на которых, вокруг костра, сидели несколько человек.

Они не обратили на меня никакого внимания, и вообще, они будто застыли с открытыми глазами, уставившись на костёр. Я оглянулась, но кроме этого костра, всё остальное было неподвижно, покрыто сумерками. Тогда откуда в коридоре слышались человеческие голоса? Набравшись смелости, я подошла к костру, совсем не чувствуя от него тепла. Ничего не изменилось – люди всё так же сидели недвижимые, и я осторожно дотронулась до плеча сидевшего мужчины. Он был холодный! По мне пробежала дрожь. Постояв недолго, я решила обойти развалины. Они не вызывал у меня доверия, так как выглядели очень ненадёжными. Короли с дамами обновились, а как же замок? Или у них не хватило сил на него?

Замок не был нарисованным, под пальцами я чувствовала настоящий камень, покрытый слоем пыли. Я заглянула в арочный пролёт, за которым начинался длинный зал с нависшими над ним фрагментами крыши. Между рухнувших камней и балок видна была красно-чёрная мозаика пола, на каждой плитке которой была изображена одна из мастей. А недалеко от входа валялся ажурный веер! Со стен кое-где свисали почерневшие лианы, цеплявшиеся когда-то за могучие канделябры и лепнину. Представляю, как было здесь красиво, когда замок был цел и полон своих обитателей! Мне даже снова послышались голоса, но теперь я уже не обращала на них внимания, наверное, это моя фантазия.

Я думаю, что карты теперь собрались в колоде, чтобы приветствовать своего нового хозяина, поэтому здесь такая тишина. У меня даже шевельнулась в душе жалость, что всё, что здесь они строили, уже никогда не восстанет в своём величии, и их, пусть даже ненастоящая, жизнь сгорит в огне. Но я отбросила свои сожаления, велика цена этой красивой жизни.

Другой вопрос полностью завладел моим вниманием – а что будет с этими людьми, которые волею карт оказались на бумажной дороге? Как освободить их от проклятия? Для начала хотя бы разбудить их.

Так, размышляя, я оказалась на заднем дворе замка. Расположенные вплотную к замку строения были целы. Я услышала скрежет металла в самом высоком строении, ворота которого были открыты. С замиранием сердца я подкралась к воротам и заглянула внутрь.

Это была конюшня, с разгороженными клетями. В первой клети стоял вороной конь с длинной блестящей гривой. Он дёрнул головой, увидев меня, и заржал. Из глубины сарая тот час откликнулся мужской голос:

– Ну, подожди, сейчас выведу тебя!

Из-за деревянной перегородки вышел чумазый пожилой мужчина, держащий в руке металлический обруч, и застыл, увидев меня.

– Здравствуйте, – поздоровалась я.

– Ты кто? – тон, каким были сказаны эти слова, не сулил мне ничего хорошего.

– Человек, – ответила я, на ходу придумывая, как расположить его к себе. – Судя по всему, ваши короли давно здесь не показывались? От замка почти ничего не осталось!

– Ты кто? – тон мужчины стал ещё грознее, и он направился ко мне.

Я отступила, выставив вперед руку. И вдруг мужчина замер, глядя перед собой вмиг остекленевшим взглядом. Ещё не веря в чудесные свойства камня, я отступила подальше, не опуская руки. Надо подумать. Не в этом ли чудесном свойстве камня причина того, что в коридоре я слышала голоса людей, а потом они окаменели, когда я появилась рядом с ними?

Камень в моей руке придал мне уверенности, я подошла к грозному мужчине и дотронулась до него. Он тоже был холодным. И что мне это даёт? Я ведь хочу их освободить отсюда, а не превратить в каменные изваяния. Получается, что я не смогу ни с кем из людей поговорить, пока у меня в руках этот камень! Но я не собираюсь его закидывать подальше от себя, так как он – моя единственная ниточка для обратной дороги домой. Да и здешние обитатели не очень гостеприимны, судя по стоявшему передо мной индивиду.

Тем временем голоса, которые я сначала приняла за свою фантазию, стали более громкими, и я поняла, что теперь те, кто был у костра, снова сбросили с себя оцепенение и пришли в себя. Просто ребус какой-то! Я, как медуза Горгона, превращаю в камень всё живое, проходя рядом. Единственно, что хорошо, что только на время. И тут я подумала, что неплохо бы подслушать, о чём говорят местные аборигены. Что они обсуждают, не отходя годами от этого костра?

Подслушать их я могла, только прячась за каменными стенами, а они могут развалиться от одного только моего чиха. Придётся рискнуть, буду стараться не чихать. Я вернулась к замку. Осторожно ступая по полу, обходя особо крупные отвалившиеся куски камней, я пробралась к наполовину разрушенной стене, которая, по моим подсчетам, как раз и находилась там, где горел костёр. Мне можно было не беспокоиться, что люди услышат мои шаги, так как в этом несмолкаемом хоре голосов говорили все, но слушать было некому. Я даже выглянула, чтобы удостовериться, что это не запись какого-то базарного шума. Но нет, всё было именно так – каждый человек рассказывал свою историю, совершенно не обращая внимания на соседей, которые тоже были поглощены своими рассказами.

Я прислушалась к женщине, которая сидела ко мне спиной и при разговоре отчаянно жестикулировала. Она вела диалог с невидимым собеседником, обвиняя его в том, что из-за его непомерных амбиций она осталась выброшенной на улицу, и перечисляла все беды, которые ей пришлось испытать. Соседка этой женщины заунывно рассказывала, как её брат подделал документы на наследство и среди ночи пришли судебные приставы и выкинули её из её дома. Мне оказалось достаточным послушать только их двоих, так как многоголосый хор жаловался на удары судьбы практически одними и теми же словами, только имена и обстоятельства чуть разнились. Судя по костюмам и платьям, во что были одеты бедолаги, некоторые из них сидели здесь уже пару веков. Чару я сразу заприметила, так как помнила, что Алевтина Петровна сказала, что она была одета в белую блузку и брюки. Чёрные кудряшки рассыпались у неё по плечам, и она периодически отводила со лба непослушную прядь. Говорила она тихо и часто вздыхала.

Сердитый конюх, получив свободу, когда я с камнем отошла от него, хоть и был сбит с толку, но не успокоился, и обо мне не забыл, а появился в проходе, через который я прошла, сердито сверкая на меня глазами. Если бы не он, я бы оставила камень в замке и подошла к Чаре. Мне нужно было узнать, как часто господа короли посещают замок, как люди служат им, и вырывался ли кто из людей отсюда.

Я повернулась к конюху и грозно сказала:

– Идите и займитесь своими обязанностями! А то хуже будет!

– Ты кто? – словно попугай, спросил он меня в третий раз.

– Я – ваша новая хозяйка! – мне показалось, что это должно было звучать убедительно. – Незачем ходить за мной, лучше выгуляйте лошадь.

