Читать книгу: «Опыт пассионарности»

Name: Опыт пассионарности
Author: Н. А. Ягодинцева
ISBN: 978-5-6055534-3-4

Н. А. Ягодинцева

Шрифт:

Введение
Русская поэтическая культура как эктропический фактор в преодолении кризисных явлений

Культурологическое обоснование необходимости и важности литературной работы

В русской культуре заложены мощные охранительные принципы противостояния процессам распада, инструменты, обеспечивающие восстановление гармонии и дальнейшее её развитие. Эти принципы – собирающие, структурирующие, гармонизирующие – вслед за В. Н. Топоровым¹ резонно будет назвать эктропическими (антонимично широко распространённому термину «энтропия»). Стоящие сегодня перед культурой специфические глобальные задачи упорядочивания информации в структуре целостного мировосприятия успешно решаются русской поэтической культурой, которая является частью мировой поэтической культуры, но имеет и ряд особенностей, придающих ей уникальность и эктропическую действенность.

Русская поэтическая культура во многом апеллирует к иррациональным лирическим переживаниям, состояниям, выражаемым исключительно в образной поэтической речи, что оборачивается для научного сознания, находящегося в рациональном пространстве, отсутствием, неустановленностью критериев оценки отдельных элементов этого явления. Но иррационализация самой действительности влечёт за собой возможность и необходимость применения в том числе иррациональных средств упорядочивания, коими эта культура располагает.

С. С. Хоружий в работе «Православная аскеза – ключ к новому видению человека»² отмечает: «Как Микрокосм, человек – не часть, а средоточие, собирающий фокус и Nexus, начало и агент связности тварного бытия. Под этим углом зрения, идея предстает как структурная парадигма и онтологический принцип. В первом качестве она означает изоморфизм, структурное тождество Микро– и Макрокосмоса, во втором – тождество онтологическое». Хоружий указывает на то, что «целокупная реальность формируется онтологическою осью Бог – Человек». Принимая во внимание наличие момента синонимичности понятий «Макрокосм», «мир как целое», «Универсум» и «Бог», а также синонимичность употребляемого С. С. Хоружим понятия «человек» и понятия «личность» (как высшая степень реализации духовных способностей человека), возможно философски трактовать понятие онтологической оси «Универсум – личность» как основание «целостных» феноменов культуры и экстраполировать эту ось на мифологическую, религиозную традиции, естествознание и искусство. Онтологическая ось «Универсум – личность» формирует особую, целокупную реальность, которая разворачивается в первую очередь в духовно-душевном мире человека. Универсум и личность являются со-образными друг другу, идентифицируются друг через друга.

В искусстве единство личности и Универсума является базовым, априорным и лежит в основе непосредственного эстетического переживания художника-творца. Имея двойственную природу (будучи по сути как духовной практикой переживания этого единства, рождающей художественное произведение, так и рефлексией по поводу практики), искусство своими средствами стремится воссоздать идеальное состояние со-размерности, гармонию целостного мира и целостной личности как основополагающее свойство прекрасного. Воздействие произведений искусства способно настраивать сознание воспринимающего их человека на переживание онтологической связи с Универсумом. Существенное отличие искусства от религии состоит в том, что средства и формы реализации связи «Универсум – личность», где художник (а в идеальном случае и воспринимающий художественное произведение человек) представляет сторону личности, являются индивидуальными, уникальными не только у разных художников, но и в рамках творчества одного и того же автора.

Способность создавать образы, мыслить в образах считается основным признаком таланта художника. В художественном целом образа выстраивается смысловая иерархия: индивидуальное по мере углубления становится характерным, а характерное переходит в типическое вплоть до общечеловеческого. «Художественный образ – это акт и результат творческого претворения, преображения действительности, когда чувственное в художественном произведении возводится созерцанием в чистую видимость, так что оно оказывается как бы «посередине между непосредственной чувственностью и принадлежащей области идеального мыслью» (Гегель)³. Это не мысль и не чувство, взятые отдельно и сами по себе, а «непосредственное мышление», содержащие в себе и момент понимания, и момент оценки, и момент деятельности (В. Г. Белинский)⁴.

Особое место в ряду искусств занимает поэзия. Термин «поэзия» используется двояко: как созидательный творческий момент и как результат поэтического творчества, который может быть представлен совокупностью стихотворных произведений отдельного автора, литературного направления или школы, исторической эпохи, народа. Как и миф, поэзия в первую очередь есть повествование, совокупность рассказов о мире и человеке. Звучание, значение и действие в поэтическом слове слиты воедино. В рамках поэтического дискурса слово возобновляет свой потенциал целостности и реализует его в современной поэтической форме, благодаря своему посредствующему положению определяя и связывая материально-вещное и идеально-духовное в единое целое.

Поэтическое сознание, подобно мифологическому, стремится к установлению связей между различными явлениями и по-особому осмысливает действительность, одушевляя и олицетворяя явления и силы природы, выявляя их общие свойства, сближая различные объекты по принципам смежности в пространстве и времени и по вторичным чувственным признакам. Не только генетически, но и сущностно наследуя мифу, поэзия обладает присущей ей особой способностью превращения хаоса в космос и создаёт возможность постижения мира как некоего организованного целого. В силу этого возможно говорить об особом поэтическом моделировании реальности, «высвечивании» и возведении в гармоническое сочетание с другими элементами жизни тех сторон бытия личности в цельном и целостном мире, которые недостаточно осмыслены и освоены общей культурой, то есть об эктропической направленности поэзии, её организующем и структурирующем воздействии на личность и общество.

Мысля в поэтических образах, поэт выражает своё переживание единства с Универсумом в особой – поэтической форме. Такое значение термина «поэт» помогает провести различие между поэтом и человеком, пишущим стихи – версификатором, поскольку поэтическая форма речи не всегда несёт в себе истинно поэтическое и может быть профанной.

Поэт является активным субъектом социокультурных отношений, реализуя их не только при помощи публикации или иных способов трансляции поэтических текстов, но и всем своим бытием, поскольку для него бытие и творчество представляют неразрывную целостность. Приведём в пример стихи А. С. Пушкина, посвящённые теме поэта и поэзии: «Пророк», «Пока не требует поэта…», «Поэт и толпа», «Поэт, не дорожи любовию народной…» и др., в которых прямо определены сакральный смысл и значение поэтической деятельности, а также роль поэта в обществе. Поэзия так же, как и миф, формирует особые надличностные коллективные ценности, образы и идеалы, которые выходят за рамки наличного существования людей и смыкаются с вечностью, способствуя национальной и культурной самоидентификации личности.

Поэтическую культуру возможно рассматривать как явление многоаспектное и всеохватывающее – феномен целостного характера. Поэтическое творчество – ядро поэтической культуры, а её бытийное основание – онтологическая ось «Универсум – поэт». Онтологическая ось, разворачиваясь во внутреннем мире поэта – поэтическом мире, реализуется вовне в первую очередь в особой форме бытия поэта, настраивающей и поддерживающей в нём специфическое поэтическое качество, вербализуемое в особой форме. Поэтическое качество обеспечивает способность личности к непосредственному переживанию связи с Универсумом. Будучи вербализованным в форме поэзии, поэтическое способно воспроизводить эту связь во внутреннем мире читателей или слушателей.

Поэтический мир как особая системность, упорядоченная специфическими (поэтическими) средствами, характеризуется целостностью и открытостью миру внешнему, понимаемому не столько в качестве совокупности сущего, сколько в качестве «мира в целом». По отношению к поэтическому бытию эмпирическое бытие является в прямом смысле слова профанным – в известной мере имитирующим форму цельности, но не способным поддерживать её постоянно. Профессионально-индивидуальная форма творчества в поэтической культуре превращается в специализированную сферу культуры, в которой чётко разделены читатели и писатели. Самодеятельно-массовая форма поэтического творчества при этом «растворена» в повседневности и, не становясь фактом литературы, остаётся фактом общей культуры. Свобода поэтической деятельности означает не абсолютную независимость от внешних обстоятельств, а особый характер внутренней потребности гармоничной самореализации в со-ответствии и со-образности с Универсумом.

В силу специфики воздействия поэтического образа аналогичные явления возникают и при восприятии поэтических текстов, и в процессе рефлексии по поводу поэтического. Основными результатами воздействия являются актуализация самости личности как лица, представляющего целое Универсума, преодоление отчуждения от Мира как целого; совершенствование системы взглядов, ценностных ориентаций; осознание гармоничной взаимосвязи вещей и явлений окружающего мира; формирование продуктивной, гармоничной, целостной (включая и речевую составляющую) деятельности для наиболее полной и точной реализации своих сущностных сил; сохранение целостности личности как в развитии, так и в случае необходимости создания и упорядочивания новых культурных форм. Самореализация в поэтическом творчестве напрямую связана с внутренней потребностью в совершенствовании, она практически не стимулируется внешними обстоятельствами: материальным вознаграждением, чувством долга, повышением социального статуса и осуществляется сугубо индивидуально.

В поэтической культуре невозможно чёткое разделение производства и потребления художественных ценностей, поскольку потребление поэтического по своей сути есть воспроизведение во внутреннем мире реципиента поэтического состояния, пережитого поэтом. Но это воспроизведение адекватно поэтическому источнику лишь частично: поэтический образ вызывает в сознании поэтического собеседника взрыв его собственных разнородных ассоциаций, наполняется индивидуальным бытийным содержанием читателя. В это мгновение читатель становится со-творцом, равным со-беседником поэта. Таким образом, поэтическое пронизывает коммуникативную деятельность в социуме и само является проницаемым, включая в себя индивидуальное содержание читателя, интерпретатора, исследователя.

Структура поэтической культуры может быть представлена следующим образом. Сущностная основа, стержень поэтической культуры – онтологическая ось, определяющая отношение между Универсумом и поэтом. Это необходимый и неизменяемый элемент поэтической культуры, её постоянно напряжённый «нерв».

Субъектом, в пространстве личности которого разворачивается онтологическая ось, является поэт. Необходимым условием осуществления поэтического дискурса является личностная система осознаваемых как ценности самим поэтом и ценимых в обществе качеств ума, характера, воображения, памяти, образа мыслей и языковых средств выражения. Большинство из этих качеств считается имманентно присущими поэту («поэтический талант», «дар»). Ядром поэтической культуры является поэтическое творчество, а результатом – поэзия как совокупность стихотворных произведений. Важнейшим структурным элементом поэтической культуры является система поэтических ценностей, отражающих особенности сознания народа.

Организационная инфраструктура поэтической культуры включает в себя творческие поэтические (и, шире, писательские) сообщества – организации, объединения, клубы, студии, мастерские, в последнее время – Интернет-сайты, объединяющие как профессиональных, так и самодеятельных поэтов. Структурным элементом поэтической культуры является система поэтических конкурсов и фестивалей, способствующая как накоплению в культуре поэтических ценностей, так и развитию форм трансляции поэзии.

Трансляция поэзии происходит как в письменной (печатной) форме: книг, журналов, альманахов (в последние десятилетия – Интернет-изданий и специальных поэтических сайтов), так и в исполнительской деятельности, публичном чтении поэтических произведений; при этом поэзия обладает имманентно присущей ей способностью вызывать непосредственное переживание связи «личность – Универсум» как у исполнителя, так и у читателя или слушателя поэзии.

В структуру поэтической культуры входит как организованная рефлексия процессов и результатов поэтического творчества (текущая литературная критика), так и личная рефлексия по поводу поэтического переживания. Рефлексия многослойна: она включает в себя художественно-творческий, читательский, литературно-критический, литературоведческий (в том числе теоретический), научный и концертно-исполнительский (экспонирующий) компоненты, связанные с различными уровнями и аспектами освоения поэтического. Во всех компонентах предполагается интерпретация поэтического переживания.

Принципиально важным является то, что приведённая структура поэтической культуры выстраивается полностью только на основании профессионально-индивидуальной формы поэтического творчества. В силу специфичности своих задач не всякое поэтическое творчество имеет художественное значение. Оно может быть и малоценным с литературной точки зрения – когда речь идёт о сугубо личных лирических дневниках, не достигающих глубокой поэтической гармонии или несовершенно запечатлевающих поэтическое состояние. Но этот вид творчества остаётся значимым для самой личности, сохраняя её целостность и способствуя гармоничному развитию, и в массовой форме обретает социокультурное значение. Поэтическое творчество может играть и негативную роль, если приобретает формы графомании – навязчивого стремления вербализировать не окультуренные переживания.

Поэтическая культура охватывает все социальные группы и объединяет людей, как профессионально занятых поэтическим творчеством, так и посвящающим ему исключительно досуг. Переживание поэтического состояния или сопереживание ему всегда носит личностный характер, и потому неизбежно отражается на всей жизни и деятельности субъекта, сказывается в выборе жизненной позиции, стратегии, в повседневной деятельности и поступках. Объектом воздействия поэтической культуры на основании профессионально-индивидуального поэтического творчества является нация, а на основании самодеятельно-массового творчества – личность самодеятельного поэта. Поэтическая культура в единстве всех её структурных элементов воздействует на нацию как социокультурную цельность и целостность, обладающую единой ментальностью, общим языковым пространством и, по выражению Н. А. Бердяева, единством исторической судьбы⁵. Поэтическая культура нации способна накапливать поэтические ценности, разворачивать поэтическую рефлексию во времени как в прошлое (в плане переоценки этого прошлого специфическими – поэтическими – средствами) так и в будущее (проектная деятельность).

Элементы поэтического распространяются на большинство других видов искусства, в которых так или иначе представлена речь – в первую очередь это театр, кино, музыка; поэтические сюжеты являются основой живописи, скульптуры, пластики и др. Такая «прозрачность», проницаемость и всепроникновенность поэтического обусловлена уникальными свойствами словесного поэтического образа и придаёт поэзии особую ценность в коммуникативном плане.

Поэт для общества является источником новой информации о личности и окружающем мире. Эта информация обладает особым качеством поэтического – гармонично «вписанного» в мир как целое. Поэтическая культура в силу своей специфики является саморазвивающимся и саморегулирующимся явлением. Онтологическое основание и атрибутивные характеристики её остаются неизменными и не зависят от социокультурной ситуации, а формы реализации имеют исторически изменчивый характер. Заключая в себе творческое начало антиэнтропической направленности, она непосредственно противостоит угрозе возникновения хаоса во внутреннем мире личности и опосредованно через личность – в обществе, выполняя регулятивно-эктропическую функцию. Поэтическая культура накапливает знания о мире с точки зрения его целостности, единства и структурной организации и создаёт благоприятные возможности для его познания и освоения. Приоритетным для поэтической культуры является не объём (количество) знаний, а их особое качество – гармоничность, структурное соответствие целому.

Поэтическая культура формирует особую знаковую систему, составляющую выразительные средства языка, его образную систему, и постулирует особую систему ценностей, в центре которой – гармоничное соответствие личности и мира как целого, и формирует определённую структуру ценностных ориентаций личности. Как система речевых коммуникаций она способствует развитию связей внутри общества, стирая сословные и временные границы общения и объединяя носителей данного языка в нацию; оказывает существенное влияние на формирование национального самосознания.

Генезис русской поэтической культуры даёт понимание ряда её особенностей и закономерностей современного этапа развития. Выяснение её генезиса предполагает определение особенностей формирования на протяжении выделенных В. Г. Белинским трёх исторических периодов развития народного сознания, выраженного в слове: периодов словесности, письменности и литературы, о которых речь шла выше.

Русская словесность формировалась в процессе образования древнерусской народности, «осваивала» большие географические пространства, разнообразные природные ландшафты, существенные колебания климатических условий, которые определяли многообразие бытового уклада при преобладании земледельчества, широкий спектр ремёсел и отсутствие узкой, жёстко закреплённой ремесленной специализации. Русская словесность остаётся живым явлением культуры и выполняет свою целостную социально-бытовую функцию вплоть до начала ХХ в., всё время, пока в России преобладает земледельческий уклад. И письменность, и собственно литература в России развиваются на фоне словесности, опираясь в первую очередь на мифопоэтическое мировосприятие, разрабатывая систему его образов и сюжетов и сохраняя присущее словесности единство слова и действия, реального и идеального, условного и безусловного. Словесность остаётся источником поэтических образов для профессионально-индивидуального поэтического творчества, сохраняя структурную матрицу целостного бытия⁶.

Это весьма существенно отличает именно русскую поэтическую культуру. В западной культуре целостное мировосприятие было замещено одномерно рациональным по целому ряду причин. Организующим началом западноевропейской культуры становится логоцентризм рационалистический, находящий своё выражение не в художественной литературе, как в России, а в форме рационального закона, «права».

К началу ХХ в. в России исторически сложилась «языкоцентричная» культура, неразрывно связанная со словом. Определяющей чертой данного типа культуры является целостность, взаимопроникновение и взаимосвязь посредством слова различных форм и феноменов культуры – религии, философии, идеологии, науки, искусства. В качестве ценностно-смыслового ядра русской культуры выступает личность человека как лица, представляющего в тварном мире Универсум и посредством слова разворачивающего в себе его бесконечные потенции. Русская поэтическая культура, в отличие от, в частности, западно-европейской, оказалась «встроенной» в общую русскую культуру как её смысловой и концептуальный «каркас».

Подробный анализ состояния русской поэтической культуры в ХХ веке приведён нами в монографии «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности»⁷.

В кризисные периоды XX–XXI вв. русская поэтическая культура предстаёт как глубоко эшелонированная эктропическая система, устойчивость и компетентность русской поэтической культуры проявляется в том, что, несмотря на экстраординарную социокультурную ситуацию, разрушение привычного образа мира, широкое распространение при помощи СМИ произведений массовой культуры, активное использование поэтических технологий и приёмов в рекламе, способствующее поэтической профанации, поэзия, реализуя непосредственную связь личности с Универсумом, остаётся одним из основных средств самоидентификации человека, принадлежащего к русской культуре, и поддерживает тем самым целостность личности, её природную религиозность и нравственность, приоритет духовных ценностей над материальными. Следовательно, сегодня воздействие на общество, и особенно на молодое поколение посредством всей системы русской поэтической культуры позволит актуализировать проблему целостности личности и преодолеть кризисные явления в духовно-нравственной сфере общества.

2007 г.

Часть 1
Соблазны хаоса

Просто так, само собой

Это было давно, в самом конце девяностых. Каждый раз, когда в молодёжной литературной мастерской начинался более-менее серьёзный разговор об основах литературного ремесла – стилистике, простейших правилах синтаксиса и пунктуации, законах построения метафоры и создания поэтического образа, – они дружно выходили на крыльцо покурить. Не слишком охотно участвовали в семинарах – обсуждениях чужих произведений, но очень любили почитать «своё», поговорить «вообще», бурно обсуждали идеи издания первых книг, периодических литературных изданий – газеты или альманаха, проведения авторских литературных вечеров и разного рода конкурсов, а особенно их интересовала собственная роль в будущих проектах.

Естественно, писали они без знаков препинания – потому что с трудом справлялись с элементарной пунктуацией, не говоря уже об авторских знаках. Естественно, эклектика была не только смысловой и стилевой характеристикой текстов – ею отличались и образный ряд, и концевые созвучия строк (если рифмы вообще имелись), и даже – не смейтесь, пожалуйста! – падежные окончания слов. Разумеется, большая часть текстов была «на грани фола» или уже за гранью – надо же им было как-то утверждать себя, в конце концов!

Один из этих ребят в юношеском запале высказался вполне определённо: «Для того, чтобы понять мои произведения, нужно овладеть всем опытом мировой культуры». Прошло совсем немного времени – и они провозгласили себя «культуртрегерами», авторами «новой литературы», создали своё активное сообщество. Помню их счастливое удивление на одном из поэтических вечеров: «Вы представляете, мы ведь из разных городов, и даже не знали друг друга, а оказалось, что пишем практически одинаково!» Да, эта одинаковость, эта мера хаоса была видна невооружённым глазом.

И вот уже, едва завершилось первое десятилетие нового века, на одной из научных конференций 19-летний «юноша бледный со взором горящим» азартно объясняет царственно седовласому библиографу областной научной библиотеки: «Сейчас нельзя писать стихи как раньше – ну, метр там, рифма, мораль – и как такое можно читать? Сейчас время новой литературы!» Согласно кивая, вокруг него стоят «новые литераторы» (плюс те из немолодых, кому в своё время не удалось доказать свою состоятельность в традиции)… И всё это было бы просто смешно, не будь они детьми нашего поколения. Нашими детьми – теперь уже почти взрослыми.

Естественно, хотя и печально стремление части творческой молодёжи утвердиться, не утруждая себя особо знаниями. Это происходит далеко не впервые, и классику неоднократно пытались «сбросить с парохода современности» – но и пароход, слава Богу, пока ещё в наличии, и классика крепко стоит на библиотечных полках. Однако на приведённом локальном примере появления «новой литературы» воочию можно увидеть, что происходит сейчас с нами на макроуровне. Ведь творческая среда очень подвижна, и в ней находят рельефное отражение процессы, в обществе протекающие более длительно и менее явно.

Конечно, мощный информационный удар, сломивший империю, пришёлся, пожалуй, наиболее сильно именно на то поколение, о представителях которого идёт речь, – уже хотя бы потому, что по возрасту они были совершенно беззащитны перед потоками лжи и грязи, вылитой сначала на советский период нашей литературы и истории, а затем и на русскую историю и культуру в целом. И их стремление отказаться и отгородиться от оболганного наследства можно было бы счесть естественным, но в одном из наших долгих горьких разговоров прозвучало: «Культура – это ведь не только сотворение, это и разрушение тоже. Значит, кто-то же должен быть и разрушителем. Что ж, пусть им буду я». Этот сознательный выбор, противоречащий самой сути творчества, основе бытия личности, да и смыслу слова «культура» (первичный смысл – возделывание, более поздний – воспитание, образование, развитие) – в каком-то смысле и поза, и декларация, но и полная культурная капитуляция. И финал, к которому привел этот выбор, – тусовки, алкоголь, смерть в сорок с небольшим.