– Где твоё клеймо? – заорал он, перекрикивая шум жалующихся голосов.

– Какое клеймо? – недоуменно спросила я, но ответа мне и не требовалось.

Я сразу вспомнила, что клеймо я уже видела на руке женщины, которая сидела ко мне спиной и жестикулировала руками. На тыльной стороне ладони у неё был чёрный ромб, похоже, нарисованный краской. У конюха был знак треф на правой руке. Они что, ещё и принадлежат разным мастям? Ну и дела. Рабовладельческий строй какой-то!

– Я же сказала тебе, я здесь новая хозяйка, а хозяевам клеймо не ставится, – я начала уже злиться на настырного конюха, который никак не хотел возвращаться к своей лошади. – Ты что, хочешь, чтобы я снова тебя сделала истуканом?

Я только зря сотрясала воздух. Похоже, этот тип не знал, что недавно он стоял окаменевший, так как решил подойти ко мне ближе. Он сделал несколько шагов, и крикнул кому-то в пустоту:

– Здесь постатул! Постатул!

За его спиной, как по мановению волшебной палочки, появился здоровый косматый мужик, на шее которого болталась верёвка, и, перепрыгнув через кучу камней, оказался в опасной близости от меня. Я даже немного обиделась, когда меня назвали каким-то неприличным словом, даже немного занервничала. Здоровяк, тем временем, поставил ногу на очередной поваленный камень и замер. Что можно было от него ожидать, я сразу поняла, увидев заткнутую у него за пояс плётку, поэтому облегченно выдохнула, когда он притормозился рядом с сердитым конюхом. Странно, получается, что камень на разных персонажей влияет на разном расстоянии. Конюх ещё не понял, что здоровяк не просто остановился на секунду передохнуть, поэтому обойдя его, подопнул камень ногой и тут же замер.

Выбора у меня не было, поговорить я могла только с Чарой, так как знала её имя, поэтому я осторожно прошла мимо застывших стражей и, выйдя из ворот, вышла из-за угла замка, отвела руку с камнем за стену и крикнула:

– Чара! Чара!

Гул голосов не оборвался, они всё так же бормотали свои истории, и я закричала ещё громче:

– Чара, я должна поговорить с тобой!

Я видела, как Чара приподняла голову и обвела глазами всех сидевших вокруг костра, я снова ей крикнула, и её взгляд остановился на мне. Я махнула рукой, подзывая к себе. Она встала, обошла костёр и, не сводя с меня глаз, пошла ко мне.

– Всё, Чара, остановись! – скомандовала я, прикинув расстояние, которое должно отделять её от камня. – Пожалуйста, остановись! У меня с собой предмет, который может ввести вас в транс.

– Хорошо, – Чара остановилась.

Она не показалась мне какой-то зомбированной или не в себе. Просто в глазах её была тоска, или отчаяние, или всё вместе.

– Чара, я из Костоусово. Ты помнишь эту деревню? Агриппину Николаевну? – спросила я, и она утвердительно кивнула головой. – Чара, ты помнишь, почему ты здесь?

– Да.

– У меня появилась возможность … – начала я и остановилась на полуслове.

Нет, говорить ей, что мы собираемся сжечь карты, я пока не буду. Это всё равно, что сказать моряку, что мы собираемся потопить его корабль, и попросить его, чтобы он помог в этом.

– Чара, ты хочешь уйти отсюда? – спросила я.

– Куда? – в глазах её появился испуг. – Отсюда нельзя уйти.

– Просто никто не пытался это сделать, но я сама сюда пришла, добровольно, и знаю путь отсюда.

– Боюсь, что этот путь закрыт для меня, – она протянула мне руку, и я увидела у неё клеймо с изображением масти бубен. – Я теперь унита. Единичка, младшая карта. Мы здесь все единички. В раскладе мы служим первым кругом, встаём рядом с проводниками, которые показывают будущее.

– Ничего не поняла, – я была в растерянности. – Ты – не карта, ты – человек! Какой расклад, какой круг! Я же вижу тебя, вот, ты сейчас стоишь передо мной, и совсем не похожа на карту!

– О, только пока горит костёр, и мы закрыты этими знаками! – Она кивнула на светящиеся в небе символы мастей – Но когда начинается расклад, наш костёр гаснет, всё здесь становится другим, мы становимся другими, уже нет отдельных единичек, есть круг, который связывает нас. И мы ждём, когда нас призовут в него. Это не передать словами, какая эйфория наступает, когда до нас дотягиваются проводники и ставят рядом с собой.

– А кто такие проводники?

– Карты, которые видят будущее. Нам никогда не стать проводниками, мы только показываем то, что нам велено показать.

– Они здесь бывают?

– Да. Но мы их не видим. Мы и в раскладе их не видим, а только чувствуем.

– Кто такой постатул?

– Человек без клейма.

– А кто ставит клеймо? Не тот ли лохматый мужчина, который пришёл на зов конюха?

– Не знаю. Не знаю, кто такой конюх. Нам нельзя отходить от костра.

– Что ты знаешь о новом хозяине карт?

– Ничего не знаю. Я не вижу людей. Я не знаю всего расклада. Я занимаю своё место, где мне укажут. И всё.

– Но ты же не забыла, что ты Чара? Ты помнишь свою прошлую жизнь?

– Да, мы всегда говорим о своей прошлой жизни, чтобы не забыть её.

– То есть, если ты о ней не расскажешь, ты забудешь её?

– Я помню только то, что рассказала. Я боюсь, что когда-то мой рассказ будет таким же коротким, как у семёрки червей.

– Если семёрка червей среди вас, то где настоящая семёрка червей? Та, которая была в колоде с самого её начала?

– Похоронена с тем, кто знает обо всём.

– Что это значит?

– Что она похоронена с тем, кто знает обо всём.

– Ничего не понимаю. Значит, вы заменяете в колоде недостающие карты, которые … погибли?

– Они не погибли. Они проводники, хоть больше и не выходят в круг.

– Очень сложная иерархия. А что ты знаешь о том, откуда приходит информация о событиях, которые вы показываете?

– Знают проводники.

– Пока ты здесь находишься, ещё кто-нибудь из новых людей появился здесь, или кто-то из здешних пропал?

– Я последняя пришла сюда. После меня никто не приходил. И никто никуда не пропадал.

– Чара, я не понимаю, как вещь, которая привела меня сюда, связана с этим карточным миром, но мне кажется, что если я уж оказалась здесь, я должна помочь вам всем выйти отсюда. Или хотя бы тебе. Я не верю, что ты не можешь покинуть это место! Я не могу не верить своим глазам, ты – настоящая! А все твои страхи – только внушение ваших проводников, чтобы вы тут спокойно сидели и твердили свои истории день ото дня, годами, веками. Скажи, ну разве ты не хочешь снова оказаться дома?

– Я не знаю, – тон у неё стал неуверенным, но я почувствовала, что она уже не так категорична, как в начале разговора. – Я нужна кругу, я часть пути, который строят проводники.