А и вот нечаянное продолжение сюжета, совсем недавний диалог с редактором газеты по поводу одной из книг той самой «новой литературы»:

– Вы бы напечатали эти произведения в своём издании?

– Нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– А принесли бы книгу домой своим детям?

– Да вы что!

– Так почему вы её поддерживаете, высоко оцениваете, защищаете?

– Потому что это «близко к подлиннику» переданный языковой бунт интеллигенции, загнанной в угол, тоскующей по утерянным ею же простым человеческим ценностям.

Всё, круг замкнулся? Нет, ещё чуть-чуть – и выход на новый виток, усвоение исторических уроков. Реплика из интереснейшего разговора с издателем: «Понимаешь, большевики победили прежде всего на языковом уровне – в отличие от «белых», пытавшихся внятно и связно объяснять народу предпринимаемые ими действия, «красные» подхватили языковой хаос и на уровне кратких, примитивных, понятных каждому лозунгов и призывов направили энергию масс в нужную им сторону». Ну, и отсюда практический вывод: нужно подхватывать хаос и учиться использовать его, потому что за ним, скорее всего, будущее.

Вот теперь виток нисходящей спирали виден полностью.

Но это даже не «надводная часть айсберга» – так, картинки из литературной жизни. Теперь уже более чем очевидно, что стратегия современной антикультурной агрессии нацелена на то, чтобы массово и максимально понизить базовый уровень понимания реальности и знания её законов. Это одна из основных характеристик наших девяностых и целенаправленная тенденция двухтысячных, настойчивое формирование «управляемого хаоса», верный путь в душные сумерки нового средневековья (и, кстати, не факт, что мы в нём в принципе выживем, потому что средневековое сознание, вооружённое современными технологиями, оказывается ещё менее предсказуемо, чем, например, обезьяна с гранатой).

Почему же за «новым порядком» всё отчётливее прорисовывается банальный хаос? Всё просто, ничего нового: сколько бы красивых и высоких слов ни говорилось, в обыденной жизни (а тем более в критические её моменты) каждый человек действует, исходя из того понимания реальности, которое в нём сформировано наиболее полно и устойчиво. Именно базовый уровень сознания личности определяет в случае, например, стихийного бедствия или социального катаклизма, будет ли человек за счёт жизни других искать спасения лично для себя (при этом шансы выживания сообщества в целом довольно низкие), пойдёт ли мародёрствовать, чтобы нажиться на беде (и тут шансы выживания сообщества резко падают), или кинется спасать сограждан, возможно, с риском для собственной жизни (в последнем случае сообщество получает дополнительные шансы на выживание).

Впрочем, сегодня появилась ещё одна модель поведения: вооружённый мобильной видеокамерой свидетель, потребитель зрелища, порой даже рискующий жизнью ради эффектного ролика – что тоже, в общем-то, показательно и в прямом, и в переносном смысле данного слова.

Но это экстремальные ситуации, когда всё становится беспощадно очевидным, а в обыденности изменения происходят мягко, неприметно и последовательно. Как жуки-древоточцы проделывают ходы в плотной древесине живого ствола – и в какой-то момент порыв ветра обрушивает на землю могучее древо, так идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие хаос, внедряются в сознание, обиход, реальность, размножаются там – и достаточно естественного или искусственного катаклизма, чтобы общество было разрушено, а культура уничтожена. В политике это называется методами слабого и сильного воздействия. Вы не хотите падать в пропасть? И не надо, зачем же! Ещё ушибётесь… Но вы же не откажетесь чуть-чуть подвинуться? Ну самую малость, четверть шага? Хотя бы просто из вежливости… Спасибо, так уже лучше. А ещё чуть-чуть… И только на краю пропасти тон диалога меняется на противоположный: хватит церемониться, один толчок – и противник побеждён.

Идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие в нашу жизнь хаос, можно уподобить вирусам, разрушающим сегодня живой организм общества изнутри. Биология утверждает, что вирусы – мобильные наборы генетической информации, которые могут размножаться только внутри живой клетки, которая после заражения перестраивается на воспроизводство уже не своих, клеточных, а чужих, вирусных компонентов. Очень похоже на то, что происходит сегодня в культуре. После сильного воздействия включается ряд воздействий слабых – и они потихоньку двигают общественное сознание в нужную манипуляторам сторону.

Не случайно выражение «ментальные вирусы» из образно-экзотического уже стало вполне рабочим. Вторжение разрушительных элементов происходит как бы само собой, вроде бы ниоткуда, просто так, ни для чего – но в какой-то момент мы понимаем, что среда необратимо изменилась, прежние культурные коды не работают, и «новая реальность» активно утверждает себя на развалинах прежней. У всех культурных «провокаций» помимо основных разрушительных смыслов есть ещё общий, долгосрочный и, при условии активного тиражирования скандала средствами СМИ, максимально, пожалуй, разрушительный: сама возможность кощунства по отношению к культуре, реальный переход за культурную «черту», до этого осознаваемую и обществом соблюдаемую. Можно, да? – ого! – и подобные действия вслед за провокаторами предпринимают (уже в своих собственных целях) другие. Вокруг них шума даже и не нужно: разрушение произошло в сознании, необходимой и достаточной целью было именно это.

Больше всего должна бы настораживать мнимая «естественность» происходящего, его ложная «объективность» или вопиющая «случайность». Прошла весна – настало лето, изменилась температура воздуха за окном, упал самолёт, поднялись цены, по ТВ запущен очередной пакет сериалов, случился кризис, появилась «новая литература», произошёл теракт… Откройте любую новостную страничку – самые разные явления стоят в одном ряду, всё происходит как бы естественно, само собой… Впору идти к экстрасенсам, чтобы иметь хотя бы отдалённое представление о завтрашнем дне (сразу в двух смыслах этого слова) – ну вот, по большому счёту это и есть новое средневековье. И самый, пожалуй, большой страх современности – не успеть за стремительными изменениями и остаться со своими «консервативными», «устаревшими» взглядами на литературу и жизнь в невозвратном прошлом. Вот только куда спешить, если движение направлено к пропасти?

Понятно, что привносятся ментальные вирусы извне, но приживаются-то они здесь, у нас. И нас должен бы интересовать прежде всего не тот, кто ими «заражает», а мы сами – почему заражаемся? Казалось бы, должен сработать культурный иммунитет – а он не срабатывает. Или не справляется с возрастающей «вирусной» активностью? Может быть, всё-таки особенность нашего сознания, наша ментальность предоставляет неплохие возможности для различного рода вторжений и манипуляций? Пожалуй, скорее и более да, чем нет. Уже хотя бы потому, что в советский период средства защиты были идеологическими, иммунитет – коллективным, и можно было даже позволить себе иметь такую роскошь, как два мнения: одно дома на кухне, а другое в обществе. Особого вреда это не приносило, хотя порой и доставляло неприятности. Но сегодня всё с точностью наоборот: ментальные вирусы вбрасываются массированно, а защита от них – личное дело каждого. Когда средства коллективной информационной безопасности уничтожены, может работать только индивидуальный культурный иммунитет – если за ним нет двоемыслия, а есть понимание происходящего и здоровый консерватизм.

Случайно ли появление так называемой «новой литературы», описанное в начале статьи? Нет, это естественно и предсказуемо. А вот активная поддержка этого «новшества» извне – уже целенаправленное действие (не секрет, что организация традиционного литературного общения молодёжи сегодня держится преимущественно на энтузиазме). Естественно самоутверждение на фоне «нового слова в литературе», а вот использование хаоса целенаправленно.

При ясном понимании всей картины проблема уменьшается ровно наполовину, соответственно возрастают и шансы на победу. Если мы как страна, как общество устояли после «сильного» воздействия и не слишком охотно движемся к краю под воздействиями «слабыми» – видимо, уже пора анализировать стратегию и тактику культурных агрессий, осознавать, на какие из наших собственных слабостей они рассчитаны, и учиться побеждать. Времени на всё это не так много…

2013 г.

Технологии хаоса
Цикл эссе

Прорва

Над бесконечным роем речей вокруг новостной ленты отчётливо проступает одна мысль: времена словес уже давно прошли, наступило время формул, в которых каждое слово обретает иной, безмерно тяжёлый вес. И в каждое слово начинаешь вглядываться с тревогой и надеждой: то, что именно Слово было и остаётся в начале всего, теперь ощущается более чем реально.

В детстве я слышала от бабушки, неграмотной поволжской крестьянки, страшное слово «прорва». В русском языке оно имеет ряд простых бытовых толкований, зафиксированных в словарях. Однако у бабушки, в глубокой крестьянской традиции смысла, оно восходило к необъятному, тёмному метафизическому значению, в противопоставлении которому я впервые увидела зримые очертания могучего русского Космоса.

Это слово – прорва – собрало вокруг себя огромное количество сакральных понятий с противоположным знаком и сделало происходящее в духовной сфере зримым, осязаемым, очевидно понятным. Так возник противопоставленный прорве образ – образ многослойной и многоцветной ткани бытия, нити, переплетения и скрепляющие узлы которой держат нас над бездной хаоса (надо бы писать здесь слово «хаос» с большой буквы, отделяя его от бытового беспорядка, но не поднимается на это рука). Так возникло понимание долга человека перед жизнью – беречь эту ткань, ткать её нити и штопать прорехи, через которые дышит пламя.

Ткани жизни духотворны и рукотворны. Над ними – непостижимые горние пространства, под ними – та страшная, дышащая огнём и тьмой бездна, куда в последнее время человек заглядывается всё чаще и пристальней, и постепенно теряет себя. Ткань бытия ткётся, уплотняется, вышивается цветами и орнаментами – но и истончается, ветшает, рвётся – и в прорву начинает дышать хаос.

Это ведь о ней, о прорве, о завораживающем и увлекающем на погибель зрелище нечеловеческого мира писал Пушкин многократно перетолкованное литературоведами:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъярённом океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!

Мы взяли в обиход из его никак не маленькой трагедии только уже ставшее общим местом название «Пир во время чумы», а Пушкин видел много глубже, и предупреждение дал на все времена, в том числе и на нынешние.

В чём же Вальсингам наивно увидел «бессмертья, может быть, залог»? В той самой энергия хаоса, которая зачаровывает и на короткое время дарит иллюзию могущества, а на самом деле обрушивает, сжигает дотла и рассеивает по ветру пепел, но перед этим непременно обольщает всевластием, разрывает все живые нити, соединяющие человека с миром людей, туманит разум, чувства и даже нормальные ощущения: вместо тепла человеку вдруг становится нужно пламя, вместо солнечного света – яростные вспышки, вместо речи и музыки – рёв и грохот. Она очень притягательна, эта энергия – обольщение ослепляет и оглушает, минутное могущество завораживает – а плата за неё «на входе» никак не обозначена, хотя известно от века: в итоге у человека отнимается всё.

И беда в том, что завораживает хаос не только разрушителей: он завораживает всех, кто хотя бы в малой мере лишён опыта самостояния. Я не говорю о тех, кто сегодня то и дело срывается на истерический крик в бесконечных спорах «за» и «против» – они уже на краю прорвы, – но о тех, кто молча заворожённо следит за развитием событий, истончая и ослабляя свою собственную душу бесконечными переживаниями, понимая (или желая думать именно так), что от его участия-неучастия в принципе не зависит ничего. Или наоборот (другая крайность) – начинает рассыпать пустые словеса, полагая, что это и есть непременная его обязанность участия в происходящих событиях. И тоже растрачивается душевно – а на эту массовую трудновосполнимую растрату как раз и делается ставка.

Ведь информационные войны рассчитаны не столько на переубеждение, сколько на банальное истощение человеческого ресурса самостояния и культуры. Не случайно ведь общественное сознание целенаправленно расшатывают именно осенью и весной, когда массовая его составляющая наиболее уязвима в силу объективных причин: обольщают открытием желтушных «тайн», подпитывают грядущими ужасами, внушают полуправду и наконец только в финале взывают к разуму – перегруженному, сбитому, растерянному… Как тут не потянуться к стихийной силе, как не поддаться ураганной ненависти и желанию самолично навести в мире свой собственный порядок…

Пушкин оставляет финал открытым. Романтики вслед за Вальсингамом дружно затягивают гимн чуме, то есть в простоте душевной воспевают стихию хаоса, восторгаясь его могучей слепой энергией; моралисты толкуют о неуместности пира в условиях социокультурного и геополитического кризиса, прагматики ловят рыбку, пока вода мутна, и чем мутнее, тем лучше; но кто осмелится воочию увидеть и сознательно осмыслить бездну, уже очевидно огнём дышащую в распахивающейся прорве?

Кто посмеет понять открыто и прямо, сколько безмерного труда потребуется, чтобы закрыть эту бездну, протянуть через неё спасительные нити человеческих чувств, слов и дел, скольким личным придётся пожертвовать, чтобы исцелить общую ткань жизни, сделать её спасительно прочной – для других теперь уже поколений?

Помните – Вальсингам в последний момент, после слов священника, остаётся «погружённый в глубокую задумчивость»? А ведь и правда – так ли просто опомниться и сделать выбор между могучей энергией хаоса, рвущейся в прорехи бытия, и очевидной слабостью одинокого личного противостояния безумству стихии?

Но дело только в этом. Вопреки всем сомнениям, бывает достаточно поступка, жеста, слова – самостоятельного, человеческого – чтобы хаос начал отступать. И как бы ни казалась чудовищно могущественной его сила – именно человек выпускает её на свободу или заточает обратно в бездну. В этом смысле каждый из нас – ключ и замок.

Не обольщаясь ни ужасом, ни восторгом, не вовлекаясь в водовороты гибельной стихии, образовавшуюся прорву предстоит закрывать каждому – всей мерой своих человеческих сил. Да, душа надрывается на непосильном. И намеренно надрывают её – непосильным. И опять я обращаюсь к опыту своего рода – я, горожанка во втором поколении, вспоминаю спасительную крестьянскую мудрость: делай перед Богом то, что ты можешь сделать, и оставь на волю Божью то, что тебе неподвластно. И кланяюсь роду и народу своему за эту мудрость.

Это ключ и замок для хаоса. Здесь побеждает именно самостояние. Неважно, какой мерой духовной силы ты наделён – большой или малой, важно другое: ты её чувствуешь и понимаешь, что конкретно можешь сделать именно ты.

Ведь хаос всегда присутствует в нормальной жизни. И всегда начинает прорываться точечно. И всегда стремится нарушить необходимую для нормальной жизни меру своего присутствия – в свою же пользу. И оправдать себя жизненной необходимостью. Но когда мера хаоса приближается к опасной черте – каждая, даже самая тонкая нить в ткани бытия становится главной, несущей человеческое над адской прорвой.

Этот подвиг никогда не бывает одиночным. Он под силу только целому народу, имеющему волю к жизни, хранящему не просто культуру и хозяйственный уклад, но цельный, неделимый Космос своего бытия. О героях лживых американских киномифов, о тех, кто лихо спасает мир в одиночку, пора прочно забыть – нет у этой молодой культуры совокупного метафизического опыта бытия, есть авантюризм исторический и мистический, дерзко рвущий и жгущий сотканное другими за века и тысячелетия.

Есть и древние культуры, отягощённые не только опытом, но и жаждой всевластия, и неизбежной оборотной её стороной – тайной волей к смерти. Их метафизический опыт обременён вирусом самоуничтожения, но они способны легко вовлечь в свои гибельные коллизии всё человеческое сообщество.

То, что технологии хаоса сегодня взяты на вооружение устроителями нового миропорядка, – чудовищная гибельная авантюра, и даже не потому, что кем-то по какому-то праву присваивается право решать судьбы народов и культур (хотя и это, конечно, тот ещё вопрос), а потому, что хаос неуправляем в принципе.

Уже и сами экспериментаторы видят, что его не удаётся контролировать: там, где ткань жизни достаточно прочна, её приходится взрывать и жечь, но чаемый новый порядок установить не удаётся – в конце концов волей-неволей приходится и самим включаться в борьбу со всепожирающим хаосом. Там, где процессы разлада и распада долго и тщательно готовятся и целенаправленно запускаются, они идут опережающими замысел темпами, и всё равно всё стремительно выходит из-под контроля и приводит в непредсказуемые тупики и пропасти. Управляемый хаос – смертельная иллюзия, расчёт беглый и поверхностный, с последствиями неизбежными и скорыми.

Но снова возвращаемся к главному – мере душевных сил каждого, кто хочет жить и служить жизни. Не надо заглядывать в пылающие прорвы – там нет человеческого, там всё многократно превышает человеческую меру сил и потому может погубить стремительно и безвозвратно.

Те, кому дано провидеть эти бездны, испытывают не истерический восторг пушкинского Вальсингама, а глубокую скорбь Священника, взывающего к самому дорогому – родственным кровным узам, священному образу матери:

Иль думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между
Мольбы святой и тяжких воздыханий?
Ступай за мной!

Вот это, кровное: мать, Родина… Это не даёт заблудиться и пропасть, это нужно беречь в себе и защищать. Потому что оно – человеческое, а не сверхчеловеческое или выхолощено-демагогическое. Потому что по этим нитям рода, народа, родины течёт чистая энергия нашей жизни, из них ткётся ткань, отделяющая от тёмной бездны, и в соотнесении со своим личным чувством возникает понимание чувств другого человека – так прорва медленно затягивается, и жизнь возвращается на круги своя.

Всё это относится не только к мучительной ситуации на Украине, где живут мои равно родные украинские и русские близкие люди, но и к общему состоянию пространства, к чудовищной смуте, которую уже давно и целенаправленно сеют в душах и головах, истончая ткань жизни до прозрачного. А где тонко – там и рвётся.

И не дай Бог на слова пушкинского Священника «Пойдём, пойдём…» услышать ответ: «Отец мой, ради бога, // Оставь меня!» Тогда останется только скорбно повторять: «Спаси тебя Господь! Прости, мой сын»…

Соблазн хаоса

Стремясь в меру своих скромных сил осмыслить тревожные события глобального масштаба, обращаешь внимание прежде всего на то, что в подавляющем большинстве кризисных ситуаций ставка делается именно на хаос: на создание дисбаланса, рассогласованности, на запуск процессов рассыпания организующих нормальную жизнь структур государства, общества, культуры.

Причём хаос подаётся уже далеко не в привычном нам качестве временной издержки, неизбежной при переходе от одной организующей структуры к другой, а в качестве состояния базового, естественного и даже желанного уже хотя бы потому, что оно не обременяет индивидуума или сообщество даже минимальными ограничениями – не говоря о самых глубоких, нравственных. То есть традиционное противостояние хаоса и порядка в нашей жизни постепенно и неуклонно восходит к своей изначальной, философской, космической сущности.

Чем же хаос стал вдруг привлекателен настолько, что даже явная угроза самоуничтожения воспринимается сегодня как нечто несущественное? Почему ему шаг за шагом уступает территорию культура, сдаются искусство, образование, наука? Почему становятся нежизнеспособными и рассыпаются формы, в которые вложено столько сил и жизней? Почему мы, казалось бы, благодаря культуре способные предвидеть элементарные последствия своих поступков, ежедневно, по мелочам, прельщаемся его соблазном?

В поиске ответов на эти вопросы прежде всего следовало бы обратить внимание на энергийную сторону происходящих процессов – возможно, точки опоры и основы для понимания происходящего обнаружатся именно здесь.

Наша жизненная энергия изначально структурирована слабо, в ней достаточно чётко намечены только базовые смыслы: выживания, продолжения рода и примитивной самоорганизации. Вне границ культуры эта энергия по сути проявляется как агрессия. И именно культура, подхватывая и упорядочивая, связывая в жизнестроительные формы неструктурированный поток энергии, уменьшает и в идеале стремится свести на нет разрушительный потенциал агрессии и превратить его в потенциал упорядочивания, строительства. А это процесс, – действительно, – космического порядка, прямо восходящий к духовной сущности человека, предназначению человеческого сознания.

Связанная энергия при этом как бы разделяется на два потока: частью поддерживает уже имеющиеся культурные формы, частью направляется на их развитие – локальное разрушение, переформирование, строительство новых форм. И в идеале её должно быть достаточно и на то, и на другое – на всё.

Тонкий баланс между свободой и достаточной степенью организации в этом процессе невозможно сохранять неизменным в принципе, установив его раз и навсегда, как невозможно удержать раз и навсегда равновесие в движении. Каждый новый шаг требует нового согласования сил, поддержания баланса, нарушение которого неизбежно чревато либо ужесточением форм и подавлением энергии (а следовательно, угасанием жизни), либо разрушением форм и соскальзыванием в хаос.

И центральным, ключевым здесь является ныне выведенное из обращения – хочется надеяться, временно, – золотое понятие «мера». Оно изъято практически отовсюду, и потому почти любое действие доводится до крайности, то есть до обретения прямо противоположного смысла, а потом наступает пора удивляться, почему хотели как лучше, а получилось… В общем, не получилось.

Чувство меры, приоритет меры, степень её тонкости и высота (глубина) – элементы науки меры, – атрибуты гармонии, особенно в динамике, а их забвением или отсутствием точно маркируется хаос.

В периоды активного жизнестроительства хаос постоянно возникает то там, то здесь, но он всегда локален, мало того – необходим как строительный материал, как источник энергии, он является спутником жизненной силы, её радостного избытка. Но если по какой-то причине жизненная энергия начинает уменьшаться, угасать, иссякать – сначала ужесточаются, тяжелеют, костенеют формы, потом не под силу становится их поддержание, и из локального строительного хаос постепенно превращается в разрушительный и глобальный.

Следуя этой логике, можно сделать закономерный вывод, что хаос двулик: будучи соразмерным, он даёт материал и энергию для обновления, сверх меры – это уже спутник и атрибут витальной слабости, а все его мнимые преимущества – не более чем соблазн. И сегодня мы имеем дело со второй его ипостасью. Важно понять, почему он набирает силу, почему столь привлекательными для многих становятся его технологии, откуда возникает иллюзия, что им можно управлять – и, мало того, возможно управлять с его помощью?