– Чара, да очнись ты! Зачем тебе быть частью чужого пути! У тебя есть свой. И вообще, это обман, большой обман! Это неправильно, когда человек узнает о себе и окружающих то, что он не должен знать! Ты участвуешь в аттракционе, который губит чужие жизни. Вспомни, твою жизнь загубили они, проводники!

– Я сама загубила свою жизнь, – тихо возразила она. – Но Вы правы, не надо участвовать в том, что приносит одни только беды. Я попытаюсь уйти отсюда с вами.

– Да, молодец! – от радости я чуть не кинулась к ней, но вовремя вспомнила о камне. – У нас с тобой это получится, вот увидишь! И ты начнёшь свою жизнь с чистого листа, ты ведь теперь знаешь ей цену! Как ты думаешь, а твои товарищи согласятся уйти с нами отсюда?

– Нет, – она покачала головой. – Они очень давно здесь, никто из них не отойдёт от костра, они даже не все себя помнят, а некоторые рассказывают уже чужие истории, который подслушали у костра.

– И мы даже не попытаемся их позвать с собой?

– Можем позвать, – она равнодушно пожала плечами. – Чтобы Ваша совесть Вас не беспокоила.

Чара повернулась к ним и сказала:

– Послушайте меня! Я ухожу. Домой. Вы можете пойти с нами. Она, – Чара показала на меня рукой, – проводник. За ней можно идти.

Хор голосов не замолк, на нас никто даже не обратил внимания и, подождав с минуту, я сказала Чаре:

– Пора. Иди за мной, держи это расстояние, ближе не подходи.

Я повернулась, чтобы пойти к тёмному коридору, но Чара мне махнула рукой, останавливая:

– Спасибо. Чтобы ни случилось дальше, знайте, я вам благодарна, что Вы хотите помочь мне.

– Отставить мрачный настрой! – как можно бодрее сказала я, хотя сомнение она уже подселила в моём сердце.

– Я никогда сюда больше не вернусь, – мне показалось, что она это сказала очень грустно. – Но ведь я и не должна здесь быть.

– И хорошо! – подбодрила я её.

Я пошла к коридору, и через пару шагов оглянулась, услышав посторонний шум. Чару догонял конюх, неведомо когда появившийся из-за угла замка. Я крикнула ему:

– Ты тоже можешь идти с нами! Там – свобода, ты помнишь, что это такое?

Вид у него был уже не столь воинственный, и Чару он не остановил, а пошёл поодаль от неё. Я зашла в тёмный коридор и снова оглянулась. Чара на мгновение замедлила шаг, заглядывая на светящиеся знаки вверху, словно прощаясь с ними, конюх же не сводил с меня глаз и шаг не замедлил, поэтому они пошли рядом. Я успокоилась только тогда, когда они зашли в коридор, и я сразу увереннее пошла вперёд, радуясь, что сумела увести хотя бы двоих из этого заколдованного карточного мира. Обратный путь оказался намного короче, и я вышагнула в подвал, успокоенная звуком шагов Чары и конюха, раздававшихся позади меня. Я отошла к лесенке, чтобы дать возможность им выйти. Когда Чара оказалась в шаге от выхода, на границе коридора замерцал сияющий ромб. В его свете Чара и конюх сразу словно повисли в воздухе, сделавшись плоскими. Я вскрикнула и протянула руку, чтобы поддержать Чару. На мою ладонь упала карта восьмёрка бубен, а через мгновение – девятка пик.

Никакого коридора больше не было, не было и светящегося ромба, была мокрая земляная стена. Я опустилась на нижнюю ступеньку лесенки, не в силах отвести взгляд от карт, которые лежали в моей руке. Значит, это была правда, и Чара больше не была человеком, а картой? И все люди, находящиеся там – просто карты, единички магической колоды. Получается, что Чара знала, что пройдя через коридор, она навсегда покинет карточный мир. И конюх это тоже знал? И всё равно пошли за мной? На душе у меня скребли кошки.

– Ты что тут спряталась? – надо мной раздался голос Сакатова.

– Я нашла две карты, – я показала их ему.

– Здесь? – удивился он. – Но я вроде всё хорошо тут проверил. Ну ладно, молодец. Поднимайся, уже темно. Если бы не твой рюкзак посреди дороги, я бы даже не догадался тебя здесь искать. Я заглянул к Алевтине Петровне, она говорит, что тебя у неё не было. Я даже забеспокоился.

 Я почувствовала, как ноги мои намокли. Вода снова стала прибывать, и я поднялась по лестнице.

– Я была в карточном мире. Возле карточного замка, – я рассказала ему о том, как попала туда и что там видела.

– А где камни-то, которые тебе открыли путь?

 Я разжала руку и ахнула – камня в ней не было! Я не могла его выронить! И остальных камней на стенке в подвале не было, я на всякий случай ещё раз посветила туда фонариком.

– Просто волшебство какое-то, – только и проговорила я.

– С самого первого твоего шага в том мире и до последнего – одно волшебство! – согласился Сакатов.

– Эти две карты только что были людьми. Я не могу в это поверить!

– Не расстраивайся, зато теперь у нас в колоде есть ещё две карты. Сегодня всё равно их сожжём. Вместе с единичками и проводниками. Я понимаю тебя, у меня внутри тоже какое-то сопротивление этому акту вандализма. Такие удивительные создания, необычные, умеющие мечтать! Жаль, что энергия их не работает на благо людей, а наоборот, вредит их судьбе. Это надо остановить, достаточно трагедий. И потом, мы рассуждаем, как люди, но они ведь, Оля, не живые, и им не больно.

– Всем больно. Чара, когда говорила, что не хочет, чтобы у неё был короткий рассказ о себе, тоже говорила это с горечью. Значит, оставались у неё ещё человеческие чувства, не до конца она стала этой бумажной единичкой.

– И что ты предлагаешь? Давай не будем их сжигать! Оля, что ты думаешь, почему Чара не видела королей и дам? А? – спросил он меня, а так как я промолчала, сам и ответил на вопрос: – Наверное, у них разные физические характеристики. И они не могут находиться вместе на одном плане. Им же нельзя было отходить от костра, даже если учесть, что костёр этот тоже был странный. Огонь, который не греет. И всё это окутано тайной, которой карты не хотят делиться ни с кем. С учетом твоих двух карт, у нас уже в колоде двадцать пять карт. Неплохо! Получается, что не хватает всего девять карт. А сколько единичек было вокруг костра?

– Человек двадцать.

– Странная арифметика. Опять у нас не получается тридцать четыре карты. Может, у них там были какие-нибудь запасные?

– Если и были запасные, так это конюх и громила. Но конюх теперь тоже стал картой. Что наш новый хозяин? Чем занимается?

– У Токаревых с Мишей ужинают. Они сегодня молодцы – забор починили, баню натопили. Ты что хотела у Алевтины Петровны узнать? Зайдём к ней?