Ответ находится в энергийной плоскости. Хаос высвобождает связанную культурными формами энергию и тем самым создаёт иллюзию её избытка, иллюзию полноценной жизни, от которой можно безнаказанно «брать всё», а его разрушительный смысл отодвигается на второй, третий, последний план: какая разница, потом упорядочим, потом выстроим, потом обуздаем… Но лавинообразное разрушение делает это «потом» всё более далёким и в итоге практически невозможным.

Хуже и беспомощней упования на «потом» могут быть только наивные мечты о том, что всё «само собой устроится» или «было ведь уже нечто подобное, но как-то же нормализовалось…» Хочется спросить – какой ценой, но понятно, что вопрос чисто риторический. Есть ещё прямо преступное «на наш век хватит», но сейчас не об этом.

Опьянение энергией хаоса особенно заразительно для тех, кто прозябает в обыденности, движется в надёжной «колее» повседневности, кто не создаёт, а с трудом поддерживает или только эксплуатирует культурные формы в их общепринятом понимании и осознаёт – или не осознаёт, что в принципе даже неважно, всё равно так или иначе переживает – дефицит именно этой, энергийной, созидательной, творческой стороны своего бытия.

Но запускается лавинообразное разрушение всё-таки сверху, с верхних этажей культурной иерархии. Из тех культурных слоёв, где по идее как раз и должно происходить смысло– и формотворение. Соблазн хаоса срабатывает в первую очередь там и приходит оттуда – и на это тоже есть свои веские причины.

В периоды относительного (а много чаще – мнимого) благополучия, когда спасительная жизнетворящая необходимость культуры перестаёт быть очевидно насущной, соблазну хаоса не поддаться трудно. Он – новизна, он – свобода от форм и обязательств, наконец, он – дешёвая избыточная, бьющая через край энергия. Ну как от всего этого отказаться, зачем связывать драгоценного себя какими-то обязательствами, тратить силы на изучение, освоение, поддержание и развитие того, что уже есть, что наработано – а вдруг оно уже и отработано, вдруг уже не годится, и есть шанс открыть или сотворить что-то доселе неизвестное? Ну и остаться в истории, культуре, литературе… Да, вот это – остаться, отметиться, запечатлеть своё имя…

И вот уже личный хаос, например, художника, услужливо растиражированный столь же падкими на новизну и «энергийность» различными средствами информации, захватывает новые и новые пространства жизни, становится соблазном для мирных обывателей, допуском и аргументом «за» при расшатывании норм культуры, отказе от того, что выработано ей за долгое время ценой многих жизней. И очень трудно, практически невозможно доказать такому «художнику» целесообразность, прикладной смысл культурных критериев и оценок, потому что практическая их значимость в периоды благополучия или просто «затишья» становится неочевидна.

А поскольку энергийная сторона бытия, во-первых, первична и, во-вторых, сугубо индивидуальна, только общественные и культурные институты и могут в этих случаях ставить заслоны разрушению – в общих интересах. И это – живая повседневность культуры, система отбора, утверждения, тиражирования форм, коммуникации по поводу новых смыслов… Или наоборот – постепенное снятие спасительных ограничений (а культура по сути своей – круг жизненно необходимых ограничений), умножение хаоса на погибель всем и себе под пламенные речи о полной свободе творческого поиска и самовыражения. Природа, особенно духовная, растрат не терпит – и того, что сейчас рассыпается в хаос, потом, когда станет крайне необходимо, уже не собрать.

Но сегодня мы имеем дело с процессами уже иной степени глубины и опасности. Ставка на хаос делается в глобальном масштабе. С одной стороны, это верный знак прекрасной осведомлённости тех, кто сознательно запускает процессы распада, о лавинообразном характере разрушения, о непреодолимом для массового обывателя энергийном соблазне, о кратковременной эйфории вседозволенности и её губительных последствиях. С другой – очевидный признак явной витальной слабости и ущербности деструктивных сил…

Дальнейшие рассуждения о субъекте воздействия не входят в задачи этой статьи, поскольку не имеют практического смысла. Остановимся на этом и перейдём к объекту – традиционной культуре и её нормам, которые так или иначе обеспечивают до сего дня выживание и развитие человеческих сообществ. Именно ей брошен вызов – её целесообразности, практической значимости, реальной ценности. Вызов брошен давно: ставка на хаос возможна только в том случае, если традиционные структуры в определённой степени уже расшатаны. Она требует длительной предварительной подготовки – постепенного размывания норм, принципов, разрушения институтов.

И этот «подготовительный» период «слабого воздействия» должен приходиться на относительно «беззаботное» существование, когда, как мы уже сказали выше, жизненная насущность норм, духовной традиции и культуры представляется неочевидной. В другие, трудные времена – не одолеть, не внедриться, но в «тучные» или просто спокойные – запросто, хотя и не быстро, исподволь. А после «слабого влияния» достаточно одного резкого толчка, не обязательно даже сильного – просто резкого, чтобы лавинообразно запустить хаос.

Если в этом ракурсе посмотреть на историю России определённых периодов (конец XIX – начало XX век, 1960-е – 1990-е), а потом на нашу современность, начало века XXI, станет понятно многое. Ну, во-первых, очевидная сила и устойчивость культуры. Это в плюсе, и немалом. Во-вторых, столь же очевидно проступают опасные периоды и точки запуска хаотических процессов. А в-третьих – явно обозначается вектор сегодняшних перемен в культуре, науке, искусстве и образовании, настораживает и само нынешнее затишье, в котором вполне обоснованно нарастают напряжённость и тревога.

Что мы сегодня противопоставляем хаосу? Что можно в принципе ему противопоставить? И надо ли противопоставлять вообще, имея в виду глобальный характер и лавинообразность происходящего? Не смешно ли стоять на пути этой лавины с какими-то принципами, нормами, правилами?

Не смешно. Может быть, и конечно, страшно, но – далеко не бессмысленно. Мало того – если ещё сохранены и хоть слабо, но действуют преимущественно традиционные ценности и нормы, культурные институты, всё нормально. Дело в нюансах – в особенностях сопротивления хаосу.

Соблазн хаоса – из соблазнов немалых. Культура, порядок – это всегда самоограничение и бремя, удел сильных и ответственных – их во все времена не так много, а должно быть достаточно, чтобы выстоять всем. Хаос делает ставку на рассыпание форм, но сам в состоянии воспроизводить только ремейки, симулякры, жалкие пародии смыслов – это его следы, маркировка его территории. Технологии хаоса просты, не оригинальны и паразитируют на технологиях культуры, и поэтому о них надо говорить, называя вещи своими именами.

Хаос охотно вклинивается там, где в процессе развития традиции новая форма сталкивается со старой, и если они непримиримо противостоят друг другу, то обе теряют в этом противостоянии собственную суть. В любом случае этот хаос следует ограничивать «строительной площадкой», иначе он непременно выйдет победителем и начнёт захватывать новые пространства.

Если хаос противостоит организованному порядку – он, безусловно, победит. Потому что порядок – это и есть прямой объект его атаки. Логика проста. Чем разрушается форма? Энергией. Хаос зайдёт именно с этой стороны – и высвободит связанную энергию, избавит от запретов и обязательств, подарит пьянящую эйфорию свободы самовыражения и вседозволенности действий. Эту энергию уже не запереть в готовые формы.

В этом смысле готовые формы всегда проигрывают, держаться за них – значит, прямо подставляться под удар. Хаосу реально способен противостоять не порядок – но порядочность как свойство духа и упорядочивание как принцип организации действий, умение создавать жизнеспособные формы для обуздания энергии, для разворота её от самоуничтожения к сотворению.

Так сегодня при переходе к новому технологическому укладу столкнули лбами букву и цифру, слово и число, смысловые и цифровые технологии. Результат предсказуем: проиграем мы. Где выход? В осмыслении нового и подчинении его, разумном ограничении, встраивании в осмысленный порядок жизни.

Нам стоит активнее осмысливать довольно простые технологии хаоса, и конкретно – в сфере литературы, потому что вот это «тревожное затишье», в котором мы сегодня пребываем, на самом деле и есть настоящее сражение. Именно сейчас определяется, устоит ли жизнетворящая традиция и её культура. Именно сейчас хаос внедряется в базовые смыслы и несущие конструкции общества. Ни обличение его, ни открытое противостояние ему не принесут желаемого результата. Потому что технологиям разрушения должны противостоять технологии упорядочивания.

Генератор хаоса

Предмет, о котором пойдёт речь, прекрасно известен профессиональным манипуляторам – и в первую очередь, конечно же, тем, кто напрямую причастен к перестановке фигур на «Великой Шахматной Доске» или к подтасовке карточной колоды. Однако не мешало бы и всем, кто помимо воли вовлечён в эти игры, и особенно тем, кому в этих играх предназначена роль послушных марионеток или безвольных жертв, иметь представление о генераторе хаоса. Это позволит противостоять распаду или провокациям сознательно – ровно настолько, насколько возможно и посильно каждому в каждой конкретной экстремальной или бытовой ситуации.

В конце концов, исход любой глобальной «шахматной» или «карточной» партии зависит далеко не от самих «игроков» – в этих процессах есть ряд составляющих, которые возможно анализировать только постфактум, а есть и такие, которые анализу просто не поддаются. Итак, начнём. Едва ли мы откроем что-то новое – скорее, сфокусируем хорошо известное и, на наш взгляд, чрезвычайно актуальное в прикладном аспекте.

Смертоносному цинизму игроков, позволяющему ради победы, а иногда и просто ради игры «списывать в расход» десятки, сотни и тысячи человеческих жертв, всегда противостоит одно: животворящее сочувствие. И то, и другое свойство относятся к чувственной сфере личности. Чтобы далее не было терминологической путаницы, в пределах данной статьи условимся, что чувства – это долгосрочные, глубокие эмоции, а эмоции – короткоживущие, более поверхностные чувства.

Цинизм – следствие либо изначальной неразвитости, либо атрофированности чувственной сферы. Иногда, конечно, он может быть и защитной реакцией очень чувствительного человека, но в таком случае цинизм работает как маска или щит – и его легко «пробить», достучаться до души и совести.

Способность к сочувствию может быть результатом воспитания или природным свойством личности с развитой чувственной сферой – в этом случае человек способен не только к переживанию, но и к сопереживанию, то есть к восприятию и проживанию чужих чувств как своих собственных – ну или почти как своих. Человек, способный на сочувствие, несомненно, по степени своего эволюционного развития находится намного выше того, кто вовсе не ощущает чужую боль или радость. Он способен к пониманию, общению, восприятию иного и сотрудничеству с ним, и значит, у такой личности больше возможностей мирного сосуществования с себе подобными и всем разнообразным окружающим миром. Но у этого прекрасного свойства человеческой натуры есть и своя роковая слабость, о которой нужно знать и помнить.

В сложной структуре человеческой психофизики чувства – одна из самых сильных и в то же время самых уязвимых сфер. Спектр ощущений достаточно чётко определён для нас природой и привязан к конкретным органам чувств. В сфере мыслей мы либо пользуемся уже известными формулами (в конечном итоге словесными, речевыми), или же создаём новые – тоже достаточно чётко фиксированные. То есть и ощущения, и мысли имеют определённую форму, и эти области психофизики можно условно отнести к корпускулярным. Чувства же имеют иную – волновую – природу и охватывают всего человека целиком. Сильное глубокое переживание способно изменить и даже «отменить», «выключить» ощущения, а уж о способности чётко и последовательно мыслить тут и говорить не приходится. Чувства заставляют нас стремительно действовать или беззаботно расслабляться, они могут блокировать высокие общечеловеческие ориентиры и включать низкие животные инстинкты.

Так что расслабьтесь, любители закулисных тайн: миром правит вовсе не информация. Её легко скомпилировать, подменить, исказить, выдать откровенную дезу. Миром правят чувства, а чаще даже эмоции. Они подлинны. Они являются главным капиталом, регулятором и катализатором жизненной энергии, они придают жизни ритм, яркость, остроту вкуса (при желании список можно продолжить). Их ищут, пробуждают, растрачивают… Они мощный резерв стремительной мобилизации и активизации – и возможность столь же стремительного, взрывного самоуничтожения.

Эмоциональная природа людей разнится: есть те, кто непоколебим, покуда «гром не грянет», а есть и те, кому для крайней степени волнения достаточно ничтожного повода, даже собственной неосторожной мысли. У кого-то чувственная сфера хорошо развита, и он способен переживать тончайшие чувства, а кому-то доступны только примитивные и грубые. Кто-то проникается чувством медленно, но глубоко – а кто-то стремительно и поверхностно. Кроме того, существенно различаются эмоциональные сферы мужчин и женщин… Мир чувств можно описывать бесконечно, но в данном случае нас интересует прикладной аспект, поэтому будем говорить о наиболее общих и в данный момент более значимых вещах.

Именно чувственная сфера является зоной наибольшей уязвимости, объектом агрессии и предметом манипуляции. При помощи грамотного воздействия извне именно на чувственную сферу возможно существенно перестраивать психофизику целиком, генерировать психозы, истерии и депрессии – в том числе массовые. И эта возможность активно используется теоретиками и практиками рукотворного хаоса. Достаточно посмотреть на то, с каким упорством расшатывают массовое сознание именно весной и осенью, когда лабильная психика наиболее уязвима, как создают неизгладимые впечатления при помощи многократного тиражирования шокирующих кадров и роликов.

В основе манипуляции массами лежит глубокое понимание волновой природы чувств. Эмоция, грамотно направленная в массу людей, в силу своей волновой природы, во-первых, резко усиливается, приобретает совершенно иной масштаб, а во-вторых, тут же становится коллективным переживанием, т. е. объединяет совершенно разных, зачастую вовсе не знакомых друг другу людей в единое целое, нивелируя психические особенности каждой личности. И этой разрушительной волне уже очень сложно, а зачастую и просто невозможно противопоставить индивидуальную осмысленную волю.

Именно поэтому в арсенале недавних «цветных» революций мы наблюдали так много театральности, откровенной театрализации, умелых постановок и вполне себе примитивных «культмассовых» приёмов – театрализуются (ритуализируются) даже реальные убийства, в том числе и массовые, что для нормального, способного к сочувствию человека выходит за пределы понимания очень далеко, тогда как для «игрока» это всего лишь грамотный ход в очередной партии.

И возможно подобное только потому, что в большинстве своём люди призывам «ну давайте всё-таки над этим серьёзно подумаем» предпочитают «праведный гнев» или «безудержное ликование» по любому вовремя и профессионально предоставляемому поводу. Ведь мыслить – это, в общем-то, нелёгкий труд, а чувствовать – см. выше. К тому же информацию для осмысления можно тасовать сколь угодно, прятать в рукав, подкладывать в нужный эмоциональный момент – ну, в общем, вести себя в этой игре как подобает порядочному карточному шулеру. Да и в соревновании мысли и чувства мысль, как ни горько это признавать, проигрывает. Эмоциональное впечатление всегда сильнее логического убеждения, эмоциональная волна способна разбить изнутри практически любую мыслеформу. Эмоция несёт в себе энергию, а мысль требует энергозатрат.

Чувство, как волна, существует в рамках определённого цикла. То есть проходит подъём, пик, спад – и, значит, соответственно, волну можно перехватывать и гасить «на взлёте», можно подхватывать и усиливать или ослаблять, можно давать ей угаснуть естественным образом. У манипуляции могут быть две стратегические цели: «слить» накопившиеся эмоции («выпустить пар»), чтобы они не нашли реальный выход вовне, либо возбудить их сверх меры и направить в нужное русло. Соответственно, на разных этапах агрессии хаоса технологии используются разные.

Если эмоциональная энергия сама по себе накапливается и чувство не находит выхода, разрядки, идёт в разлад с реальностью, вариантов может быть два: либо эмоциональный взрыв, либо фрустрация – и оба варианта одинаково разрушительны. Естественно, манипуляторам выгоднее фрустрация – «выгорание» эмоций внутри психофизики ослабляет или вовсе разрушает личность, повергает её в хаос. Вспомните, когда по ТВ шли бесконечные массовые разоблачения всего и вся без малейшей возможности как-то исправить ситуацию – для какого периода это было характерно? Да, правильно, именно тогда, когда массовое самосознание начало медленно «выздоравливать» от психологической чумы 90-х.

Для нежелательного «взрывного» варианта, когда накопленное недовольство готово вырваться наружу, предусмотрена, как говорят психологи, «канализация» – возможность безопасно «выпустить пар» в бесконечных бесплодных дебатах и в специально отведённых для этого местах. Ну и так далее. Вообще, если с данной точки зрения попробовать глубоко осмыслить последние два десятилетия прошлого века, можно увидеть массу интересного! Это, конечно, далеко не новый тип войны, но ведь она ещё не закончена, и для победы уроки её нужно учить обязательно.

Если эмоций недостаточно для повышенной активности, как следует «подогревается» реальное чувство, направляется в нужную сторону и доводится до «кипения». Так появляются майданы, майданутые и майдауны (речь далеко не только об Украине). В основе этого затяжного кошмара лежат два абсолютно реальных, подлинных переживания: недовольство происходящим в обществе и одинокое бессилие перед навязанными обстоятельствами. Просто эти чувства искусственно подняты на такую высоту, где осмысленный диалог невозможен, где пожары, взрывы и убийства не считаются запредельными способами решения проблем, где снесены все культурные и нравственные запреты, где мир личности рассыпан и погружён в хаос. И попробуйте объяснить людям, что они действуют по воле сил хаоса! Нет – они действительно реально чувствуют подлинную общность и искренне стремятся к восстановлению справедливости. И потому пойдут до конца.

Вот только искусственно поднятая эмоциональная волна всегда и неизбежно обрушивается в хаос – потому что подобная возгонка разрушает личность, срывает культурные скрепы, сносит нравственные запреты. То же напрямую относится и к обществу – выздоравливает оно после подобного эмоционального шторма очень долго, и в общем-то не факт, что у него это обязательно получится.

Усиленное формирование массового сознания путём снижения уровня образования и откровенной агрессией СМИ, канализация эмоций, искусственная фрустрация, целенаправленное создание массовой истерии, театрализация политики и её ТВ-тиражирование – весь этот военный арсенал XXI века направлен на подавление и смертельную растрату высших человеческих чувств, драгоценной жизненной энергии. Генератор хаоса работает на полную мощность – и что может противопоставить ему общество, которое способно к развитию, хочет быть, умеет сочувствовать, сопереживать и сотрудничать?

Естественно, генератор хаоса – не какой-то конкретный прибор с проводами и микросхемами. Это комплекс мер воздействия на чувственную сферу, направленный на создание управляемого коллективного переживания, в процессе которого наиболее эмоционально уязвимые личности создадут такой резонанс, что и мыслящие люди утратят способность мыслить здраво и принимать взвешенные решения. В этот комплекс входят и всем известные примитивные «кликуши», и система СМИ, уже давно и откровенно паразитирующая на эмоциях, и современные интернет-пространства безграничного сетевого общения и столь же безграничных возможностей подмен и прорвокаций… И если уж для «игроков» человеческие жизни не значат ничего, то о разрушении личности можно даже не упоминать – кому это интересно, когда на кону такие ставки?

Реальные шансы победить в противостоянии есть у того сообщества, культура которого постоянно укрепляет связь между чувственной и мыслительной сферами. Это даёт возможность без разрушения выдерживать длительные эмоциональные нагрузки, «гасить» гипертрофированные эмоции, противостоять внешним манипуляциям и двигаться к собственным целям.

По большому счёту, воспитанием и гармонизацией чувств всегда занимается искусство, а чувствознанием – гармоничным неразрывным союзом чувства и мысли – конкретно литература. Союз чувства и мысли, реализуемый в словесной форме, имеет колоссальную силу и прочность. А знание и понимание собственной чувственной сферы делает человека практически неуязвимым для манипуляций. И вот что интересно и показательно: сложившаяся система образования практически не даёт вступающему в жизнь человеку представления о чувственной сфере, её особенностях и закономерностях. Не учит переживать, соединять чувства и мысли, противостоять эмоциональной и ментальной агрессии, определять момент, когда эмоциональная волна перерастает в разрушительное цунами.

К числу наиболее беззащитных перед эмоциональной манипуляцией относятся личности маргинальные, социально не защищённые или не состоявшиеся – в их почти уже утратившей смысл жизни вдруг вспыхивают новые яркие чувства, буквально из ниоткуда появляются надежды, а уж ощущение собственной востребованности и значимости и вовсе заставляет безоглядно ринуться в пучину событий. Они как спички, которыми зажигают костёр – и сгорают они, кстати, тоже очень быстро: как спички.

Совершенно беззащитны подростки и молодёжь, чувственная сфера которых находится в процессе формирования, а ценностная иерархия, определяющая границы личной свободы, ещё не окрепла. Они тоже первыми безоглядно бросаются в костёр событий и либо гибнут, либо живут дальше с обугленными, атрофированными чувствами.

Слабо защищённая группа – это интеллигенция, особенно творческая. А здесь причиной уязвимости как раз является развитая эмоциональная сфера, живая и драгоценная способность к сочувствию и сопереживанию прежде и более чем к осмыслению. Сильное впечатление вызывает мощный дисбаланс, а дальше – ловкость манипуляторов, играющих на чувстве справедливости, жажде новизны, обманутых ожиданиях, эгоизме, стремлении к духовной власти… Интеллигенцию принято ругать или превозносить, но поскольку именно она занимается сложнейшим и очень рискованным по сути процессом – осмыслением чувств, её бы следовало как раз таки с точки зрения прагматики беречь и защищать как духовную производительную силу.