– Пошли, заглянем, нет ли у неё новостей, может, ещё несколько карт появилось. Я тебе сказала, что там была живая лошадь?

– И что тут удивительного?

– Сакатов! Лошадь была настоящая!

– Чара тоже выглядела настоящей, да только она оказалась картой. Оля, лошадь была тоже антуражем, поверь мне. Знаешь, а ведь то, что среди карт затесался конь, в этом ничего удивительного нет. В итальянских и испанских колодах, в пятнадцатом, по-моему, веке, была карта «рыцарь», и на ней был изображен рыцарь, скачущий на коне. Он занимал место между королём и валетом, то есть, эта карта была ещё задолго до того, как в колоду приняли прекрасных дам. И что интересно, в немецких картах, до появления дам, тоже была промежуточная карта между валетом и королем, но её называли «обер», то есть старший валет. И ещё замечу, конь всегда является атрибутом валета, а не короля. В правильной колоде.

– Опять валет! У него ещё к тому же имеется свой конь! А почему тогда конь один, а не четыре?

– Хороший вопрос. Если только остальные кони ни оказались вне зоны твоей видимости. Может ведь быть такое?

– Если только они были на выпасе, так как остальные стойла в конюшне были пустые. Но в бескрайних степях вокруг замка я не видела лошадей.

– Хочу тебе кое-что сказать о лошадях, тебе будет интересно, и немного отвлечет от грустных мыслей. Лошадь для людей всегда была символом свободы, приключений и отваги, и они относились к ней с почтением, так как она была первой помощницей человека в хозяйстве и в военном деле. Даже в мифах человек отводил лошади почётное место среди богов – достаточно вспомнить крылатого Пегаса у древних греков, а в России – это богатырский конь. И в том и в другом случае такого необычного коня надо было ещё заслужить! А теперь вспомни, куда на таких волшебных конях ездили избранные герои? Или в царство мёртвых, или за тридевять земель, то есть в иной мир, мир за гранью реальности. Восточный колдун Рижима́х говорил, что лошадь обладает бесценным даром слышать голос покойника, которого она везет на погост. И этим он не раз воспользовался, чтобы узнать последние тайны своих врагов и друзей. В Русских Ведах говорится о том, что Сварог сотворил лошадь задолго до сотворения человека, и любовался этими грациозными животными. Он даже вначале был против, чтобы человек укротил лошадь, поэтому и был так долог путь от дикого жеребца до одомашненного. А сколько богов неотделимы от своих скакунов! Это и Перун, у которого «конь бежит, земля дрожит», и Дажьбог, совершающий круговой объезд по небу на золотой колеснице с запряженными в неё белыми огнедышащими конями. А Хорс, бог солнечного диска, вообще представляется белым конём. Да, ещё существует целый пантеон божественных всадников – это и Ярило, и Семаргл. Оля, ты видела там чёрную лошадь, да? Так вот, масть лошади имеет большое значение в магической практике. Ты уже поняла, что белая лошадь – божественная лошадь, к тому же такая масть являлась очень редкой в древних временах. Нас интересует с тобой чёрная, или вороная масть. А вот с ней связано много поистине колдовских атрибутов. Во-первых, она символизирует опасные стихии, связанные с бурей, молниями, извержениями вулканов, а во-вторых, она ассоциируется с царством мёртвых. Так что, наши карты последовательны в своих тайных знаниях.

– Значит, наш чёрный конь мог появиться там таким же образом, как и я? То есть тайным путём, который открывается сияющими камнями?

– Сияющими камнями … Чёрт! – Сакатов резко хлопнул себя по лбу, напугав меня. – Не просто камнями, а гелиотропами. Оля, я дурак!

– Что такое гелиотроп?

– Гелиотроп – это удивительнейший камень, открывающий любые двери, известный ещё со времён древнего Египта. И кстати, у нас в России он встречается только на Урале. Этот камень очень ценится среди колдунов и знахарей, так как он многократно усиливает действие слов и ритуалов. А индийские йоги считают, что гелиотроп образует сильнейшее защитное поле вокруг своего владельца. Так что у Захаровны этот камень не случайно появился. Как я сразу не разглядел его! Ведь ты же сразу заметила и сказала, что он с красными вкраплениями! И Петя Лапшин сто раз про него говорил и показывал мне его! И то, что камень в стене засиял, открывая проход – это тоже характерная его черта, он обладает природным свечением, и если его подпитать соответствующим ритуалом – он может зажечься, словно звезда. Теперь понятно, что карточный мир затворен символами мастей, сотворённых из камня гелиотропа. Они выполняют несколько функций – и защищают мир от внешнего воздействия, и многократно усиливают все магические ходы карт. А ещё являются проводником к тем, кто может обладать информацией по интересующим вопросам. Теперь понятно, почему их так просто не сжечь. Гелиотроп не позволит. Ай да карты! Ай да молодцы!

– Ты так говоришь, будто это сами карты всё замутили с гелиотропом!

– Оля, я подозреваю, что именно гелиотроп многократно усилил в них магические силы. Гелиотроп мог оказаться, совсем случайно, рядом с колодой карт, и разбудил их. И пошло-поехало. Счастливое стечение колдовских обстоятельств. Карты саморазвивались в течение нескольких веков, с одной стороны – обученные колдовству своими хозяевами, а с другой стороны – подпитываемые неиссякаемой силой гелиотропов. Теперь понятен и их психологический аспект – они считывают информацию и с хозяина карт, и с тех, кто приходит узнать свою будущее. И самостоятельно делают выводы, анализируя вибрации, идущие от человека. Оля, они совершенны!

– Совершенны в своём зловещем обаянии?

– Не иронизируй!

– Знаешь, пошли к Алевтине Петровне, пока она спать не легла, а то ещё договоримся с тобой до того, что не только не сожжём карты, а ещё и будем им служить!

– Оля, знай, я настроен их сжечь!

Глава 10. Прощальная ярмарка.

Алевтина Петровна чувствовала себя нормально, карты её больше не беспокоили, поэтому мы у неё не стали задерживаться, а пошли к сундуку, проверить нашу колоду и доложить в неё ещё две карты. Я достала манок, ткнула в очередной раз иголкой в свой многострадальный палец, чтобы капнуть капельку крови на него, и пересчитала карты, которых стало уже двадцать шесть штук.

Скажу честно, меня больше не заботило, что подходила третья, заключительная ночь, а карты у нас ещё не все собраны. Не знаю, чем это объяснить, нельзя исключать и то, что это могла быть какая-нибудь ментальная атака на меня со стороны карт. Моим рассказом о карточном мире заинтересовались все, а Миша даже нарисовал в тетрадке разрушенный зал замка на фоне тёмного неба с сияющими с четырёх сторон созвездиями мастей, и получилось, кстати, неплохо. И тоже с нескрываемым сожалением поддержал меня в том, что картам не чужда эстетика, и одним жестом закончить их существование рука не поднимается. Поэтому наша команда разделилась на два лагеря. Мы с Мишей были все в сожалениях, а Илья с Сакатовым мечтали быстрее спалить карты, и больше не вспоминать о них.