Впереди нелёгкие времена – времена перемен и испытаний. Крепость культуры в этой ситуации определяется многими факторами, в частности: состоянием традиции, воспроизводящей ценностные основы и нравственные ориентиры; эмоциональным состоянием общества – нужно чётко понимать, что подъёмы и спады объективны, но ими возможно управлять как изнутри, так и снаружи; качеством образования, от которого зависит в конечном итоге способность каждого человека противостоять манипуляции и агрессии, направленностью СМИ, формирующих тот или иной уровень массового сознания; вниманием к группам риска – их защиту обществу следует обеспечивать в первую очередь. Не грех вспомнить советский опыт – все эти инструменты использовались очень успешно и определили, в частности, сохранение страны и культуры в последующие тяжёлые десятилетия.

2014 г.

В капкане самовыраженья

Накрепко запомнилась реплика учёной филологини в диалоге со студентами (не секрет, что именно на филологических факультетах очень много пишущей молодёжи): «Ребята, дорогие, не слушайте ничего и никого, не нужно учиться писать, природой уже всё в вас заложено, творчество – это самовыражение!»

В принципе, оно и понятно, у филологов в отношении к литературе присутствует непременный элемент прагматизма: нужны новые формы и новые темы для исследований, и чем больше формальной новизны, литературной экзотики, тем больше простор для исследовательской работы, классификации, построения теорий…

А в традиции не разбежишься: надо осмысливать глубину, по поверхности-то всё на несколько раз выбрано. Видимо, ещё и отсюда преимущественная ориентация многих современных филологов на так называемое «либеральное» литературное крыло, и постоянное педалирование необходимости творческого «самовыражения» в литературе.

Но так ли прекрасно самовыражение, так ли оно безобидно, действительно ли главное – успеть сказать пресловутое «я художник, я так вижу»? Целый ряд наблюдений показывает, что это далеко не так. Но расскажу только одну историю из целого ряда подобных – историю, которая произошла совсем близко.

Добровольно ушёл из жизни молодой, 30-летний поэт. Позвольте мне обойтись без имён – рана у близких ещё кровоточит, и не осуждение, а стремление разобраться легло в основу этой статьи. Приведу из пронизанного искренней болью некролога несколько предложений, раскрывающих суть трагедии: «Он имел своё собственное поэтическое лицо. Его даже побаивались в многочисленных лито, если вдруг предоставлялся случай выступить перед публикой. А вдруг опять сэпатирует? Вдруг в толпу понесутся матершинные слова и "негатив"? Как выяснилось – он никогда не эпатировал. Он просто препарировал себя, как врач-экспериментатор лягушку, и обнажал перед всеми своё нутро: лёгкие, печень, рёбра, желудок, сердце… Не всем это нравилось – некрасивый какой-то получался поэт. Только всё это "некрасивое" есть в каждом из нас. А он честно, безапелляционно говорил об этом в своих стихах… Такой честности не хватает многим маститым… Его помнят часто бузящим, ищущим себя в алкоголе, уезжающим куда-то… Почему? Почему он ушёл? Может быть, он программировал себя на этот уход? Когда его творчество будет проанализировано специалистами, наверное, мы узнаем много новых филологических терминов…»

Да, вероятность появления новых филологических терминов, возможно, и существует – но в данном случае конкретно взамен необратимого добровольного отказа от жизни. В строках некролога обозначена практически прямая связь и страшная взаимозависимость самовыражения и самоуничтожения. Вы скажете, эти явления не имеют между собой ничего общего и я преувеличиваю? Но давайте вместе разберёмся, нет ли в понимании творчества как самовыражения кроме лукавого самообмана ещё и некоего подлога, роковой неправды, смертельного капкана для таланта – и для молодой литературы в целом?

Понятие «самовыражение» позволяет толковать суть литературного (а в особенности поэтического) творчества не просто как выражение себя, своей внутренней духовной сущности. Опытные авторы прекрасно знают, что этого самого «внутреннего содержания» обычно хватает на одну (возможно, хорошую, и а иногда и действительно прекрасную) книгу – повесть, поэтический сборник. А дальше должно начинаться что-то другое, включиться нечто большее, чем сам автор, и питать душу и ум таким образом, чтобы человек действительно стал писателем.

Но такое «включение» происходит далеко не всегда. И логика «самовыражения» начинает разворачиваться в полную силу. Множество раз в литературном общении я слышала и от профессионалов: но поэт ведь открывает свою душу, он ведь без стеснения обнажается перед слушателями! – и в подтексте звучит: он делает нечто постыдное, чего нормальному культурному человеку делать явно не следует… Да, не набрав содержания на новую книгу, неопытный, но желающий славы автор литературное творчество начинает понимать как саморазоблачение, даже этакое вербализованное бесстыдное ню.

И здесь впору привести пример скандального автора, каждый раз, заканчивая своё выступление, снимал штаны и показывал публике зад. Уж не знаю, какой он виршефикатор (как-то не захотелось после услышанного искать стихи его в Интернете), но убеждение в том, что искусство – самовыражение и самообнажение, он, видимо, усвоил очень крепко, и даже сделал на этом нехитрый свой пиар, буквально воплотив метафору в сценическом действе.

И если проследить тенденции в так называемом «либеральном» направлении литературы, то станет очевидно, что весь отталкивающий нормального культурного читателя физиологизм, все вывихи ума и заблуждения души – всё здесь идёт под лозунгом самовыражения, вытряхивания из тёмных тайников таких неприглядных и мерзких тайн, что само существование литературы представляется уже бессмысленным, а то и вредным – она, получается, тиражирует пороки и умножает грязь в мире, и без того больном и страдающем. Но в то же время непостижимым образом творчество всё ещё остаётся в общем понимании одним из самых притягательных видов человеческой деятельности!

Впрочем, авторы похитрее разоблачаются не сами – они начинают описывать мерзость бытия других. И тут же получают идеологические заказы на целенаправленное обливание помоями, выворачивание наизнанку и расчленение конкретных явлений жизни, вызывая отвращение к самой жизни. А это, между прочим, не менее убийственно – но теперь уже не «само…»

Как соединить несоединимое – тьму и свет, чистоту и грязь, смертоносное и жизнетворящее? Как объяснить, зачем литература – для жизни или для смерти? Да очень просто! Объявите это тайной творчества, вечной неспособностью человека оценить принципиально новое, запретом любого посягательства на самость художника и его право делать всё, что ему заблагорассудится – и всё в порядке, и можно на голубом глазу предъявлять широкой публике человека-собаку, например. А что? Тоже ведь художественный эксперимент!

Да, есть в подобных оправданиях элемент самозащиты художника от плоского, поверхностного обывательского понимания искусства, от вторжения обыденности в творческий космос – но лозунг полной свободы искусства от нравственных, культурных и любых иных ограничений рождается тоже из самовыражения: я самовыражаюсь, а тут – здрасьте вам! – нравственность и культура! Как сказал один молодой автор, узнав о запрете на мат в книгах: «А как же теперь быть тем, кто матом пишет? Ну ладно, в целлофане будут продавать книжки. А вот спектакли? Что тут-то теперь делать?»

Эта юная растерянность – а за ней логически и активное отстаивание своего и чужого права на «свободу самовыражения» – очень показательна. И приводит всё это в конечном итоге к отрицанию и разрушению культуры как таковой. Потому что свобода подобных «художников», вопреки здравым законам общества, не заканчивается там, где начинается свобода читателя, зрителя, слушателя – а активно вторгается в культуру, в сознание как вирус, как зараза сугубого эгоизма, и разрушению подвергается прежде всего то, что ещё не сформировалось, то, что не имеет культурного иммунитета – юное, беззащитное. Возникают культурные мутации, опасные для жизни.

Причём вариантов итога самой «творческой свободы» очень уж немного: об одном – самоуничтожении – уже написано выше. Причём погибают, как правило, именно те, у кого ещё остаётся непогашенным инстинкт истины, те, кто всё острее и болезненнее переживает своё несовершенство и хаос, создаваемый ими же вокруг себя. В конце концов суицид становится формой бегства от невыносимой реальности – этот вывод в полной мере относится к трагедии, описанной в начале данного эссе.

А второй вариант – сознательное утверждение несовершенства собственного «я», возведение его в степень абсолюта при полной утрате высокого инстинкта – предполагает, во всяком случае, сегодня, – гранты, «раскрутку», популярность в итоге. В конце концов, слава Герострата – тоже вполне грамотный пиар… Тот, кто не погибает сам, начинает в конце концов губить других и рушить культуру. И мы растерянно соглашаемся с этим, потому что вопрос про гения и злодейство изначально решён нами в пользу гения: несовместны – и всё тут! Если есть этот пресловутый «дар свыше», с ним уже ничего случиться не может… И вот уже слышатся толерантные реплики: «Ну ведь Сорокин – прекрасный писатель, тонкий стилист, и давно уже не пишет таких вещей…»

Чтобы понять, где произошла подмена и почему желанная свобода приводит к разрушению и самоуничтожению, нам необходимо обратиться к русской литературной традиции, в которой носитель Слова никогда не ощущал себя отдельным самостоятельным и самодостаточным «я», независимым от культуры. В основе морального права на словесное творчество было ясное понимание, что пишущий (а поначалу – говорящий) является только и именно носителем, вестником, посредником, высокая миссия которого может быть выполнена только при условии отказа от мелкого эгоизма, ничтожной самости, только в том случае, когда человек посвящает свою частную маленькую жизнь служению Слову.

И этот дар, который на самом деле поручение, нести не так уж и легко, как представляется обывателю – потому что нести его приходится через внутренние тернии прежде всего, через свои собственные несовершенства, затем – через несовершенства окружающего мира, и только чувство ответственности за то, что тебе поручено, даёт силы. И только в этом случае свет Слова озаряет и самого вестника, носителя, служителя. Только так сказанное обретает более высокий свет и смысл и делает человека больше самого себя.

Только такая литература действует в обществе как спасительный эктропический – собирающий, концентрирующий, структурирующий фактор.

Совершенно не случайна в русской традиции связь литературных традиций – безымянности, анонимности авторов, позднее – распространённости писательских псевдонимов, и уже современного правила написания только имени и фамилии писателя – без отчества. Это та же самая форма отречения, добровольного отказа от других связей – даже самых близких, родственных – во имя Слова. И совершенно не случайна всемирная ценность и значимость русской литературы. Вершины, до которых она оказалась способна подняться, – результат подлинного самоотречения.

И никакого самовыражения, никакого эгоизма, никакой вопиющей самости, ибо присутствует ясное понимание собственного несовершенства, неизбежной человеческой слабости и необходимости выстраивать душу свою сообразно высшим идеалам при помощи Слова, данного свыше. Только в этом залог бытия и развития. Вряд ли можно назвать парадоксальным то, что подобное самоотречение во имя высшего помещает человека в оппозицию обыденности – профанного бытия, в оппозицию общественной несправедливости, выстраивает самостояние личности.

Именно здесь много больше тайного, чем явного, и не всех тайн мы смеем и можем коснуться, поскольку они много выше нашего понимания, но – в конце концов всему этому существует и простое материалистическое объяснение. Оно – в языке, который веками отбирает наиболее экономные, гармоничные и точные смыслы, связи, речевые конструкции, в законах родной речи.

Мы уже знаем, что Слово обладает свойством фокусировать психическую энергию человека и способно действовать двояко: обращать эту силу как вовне, так и внутрь личности. Слово, а тем более речевая формула активно формируют внутреннюю и внешнюю реальность. Это значит, что жизненная энергия, воля человека концентрируется в определённом конкретном направлении. Давайте посмотрим, как работает один и тот же принцип воздействия Слова в трёх разных психологических «средах».

«Обнажая перед всеми своё нутро» (строчка из вышеприведённого некролога), человек невольно умножает внутренний хаос, усугубляет его, разворачивает в пространстве своей жизни и вокруг неё. Он сам запускает процессы разрушения, но ведь никогда не признаётся себе в этом – а если и признается, то уже на пороге этого самого «никогда», то есть слишком поздно. Потому что уже сработала формула-капкан: «основа искусства – самовыражение».

Увлекаясь рассудочными экспериментами или нехитрыми вербальными спекуляциями, не вкладывая в Слово свою жизненную энергию, мы тоже участвуем в разрушении: это прямая растрата силы, превращение Слова в слово и в своём внутреннем мире, и в культурной среде вообще. Почему так много этого сегодня? Потому что ещё жива память о силе Слова, но мы обращаемся прежде всего к форме, пренебрегая утраченным содержанием. А за «плетением словес» проступает тот же самый эгоизм, желание «быть в литературе», питать самолюбие славой. И самовыражение становится вполне приемлемым самооправданием.

Признавая и принимая как данность собственное несовершенство и ощущая себя всего лишь носителем более совершенной силы – силы Слова, мы получаем возможность упорядочить внутренний хаос, начинаем сопоставлять своё существование с высокими образами и образцами, и тем – спасаемся. Те же стихи пишут нас в гораздо большей степени, чем мы их. Здесь Слово – по тому же базовому принципу – действует собирательно, созидательно, эктропически. А как же самовыражение? Да никак. Только самосозидание и саморазвитие личности. И здесь уже то самое двусмысленно-скабрёзное «творческое обнажение» воспринимается как бред, как абсурд: зачем срывать покровы с тайн (уничтожая их), если должно учиться видеть тайны сквозь любые покровы?

В практике современных культурных войн примитивный капкан «самовыражения» буквально взят на вооружение как вполне передовая технология. Демагогия, пустословие прикрывают не отсутствие смысла, а скрытый умысел – но ведь он сразу становится очевиден, когда вещи называются своими именами! А пресловутое «самовыражение» приходится как нельзя кстати – оно и щит, и оправдание, и гордое знамя антикультурной агрессии.

Если даже в обществе достаточно силён здравый смысл, всё-таки обязательно найдутся такие «творцы», для которых желание «самовыразиться» будет превыше всех остальных соображений. С них-то и начинают: сначала отстаивают их право на самовыражение, возводят в ранг гонимых и преследуемых, возбуждая общий интерес к наиболее пикантным подробностям. Затем наступает этап активной трансляции продуктов этого самовытряхивания с применением технологии скандалов (они, как направленные взрывы, двигают общественное восприятие в нужную сторону), а потом уже можно возводить в образцы и эталоны то, что здравомыслящий человек воспринимает исключительно как безобразие и преступление против культуры.

Сегодня нас уже накрыла третья волна этой направленной агрессии. Капкан работает! В него охотно попадают и мирные, ни в чём не повинные обыватели, представители Великого Среднего, которых всегда болезненно задевала эта странная особость людей искусства, раздражала их отстранённость от бытового и причастность чему-то непонятному, «якобы высокому». Оказывается, всё просто: вытряхни перед публикой свои тайные страсти, пороки, мыслительные вывихи, густо поперчи всё это – «сэпатируй» (см. начало статьи) – и ты уже известный писатель, художник и пр. Почему бы не попробовать? И вытряхнуть есть что, и эпатаж как-то обостряет удовольствие… Так разворачиваются знамёна «новой культуры», под которыми каждый желающий за умеренную или неумеренную плату может открыть в себе творческое начало.

А теперь вернёмся к жизни. Вернее, к тому не дожившему до духовного совершеннолетия поэту. Он действительно был талантлив. Иначе легко нашёл бы себе место в кислотной антикультурной среде, разлитой сегодня повсюду. Научился бы жить в ней и умножать её. И был бы доволен собой и своей литературной карьерой. Возможностей предостаточно. Но он не смог – потому что его инстинкт истины был жив, потому что хаос в какой-то момент превысил его внутреннюю меру. Капкан сработал.

Давайте зададим себе вопрос: чему же всё-таки нужно учить молодых и чему учиться молодым на творческих семинарах, в общении с профессионалами? Видимо, тому, что самовыражение – всего лишь заявка, запрос, обозначение в себе возможности стать писателем, внутренняя готовность служить Слову. Короткая реплика: «Я есть!» А дальше – готовность к работе с собой, к диалогу со Словом, дальше – суровый опыт самостояния, и вся жизнь как текст, который пишется каждым решением, каждым поступком, каждым нравственным и художественным выбором.

2013 г.

Инстинкт истины

Практика жизненная и творческая постоянно требует от нас решений, и далеко не все из них умещаются в строгие научные рамки или соответствуют суровым богословским критериям. Уже хотя бы потому, что сама реальность шире и сложнее любой системы знаний, методик, определений, которые мы к ней пытаемся применить. И в процессе познания на помощь часто приходят метафоры, уподобляя ещё не определённое, непознанное, но уже явно ощутимое и требующее осмысления – чему-то уже известному. Инстинкт истины – одна из таких метафор, с одной стороны, отражающая насущную, жизненную потребность личности в ощущении истины, с другой стороны, чётко обозначающая вектор развития, интуитивного движения в его направлении.

Пока мы отдаём себе отчёт в несовершенстве собственного знания, не будем отказываться от поэтического инструментария, ибо многие вещи становятся понятными только в прямом сравнении или метафорическом преобразовании. Тем более, что данная заметка по определению не является ни научным исследованием, ни теологическим трактатом – это отклик на происходящее вокруг сегодня, сейчас, на то, что впрямую касается людей, живущих рядом и каждый день, в каждом решении искренне стремящихся свою истину обрести.

Вот, например, нынешняя местная коллизия, корнями уходящая в глубину наших общих бед и проблем. Без фамилий, поскольку дело вообще не в них, а, собственно, в нас. Коротко: у нас в городе есть два автора, пишущие неплохие в общем стихи для детей, издающие книги, постоянно проводящие творческие встречи с детьми и поэтические мастер-классы в школах, оба отмечены премиальными дипломами за своё «детское» творчество. И всё было бы замечательно, но они одновременно выступают в печати и на сайтах как авторы «взрослых» стихов, выходящих и в лексике, и в сюжетах слишком далеко за пределы ещё недавно общепринятой культуры. И если у одного автора это, видимо, единичный случай, вокруг которого вспыхнула было, но быстро погасла дискуссия, то у другого – своеобразная открытая «творческая установка» на «бескрайнюю» свободу самовыражения.

Не будем останавливаться на подробностях и цитатах, так как подобные вещи обычно вызывают у читателей непреодолимое желание самолично провести экспертизу и собственноручно вынести вердикт. Дело тут совершенно в другом – в том, как реагирует сегодня на подобные явления литературное и читательское сообщество.

А оно разделилось по отношению к этому факту на три почти молчаливых лагеря. Одни, в основном «продвинутые литераторы», спокойно поддерживают подобную «всеядность», оправдывая автора широтой таланта, равно восхищаясь «детскими», «садистскими», матерными стишками и опусами «нетрадиционной ориентации». Другие прагматично принимают во внимание только одну авторскую поэтическую «ипостась» – «детскую», поскольку – да, даже просто грамотно пишущих для детей не так много, интерес к чтению падает, а книжные фестивали, «живые» встречи детей с поэтами во многом способствуют возрождению внимания к книге.

А третьи, идеалисты, наивно, вполголоса, но всё-таки недоумевают: да что же это вы делаете-то? Да разве ж можно так? Ведь эти встречи, эти книжки, эти детские впечатления – они же на всю жизнь! И вот вырастет ребёнок на детских стихах своего – ну не кумира, скажем, а хорошо знакомого, лично когда-то увиденного автора, и ведь будет читать и то, другое, «взрослое», и будет воспринимать всё как должное…

Добавим от себя: и непременно, как человек теперь уже начитанный, сошлётся на «традиции русской классики» и вспомнит «Гавриилиаду», «Сашку», Баркова и немало чего ещё – в оправдание и тому, «из детства», автору, и себе, и многому другому, доверчиво впущенному в свою жизнь.

А что же сами авторы? Да ничего. Им в простоте душевной вполне комфортно, а если вдруг вспыхивают дискуссии и накаляется атмосфера – всегда есть возможность сослаться на редакторов, издателей и пр., которые их публикуют и выдвигают на премии «практически против воли поэта»… Но обсуждать позицию издательскую здесь смысла также нет, поскольку цепочка «скандал – пиар – продажа» очевидна и в комментариях не нуждается.

Промышленный город наш долгое время был очень суров к литературе и литераторам, и в минувшие четверть века выживали здесь по большому счёту немногие – те, видимо, кто действительно был нужен городу, соответствовал его грубоватому рабочему духу, но целенаправленная подвижническая литературная работа шла всё время, её поддерживали местные издатели, энтузиасты-библиотекари, преподаватели литературы… И этот труд приносит сегодня свои плоды. Но одновременно и опасно размывается культурная, нравственная граница, отделяющая литературу, необходимую для жизни, от литературы, эту жизнь открыто растлевающей.

Достаточно сказать, что творческий вечер одного из вышеописанных авторов был обозначен как «вечер в поддержку книги» – той, «для взрослых». И зал был полон, и вечер, по отзывам, удался. Правда, опять же по отзывам, осталось двоякое недоумение: одни не совсем поняли, что им читали, и ушли с искренним восторгом от хорошо организованного зрелища, другие столь же искренне не поняли, зачем им это читали, и ушли с головной болью. Но такие мелочи в расчёт, как правило, не принимаются. Прошло, поддержали, застолбили.

И дело опять не в авторе. Дело в том, что наша читающая публика и сегодня с должным пиететом относится к литературе, поэзии, книге, таланту. И все возникающие сомнения интеллигентно относит на свой счёт – ну да, времена изменились, литература теперь другая, это мы, наверное, малость поотстали, поустарели…

Вот тут, пожалуй, и следует остановиться – не для сокрушения или произнесения морали, а для того, чтобы помыслить: в какой момент наши лучшие чувства, побуждения и поступки оборачиваются против нас до такой степени, что и драгоценная словоцентричность, литературоцентричность становится ловушкой, инструментом разрушения? Как, в какой точке происходит превращение, плюс меняется на минус, белое становится чёрным, спасительное – смертоносным?

Происходящее с нами на протяжении последних десятилетий можно уподобить перманентному поражению в борьбе айкидо. Особенность этого японского боевого искусства состоит в том, что для победы над соперником используется его собственное устремление, энергия атаки. Движение в определённый момент подхватывается противником и продолжается, беспрепятственно доходя до завершения – падения, поскольку силовой импульс не встречает противодействия, а усиливается сверх необходимости. Айкидо применяется в противовес силовому ответу.

Такое чувство, что все наши глобальные поражения конца ХХ – начала нынешнего века, политические, экономические, культурные – вполне объяснимы именно с позиций айкидо, доведения естественного и благого устремления до гибельного абсурда. Потребность обновления подхватывается – и приводит к разрушению, усталость от жёсткой идеологии становится поводом не отмены даже, а замены прежних (собственных) идеологем на новые (абсолютно чуждые). Необходимость развития культурных форм немедленно вызывает к жизни мутации «ДНК» (домов новой культуры) с абсолютной подменой смысла и цели самой культуры. Бесспорное признание самоценности таланта стремительно приводит к отрицанию нравственной основы искусства как такового… Что ни взять – экономику, образование, здравоохранение – везде хочется «как лучше», а не получается уже даже и «как всегда». Потому что есть кому подхватить наши «благие порывы», и не надо слишком много ума, чтобы догадаться, куда эти порывы направить.

Вот печальная картина нашего времени, и она явно нас не устраивает, но если присмотреться – все попытки противостоять разрушению происходят в той же логике и «обнуляются» по тем же правилам айкидо, которые и тут работают против нас.

Если мы обращаемся к религии и рассматриваем любую острую проблему с позиций православия – зачастую это приводит к отрицанию явлений самой жизни, росту напряжённости между верующими и атеистами, и отталкивает от веры слабых и сомневающихся. Если мы апеллируем к науке, то представляем её исключительно в качестве единственной формы знаний, отрицая иррациональное, эмоционально-чувственное, а уж если ударяемся в эзотерику…

Наши пространства и ландшафты, наш климат и наша история объективно сформировали особый тип личности, и одной из её отличительных черт можно назвать широту – натуры, характера, личности, действия… И, отталкиваясь от известного изречения Протагора, – особую меру, с которой мы подходим к осмыслению реальности. Меру очень широкую, объединяющую в целое горние высоты и адские провалы, «лёд и пламень», святость и кощунство, и удержать целостным это огромное пространство можно, только имея сильный центр, точно держа равновесие в движении – сначала инстинктивно, интуитивно, потом сознательно, затем – глубоко осознанно.

Надо отдать должное противнику: приёмы «психологического айкидо» были подобраны нашими противниками безупречно, сработали быстро, и разрушительные последствия огромны как в масштабе страны, так и в масштабе человеческой личности. Разрушен центр – ценностно-смысловое ядро, утрачено равновесие. И восстановить должный порядок теперь возможно только изнутри, каждому – из себя самого.

С Протагором можно спорить, но если аккуратно переместить смысловой акцент в его знаменитой усечённой обиходом фразе «Человек – мера всех вещей» со слова «человек» на слово «мера», станет очевидно, что он прав ну хотя бы в одном: в том, что человек способен ощущать меру вещей. И это уже не эгоизм, а ответственность, апелляция к инстинкту истины, к интуиции, к неизбежной необходимости объективного знания.

Возвратимся теперь к рассказанной в начале грустной провинциальной истории. Мера эгоизма подсказывает нам: талант имеет право на полную свободу творчества. Мера прагматическая спокойно уравновешивает скандальные поэтические «волеизъявления» и успешную продажу «детских» книг этого же автора. Мера культурная вопиёт о необходимости бережения детства от грязи, накопленной взрослыми – во имя будущего детей.

И каждый, кто так или иначе оказался причастен к этой ситуации, инстинктивно, интуитивно или сознательно выбирает ту или иную меру и ею руководствуется. Как будет разворачиваться коллизия дальше, превратится ли она в открытый конфликт и получит своё разрешение, или тихо угаснет – я не знаю и предсказать не берусь. Провокаций – творческих и нетворческих – вокруг предостаточно, и слишком многие из них вызывают резкие движения в ответ, что, собственно, и требуется для ловкого проведения очередного приёма айкидо. И очередного поражения.

Чтобы победить в этой войне, нужно понять, почувствовать в первую очередь те роковые моменты, когда сила становится слабостью. И самой актуальной частью истины принять меру: как событий общих и частных, как чувство границы, предела, как соразмерность вызову – ответа.

А знаете, чем закончилась история детского поэта – любителя «нетрадиционно ориентированных», садистских и матерных стихов? Информация о презентации его скандальной книги была проиллюстрирована в СМИ фотографией. На ней счастливый пацан-трёхлетка держал в руках ту самую взрослую книгу, преисполненный законной детской гордости от внимания, оказанного ему на взрослом празднике жизни.

2013 г.

Классики и современники: отношение к читателю и к реальности

За отношением писателя к реальности как к исследуемому материалу и к читателю как к потенциальному собеседнику всегда стоит определённая философская и выше – нравственная позиция; в общем смысле это отношение человека к человеку, Природе и Богу.

Эти отношения транслируются писателем – и формируются у читателя в значительной степени под влиянием художественной литературы (и тех видов искусства, основой для которых она является). В целом это определяет здоровье современной культуры, степень устойчивости или катастрофичности жизни общества.

Следовательно, они заслуживают подробного и пристального рассмотрения не только с литературоведческих, но прежде всего с принципиальных культурологических позиций. Для того, чтобы культурологический аспект общей картины был более полным, мы предлагаем включить в рассмотрение ещё два критерия: это позиционирование автором себя в обществе и отношение его к герою произведения.

В качестве условного эталона мы принимаем классическую национальную литературу: мы понимаем классику как корпус литературных произведений, наиболее глубоко и полно отражающих национальную картину мира, национальный характер и его основные типы, наиболее точно показывающих нравственный подход к решению конфликтов и проблем жизни народа. По избранным нами четырём критериям классическая литература характеризуется следующим образом:

– реальность является материалом для целостного, гармоничного и в первую очередь нравственного художественного исследования;

– отношение к герою – в первую очередь нравственно требовательное, и в тоже время глубоко сострадательное, позволяющее увидеть причины и следствия пороков, конфликтов и трагедий;

– писатель позиционирует себя как человека, осмысливающего реальность и оценивающего её с духовно-нравственных позиций, становится искателем и проводником истины и её нравственных оснований. Самоопределение автора в русской литературе исторически начинается с отказа от имени и принятия статуса смиренного проводника сакрального текста, далее развивается через проповедничество к высокой художественности. Миссия писателя – служение;

– отношение к читателю – как к достойному уважения собеседнику, с которым возможно и необходимо беседовать на равных, вовлекая его в осмысление и обсуждение проблем общества.

Переходя к современной литературе, следует уточнить, что исторически понятие современности охватывает сегодняшний день и предыдущую четверть века. В предыдущих работах, характеризуя современный литературный процесс, мы выделили три его составляющие. Первая – так называемая «самодеятельная» литература (издаваемая автономно, не включённая в общественный диалог, но составляющая сегодня довольно заметное явление в силу широкой распространённости) и примыкающая к ней низовая массовая литература, щекочущая низкие инстинкты публики, быстро продаваемая и столь же стремительно забываемая. Это профанная часть литературного процесса, использующая форму литературы для примитивного «самовыражения» или продажи дешёвого книжного «ширпотреба», и с полным правом её можно обозначить как нелитературу.

Вторая составляющая литературного процесса – идеологически ангажированная литература (в нашем случае это идеология рыночного либерализма в её уже завершающей, вошедшей в противоречие с реальностью стадии). Её тоже следует отнести к рыночному сегменту: она хорошо оплачивается, на неё настроен пул литературных премий, заточены периодические литературные издания и издательства. Это спекулятивная часть литературного процесса, использующая форму литературы для трансляции идеологии либерализма и его ценностей, в итоге оказавшихся античеловечными. Следовательно, с полным правом можно сказать, что это антилитература.

И, наконец, литература, опирающаяся на национальную культурную традицию и развивающая её в современных формах. По большому счёту только она действительно выполняет функцию литературы в социуме: сохраняет живую историческую память, отражает день сегодняшний и моделирует будущее. Это реальная часть литературного процесса.

Профанная часть литературного процесса (нелитература) по указанным ранее параметрам может быть охарактеризована следующим образом:

– реальность для нелитературы является потоком хаотических, не связанных событий, из которых повествования выбирается яркий случай, не имеющий причин, не являющийся следствием чего-либо. Отношение к реальности включает в себя элементы суеверия, низкий, примитивный мистицизм как попытку оправдать свое невежество;

– отношение к герою – примитивно-профанное, поверхностное, объясняющее характер и поступки героя судьбой или случайностью. В нелитературе качества героя обычно преувеличиваются, психологизм замещается внешними эффектами и резкими поворотами сюжета;

– автор позиционирует себя как бывалого человека, рассказчика событий, происходивших в реальности, в другом варианте – свободного фантазёра, не обременённого задачами художественного исследования, или просто пишет товар на продажу;

– отношение к читателю – снисходительно-заискивающее, как к случайно встреченному собеседнику, которому хочется рассказать историю, но нет уверенности в том, что она ему будет интересна, поэтому её желательно приукрасить по мере сил.

Спекулятивная часть литературного процесса (антилитература) по тем же параметрам выглядит следующим образом:

– отношение к реальности диктуется идеологической конънктурой, ради которой возможно менять местами причины и следствия, подменять ценности антиценностями, и т. д., чтобы создать заказанную картину;

– образ героя создаётся для воплощения и акцентирования той или иной идеологемы, посему отношение к герою – преувеличенно внимательное, грубо или изощрённо саркастическое, в любом случае – без любви, понимания и сострадания;

– писатель позиционирует себя как человека, находящегося «над толпой», по сути – сверхчеловека, хотя есть и варианты мимикрии: «я такой же, как вы…»;

– отношение к читателю, поскольку он изначально является объектом манипуляции, – презрительное, скрыто или явно цинично-насмешливое.

Та часть литературного процесса, которую мы называем собственно литературой, или литературой традиционной, характеризуется в целом так же, как классическая, с той лишь разницей, что в силу объективных причин пока не очевидно, какие современные художественные исследования будут актуализированы за пределами конкретной исторической современности.

Отличают ли читатели литературу подлинную от литературы профанной и спекулятивной? В декабре 2022 года в Великом Новгороде на литературном фестивале «Новгородский детинец» прошёл круглый стол «Нравственность языка: язык реальности и язык художественной литературы», в котором приняли участие молодые писатели, педагоги, библиотекари и молодёжь. В апреле 2023 года в рамках III Всероссийской научно-методической конференции по литературно-творческой педагогике в Челябинском государственном институте культуры состоялась дискуссия «Литература, нелитература и антилитература». Результаты обсуждения показали, что читатели сознательно или интуитивно отличают профанное и спекулятивное от подлинного, но нет общего информационного поля, активно выводящего в фокус общественного внимания имена и произведения тех, кто работает в русле традиции. В обзорах обычно повторяется, не обновляясь, круг уже привычных имён, в то время как нелитература механически воспроизводит книжную массу, топя в ней собственно литературу, а антилитература активно пиарится через рецензии, премии и книжные фестивали и ярмарки. И здесь поле работы – непочатое.

2023 г.

Буковки группками

Абсолютно бесполезное с прагматической точки зрения занятие, поэзия – единственный вид человеческой деятельности, выполняющий как минимум три основные сберегающие жизнь функции: восстановление целостности сознания, возобновление первосмыслов человеческого бытия и обновление образа мира. То есть это мощное средство пробуждения пассионарности.

У современного букета кризисов – экономического, политического, социального, культурного и пр. – одна глобальная причина, один корень: утрата цельности мировосприятия, угасание потребности в новых смыслах и катастрофическое «обветшание» образа мира. Это смертельная усталость цивилизации. У нас есть инструмент повышения пассионарности – литература, но и она тоже переживает глубокий кризис.

Проблема литературы сегодня не в угасании творческого потенциала, а в разрушении иерархии смыслов и ценностей. Три с лишним десятилетия, которые нами ещё не осознаны целиком, можно схематично представить в виде следующей смысловой цепочки: обрушение идеологии – атака на культурную матрицу – попытка подмены культурной матрицы – постепенное созревание ответа одновременно в двух направлениях. Внешний ответ должен погасить чуждую культурную агрессию, внутренний призван удовлетворить духовную потребность собственного общества в обновлённом образе мира и нравственных ориентирах его развития. На всякий случай подчеркнём: обновлённый образ – это традиция, неизменная сущностно, но адаптированная по форме к современным реалиям. Если этого ответа не будет – не будет и самой культуры. Вызов максимально реален и угрожающе серьёзен.

Несмотря на то, что поэзия (и шире – литература) – дело в истоке своём сугубо индивидуальное, то, что создаётся личностью лично, это деятельность, во-первых, общественно значимая, а во-вторых, в конечном итоге коллективная – ибо образ мира не под силу создать одному, даже гениальнейшему поэту. (Ну разве что собрать, обобщить, гармонизировать, подытожить труд многих и многих – но на это нужен гений, который появляется в своё время по не изведанным ещё нами законам.) И потому литературный мир – глубоко эшелонированная структура. При ближайшем рассмотрении в нём чётко различимы три уровня общественно значимой деятельности. Первый можно условно назвать литературной самодеятельностью, второй – профессиональной литературной работой и третий – собственно творчеством. Об этом подробнее.

Самодеятельная среда – это люди, у которых есть «поэтический ген», для них поэзия – воздух бытия, средство самовосстановления, сопротивления кислотной среде, но сами они не в состоянии по разным причинам генерировать поэтические смыслы, они могут только более или менее удачно воспроизводить их в различных сочетаниях и контекстах, не создавая общественно значимого, но поддерживая полноту и целостность своего собственного бытия – что уже, согласитесь, немало. Это среда литературных объединений, куда в первую очередь попадают пишущие.

Несмотря на все проблемы традиционных «лито», именно здесь они находят и воздух, и начальное понимание, и азы литературной учёбы. Здесь создаются культурные опоры – традиции, в первую очередь представляются новые книги, здесь, в конце концов, в человеке не дают угаснуть творческому началу – а оно важно для любой иной сферы деятельности. Для этого слоя пишущих литература становится убежищем – то есть прямо выполняет свою сберегающую жизнь функцию.

Те, кто занимается собственно творчеством, созданием новых поэтических смыслов (именно смыслов, а не изобразительных средств!), – всегда немногочисленны. Для них литература – путь: мучительный, без гарантии открытий и побед, с колоссальной степенью риска, с огромными психическими и физическими («физика» буквально горит на таких энергиях) затратами. Сколь бы разными они ни были, эти люди узнают друг друга почти мгновенно, и какие бы споры между ними ни громыхали, они прекрасно понимают силу и значимость друг друга в общем пространстве поиска.

И, наконец, профессиональные литераторы – те, кто в гораздо меньшей степени создаёт, но добросовестно адаптирует добытые первопроходцами смыслы, развивает их, доносит до широкого читателя. Для них литература – обширное поле нелёгкой повседневной работы. И этот вид литературной деятельности чрезвычайно важен, без него и открытия первопроходцев пропадут, и самодеятельная среда останется без необходимой подпитки, и сама культура – без развития.

Причём эти три уровня литературного мира очень тесно взаимосвязаны, и в реальности их редко удаётся разделить чётко, потому что граница проходит по человеческим душам, судьбам, живым сердцам, не мыслящим себя вне поэзии. Прежде чем избрать литературу как путь, человек должен обрести её как убежище, освоить как поле работы, и только потом…

И ещё это личное, необсуждаемое право выбора: оставаться в убежище, осваивать профессию или отправляться в неизведанное. Ведь у каждого обладающего «поэтическим геном» своя мера душевных сил.

Все проблемы возникают там, где появляется беспорядок. Вспомним замечательную мысль: в мире нет ничего дурного, лишнего, вредного и пр. Есть вещи, которые несвоевременны или находятся не на своих местах и потому порождают хаос. И сегодня в литературной среде больше всего хаоса возникает там, где (порой с самыми благими намерениями!) рушится смысловая иерархия. Союз писателей – организация профессиональная: в её основе лежит литературная деятельность, а всё остальное, несмотря на очевидную значимость и важность, так или иначе является производным. Идеологические, религиозные, политические основы – это основы для иных союзов, возникающих по мере общественной потребности. Другое дело, что сегодня расколота и профессиональная деятельность, и об этом нужно говорить, ибо в основе истинной литературы всегда – сберегающая жизненные основы нравственность, а всё остальное – либо сознательный разврат, либо производство и более-менее удачная продажа текстов.

Обостряющиеся вокруг литературного дела полемики отражают сегодня острую интуитивную потребность в соблюдении смысловой и литературной иерархии, которая должна рассматриваться не как выдача медалей или расстановка на пьедестале почёта, а как мера ответственности и степень допуска к решению всё более сложных литературных и общественных проблем.

Очевидно, что профессиональный писательский союз должен объединять два уровня литературного мира – литераторов и творцов, а литературную самодеятельность всемерно поддерживать и развивать. Но события последних тридцати пяти лет закономерно породили хаос в писательской среде. Во-первых, в результате раскола единого союза произошло довольно поспешное пополнение рядов обеих половинок – зачастую именно ради пополнения рядов. Естественно, профессиональный литературный уровень неизбежно должен был снизиться. Затем по этим сниженным критериям в профессиональную среду хлынула самодеятельность и начала активно вытеснять профессионалов.

И эта самодеятельность, будучи облечённой профессиональным статусом, писательскими «правами и допусками», по как минимум трём вполне внятным причинам превращается в яростного внутреннего врага писательского союза. Первая причина: не создавая новых смыслов, а лишь потребляя (эксплуатируя) их и бесконечно воспроизводя, она не только растрачивает словеса впустую, но и часто меняет смысл, который пытается выразить, на прямо противоположный. Любая дата становится поводом для слабо рифмованного, но неудержимого стихопотока. А если повода пока нет, продолжаются бесконечные умиления белоствольными берёзками и кистями алыми рябин… Для самодеятельности эти штампы просто работают как опознавательный знак «свой-чужой», там нет ни положительного, ни отрицательного смысла, тщетно отыскиваемого добро– и недоброжелателями. Это всего лишь форма, более или менее умелое воспроизведение которой вчистую обесценивает смысл.

Вторая причина: самодеятельность занята преимущественно собой и находится в состоянии непрерывного страстного, но не всегда связного монолога – здесь на первом месте эмоции, желание высказаться, скорее выпустить книжку (почему-то обязательно попугайной расцветки), собрать на презентацию товарищей или подружек… Это всё они делают очень трогательно, почти по-детски, и потому хочется пожелать им счастья – но работать, простите, невозможно. Невозможен продуктивный диалог, невозможно совместное обдумывание проблем и проектов, и в конечном итоге всё оборачивается обидой автора: не слушают стихов, не понимают души, не ценят таланта… Завистники! Бездари! И т. д. – в зависимости от темперамента.

Третья причина – догматизм. Когда человек инстинктивно чувствует недостаточность своего литературного опыта, он готов опереться на всё, что под рукой: идеология, религия, эзотерика… Он берёт на вооружение любую мыслительную форму и орудует ею как мечом и щитом. Тебе не понравились мои стихи? Так ты не патриот?! Ах, ты против православия? Как это «почему»? У меня же православные стихи! Что значит «рифма, размер, образ»? Надо по сути воспринимать, а не придираться невесть к чему! Я же мысль выражаю! – ну и так далее.

Не улавливая живой сути со множеством её нюансов, самодеятельный автор хватается за форму и догму как за спасательный круг. И отстаивает её до последнего – ведь другой опоры у него нет. В этих спорах никогда не обнаружится истина, только грохот и лязг беспощадного боя тяжёлых бронированных доспехов, за которыми прячутся люди испуганные и страдающие.

Работая с литературной самодеятельностью с 1996 года, могу уверенно сказать, что именно она, занимая должное место в общей системе литературной работы, обеспечивает устойчивость литературного сообщества в целом, приток новых сил в профессию и на уровень большого творческого поиска.

Но мы сами превращаем её во врага литературы, вводя в сферу жёстких профессиональных требований и общественно важных задач, которым она изначально не соответствует – не готова ни творчески, ни психологически, ни социально. Или выдаём неоправданные авансы, подставляя ни в чём не повинного автора под громы и молнии разгневанной критики, а порой и провозглашаем новый талант знаменем той или иной идеи и втягиваем его в губительные внутрилитературные разборки – да много чего такого происходит, грустного и горького.

На вопросы «кто виноват?» и «что делать?» ответов, как обычно, нет. Потому что каждая ситуация касается конкретной личности, обладающей бесценным «поэтическим геном», и должна решаться с чистой милосердной мыслью: литература для человека, а не человек для литературы. Но вот ведь парадокс: чтобы литература могла служить человеку по-настоящему, ей самой придётся быть настоящей.

2013 г.

Мифы, которые нас убивают

Вы будете смеяться, но это страшно. Страшно потому, что у каждого из нас есть свой тайный свод имён, запёкшихся кровью. Тех, кто мечтал, чудил, писал стихи – тех, кто был рядом. Сначала задаёшь себе вопрос: почему? Потом пытаешься как-то это себе объяснить. Написать о них. Напечатать их стихи. Но всё равно: они ушли – а ты живёшь. Сколько им было? Двадцать один. Двадцать семь. Тридцать семь. Сорок два…

Простите меня те, чьей памяти я невольно касаюсь, чьи души тревожу. В этой статье я не буду называть имён. Любого из них достаточно, чтобы надорвать сердце. Но я хочу сказать о том, что убивает, и говорить буду по тому праву, которое безусловно даётся материнством, долгим учительством и собственным опытом пребывания на тонком краю жизни.

Мудрость называет три причины смерти. Первая – естественный физический износ. Вторая – логическое завершение жизненного сюжета, урока. Оба этих варианта предполагают жизнь долгую: природа создала немалый запас прочности организма, а вокруг нас – неисчерпаемый запас тайн, достойных изучения. Да и в России, говорят, надо жить долго, чтобы хоть что-то понять.