Сакатов до вечера рассказывал нам разные истории о том, как гадание губит людей, но мы уже так их наслушались, что сидели каждый в своём телефоне, и его страшилки понемногу сошли на нет. Наконец наступила полночь, я осталась в доме одна, моя команда сидела во дворе, надеясь, что сегодня ночью всё закончится.

– Я видела Чару, она весь этот год находилась в карточном мире, была единичкой, – сказала я Агриппине Николаевне, когда она появилась рядом со мной. – Возле того костра находится ещё много людей. Неужели за свои проступки они должны рассчитываться вечно? Это несправедливо!

– Чара тоже посчитала, что с ней обошлись несправедливо, поэтому в тот злополучный вечер она разозлилась, схватила несколько карт со стола, бросила на пол, и начала топтать их ногами. Я видела, что у неё началась истерика, но я только начала отходить от укола и не могла даже пошевелить языком, чтобы предостеречь её. На руке у неё появилась метка, это означало только одно – она переступила черту, и карты ей этого не простят. Да она это тоже увидела! Выскочила из дома, даже не закрыв за собой дверь. – Агриппина Николаевна сделала паузу, задумавшись, потом добавила: – Справедливость вообще субъективная штука. Люди сами идут на контакт с разной нечистью, вызывают силы, о которых не имеют достаточного представления, а потом расплачиваются за это очень жестоко. Карты тоже относятся к таким тёмным силам, это не ручной прибор для улучшения жизни. И от них никуда не убежишь, не спрячешься. Сначала они на руку тебе ставят свою метку, после чего ты своими ножками идёшь к ним в услужение.

– У вас тоже есть такая метка?

– Нет, бог миловал, – она покачала головой. – И никто рядом со мной никогда не получал такой метки, пока я при картах была. А про эти самые метки я ещё раньше слышала от Захаровны, она постоянно повторяла о черном сердце на руке своего сына. Он у неё пропал, думали, что он в речке утопился, искали долго, даже водолазы приезжали. Лишь она одна знала, что с ним случилось, но никому не могла рассказать об этом. Поэтому у неё и были камни открытия, и она, пока находилась в здравом уме, ходила на бумажную дорогу, пыталась вернуть сына домой. Сначала он узнавал её, а потом понемногу начал забывать, это её и доконало окончательно. Захаровна хоть и заговаривалась, неся всякую ахинею, но иногда её разум на короткое время возвращался к ней, и она начинала плакать и рвать на себе волосы, вспоминая свои потери.

– Почему она не довела свой ритуал до конца? Почему не отпустила козла?

– Не знаю, видать так умом тронулась, что уже была не способна на это. А ты, что сегодня какая-то невесёлая?

– Да так, упадок сил, не пойму, отчего мне плохо – или оттого что на моих глазах Чара стала картой, или оттого, что узнала о том, что у карт в плену находятся люди, и что их жизнь оборвётся в момент, когда мы отправим карты в печку. Самое страшное, что Чара всё понимала, и хоть называла себя единичкой, но она была человеком, пусть даже возле того костра!

– Ты мне хочешь сказать, что твоя рука не поднимется сжечь карты?

– Сама не знаю, – честно ответила я. – После того, как я вернулась из их мира, я словно потеряна. То я решительно настроена их уничтожить, то от моей решительности ничего не остается.

– О, как мне это знакомо! – Агриппина Николаевна грустно улыбнулась. – Беда в том, что карты, за все годы жизни рядом с людьми, научились манипулировать ими не хуже любого мошенника! У них нет сердца, нет души, а ведь именно наше человеческое сердце заставляет нас любить и сострадать. В этом главное отличие нас от бездушных карточных персон. А мы упрямо пытаемся разглядеть в них человечность, наделяя их благородством и мудростью. Я не была в их мире, но они мне показывали свою жизнь, красивую, словно фильм. После этого в моем сердце вспыхивала жалость к созданиям, которые хотят взять у людей только то, что лежит на поверхности, и не хотят задуматься над тем, что парадная сторона нашей жизни не есть сама жизнь, – её прохладная и лёгкая рука легла на мою руку. – Отпусти свои сожаления, в мире есть намного достойнее цели, есть те, кто на самом деле нуждается в нашей защите и помощи.

– Попробую. Но в колоде нет тридцати четырёх карт, их всего двадцать шесть. Не получится сегодня собрать их в прощальный круг.

– Есть! Все они там, – она кивнула мне на коробку с картами, – хитрые они, ты и не заметила, сколько раз две карты за одну просчитала, они это умеют! Итак, прежде чем начать их раскладывать, надо подержать их в своих руках.

– Нужно загадывать желание?

– Нет, не надо. Никто не собирается исполнять твои желания. Ты услышишь их вопрос в голове, хочешь ли ты узнать своё будущее, отвечай только «да» или «нет».

– А как правильно ответить?

– Как ответишь, так и будет правильно. Это просто ритуал, понимаешь? Ты услышишь … Внутри тебя будет звучать их жизнь. Ты сама поймёшь, не могу я описать это словами. И после этого раскладываешь большой круг.

– Как это?

– Начиная сверху, по одной карте раскладывай по часовой стрелке. Последнюю карту оставь в руке. Ты увидишь в центре круга то, что они хотят показать тебе. Это всё будет дивно, необычно, но помни, они мастера иллюзий. Не забудь сказать слова «Друмул Несигур». А после – отправляй карту в печку.

– И всё?

– И всё. Все остальные карты последуют за ней. Я ведь и сама не знаю, как всё тебе покажут, знаю только очередность действий.

– Агриппина Николаевна, а кого они выбрали новым хозяином, Вы уже знаете?

– Знаю. Уже знаю. Никого не выбрали. У них теперь другой план.

– Они не выбрали хозяина? Почему? Они же обновились, мы подумали, что они так принарядились для встречи нового хозяина!

– Да, я вижу. А ты знаешь, что когда человека отправляют в последний путь, его тоже одевают во всё новое?

– Вы хотите сказать, что они приготовились к смерти?

– Ты опять их отожествляешь с людьми! Одно тебе скажу – когда они у меня появились, они не были такими старыми и истрёпанными, но и не были такими блестящими, как сейчас. Зато они были … настоящими. А эти, которые сейчас в колоде, они будто манекены. Тебе, наверное, не понять, всё-таки я их более пятидесяти лет знаю, можно сказать, они стали уже частью меня. Так вот, они словно уже умерли.

– Но как такое возможно, что они, так отчаянно боровшиеся за свою жизнь, вдруг хотят добровольно покинуть её?

– Кое-кто, намного могущественнее их, сделал попытку воспользоваться силами и умениями карт, и спутал все их планы. Они это почувствовали, это и стало решающим в их выборе дальнейшего пути.