Но есть ещё и третья причина смерти, психологическая: создание вокруг себя такого хаоса, с которым человек уже не может справиться. И практически неважно, что является финалом: суицид, несчастный случай, болезнь. Важно, что этот финал закономерен и неизбежно скор. Но ведь поэт – врождённая гармония! То, что звучит в нём, выше, больше, сильнее его самого, неужели оно должно неизбежно приводить к трагедии? Неужели между тем и этим миром непримиримая, безысходная вражда, заложниками которой обречены становиться поэты? Неужели ощущение той гармонии смертельно отвращает от жизни этой? И правомерно ли вообще такое разделение мира?

Нет. Дело в нас. И даже не столько в нас самих, сколько в наложении на нашу без того непростую жизнь мифов, предрассудков, фантомов. Предрассудки срабатывают, как им и полагается, вперёд рассудка, фантомные боли становятся невыносимыми, а мифические трагедии пропитываются живой кровью. Но откуда они? Как проникают в нашу жизнь и почему убивают? Если мы не думаем и не делаем выводов, значит, опыт, который уже многократно оплачен жизнью, практически напрасен.

Эта статья написана для сугубо индивидуального переживания. Автор ни единым знаком не предполагает как-то обесценить или унизить судьбы и творчество тех, кого с нами уже нет. Они заплатили по всем счетам, наш расчёт с этой жизнью ещё впереди. Но нельзя не говорить о том, что убивает, ведь оно продолжает убивать!

Поэту сущностно необходимо осознавать себя как личность. Однако только самостоятельная духовная жизнь, жизненная позиция, индивидуальная гармония дают право говорить от своего имени. Лишь на этой основе можно рассуждать о роли поэта, его миссии и так далее. Но так ли просто обрести самостояние и реализовать его в повседневности? Особенно в юности, когда самоидентификация чаще всего происходит по принципу «от противного»: я не обыватель, я поэт! Я не часть толпы, я личность!! Я не потребитель, я творец!!! Но – что такое поэт, личность, творец в позитивной формулировке, без лукавых «не», скорее привязывающих к нежелательному объекту, чем отталкивающих от него?

Тем не менее, вокруг кипит обыденная жизнь, настойчиво превращающая мирных обывателей в «массу» и ориентирующая их исключительно на потребление массовой информации, массовой продукции, массовой культуры. И началось это не вчера, и закончится уж точно не завтра. А поэт что – один против всех? Так и получается. Он – за человека, за каждого, единичного, уникального, тонкого, понимающего собеседника. За человека и против толпы, о которой Пушкин сказал: «чернь».

Чтобы выстоять в этом неравном поединке и утвердиться в своём праве речи, нужна колоссальная сила. А где её взять, если ты весь пока ещё – только прекрасная возможность, и не более? Есть два источника, питающих уверенность поэта: традиция и миф. Традиция здесь понимается как свод неписанных, но последовательно реализуемых в жизни и творчестве правил, формально обеспечивающих преемственность позитивного опыта поэтической деятельности, содержательно – его постепенное накопление, усложнение, совершенствование. Содержательно этот свод является кодексом нравственной безопасности – он гарантирует не быстрое достижение цели, а духовное самосохранение на пути к ней, в экстремальных (для поэта – всегда!) условиях.

Традиция требует учительства и ученичества (возможно, и опосредованного), поначалу – подчинённости (против которой сразу восстаёт инстинкт самости); затем – обретения опыта (и здесь самость проходит нелёгкое испытание); и только потом даёт желанную свободу, свободу особого качества, основанную на самодисциплине и внутренней выстроенности.

Традиция – путь, по которому надо идти, русло, в которое нужно влиться без страха раствориться в общем «потоке» (тем более, что для литературы реальностью является единство прошлого, настоящего и будущего). Традиция – стержень, позвоночник культуры. В традиции литература служит человеку, и это служение высоко, оно требует от служителей того же, чего требует от священнослужителей религия: внутренней чистоты, духовного порядка. Только тогда ты получаешь право транслировать (провозглашать) некие истины, и пусть это будет истина одного, мгновенного лирического ощущения, но – высокая истина.

Традиция служения человеку через литературу принимает определённые формы, напрямую зависящие от конкретной ситуации в социуме (то есть восполняет недостаточное в каждый конкретный период внимание к человеческому в человеке). Она питает и взращивает эти формы, совершенствует, ломает и сбрасывает то, что уже отработано. При наличии внутреннего стержня адаптация традиция свободно адаптируется к новым условиям. В экстремальной ситуации проблематичным может стать сохранение «позвоночника». Именно традиция создаёт и сбрасывает вовне отработанные формы: оболочки (мифы) и суждения, бывшие когда-то актуальными, но утратившие не только актуальность, но и саму живую связь с реальностью (предрассудки). А мёртвая форма – это как раз то, что убивает.

Почему возникает тяготение к мифу? Миф как модель смыслообразования, реализованная в образе, духовно и во времени превосходит жизнь отдельного человека, и потому чрезвычайно привлекателен для тех, кто испытывает естественную неуверенность в своих силах. Иметь дело с мифом намного проще, чем с традицией, и самоутвердиться в нём можно гораздо быстрее. Если традиция – путь, протяжённый во времени, то миф – убежище, в которое можно войти достаточно быстро.

Можно, конечно, создать и свой собственный миф, но для этого нужны сверх-усилия – легче стать просто хорошим поэтом. Проще всего выбрать сэконд хэнд – расхожий миф (пожалуй, его даже можно назвать обывательским стереотипом). Обычно он инстинктивно подбирается на вырост – чуть больше размером. Если разница между значительностью мифа и мерками его обитателя слишком велика, это бросается в глаза, как рукава до колен. Если миф тесноват – «швы» его трещат и расползаются.

Кто-то когда-то создал миф своей жизнью, реальным опытом, кто-то укрепил, и кто-то уже отказался от него, унёс из него магистральный опыт живой жизни, а тебе остаётся только забраться внутрь – ведь это хоть какая-то защита, придающая тебе уверенность. Традиция требует времени, усилий, взвешенного говорения или молчания – но ты хочешь утвердить себя здесь, сейчас, немедленно! И вот он – готовенький миф, за его скорлупой не видно, каков ты на самом деле, и в тебя не попадают стрелы реальной жизни.

Теперь ты защищён, но ведь далеко не факт, что выбранный миф полностью соответствует тебе, мало того – не факт, что он тебя отпустит, когда тебе действительно понадобится свобода, ибо миф – скорлупа, панцирь, а ты растёшь, тебе нужен воздух, нужно пространство. И постепенно приходит понимание, что ты – в ловушке. Выход, конечно, есть, его никто не заваливал камнями, если ты сам не задраился наглухо. Но выходить уже страшно. Страшно остаться без скорлупы. Ведь придётся по-иному строить жизнь. Мало того – и окружающие будут тебя переоценивать… В какую сторону? Совпадут ли твои претензии на самостоятельность с суровым суждением реальности?

Однако оставим весь этот психоанализ. Наша задача более проста и прагматична. Ведь мифы – ловушка только для настоящих поэтов. Посредственности вполне уютно обитают в этих скорлупах, и неуязвимы благодаря им. Убежища посредственности всегда комфортны и благоустроены. Но поэт, попадающий в пространство чужого мифа, либо гасит свой внутренний свет, свой инстинкт истины (из соображений пожарной безопасности), либо… «Там человек сгорел.» Миф при этом – вот что любопытно! – не только не сгорает, но становится прочнее и даже как бы привлекательнее, он «освящён» трагедией и поджидает новую жертву.

Мы хотим снабдить смертельные мифы стандартной табличкой с черепом и костями, потому что предупреждён – значит, вооружён. И при этом – свободен, как того всегда хочется поэту.

Воспринимая мир в более широких пределах, чем того требует обыденная жизнь, поэт вынужден декларировать свою непохожесть. Первый импульс нормальной самоидентификации: отделить себя от массы, которая представляется безликой (хотя это очень опасная оптическая иллюзия). «Я – не толпа», это бесспорно, но тогда возникает проблема положительной идентификации: «Кто ты?». А ты этого пока и сам не знаешь. У тебя есть внутреннее ощущение мощной потенции, но нет инструментов её реализации. Возможно, ты даже ни одного стихотворения пока не опубликовал. Отделение от целого произошло, ты один и для всех никто, тебе страшно. Вот тут реальность начинает услужливо подвигать к тебе поближе несколько мобильных убежищ. Вход, как водится, бесплатный, а к моменту выхода обычно набегают проценты и начинает работать счётчик.

Миф первый. Избранничество

«Нет, я не Байрон, я другой…». Чем опасен миф избранничества? Отрывом от наработанной веками культуры (читай: техники безопасности) переживания высоких состояний. Изначальной установкой, что ты одинок и тебя никто не поймёт. Высокие состояния, мощные энергии идеального полюса жизни, замкнутые на крохотный пятачок индивидуального существования, сфокусированные на естественно имеющихся несовершенствах натуры, выжигают человека изнутри. Очень часто пребывание в этом мифе при всём внешнем благополучии заканчивается тем, что поэт перестаёт отвечать своим собственным идеальным представлениям о себе – своей жизни, своих взаимоотношениях с близкими людьми (отношения превращаются в перманентный хаос и кошмар). Суицид физический (уничтожение тела) или суицид духовный (разрушение сознания) становится логически неизбежной развязкой. И если разрушение сознания всё-таки может привести (и иногда приводит) к выходу из мифа в реальность, к иной самоорганизации, то суицид физический ставит последнюю точку.

Впрочем, можно нарастить скорлупу мифа изнутри, увеличить его прочность. Презрение к окружающим, насмешка над ними, ощущение собственного превосходства… Именно эта модель получила широкое распространение в среде так называемого «актуального искусства». Но ей можно воспользоваться только тогда, когда окончательно погашено своё чистое, природное ощущение идеального – инстинкт истины, то есть когда поэт в человеке уничтожен, а сам человек превращается в «чёрную дыру»: поглощает силы и энергию окружающего мира и паразитирует на чужих делах и жизнях.

Миф избранничества берёт своё начало в традиции, где, однако, не каждый званый может стать избранным (и не сам себя избирает, кстати). Традиция, как правило, избирает не презирать, а сострадать – именно это свойство таланта остаётся определяющим. И это здравое суждение. Миф полностью меняет смысловые полюса традиции: минус в нём становится плюсом, плюс – минусом.

Миф второй. Гуляка праздный

Этот миф сродни первому, он также основывается на не подкреплённом пока в реальности ощущении собственной исключительности. Вы – рабы обыденности, восемь часов вы сидите в своих конторах, потом возвращаетесь к своим диванам, телевизорам, кастрюлям, сопливым детям. Впрочем, вы можете возвращаться к своим виллам, вольво, бриллиантам, ресторанам, а ваши дети учатся в Англии или Америке – это так же пусто и отвратительно. Я презираю всё это. Я… А что я должен делать, чтобы не быть похожим на вас, господа обыватели? Я свободен от обыденности, я буду вести праздную жизнь! Я – поэт!

Праздность затягивает как болото. Она заполняет жизнь отнюдь не поэзией, во имя которой провозглашалась: трёпом, прикольными тусовками, пьянками, и даёт богатую пищу для бедных обывателей: им недоступны стихи, но они вполне могут понять и заинтересованно обсудить перипетии твоего быта. А это уже слава. Неважно, какая. Незаметно, но очень быстро ты оказываешься на иждивении у жизни – у близких, искренне ценящих твой талант и потому берущих на себя часть определённого всему живому повседневного труда. Это комфортно, но праздность затягивает, долги растут и удваиваются: ведь тебе кажется, что это близкие должны, поскольку ты поэт, талант и пр., а они обыватели; но на самом деле растёт твой долг перед ними, жертвующими ради тебя собственными интересами и нуждами. Ещё хорошо, что ты в силу растущего эгоизма этого не понимаешь в полной мере – точно сошёл бы с ума.

В границах этого мифа и возникает идея жертвы во имя литературы. Ты уже согласен, что ты иждивенец, горький, запойный пьяница, возможно, бытовой хулиган и даже негодяй по отношению к близким, но ты служишь литературе, ты её жертва. Литература – чудовище. Однако она же и – необъяснимо, но не обсуждается! – наивысшая цель, оправдывающая твоё непутёвое существование. Эта призрачная цель – единственная ниточка, на которой ты держишься. Держись – литература готова служить тебе и так, потому что она для человека, а не наоборот.

Миф о праздности поэта берёт своё начало в традиции, где служение высоким целям не должно затмеваться сугубой повседневностью. И это суждение является здравым. Мифическая праздность поэта – не свобода, но враг его свободы.

Миф третий. Бунтарь-одиночка

Он также основывается на идее избранничества и трактуется как вседозволенность разрушения. Бунтовать принято против существующего строя. Но в силу соотношения величин это противостояние всегда более разрушительно для поэта и поэзии. Ты противопоставляешь себя, как и полагается поэту, сразу всему. И тут же возникает масса отрицательных связей по типу «Я – не…» Они лишают свободы манёвра, разрушают самостояние. Ты определяешь себя преимущественно методом «от противного» и оказываешься прочно привязанным к «минус-эталону»: внутренний мир твой деформируется, зеркально повторяя ненавистные деформации противника.

Как ни парадоксально звучит, раб системы более свободен, чем её враг: в последнем случае духовное закрепощение является добровольным. Раб может получить свободу (хотя и здесь тоже есть проблемы). Однако враг, чтобы существовать, вынужден искать нового соперника, то есть – сеять вражду. И зеркальные деформации сами по себе не исчезают – они остаются твоей сущностью. Самостояние утрачено. К этому ли ты стремился, решаясь на бунт?

Одной из форм бессмысленного и беспощадного бунта в нашей литературе можно назвать самодовлеющую иронию. Например, в начале нового века после обрушения старой формы социума ироническое «диссиденство» в поэзии не угасло, оно нашло нового врага, но теперь уже в самом языке, его действенных формах, в сознании. То есть стало разрушать содержание человеческих связей: живое, жизнеспособное, необходимое для жизни. Поэзия из искусства переживания высоких смыслов бытия в результате такого бунта мгновенно вырождается в тусовочный трёп, одуряющую праздность сопливых юнцов, козыряющих свободой речи от всего: синтаксиса, грамматики, пунктуации, строя, культуры, смысла. Она закономерно превращается в приколы – груду мусора и обломков, в которой роются литературные бомжи, отыскивая чудом уцелевшие вещи и растаскивая их по своим колодцам и теплотрассам.

Реализация этого мифа приводит в итоге к тому же саморазрушению или (худший в нравственном отношении вариант) к формированию паразитического типа существования, нацеленного теперь уже на разрушение любых чужих смыслов (связей с жизнью), при полном отсутствии умения, да и желания создавать собственные.

Миф о бунтаре-одиночке берёт своё начало в традиции, где поэтическое является критерием высокого=чистого=истинного. Традиция утверждает: если твоё ощущение духовной иерархии жизни расходится с общепринятым, ты должен сохранять самостояние. И этого достаточно. Поэзии вообще необходимо и достаточно просто быть – ибо вокруг неё и происходят тончайшие смысловые трансформации жизни. Бытие как деяние противопоставляется в ней деянию как бытию. Но каково должно быть качество этого бытия, чтобы индуцируемая вокруг тонкого проводка энергия начала гармонично изменять реальность? То-то и оно… А ведь есть примеры.

Теперь поговорим о предрассудках. Они менее опасны, менее значимы, но играют роль хорошо протоптанных тропинок к мифам, поэтому мы их обозначим.

Предрассудок первый. Священные мухоморы

Литературная среда однозначно лояльно относится к различного рода допингам. В ней можно найти весь спектр изменяющих сознание компонентов – от безобидного никотина, убивающего лошадь, до… простите, здесь я не специалист, не знаю, как закончить фразу. «Есенин пил, а вон каким был поэтом! Русский поэт всегда пьёт! А ты что трезвый сидишь? Донос пишешь?» – вот малый джентльменский набор фраз традиционной писательской пьянки. Работяга-заводчанин, грузчик, местечковый мудрец дядя Вася могут пить горькую всю жизнь и не спиться, а поэт, попав в это колесо, чудовищно деформируется, деградирует и погибает неизбежно. И не потому, что он слабее, а потому что его внутренний мир сложнее, тоньше устроен.

Да, достижение высоких состояний возможно и с помощью допингов, но в традиции эти состояния достигаются за счёт чистоты сознания, а не за счёт его деформации – в этом-то и заключается высший поэтический пилотаж. Деформации оставляют след в психике – с каждым разом всё глубже, и процесс творчества становится процессом постепенного распада личности, самоуничтожения (см. Мифы 1, 2, 3).

Предрассудок второй. За всё заплочено жизьнью

Совершенно естественным образом ранняя смерть поэта накладывает особый отпечаток на восприятие его творчества. У современников возникает стремление разглядеть за трагедией некую тайну судьбы. Но стихи остаются стихами. Будем честны: смерть не прибавляет к ним ничего, кроме понимания, что поэт больше ни строки не напишет. Это понимание усиливает боль, но не придаёт глубину уже созданным стихам.

Если в обществе принято обращать пристальное внимание на поэта преимущественно после его смерти, этот предрассудок постепенно приобретает зловещую популярность, и как следствие – меняет свой знак в культуре с категорического минуса (безусловная трагедия) на многоточие или плюс («Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…» – иронизировал Высоцкий).

Традиция предполагает множество вариантов логических завершений жизненного пути (сюжета, урока) и придаёт большое значение финальной точке: это должна быть точка в конце стихотворения. Внезапный обрыв строки обозначает разрушение внутренней гармонии, то есть – последнее поражение поэта (см. Мифы 1, 2, 3).

Предрассудок третий. Свободные скитальцы

Поэт в своей оппозиции повседневности начинает искать союзников в маргинальной среде, поскольку она кажется ему более свободной. Однако риск саморазрушения в этой среде возрастает многократно. Она частично «свободна» только по отношению к обществу и низким человеческим слабостям, а внутри организована гораздо более жёстко. Грубые деформации личности становятся неизбежными.

Традиция имеет в виду сохранение внутренней, духовной свободы, непривязанности к внешним формам. Если внутренняя свобода реализуется за счёт утеснения свободы других людей, она превращается в произвол (см. Мифы 1, 2, 3)..

Предрассудок четвёртый. Поэт должен быть голодным

Лукавый тезис предполагает, что поэт, у которого в обыденной жизни всё благополучно, «заплывает жирком», перестаёт слышать музыку. Здесь божий дар основательно перемешан с яичницей. Поэзия способна так «подсвечивать» быт, что от обыденности не остаётся и следа. И ничуть не важно, сыт или голоден – важно, что поэт. Традиция предписывает аскетический образ жизни во избежание энергетических растрат, истощающих жизненный потенциал человека ничуть не меньше, чем голод и нищета. Излишек, так же, как и недостаток жизненных ресурсов, «расшатывает» самостояние личности (см. Мифы 1, 2, 3).

Фантомные боли

Попав в ловушку мифа, поэт вольно или невольно «обживает» его и начинает получать и транслировать информацию не по своим, природным «каналам» интуиции, здравого смысла и гармоничной речи, а по каналам мифа, где она существенно изменяется. Миф навязывает не только форму мышления, но и его содержание. К болевому, почти физическому ощущению несвободы добавляются фантомные боли, «должные быть» в данном мифе: боль непризнанности для «избранников», безысходная тяжесть повседневного жизненного труда для «гуляк», переживание рокового несовершенства мира для «бунтарей». Фантомные боли существенно искажают личность, поскольку свои настоящие страдания она вынуждена «транслировать» по каналам, предписанным ей мифом, и чистая искренность превращается в чудовищную ложь. Это увеличивает и без того невыносимую боль, вызываемую теснотой и «безвыходностью» мифа.

И последнее

Картина получается почти сатирическая. Но она становится трагической, когда внутри мифа начинает мерцать, метаться, полыхать болью живая душа поэта, искавшего покой и волю, а попавшего – в ловушку.

Эти ловушки становятся особенно опасными, когда традиция по разным причинам ослабевает, прерывается, утрачивается её опыт духовного самосохранения. Они выглядят наиболее привлекательно, когда искусственно ускоряется темп жизни, когда разрушается иерархия жизненных смыслов, когда самолюбие довлеет над самостоятельностью.

Простите меня все, кого я невольно задела. Я люблю вас.

2006 г.

Имена возлюбленных

Каждый раз, когда начинаются попытки составить список современных, ныне живущих и работающих самых настоящих русских поэтов, всё происходит примерно так:

– в очередной раз возникает вполне здравое понимание, что поэтический мир на именах держится, и имена эти должны быть;

– звучит призыв составить списки максимально ответственно и объективно;

– появляются первые, заведомо неполные (иначе и быть не может) списки;

– начинается их расширение, плавно переходящее в расползание, далее наблюдается ускоряющийся дрейф от желания высказаться к желанию выслужиться (а у некоторых – и выругаться);

– идея, жалобно пискнув, в очередной раз испускает дух.

В чём дело?

В потребительском отношении к поэзии. В общем представлении она должна:

а) быть;

б) гордо нести себя людям;

в) убеждать, что именно она и есть поэзия;

г) отстаивать свою правоту в битве с носителями чуждых идей и иных образов мира.

А нам, пожалуйста, списки. Чтобы мы спокойны были: ну вот, у нас в хозяйстве всё в порядке.

Между прочим, из указанных пунктов от «а» до «г» только первый является для поэзии строго обязательным. Всё остальное происходит вокруг неё. Она – провод под высоким напряжением, индуцирующий вокруг себя поэтическое поле, по-особому структурирующий пространство быта и превращающий его в бытие. Природа поэзии такова, что для неё необходимо и достаточно просто – быть. Она и сама-то себя порой даже и не ощущает таким проводом, и поля своего вполне может не чувствовать – ей достаточно, что есть в ней этот немыслимый ток, несказанный свет, нечаянная радость. В этом её свобода.