– У меня есть на примете одна сущность, козёл, услугами которого воспользовалась Захаровна для того, чтобы поквитаться со своей снохой. Мы его отпустили, но он почему-то сразу не ушёл, а крутится тут. Да и карты очень болезненно на него реагировали.

– Вот тебе и ответ на вопрос. Они ведь умные, ты сама это заметила. Поняв, в какую кабалу он может затащить их, они выбрали единственный верный путь. Их свободолюбивая натура, корни которой уходят в их далекое прошлое, никогда не позволила бы им стать рабами. Поверь мне, они просчитали все варианты, они лучше всех могут это делать, и если бы был малейший шанс избежать этого, они бы им воспользовались. Ну что же, видать, пришёл и их час.

Агриппина Николаевна загляделась на огонь, мелькающий в щели приоткрытой дверки топки:

– Хорошо горит, даже я чувствую тепло.

– Агриппина Николаевна, Вы не обидитесь, если я задам Вам личный вопрос?

– Как только они сгинут, я тоже покину этот мир, а куда попаду, так это не мне решать, а тому, кто видит наши сердца и дела.

– Как Вы угадали, что я именно это хотела у Вас спросить?

– Наверное, за эти годы я тоже немного научилась предсказывать будущее.

Она положила руку на коробку с картами. Мне показалось, что коробка задрожала. Она погладила её, как будто успокаивая, и тихо сказала:

– Я с вами уже давно попрощалась, но только сейчас наши пути расходятся. Вы хотели вести жизнь людей – примите и то, что рано или поздно каждый человек уходит на вечный покой. Я хочу вам пожелать то, что пожелала бы своему другу – пусть будет лёгким ваш конец пути.

Её силуэт растворился в воздухе, оставив на недолгое время после себя лёгкий светлый след. По крыше раздался топот копыт. Ага, вот и козёл пришёл за своей добычей. Я достала из коробки колоду, положила карты на руку, а другой её прикрыла, как и учила Агриппина Николаевна. Во дворе раздался крик Ильи: « Ну-ка пошёл отсюда!», и по крыше застучали камни. Козёл ответил грозным: «Еть! Еть!» Потом раздался крик Сакатова: «Ты же попадёшь в него!» Ну как тут сосредоточишься на ритуале, когда вокруг такой гомон!

Но сосредотачиваться мне и не пришлось. Уши у меня заложило, будто я была в самолете, и я услышала гул, похожий на тот, который я раньше слышала под небом бумажной дороги. Грустная мелодия, наигранная неумелыми музыкантами. Тепло и тяжесть разлились у меня по всему телу, и в такой полудрёме я услышала спокойный голос, который участливо спросил меня: « Хочешь ли ты узнать своё будущее, Ольга?» Я ответила, не раздумывая: «Да!»

Мои руки, словно сами по себе, плавно начали раскладывать карты. Сверху лёг туз треф. На его букве «Т» была надета золотая корона, и сияющие лучи от неё выходили за контуры карты, чуть мерцая тёплым желтоватым цветом. По этим лучам, как по дороге, торжественным строем прошествовали четыре молодцеватых короля, и они не были разделены на половинки, развёрнутые друг от друга, а шагали в своих блестящих сапогах по мраморному красно-чёрному мозаичному полу, и ровный звук их шагов сразу принёс торжественность и значимость начавшейся церемонии. Четыре дамы в пышных платьях, увешанные сверкающими драгоценностями, присели в реверансе перед королями, и те благосклонно наклонили головы, приветствуя их. Раздалось ржание коней и бряцанье оружия. Четыре валета, горделиво подбоченясь, прогарцевали мимо туза, королей и дам, и встали слева от них ровным строем, положив руки на эфесы длинных шпаг. Следом пошли музыканты с инструментами, пажи в бархатных костюмах, звездочёты в звёздных колпаках, поэты в длинных балахонах, артисты в серебряных масках. Торжественная процессия остановилась, заняла свои места, и я оказалась внутри большого круга многочисленных обитателей загадочной карточной страны. Они церемонно кланялись королям и дамам, приветствовали друг друга, и их разговоры отдавались эхом под сводами каменного потолка, заставив колыхаться пламя толстых свечей, стоявших в массивных медных канделябрах. Обитатели замка не обращали на меня никакого внимания, беседовали между собой, сбивались в группы, что-то обсуждая, музыканты настраивали свои инструменты. Пахло розами и ванилью. Раздался громкий сигнал трубы, разом заставив замолчать всю толпу, и тут же исчез свод потолка, развернув над нами иссиня-чёрное небо. Рядом с тузом треф оказались ещё три туза, и это было зрелище! Истекающее от них золотое сияние окружило круг придворных ажурной золотой сеткой, со вспыхивающими, то там, то здесь, рубиновыми огоньками, и тузы разлетелись по всем четырем сторонам света. Они стали величавыми городами, окруженными высокими крепостными стенами, стоящими на верхушках гор, с остроконечными шпилями башен и флагами, развивающимися на ветру. Над городами вспыхивали разноцветные салюты, окрашивая блестящие металлические крыши в яркие цвета. Салюты загромыхали прямо над моей головой, расцвечивая тёмное небо летящими звёздами. Я оказалась на ярмарочной площади, посреди огромной толпы нарядных и веселых людей, приветствовавших каждый выстрел пушек радостными криками.

Позади меня, на грубом деревянном помосте, покрытом толстым ковром, подходило к концу костюмированное представление, и герой в сияющих латах, догнал злодея и занёс над ним меч, говоря на незнакомой мне языке какую-то напыщенную фразу. Зрители замерли, ожидая неминуемой развязки. Чуть поодаль на канате танцевал гимнаст в ярком красном трико, умудряясь при этом жонглировать кольцами. Радость праздника передалась и мне, и я пошла вдоль многочисленных лавок со всякими безделушками и вкусно пахнувшими лакомствами. Возле одного из лотков меня схватил за руку невысокий торговец в смешном колпаке и протянул какую-то завитушку, облитую глазурью. Я покачала головой, показывая, что мне нечем расплатиться, но он засмеялся и чуть ли не силой впихнул мне её в руку. Оказалось, что это очень вкусно! Я остановилась возле грустного музыканта, игравшего на скрипке, и стоявшей рядом с ним чумазой кудрявой девочкой, которая пела чистым высоким голосом, прижав свои ручки к шее. Мне было жаль, что я не могу дать ни одной монетки за их выступление, поэтому я только грустно улыбнулась певунье, которая с надеждой посмотрела на меня. Девочка в ответ мне тоже улыбнулась. Я пошла дальше вдоль лавок, но неожиданно почувствовала, как маленькая ручка вцепилась в меня и дёрнула меня обратно. Это маленькая певунья стояла со мной рядом и всё так же улыбалась мне. Она, щебеча что-то на своём языке, потащила меня в другой ряд, и я послушно пошла за ней.

Она довела меня до небольшой толпы и стала проталкиваться через неё. Оказавшись в первых рядах, я увидела круглый стол, покрытый шёлковой скатертью, возле которого стоял худой паренёк с нечёсаными вихрами, и тасовал колоду карт. Он ловко запустил карты из одной руки в другую, и они, словно в замедленном кино, аккуратно легли на его ладонь. Он ещё несколько раз провернул этот фокус под радостные аплодисменты толпы. Потом он разложил карты на столе по трём кучкам. Ткнув пальцем в стоящего напротив него мужчину, он что-то спросил у него, и мужчина ему ответил. Фокусник поднял руки вверх, призывая к молчанию, потом торжественно вытащил из средней колоды карту. Толпа радостно ухнула, видимо, он угадал с картой. Затем он ткнул пальцем в женщину, которая стояла у самого стола и она достала из середины левой стопки карту и спрятала её за спиной. Фокусник внимательно посмотрел на неё, как-то загадочно покачал головой и сказал: «дузе пик». С лица женщины сошла улыбка и, достав карту, которую прятала, она открыла её и я увидела, что это туз пик. Фокусник обвёл глазами людей, стоявших перед ним, и остановил свой взгляд на мне.

Моё сердце тревожно забилось. Но фокусник успокаивающе улыбнулся мне и жестом пригласил меня подойти ближе. Девчушка высвободила свою руку из моей и слегка подтолкнула меня вперёд. Фокусник вытащил из мешка, который стоял рядом со столом, бархатный малиновый берет, пригладил свои волосы, надел его и подмигнул мне. Потом спросил: « Дэ как?» Я рассмеялась. Он хлопнул в ладоши, собрал стопки карт со стола, перетасовал их и разложил их кругом. Внимательно посмотрел на меня, и не было уже веселья в его глазах. Он сказал: «Ла карда», и показал на карты. Мгновенная тишина накрыла площадь, стихла музыка, смех и песни, мне показалось, что сотни лиц устремили на меня свой взор. Ну что ж, видимо, пришла минута, ради которой мы все здесь и собрались.

Я медленно повела руку над кругом карт, стараясь не пропустить свою карту, ту, которая уже выбрала меня. И я почувствовала её. Фокусник смахнул все остальные карты со стола, и они вихрем закружились вокруг нас. Я развернула свою карту и посмотрела на неё. Валет пик. Да это же сам фокусник собственной персоной! Я взглянула на фокусника, вернее на валета, который стоял напротив меня уже при параде, в серебристых латах и с чёрным плюмажем на шлеме. На щите на его предплечье красовался чёрный знак «пик». Ему подвели вороного коня, и он лихо запрыгнул в седло. Он отсалютовал мне, приложив правую руку ко лбу, и выжидающе глядя на меня. Я крикнула ему: «Друмул Несигур!» и он поклонился мне.

Перед ним образовался широкий коридор, который упирался в высокий помост, на котором стояли четыре трона с восседающими на них королями, а в небе огромные величавые города вспыхнули и стали четырьмя золотыми коронами, выстроившись в ряд над королями. К валету пик присоединились ещё три валета, и они проследовали к помосту. Короли встали, когда валеты подъехали к ним, и хор из сотни голосов закричал: «Несигур! Несигур!» Валеты спрыгнули со своих скакунов и поднялись на помост. Короли отцепили со своих плеч высшие королевские знаки – крашаны, и по очереди передали их валету пик, и он с поклоном принял их. По площади пронёсся вздох толпы, и она замерла. Я почувствовала ожидание, которое повисло над площадью. Все взгляды были устремлены к помосту, к валету пик. Я видела, что девушка, стоявшая рядом со мной, сжала руку юноши, и он грустно улыбнувшись, привлёк её к себе. Это был миг прощания.

Валет пик поднял руку с крашанами вверх, и лучи от четырёх корон скрестились над ней. Яркий свет резанул по моим глазам, словно вспышка молнии. Это вспыхнул огромный факел на месте, на котором только что стоял валет. Холодный свет от него отсёк круг, за которым нависла беспросветная темнота. По краю круга стояли бумажные карты, и огонь начал затягивать их в себя, одну за другой. Карты чернели, вспыхивали на короткий миг, и пепел их сливался с чернотой, ничего не оставляя после себя. После того, как в огне сгорела последняя карта, факел вытянулся, четыре короны в небе закрутились в стремительном вихре и втянули в себя весь огонь без остатка. И сами погасли. На короткий миг меня окружила полнейшая темнота.

Очнулась я, сидя на полу напротив открытой топки. Я так близко наклонилась к ней, что лицо моё жгло. За дверями было тихо, не было слышно больше ни стука копыт, ни криков Ильи и Сакатова. Я прикрыла дверку печки, но сначала убедилась, что карт на столе нет. Нет карточного мира, нет сияющего небосвода с тузами, нет веселой ярмарки. Так ведь этого же на самом деле никогда и не было! Иллюзия, доведенная до совершенства, заставившая нас поверить во всё это. Но почему тогда так грустно? Я начала вставать, и опрокинула лавку, упёршись на неё рукой, и сама вздрогнула от такого громкого шума.

Дверь скрипнула, и показался Илья. Он радостно крикнул Сакатову:

– Всё, сожгла,        заходите. Справедливость восторжествовала.

– Я их не жгла. Они сами себя сожгли. Добровольно пошли на костёр.

– Ого, видать допекла их жизнь! Да, непросто быть человеком, это тебе не на столе в стопке лежать.

– И как это произошло? – спросил Сакатов, подняв с полу лавку и усевшись на неё.

Я рассказала им о последнем явлении карт, хоть слова совсем не передавали ту торжественную минуту, которая завершила их земной путь.

– А мы ещё думаем, что это у Бафомета вдруг заискрилась шкура! Он так быстро скатился с крыши и исчез, дрыгая всеми своими копытами! – произнёс Илья. – Он, наверное, тоже на ту ярмарку сунулся!

– Знаешь, что мне это напомнило? – задумался Сакатов. – Танец смерти пчёл. Когда улей атакует неприятель, битва проиграна, и осталось только критическое число защитников, пчёлы создают сферу вокруг своего врага. Они начинают яростно вибрировать своими телами, поднимая температуру вокруг неприятеля до сорока семи градусов. Пчёлы сгорают вместе со своим врагом, если, конечно, враг не очень крупный. Ну, а если крупный, они этим его опаливают, и иногда даже выводят из строя. Вот такая героическая смерть во имя своей родной популяции. Оля, а что тебе они нагадали?

– Ничего, они мне и не гадали. И хорошо! Не хочу знать.

– Или ты решила нам об этом не говорить? – с недоверием в голосе спросил Илья. – Чтобы сбылось. Наверное, жениха богатого тебе пообещали.

– Им не до меня было, гадание и не входило в их планы.