И вот тут начинается самое интересное. В условиях информационно-культурной войны все имена, против которых так страстно хочется выставить свой, русский, строй (составить уже, наконец, окончательную, непререкаемую иерархию поэтов), – так вот, все эти имена целенаправленно поддерживаются, профессионально продвигаются, пиарятся, позиционируются как современные, русские и подлинные. Там плечо к плечу. Это информационно-культурная технология, господа. Бродский, при упоминании имени которого тут же начинаются зубодробительные разборки «наших» и «не наших», поэт – да (о чём спор!), но и технология, искусственно увеличивающая, гипертрофирующая поэтическую значимость (за что, кстати, потом всегда безвинно расплачивается и сам поэт, волею судьбы попавший в машину пропаганды и насаждения). Ну уж на примере приколиста Пригова вообще ясно как белый день, что мы имеем дело с технологией. Других фамилий даже и приводить не будем.

А что такое технология в гуманитарной сфере? Определённый порядок действий, ведущий к достижению конкретно обозначенной цели наиболее экономным (в смысле времени и ресурсов) образом.

Технологическая цепочка подмен русской поэзии разворачивается в хорошо подготовленной информационно-культурной среде. Попробуем оценить три основных параметра процесса:

1) Активность вброса «нужных» имён;

2) Активность «гашения» имён «чужих»;

3) Общее состояние среды.

Первый пункт – да, молодцы, работа системная, грамотно организованная, массированая. А мы не молодцы. Второй пункт: ювелирно отточенная деятельность – одних не замечать, других компрометировать, третьих громить целенаправленно – и при этом всех «не своих» разбавлять, выталкивать и подменять. Набор технологий уничтожения и стирания. Но это «они». А мы готовы принять всех, отмеченных талантом.

А вот третий пункт касается всех. Ни первый, ни второй пункты не могут быть реализованы в полной мере, если не готова сама литературная среда. Она должна быть аморфной, нацеленной не на излучение, а на поглощение (выживающей за счёт «нужных связей» и мелкой лести, боящейся кого-нибудь обидеть, но не боящейся солгать и слукавить, не соотносящей происходящее с собственным инстинктом истины и не умеющей пренебрегать мелкими разногласиями для достижения общей цели). Узнали?

И вы всё ещё хотите сказать, что список имён что-то решит? Что это вопрос первостепенной важности?

Поэзия есть и задачу свою выполняет. Изменилось качество пространства вокруг неё. Оно гасит поэтические импульсы, развеивает их. Оно мечется между неумеренными восторгами и несусветной руганью, демонстрируя порой неадекватность немыслимую. Оно позволяет себе всё. И требует от поэзии чистоты, борьбы и победы. И желает составить список. Чтобы был.

Ну, будет. А дальше?

А дальше аккуратно включится машина из пункта «два» (см. выше) – и всё в прах развеется в аморфной среде, падкой на намёки, сплетни, тайны, обожающей, когда на её глазах перетряхивают чужие простыни и пелёнки… Впрочем, пардон, в последнее время в моде компромат всё больше политический и религиозный.

Вы хочете списков? Их есть у меня! – кажется, так говорили в Одессе, когда она была ещё столицей юмора. Настоящие списки составляются с другого края. Так, в течение трёх-четырёх лет в Союз писателей только у нас в области было принято по количеству и литературному уровню примерно полтора средних размеров литобъединения. Что с этим теперь делать? Как объяснять хорошим людям, что они не поэты, а кто-то другой поэт? Эффект будет строго обратным: уж лучше мы все поэты (нас-то больше!), а кто-то там… Что-то там… В общем, что-то не то. И это тоже технология. То же самое разбавление, замещение, вытеснение – только теперь уже изнутри.

Технологии может противостоять только технология. Желательно, асимметричная (выше уровнем). Основанная на нравственном отношении к делу и людям. К поэзии и поэтам. Тогда списки сложатся сами.

И последнее. Тридцать пять лет как минимум русская поэзия находится в статусе «тайного знания» – знания, которое можно добыть только при желании и целенаправленной воле. То есть: ощутить необходимость, отправиться на поиски, начать задавать вопросы… Таких искателей довольно много. И поэтическую сокровищницу они хранят. Но имена поэтов, как имена возлюбленных, – имена возлюбленных поэтов! – хранят в сердце. А если выходить на ратное поле и выставлять строй – так и самим в этом строю стоять незыблемо. Плечо к плечу. С поэтами и за поэтов.

А иначе – зачем?

2018 г.

Литература: возрождение реально

Тема упадка в современной литературе России заявлена давно и многословно. Но это не упадок самой литературы – существенно снизилась её роль в общественной жизни, влияние на общественное сознание. Литература вытесняется на периферию общественных процессов не объективными обстоятельствами непреодолимой силы – процесс напрямую обусловлен идеологией, политикой и экономикой активно реализуемого сегодня проекта глобального мироустройства. Причём всё более очевидной становится нежизнеспособность этого проекта, уже сегодня он – источник целой волны кризисов. И само понимание рукотворности проекта даёт нам основание не просто анализировать современное состояние литературной среды как данность, но и принимать позитивные решения для реального возрождения.

Объявленный руководством страны курс на консолидацию сил нации, модернизацию технологий и активное развитие общества немыслим без опоры на литературу. Ведь слово – это формула действия, реальный инструмент фомирования и развития мышления, а затем – гармоничного сознания, ценностных опор и чётко сформулированной национальной идеи. А качество развития общества напрямую зависит от количества владеющих словом. Выбив слово из фундамента культуры, разрушить всё остальное не составит труда.

Времена, когда нужно было сориентироваться, «куда влечёт нас рок событий», уже прошли – наступило время действий. Да, процесс глобализации объективен, но его формы, проекты будущего – субъективны. Они создаются и реализуются в интересах конкретных групп людей. И уже стало понятно, насколько агрессивна и разрушительна предлагаемая нам модель будущего, насколько она не совпадает с традиционной культурной матрицей нашей страны. Стали очевидными стратегические направления воздействия на сознание человека, цели и средства этого воздействия. Созрело понимание – и значит, возникла возможность системного ответа. Упустить эту возможность сегодня – значит, утратить будущее.

Лет тридцать назад от ведущих технических специалистов можно было услышать: «Если инженер не любит и не понимает поэзию – какой же он инженер!», а сегодня технические вузы спешно избавляются от гуманитарных программ – они «не по профилю». Инженеру не обязательно писать стихи – но ему важно уметь мыслить целостно и системно, ведь любые технологии так или иначе влияют на жизнь в целом. Учитывая это, можно ускорить и обезопасить развитие, не учитывая – легко свести всё на нет, породив череду техногенных и гуманитарных катастроф, что мы сегодня, собственно, и имеем.

Литература целостно осмысливает, исследует, моделирует и проектирует развитие человека. Именно поэтому для современного проекта глобального будущего литература не просто не нужна, но представляет собой прямую угрозу. Ведь она формирует общности – поколенческую, национальную, общечеловеческую: когда в процесс писательского осмысления включаются читатели, возникает общественный резонанс идей, формируется поле общенационального взаимопонимания. Уготованное же нам будущее должно состоять из разобщённых, атомизированных, конкурирующих элементов, объёдинённых только желанием потреблять блага цивилизации, а потому бессмысленных и бесполезных.

Именно поэтому сегодня литература активно и целенаправленно вытесняется на периферию общественной жизни и становится объектом чисто научного филологического внимания. А различного рода поддержку получают коммерческие «лёгкие жанры», дамские романы, детективы. Активно создаётся и поддерживается системой премий псевдолитература, которая смачно живописует пороки, имитирует философию на пустом месте и пытается формировать свои собственные минус-ценности.

Но присущая природе человека необходимость осмысливать себя и свои дела никуда не исчезла. Об этом можно смело говорить, анализируя, в частности, активность молодых литераторов. Пишущих становится всё больше – судя хотя бы по той картине, которую даёт Интернет. Те, кто по разным причинам утратил доступ к золотому запасу культуры, принимаются писать сами, как умеют. Общественно значимый результат, конечно, в большинстве случаев при этом почти нулевой, но очевидна сама потребность в поэтическом, целостном осмыслении своего бытия. Она никуда не делась. Она развивается и нарастает. Ей просто не на что опереться, в то время как золотой запас национальной литературы и её современное богатство во многом остаются невостребованными.

Этот трагический парадокс – следствие разрушения культурного кода нации, разрушение системы идей, образов, сюжетов, которая является общей для большего числа представителей нации и позволяет понимать друг друга представителям разных поколений и различных социальных слоёв.

Да, культурный код подвержен изменениям – но в течение длительных промежутков времени, на протяжении многих поколений, а то «перекодирование», которое мы с вами переживаем в течение двух десятилетий, неизбежно влечёт за собой трагические последствия. И главное из них – утрата общего языка с молодым поколением. Да, мы уже говорим на разных языках. Но это совсем не значит, что мы отстали от жизни. Это значит, что молодёжь вступает в жизнь, не защищённая опытом предыдущих поколений, и шансы на выживание резко уменьшаются как в пространстве хищной цивилизации, так и в пространстве глобальных природных потрясений.

Успешный советский опыт целенаправленного формирования культурного кода едва ли применим сегодня напрямую, но изучить и взять на вооружение наиболее результативные методики – необходимо, и чем быстрее, тем меньшими будут разрушения в духовной жизни народа. Очень важно видеть и понимать, как сегодня разрушается культурный код, какие приёмы для этого используются и что им можно противопоставить.

Первейшая проблема – проблема информации и знания. Информация – это то, что существует объективно и является в той или иной степени доступным. Знание – информация пережитая, освоенная, связанная с реальной жизнью конкретного человека, ставшая частью его личности. Если ещё двадцать лет назад приоритетным было приобретение знания, то сейчас главным считается наличие доступа к информации. В результате общая картина напоминает гипермаркет: в зоне доступности находится колоссальное количество информации, но никто не учит делать выбор нужного и полезного – того, что должно превратиться в знание и помогать жить. Понятно, что молодой человек либо выберет уже известное ему, либо насобирает чего-то яркого и эпатажного, но совершенно ненужного, а чаще и просто вредного и опасного для жизни. Плюс воздействие агрессивно эмоциональной рекламы – и всё это вместе сегодня называется свободой выбора. Понятно, что цена такой свободе – грош.

Во-первых, из глобальных информационных потоков человек может усвоить (сделать своим знанием) лишь незначительный объём, всё остальное только «растаскивает» его, сбивает с ног, уводит от цели. Во-вторых, чтобы выбрать жизненно необходимое, он должен обладать элементарным пониманием, что ему нужно, системой ценностей и приоритетов – а это понимание и эту систему формирует литература, то есть, по большому счёту, она даёт истинную свободу выбора.

Сегодня классическая русская литература, лучшие произведения советского периода, ценность которых осознают во всём мире, уходят из сферы открытого культурного общение в резервацию – замкнутую саму на себя филологию. Да что литература – английский язык ещё недавно в школе изучался шесть часов в неделю, а русский – два, но поскольку в среднем из класса ЕГЭ по английскому сдавали пять-шесть человек, а остальные шли на русский, то два часа изучения родного языка уходили преимущественно на подготовку к угадайке.

И сегодня работу учителя-словесника в школе впору назвать подвигом, хотя уже в вузе всё чаще и чаще, называя классические произведения или имена персонажей, наталкиваешься на недоумённое равнодушие молодых: «Плюшкин? А, наверное, это из рекламы пекарни или кондитерской…» Модальными персонажами становятся персонажи не слишком чистоплотных и разборчивых шоу. Вакуум, образовавшийся на месте литературы, стремительно и целенаправленно заполняется: поток неструктурированной информации, в котором орудует неприкрытая эмоциональная манипуляция.

В современной литературе тоже целый комплекс проблем. Во-первых, она разделена на тех, кто обслуживает идеологию глобального потребления, и тех, кто продолжает на свой страх и риск свободный поиск истины. Первые имеют пиар, тиражи, громкие премии, мелькают на телеэкране в качестве экспертов по разным вопросам и публично называются писателями. Вторые мучительно ищут социальные ниши, позволяющие им заниматься творчеством, напрасно надеются на понимание спонсоров и власти, издаются в полном молчании критики и писателями называют себя сами. Но ведь в большинстве своём именно они создают сегодня литературу, которая завтра должна стать совокупным опытом поколения перемен.

Педагогу, библиотекарю, а тем более читателю очень сложно разобраться в ситуации: имена, которые «на слуху», слабо соотносятся с традиционной русской литературой, а где услышать о других? Как самостоятельно оценить литературное достоинство «модных» и «премированных» романов? Отдавать ли предпочтение тому, что модно, но явно вторично, или искать первоисточники смыслов? Ответы на эти вопросы каждый ищет сам.

Следующее за нами литературное поколение формируется в крайне неблагоприятных условиях. Слишком размыты критерии, и под понятие «литература» можно подвести любой размазанный по странице текст. Слишком легко вбросить свои тексты в сети и на сайты, и даже выпустить за свой или спонсорский счёт книжку. Слишком легко – и потому нашим детям сегодня невероятно трудно. Отлучённые от богатейшего культурного опыта, сбиваемые с ног шквалом информации, воспитанные рекламой, соблазнённые техническими возможностями Интернета и пресловутого ИИ, в вечной погоне за новизной и сенсациями, заблудившиеся на перекрёстке идеологий, лишённые ценностных ориентиров – наши дети сегодня во многом полагаются на свой природный инстинкт истины, ищут ответы на жизненно важные вопросы сами, и мы не имеем права говорить об упадке литературы – ни о сегодняшнем, ни о будущем. Хотя бы потому, что молодая литература есть и хочет быть.

Да, на ней уже сказался идеологический разлом. И среди молодых литераторов появилось много тех, кто наслаждается свободой слова, не обременяя себя ответственностью за сказанное или написанное. Да, они худо-бедно сформировали свой код, который порой язык не поворачивается назвать культурным. Но именно на них – если мы действительно стремимся к восхождению – ляжет невероятно трудная задача выстраивания ценностных ориентиров будущего. В наших силах сейчас остановить разрушение, сохранить культурный код, подготовить почву для будущего, передать знания и опыт по максимуму.

Первая задача, которую нужно решить, – больше психологическая, чем литературная. Нам уже успешно внушили, что с молодёжью надо говорить на её языке. Но мы же видим, какой это язык – убогий и беспомощный, оторванный от корней и переполненный заимствованиями. Язык, который не способен выразить их глубокие чувства и мысли. Нет отдельного языка молодёжи – есть общий язык культуры, и надо находить как можно больше общего, не опускаясь до игры «в поддавки». Это касается и пишущих, и читающих. Силы им должны давать не эгоистическая самость «поколения пепси», а чувство причастности к героической истории и богатейшей культуре, гордость за сотворённое народом в целом. Кстати, первый удар глобальной идеологии был направлен именно сюда: историю оболгали, внушив к ней стыд и отвращение, а культуру подменили субкультурой и антикультурой. И переломить ситуацию будет очень нелегко.

Вторая задача – технологическая: сохранение и передача культурного кода. Сегодня воздействие на человека и манипуляция сознанием производятся через эмоциональную сферу, самую уязвимую в структуре психики. По эмоциям бьют, на эмоциях играют, эмоции зашкаливают – и отмирают. Это точка второго удара глобальной идеологии. Следовательно, необходимо работать в первую очередь с эмоциональной сферой. Уже недостаточно просто призывать к чтению, нужно создавать эмоциональный опыт приобретения собственного знания и надёжную защиту от чуждых вторжений. Поэтому и библиотеки, и музеи, и школы активно используют театральные, праздничные и игровые технологии в процессе передачи исторических знаний, постижения смысла литературных произведений. Если ребёнок или молодой человек прочувствует эмоциональный подъём и творческий порыв, он всегда, без исключения, предпочтёт своё, личное, выстраданное знание любой информации, без труда полученной извне. Такова природа человека, и в этом наша надежда на будущее восхождение.

Третья задача – практическая: вернуть утраченную практику литературного общения как между поколениями, так и внутри нового поколения, воспитывать молодого читателя и молодого писателя в их постоянном диалоге, обсуждении насущных вопросов их жизни, результатов того или иного нравственного выбора. Жажда такого общения сегодня колоссальна, частично она реализуется через Интернет в форме блогов, но уровень культуры диалога при этом катастрофически низок. Реальное общение должно быть первичным, задающим уровень и тон виртуальных бесед, оно должно «взрослеть» вместе с собеседниками. Глобальная идеология отметилась и здесь: она предложила молодому поколению кумиров и научила подражать им, жить их жизнью, потом развенчивать и унижать их и создавать новых… А если молодым предоставить действительную свободу выбора, свободу от манипуляций, – ринутся ли они в реальную собственную жизнь?

Остальные задачи, на наш взгляд, не менее важны, но они носят более частный характер. Однако всё, о чём было уже сказано, – дела государственного масштаба, имеющие прямое отношение к будущему страны, и поэтому работа по сохранению, развитию и пропаганде литературы должна стать приоритетной для государства. Слово – инструмент формирования сознания. Насколько будет развито сознание, настолько станет возможной модернизация во всех сферах – и технологическая, и экономическая, и идеологическая.

Озабоченность будущим, уже не ближайшим «завтра», а жизнью следующих поколений, – характерная черта дня сегодняшнего. Несмотря ни на что, от надежды выжить мы уже перешли к желанию жить достойно. И это слово – «достойно» – в рамках нашего культурного кода значит прежде всего верность великой истории, великой культуре, великой литературе. Верность не только как воспоминание, но прежде всего как продолжение и развитие. И это должно стать целью, объединяющей под эгидой государства усилия семьи, школы, профессионального образования и общества в целом.

Русская культура обладает характерной органической способностью стремительного выстраивания внутренней смысловой структуры, опираясь на которую, мы сможем решать задачи развития. И сегодня общественное сознание готово к кристаллизации жизненно важных смыслов и идей. Литература в этом процессе является передовой линией действий.

Разрушительные процессы, как мы теперь воочию убедились, могут быть стремительными, но культурный подъём не бывает быстрым: нужны совокупные усилия нескольких поколений. Наша задача вполне конкретна – остановить разрушение, обобщить позитивный опыт советского периода и максимально вооружить молодых ценностными ориентирами, методиками созидания, технологиями противостояния культурной агрессии. Если мы её выполним – возрождение реально.

2011 г.

Часть 2
Код восстановления

Код восстановления

«Ушли те времена, когда вся страна читала и обсуждала одни и те же книги», – печально констатировал литературный критик на большой писательской встрече. И продолжил: «Они ушли безвозвратно, теперь нужно ориентироваться и определяться в нынешнем многообразии…» Трудно не согласиться, но и нельзя не добавить: да, времена ушли, причём «ушли» их целенаправленно и точно, а вот безвозвратно ли – ещё вопрос спорный.

Чем больше мы осознаём степень разрушения в нашей культуре, тем острее становится необходимость практического переосмысления опыта советского культурного строительства, потому что это был опыт масштабной, а главное – успешной мобилизации всех жизненных сил страны после тяжелейшего революционного потрясения перед лицом новой смертельной угрозы с Запада – и уже после Победы в противостоянии «холодной войны».

Успешность опыта подтверждена не только самой историей, но и тем, с каким остервенением его поливают грязью вот уже третье десятилетие подряд. За этим остервенением – явный панический страх перед силой, которая способна возродиться буквально из ничего – и победить. Вопрос только в том, насколько мы сами осознаём эту силу, ведь наше трагическое непонимание доходит порой до смешного. Не однажды от коллег приходилось слышать: власть должна финансировать писателей, ну вот как в советское время, и не вмешиваться в их деятельность, как не вмешивается сейчас. И всё будет хорошо…

Но как бы мы ни благодушествовали в зыбком, опасно обманчивом «равновесии» сегодняшнего дня, неизбежный выбор между новой мобилизацией и полным самоуничтожением страны становится всё ближе, а советский опыт – всё востребованней. Потому что только этот «сын ошибок трудных» может существенно смягчить мобилизационную жёсткость и жестокость, сохранить слой наиболее тонких и хрупких культурных смыслов, которые в режиме мобилизации обычно уничтожаются как излишества.

Главный урок успешной советской мобилизации, на наш взгляд, состоит в стремительном целенаправленном воссоздании культурного кода страны, а уже на его основе – построении долговременных многоуровневых общественных коммуникаций, позволивших (ценой многих жертв, но позволивших!) воздвигнуть современную промышленность, вооружить армию, выстоять в войну и – в принципе – нам и сегодня существовать на развалинах былой мощи.

Идеологическая система, на которую прежде всего набрасываются ревнители «свободы и демократии», была всего лишь «строительными лесами», окружающими недостроенное здание общенародной культуры. Она восполняла недостаток средств культурной самоидентификации народа в самые тяжёлые моменты, когда коллективное взаимопонимание и общность устремлений были единственной возможностью выжить – и для государства, и для культуры. Именно культурные коммуникации и единый для страны культурный код обеспечивали это взаимопонимание, согласование движения на макроуровне.

Именно на культурный код, который у нас (в отличие от той же Америки, например) зафиксирован более всего в художественной литературе, и пришёлся массированный удар нынешней культурной войны, именно его пытаются воссоздать уже со второй половины девяностых авторы многочисленных проектов с «магическими» цифрами (сто поэтов современной России, сто книг, которые должен прочитать каждый, и многое другое). Тому же пытаются содействовать инициаторы различного рода некоммерческих писательских рейтингов; составители антологий, буквально поветрием на которые отмечен недавний рубеж веков, в основу своих концепций закладывают определённый кодирующий смысл.

Но большинство попыток обречено, и причин тому как минимум три (все они, кстати, наши, доморощенные, шибко-то кивать и не на кого). Первая – отсутствие изначально необходимого общественного согласия, причём даже робкие ростки его сегодня достаточно легко разрушить любой «либеральной истерикой» по поводу утраты хотя бы малой толики нынешней свободы «самовыражения». Второе: практически отсутствует явно выраженная государственная воля – а она необходима, ведь как бы ни выясняли отношения власть и художник, сохранение государственности – это залог сохранения культуры народа, а разрушение государственности в самом лучшем случае загонит эту культуру в резервацию, во всех остальных – неизбежно развеет в прах. И третье – нет чёткого понимания того, как собирается и как работает культурный код. И потому практически любая благая попытка по его воссозданию тут же становится способом решения личных или мелких «корпоративных» проблем и поводом для непримиримых раздоров, чем и пользуются с чувством глубокого удовлетворения наши противники.