– Но хоть какая-то польза есть от того, в чём ты участвовала? – не унимался Илья.– Может, тебе сейчас в картах будет везти? Давай в казино съездим и проверим?

– А вдруг это всё была сплошная иллюзия? – спросил Миша – Может, у них был запасной вариант отступления. И они уже новые замки обживают, а всё это было придумано для отвода глаз. Чтобы единым махом, и от козла, и от нас, отделаться. Если они сумели преобразиться за одну ночь, что им стоит сделать себе ещё одну новую колоду!

– Но Ольга своими глазами видела, как они сгорели! – не согласился Сакатов. – И Агриппина Николаевна подтвердила, что они именно такой выбрали себе путь.

– Я бы не очень доверял словам Агриппины Николаевны, – сказал наш вечный скептик Илья. – Она могла в последний момент передумать их сжигать, и увела куда-нибудь. Если вспомнить, что она нам сразу обо всех подводных камнях не говорила, а выдавала информацию дозировано, только тогда, когда мы сами со всем сталкивались.

– Нет, – покачал головой Сакатов. – Именно она сказала, как от карт избавиться, без неё бы мы так ничего и не узнали. А то, что не сразу нам всё выдала, так она говорила по мере того, как мы готовы были всё это принять. Представляешь, мне бы сказали, что Захаровна Бафомета вызывала? Да я не за что бы ни решился после таких слов спуститься к ней в подвал!

– Но очень эффектно валет пик увёл всю колоду! Этот Несигур талантливый режиссер! – не удержалась я от восхищения. – У меня остался только один вопрос, почему именно валет пик?

– Потому что с него начались все неприятности у карт, – ответил Сакатов. – Если бы Чара не начала хитрить с картами, а валет пик не стал бы мстить всем и каждому, они бы спокойно дожили со своей хозяйкой век, дремля в своём сундуке. И даже могли бы с достоинством и стойкостью принять свою кончину, когда Агриппина Николаевна собрала прощальный круг. Всё-таки возраст сделал своё дело с картами.

– Нет, – не согласилась я. – Не было бы у них спокойного будущего при любом раскладе с Чарой. Так как прежняя их хозяйка Захаровна уже пустила этого козла в их огород, и он уже наметил их свое целью.

– Не будем впустую делать прогнозы на туманное будущее карт, всё уже свершилось, – подвёл итог Сакатов. – Я вас всех поздравляю, что мы избавились ещё от одного артефакта, который принёс людям огромную кучу беспокойств и ещё такую же кучу разочарований. Ну что Миша, интересный у тебя в этом году случился отпуск?

– Да, спасибо бабушке! – Миша заулыбался.

– Всё включено! – добавил Илья. – Аниматоры постарались. У нас Ольга любит такие приключения. Я заметил, что она обязательно, то куда-нибудь провалится, то забредёт к чёрту на кулички. Так что обращайся, когда заскучаешь.

– Ну, если когда-нибудь потом!

– Давайте, собирайтесь, едем в город, – сказал Илья. – Я думаю, никто не против прямо сейчас уехать из этого Лас-Вегаса.

Миша скидал свои вещи в сумку и, оглядев дом, сказал:

– Наверное, продам его к чертям собачьим! Что-то мне совсем расхотелось здесь отдыхать.

– Подожди, не торопись, за зиму забудется всё плохое, зарастут шрамы, – возразил Сакатов. – Будешь вспоминать с ностальгией бумажную дорогу и потустороннюю деревню! Знаешь, не всякому человеку в своей жизни приходится сталкиваться с магией. Поверь, ты будешь вспоминать эти приключения всю свою оставшуюся жизнь.

– Не знаю, подумаю. Но что я твёрдо знаю, так это то, что я теперь до конца своих дней карты в руки не возьму.

В печке ещё догорали дрова, поэтому Миша плотно закрыл дверку, оставив открытой вьюшку. Я не удержалась и ещё раз открыла крышку сундука и проверила, не появились ли опять карты. Там лежала только пустая коробка из-под них. Я потянулась к ней, чтобы её тоже бросить в печку, но раздумала.

– И всё-таки карты – величайшие обманщики! – воскликнул Сакатов. – Ведь изначально именно валет пик был картой, которая уведёт за собой остальные, но всё так обставить! Профессиональные обманщики!

– Но очень всё было красиво! – снова вздохнула я.

– Так это же ярмарка! – подхватил Сакатов. – Не зря люди радовались, когда к ним в город приезжала ярмарка. Вот откуда пошла наша эстрада и цирк. Люди любят развлекаться! Карты это всегда знали, и сами любили эту красивую жизнь в цветных декорациях. Весь мир – театр, не ошибся Шекспир.

С Шекспиром мы все согласились. Выйдя во двор, где уже начал накрапывать мелкий дождик, Сакатов и Илья ушли к машине, а Миша на минутку замедлился на крыльце, я тоже остановилась рядом с ним. Он с тоской оглядел дом, закрыл дверь на огромный навесной замок, а ключ положил под коврик на крыльце.

– Как мило! – не удержалась я. – Даже ради этого стоит, хоть изредка, приезжать в такие места.

– Миша, ты что, собираешься уезжать? У тебя же отпуск, оставайся! – возле калитки стоял Юрий Петрович. – Бабка пирожков с грибами обещала напечь!

– Спасибо, дядя Юра, только я домой хочу.

– Так ведь разобрались с этими проклятыми картами, чего теперь бояться! – не отступал Юрий Петрович. – А завтра опять обещают солнечный денёк, тепло.

– Нет, поеду, – покачал головой Миша. – Столько событий произошло, надо всё переварить.

– Ну ладно, переваривай! – грустно согласился с ним Юрий Петрович, но потом встрепенулся и, выбегая из двора, крикнул Мише: – Постой, мы же грибы твои вымыли и потушили, по банкам разложили, возьмёшь с собой, мать порадуешь!

Миша неохотно пошёл за ним. Я достала из рюкзака зонтик, собираясь открыть его, как вдруг мне показалось, что в тёмном окне дома мелькнула тень. Нет, не может быть! Неужели Миша прав, и это представление карты устроили, чтобы мы поверили, что их больше нет? Я зашла в тень столбика козырька и, не отрываясь, стала смотреть в окно. Снова тень проползла по косяку. Но когда она поползла дальше, я поняла, что это Илья на улице разворачивает машину, и в окне мелькает тень от света его фар. А ведь я обрадовалась, когда увидела тень, точно обрадовалась! Не открывая зонтика, под струями дождя я побрела к калитке. Глядя в тёмные окна, я тихо сказала:

– Друмул Несигур.

В ответ мне никто ничего не ответил, но мне показалось, что в лёгкой дымке над остывающей трубой сверкнули пять красноватых огоньков в форме ромба. Раздался голос Сакатова:

– Оля, ты что там долго? Всё, чудеса закончились, едем домой.

Нет, чудеса не закончились, ты ведь и сам в это не веришь, просто закончилась эта история, а чудеса вечны!