Первое и главное, что следует, на наш взгляд, иметь в виду, – то, что культурный код России принципиально отличается от культурного кода Запада и уж тем более США, чья экспансия сегодня всё ещё наиболее болезненна. Вот показательный пример – книга француза Клотера Рапая с вполне симптоматичным названием: «Культурный код. Как мы живём, что покупаем и почему» трактует культурный код как «бессознательный смысл той или иной вещи или явления, будь то машина, еда, отношения, даже страна в контексте культуры» Сформулировано широко, однако смысл явно акцентирован на вещах преимущественно материальных и практических, то есть не выше предметного уровня.

Наука выделяет три основных типа культурных кодов – традиционный (исходный, базовый), письменный (постепенно уходящий на второй план) и экранный (активно сегодня формирующийся). Но данная теоретическая последовательность совсем не обязательно должна быть актуальна для всех. Традиционный культурный код складывается под существенным влиянием природной среды – это своеобразный код выживания, и он остаётся в основе культуры, его архетипы питают и поддерживают всё дальнейшее развитие. Письменный код концентрирует процесс осмысления народом своего исторического и социального бытия. А вот экранный… С ним, пожалуй, посложнее.

Та же Америка в силу исторических особенностей формирования нации и практического отсутствия в основе культуры традиционного кода «собиралась» в ХХ веке и преодолевала свои проблемы при помощи целенаправленного создания мощного экранного кода. Теперь «фабрика грёз» гордо именует себя всемирной и свой код экспансивно транслирует действительно на весь мир. Но ведь экранный код в основе своей манипулятивен: визуальные образы, модели поведения, бытийные сюжеты внушаются человеку извне, практически без образования «обратной связи»: очевидная данность воспринимается как данность объективная. И хвалёной свободы в чистом понимании этого слова здесь ни на цент.

Примерно в то же самое время в СССР активно начал работать другой инструмент воссоздания культурной самоидентичности – литература. Экранный код работал тоже очень активно, но он был всё-таки вспомогательным (и слова Ленина, сказанные в беседе с А. В. Луначарским в 1922 году: «из всех искусств для нас важнейшим является кино» – чисто ситуативное и очень верное решение в условиях массовой неграмотности). В выборе кода восстановления сыграла свою роль не только наша традиционная слово– и литературоцентричность, но и само базовое качество исходного элемента. Словесный образ как специфический знак реальности, в отличие от визуального, активно задействует сущностные силы человека, поскольку опирается на его личные ассоциации, индивидуальные мыслительные процессы, активизирует и обогащает их. Словесный образ вызывает на со-творчество, здесь «обратная связь» не просто возможна – она необходима. Это, если хотите, один из мощных способов пробуждения пассионарности.

Можно, конечно, а тем более сейчас, едко иронизировать над призывом 30-х годов «Ударники труда – в литературу!» – но только если категорически не понимать сущности происходившего. Так или иначе – в литературе всё равно осталось только то, что должно было остаться, но в нужный момент она стала средством для пробуждения активного мышления, осмысления личного бытия в контексте задач страны (а главная задача-то, собственно, была – выжить, сохраниться). Понятно, что тонкий баланс между свободной волей писателя и общественной необходимостью, диктуемой в данном случае государством, был не просто нарушен, а прямо-таки устранён – но, повторим, это был жёсткий вариант мобилизации перед лицом смертельной опасности.

Не этот ли ход – только с обратным знаком – предпринят в России с началом «перестройки»? Под предлогом освобождения от идеологии писателей практически демобилизовали из реальности. И не имея возможности сконцентрировать творческие силы, литературное сообщество – хранитель культурного кода – всеми силами поддерживает и развивает сегодня стихийное, самодеятельное литературное движение, обращая в первую очередь внимание на отношение к культурной традиции и закрывая подчас глаза на «штампованность» образов и сюжетов. Это тоже мобилизационная характеристика.

Если советский призыв в литературу был чётко осмысленным и подкреплённым идеологией государственным решением, то «призыв» нашего времени – стихийный, во многом подсознательный импульс самосохранения в экстремальных условиях, причём без подкрепления идеологией, без необходимой защиты от «самости», неизбежного творческого эгоизма.

И даже бегло рассматривая составляющие культурного кода, лежащего в основе всех социальных коммуникаций, можно чётко увидеть логику его советской «сборки» и последовательность нынешней «разборки» – они практически симметричны.

На самом общем уровне коммуникации чрезвычайно важно языковое единство. В основе работы советских «социальных лифтов», выдвигающих наиболее талантливых представителей нации на руководящие позиции во всех отраслях жизни, была, в первую очередь, ликвидация безграмотности. Надо ли пояснять, что происходит сегодня? Совещания молодых литераторов часто показывают: даже выпускники филологических факультетов не в ладах не то что с пунктуацией или синтаксисом – проблемы с элементарной грамматикой (а это пишущая молодёжь!). Кроме того, «угадайка» ЕГЭ, которую не пинал только ленивый, очевидно разрушает навыки последовательного мышления, в котором явления реальности связываются в единую цепь причин-следствий. Назывные ответы формируют дискретное мышление, очень удобное для манипуляторов: вроде в голове у человека всё есть, но ничто ни с чем не связано, и ему можно подбрасывать любые, самые невероятные логические или вовсе нелогичные комбинации, он всё проглотит.

На следующем уровне культурной коммуникации работает образный строй языка, обеспечивающий понимание на уровне ощущений, определённый «угол зрения» на реальность – цвета и очертания, звуки, запахи, тактильные ощущения. И если сопоставить «индустриальную», «стальную» образность первых пятилеток, «острые» метафоры, на которых вышли на первый план «шестидесятники», тот же Вознесенский, и нынешнюю муть постмодернистских изысков – вплоть до шизофренической рассогласованности восприятия – станет понятен «вектор» нашего движения. Кстати, многие рукописи молодых (это мы опять о совещаниях будущих литераторов) наводят на мысль, что их создавали в хороших, качественных скафандрах с наглухо задраенными гермошлемами: практически никаких координат реальности, только внутренние «потоки сознания» – в сочетании с неграмотностью это порой производит сильное впечатление! Но разве наши дети в этом виноваты? Это же наши дети.

Следующий уровень культурного кода – человеческие типы, характеры, схематичнее – модальные персонажи, отражающие собой определённые активные силы социума. В советской литературе они выполняли проектирующую роль («делать жизнь с кого», ну и второй вариант: с кого жизнь не делать ни в коем случае). Набор модальных персонажей был полным: от тонко психологически прописанных до прямолинейно-плакатных. И сегодня мы саркастически говорим о примитивности этих героев – мы, представители эпохи, модальными персонажами которой выступают не строители, инженеры, хлеборобы, офицеры и космонавты, а банкиры, депутаты, менты, офисный планктон, гламурные шлюхи и обаяшки-килеры. Пардон, где-то на заднем плане ещё бледно маячит нищая, но честная интеллигенция.

Любое появление внятного действующего лица с ярко выраженной жизненной идеей – не дай бог патриотической или героической – вызывает сегодня приступы «либеральной» ярости. Так, на одном из экспертных обсуждений произведения о войне пришлось услышать, что (несколько упрощаю мысль собеседника) героизм – это вредно, это то, что ломает жизнь нашей молодёжи. И, кстати, по опыту работы в ряде экспертных советов – из более 80 рассмотренных произведений только два повествовали о кристаллизации характера в противостоянии обстоятельствам. Но как много было ностальгии по деревенскому детству! Вообще эта тема инфантилизма чрезвычайно интересна и требует отдельного рассмотрения.

Следующий уровень культурного кода – событийные комбинации, коллизии и сюжеты. И здесь опять же легко вспомнить многократно сегодня высмеянные «колхозные» и «производственные» романы первых пятилеток, писательские бригады на гигантских стройках, в чём-то принудительное погружение «творческих работников» в начальный хаос рождающейся промышленности. Выступления на строительных площадках и на полевых станах… Да, были обсуждения, были и осуждения, были и примитивные оценки и их трагические последствия для писателей – но это объективно жёсткий мобилизационный процесс со всеми неизбежными издержками и утратами, и судить о нём с позиции, например, 80-х – это значит тут же получить в ответ 90-е. Обзор сегодняшних событийных комбинаций мы здесь делать не будем – читатель может это сделать сам, как и выводы – они очевидны.

Ещё один уровень культурного кода – ценностный ряд, смысловые аккумуляторы культуры. Ценности могут быть как отрицательными, так и положительными. Этот ряд всегда находится в зоне пристального внимания конструкторов и манипуляторов, и там происходят интересные вещи. Например, в одночасье резко меняются «заряды» этих аккумуляторов. Патриотизм, общественное благо, коллективные интересы, труд во имя будущего – эти (мобилизационные!) позитивные советские ценности были преподнесены нам в 1990-е уже со знаком «минус». В «плюсе» ценности прямо противоположные, причём замена-то произошла, но не всё оказалось так просто, до сих пор ещё есть проблемы, и потому, чтобы облегчить переход, введена такая забавная ценность – «толерантность», грубо говоря, молчание как единственно верная реакция на происходящее. Даже при поверхностном размышлении становится ясно, что ценностный ряд «коллективистов» так или иначе работает на всех, а противоположный выгоден единицам – и навязывается всем именно для этой частной выгоды. Что мы сегодня и видим.

Последний (он же по сути первый) уровень кода – идея, источник жизненной энергии и вектор воли, звено, соединяющее культуру с вечностью. Мы свою новую идею с 1990-х пока так и не нашли…

Но дело пока не в этом! Дело в том (возвращаемся к началу статьи), что, выводя в фокус общественного внимания, читая и обсуждая одни и те же книги (и важно ещё – какие!), пробуждая сущностные силы, определяя собственное отношение к объекту осмысления, мы возвращается в реальность, мы слышим друг друга в контексте коллективной задачи, которую сегодня можно сформулировать одним словом: быть.

Скептики скажут: так ли много людей читает сегодня, чтобы литературный код стал основой для сборки? На это ответ прост: школа призвана давать основы традиционного и литературного культурного кода, должна воспитывать умение этот код использовать в решении общих вопросов, вузовское образование развивает и обогащает эти навыки, и, в конце концов, количество носителей этого кода является определяющим параметром самосохранения и развития общества. Тут, кстати, момент вспомнить о нынешней реформе образования… Но она «идёт» к нам сверху. А само общество бесчисленными неустанными усилиями учителей, библиотекарей, читателей, литературной самодеятельности, вообще личностей ответственных по-прежнему поддерживает код в «рабочем состоянии», и постепенно находит всё больше понимания у людей, мыслящих государственно. И межнациональные культурные связи (также на основе литературного кода), цементировавшие СССР, сегодня «прорастают» вопреки постоянно разжигаемой розни.

Дело только в том, что целенаправленная деятельность всегда продуктивнее стихийной, следовательно, целенаправленной антикультурной агрессии нужен целенаправленный, чётко структурированный культурный ответ. Учитывая степень универсальности инструментария – предпочтительно асимметричный. С обязательным учётом предыдущего – успешного! – опыта самовосстановления.

2013 г.

Действия первого порядка
О литературе и смыслотворении

Хаос начинает – и проигрывает. Это глобальное правило до сих пор срабатывало, уже хотя бы потому, что человечество все ещё существует. Но никогда победа культуры не бывает предрешена заранее, и об этом следует помнить.

Стремительно разворачивающееся на наших глазах противоборство двух культурных (а если говорить по сути, культурной и антикультурной) концепций жизнеустройства – традиционной и той, которая по своему философскому обоснованию определяется как постмодернистская – охватывает сферы искусства, науки, образования, общественной жизни, морали и этики как основ взаимоотношения между людьми внутри общества и отношения человека к окружающему миру.

Очевидно, что культурная традиция (в её широком понимании), веками кристаллизовавшая наиболее эффективный опыт выживания и отдельных сообществ, и всего человечества, опыт сбережения и развития жизни в принципе, сегодня находится в состоянии глухой затяжной обороны. И не удивительно: если принять за основу уже разработанный наукой тезис, что культура (система ненасильственного упорядочивания бытия) формируется как ответ на вызов агрессии и хаоса, то из этого положения следуют два очень важных вывода.

Первый вывод: культура всегда опаздывает с ответом как минимум на шаг. Это нормально. Объективно нужно, чтобы вызов сформировался, обрёл зримые очертания и конкретные формы – только после этого можно формировать реальный масштабный ответ, разрабатывать гуманистические средства ненасильственного упорядочивания.

Хочется верить, что на более высокой ступени развития человечество будет способно вовремя гасить агрессивную экспансию – но не так всё просто. Хаос и агрессия, с одной стороны, являются неокультуренной частью человеческой природы, началом, способным стремительно разрушить и окружающий мир, и самого человека. А с другой – это мощный ресурс развития. Именно преодоление хаоса обогащает традицию новым опытом, новыми силами, новыми формами, наконец. И если предупредить общество о приближении кризиса вполне возможно (особенно в активном процессе осмысления происходящего), то избежать его или заранее полностью подготовиться нереально.

Причины очень простые. Гуманитарный кризис является нормальным следствием развития человечества и возрастания степени сложности его организации. Каждую последующую степень сложности на её начальном этапе предугадать и оценить практически невозможно – так невозможно с точки зрения таблицы умножения оценить логарифмические формулы и предложить варианты их решения. То есть невозможность для культуры подготовиться к очередному вызову хаоса – в порядке вещей, в порядке вещей и опоздание ответа культуры на этот вызов. Как бы ни было сегодня сложно, а порой и страшно, – ничто не потеряно. Да, идёт опасный процесс разрушения прежних форм, но становится очевидно, утрата какого содержания гибельна для жизни.

Второй вывод: культура начинает побеждать только тогда, когда перехватывает инициативу в действиях первого порядка: смыслотворении, генерировании идей, создании нового образа мира – то есть в разработке форм и способов ненасильственного упорядочивания бытия. Следовательно, моментом перелома кризиса является возникновение асимметричного культурного ответа именно на первом уровне.

Почему асимметричного? Всякий симметричный ответ, во-первых, предсказуем и противником уже предупреждён (а потому обречён), во-вторых, он чреват зеркальными деформациями обороняющейся культуры (стандартная иллюстрация данного тезиса – наши «ответы Голливуду», например). Культура в этом случае теряет инициативу и потому уже безнадёжно проигрывает. Ну и своими предсказуемыми действиями предоставляет необъятное поле для манипуляций более (пока) сильного противника…

Асимметричный ответ может быть более жёстким и предполагает грубое обуздание стихийных разрушающих сил, физическое, как сейчас модно говорить, «принуждение к миру» под угрозой уничтожения. И это не победа в прямом смысле слова, поскольку грубое примитивное регулирование опирается на низкие инстинкты и лишь ненадолго отодвигает катастрофу во времени. Противоречия не исчезают, они развиваются подспудно и разрушают культуру изнутри. «Тащить и не пущать» стратегически бессмысленно и опасно.

Ответ выше уровня агрессии требует создания сложных, энергоёмких, жизнестойких и потому привлекательных для большинства идей и образов, жизнетворящих мифов (источников первосмысла). Он ищет опору в высоких чувствах, пробуждает их, укрепляет и развивает, потому, что этот уровень личности и общества наиболее энергоёмок, именно здесь источник пассионарности, жизнестойкости, плодотворной активности. А это сфера прямой деятельности литературы.

Именно поэтому отечественная литература с самого начала антикультурной экспансии была очень грамотно блокирована экономически и идеологически. Поэтому не следует ожидать, что вдруг все всё поймут, и писателям станет хорошо. Я лично буквально краешком застала пору советского писательского благополучия – региональное совещание молодых, учёба в Литинституте и гонорарное издание первой книги. Всё остальное было жёсткой практикой выживания в быту и в профессии – вопреки разного уровня обстоятельствам. Мне очень понятны недоумения, обиды и наивные ожидания многих членов Союза, испытавших куда более резкий и жёсткий переход в новую социальную реальность. Непонятно только одно: сколько могут ещё продолжаться эти обиды и иллюзии. Ведь они – действия как минимум третьего-пятого порядка, а жизненно необходим – первый…

Если в этот раз ход истории будет нарушен и хаос победит, литературе в нём места точно не будет. Если победит культура, но генератором действий первого порядка будет не писательское сообщество – его место займут другие. А литература превратится в безобидное пенсионерское хобби – то есть получит именно то место, которое ей предусмотрительно уже и отвели.

Значит, в первую очередь решения требуют внутренние проблемы Союза. Первая проблема – грань между самодеятельностью и профессией. Она старательно стирается как извне, так и изнутри Союза. Извне – постоянными точечными провокациями. Изнутри – введением целого букета непрофессиональных критериев, по которым выдаётся писательский билет: патриот, ветеран, крепкий хозяйственник, нужный человек, красивая женщина, ну и просто мой хороший друг. Проблема самодеятельности даже не в том, что она не способна на действия первого порядка, а в том, что она их очень быстро компрометирует и стремительно гасит в вязкой междусобойной среде, взаимных восторгах и обидах.

Вторая проблема – то, что психологи называют «привычным дискомфортом». Да, было горькое время сокрушения по утраченному и оплакивания настоящего. Но заниматься этим сейчас – уже, значит, отпевать будущее. А между тем в среде привычного дискомфорта стремительно возникает этакая «круговая порука» – защита и поддержка авторами друг друга, поскольку тема «обкатана», понятна и близка, не требует особого напряжения – можно вздохнуть, всплакнуть и жить дальше. Основные темы «привычного дискомфорта» – оплакивание судьбы России, пасторально-ностальгические воспоминания о деревенском детстве и обличения агрессоров-разрушителей, как будто они прочтут и непременно устыдятся содеянного, а то и исправлять кинутся – или кто-нибудь добрый и сильный придёт и их заставит. В рамках «привычного дискомфорта» тематическое «родство» ставится гораздо выше профессионализма, что подставляет под очередной удар весь Союз писателей.

Любой, кто наивно пытается разомкнуть этот порочный круг, автоматически становится врагом: что, у тебя душа за Россию не болит? Да кто ты после этого? Привычный дискомфорт – опасное психологическое болото: чем глубже затягивает, тем меньше сил для рывка в неизвестность, тем больше страха: а вдруг там будет ещё хуже? Хотя, судя по причитаниям, хуже-то уже и некуда.

Третья проблема – общественный статус Союза. Если раньше он был понятен – писательское сообщество являлось идеологическим цехом государства, частью его управляющей структуры (и как во всяком цехе, там наличествовал и решал бытовые вопросы профсоюз), то теперь понятно только одно: этого больше уже не будет. Прежняя идеология разрушена, сегодняшняя чужеродна, новая не сформирована (хотя потребность в ней огромна). Профсоюз невозможен в принципе – для него нет материальной базы (при нынешнем безгонорарном существовании рассчитывать на серьёзные взносы от писателей, особенно работающих в регионах, по меньшей мере наивно).

Но общественный статус – это прямое производное от рода и уровня деятельности. Что удастся сделать писательскому сообществу сейчас, в ответ на вызов времени (см. начало статьи), – тем оно и станет завтра. Разве это не шанс? Тем более что сохранён сам Союз, его рабочие структуры, связи внутренние и внешние…

Самая большая сложность действий первого порядка – это полная внутренняя свобода личности при осознании всей полноты ответственности. Перед кем? Это очень нелегко сформулировать, потому что выражения «перед собой», «перед будущим», «перед обществом», «перед историей» слишком легко увести в демагогическую пустоту. Гораздо проще – почувствовать. Ощущение сродни онтологическому ужасу – когда понимаешь, что всё вокруг настолько ненадёжно и зыбко, что точка опоры находится только внутри тебя, и именно вокруг неё будет выстроен фундамент, возведены спасительные стены, а если вдруг ошибёшься – ты ошибся за всех. И тогда поневоле душа обращается к единственно возможной опоре вне своего крохотного существования. Этой опоре много наименований, но суть у них одна, и мы обозначим её понятно для большинства – Бог. Вот эта вдруг возникающая вертикаль (духовный позвоночник), её напряжённость и порождает действия первого порядка.

Энергия действий такова, что все подделки и провокации бледнеют, все противостояния теряют губительный смысл. Это пассионарная энергия созидания, мощно заряжающая тех, кто сегодня вяло и привычно плывёт по течению событий, чрезвычайно привлекательная для широкого союзничества – это энергия победы.

А теперь совсем немного лирики. Очень уважаемая мной поэтесса, женщина чистой души, в конце восьмидесятых горячо рассказывала: «Да, я чувствую, мы все изолгались, в этом вина интеллигенции перед народом. Надо восстанавливать в себе истину с самого начала, с совпадения слова и дела: чтобы выйти из этой лжи, я сама себе вслух проговариваю: я включаю чайник, я читаю газету, я иду в магазин… И знаю, что это уже точно не ложь». Я слушала её и думала со всей младенческой наивностью: ну что за чушь? Откуда это? Зачем?

И только теперь, когда проанализированы многие средства вторжения и манипуляции, стало понятно: да, разрушение в 1980-е началось именно с воззвания к высоким чувствам – к правде, справедливости, желанию обновления. Именно через них был запущен обвальный процесс саморазрушения интеллигенции: сомнение в себе, чувство вины, метания, самоустранение и отчаянье пораженчества. Но почему его так легко было запустить?

Ответ прост: потому что литература как идеологический цех, часть государственной структуры, была лишена права на действия первого порядка – оно принадлежало идеологам КПСС. О целесообразности такого решения можно писать трактаты, изучать плюсы и минусы, но нам важно, что сейчас – не от литературы, нет – просто от того, кто в принципе способен на эти действия, их и ждут. Ждут все, кто видит в надвигающемся хаосе угрозу достойному существованию человека на земле. Какая культура, чья литература окажется сегодня в состоянии действовать?

Смыслотворение, генерирование идей, создание нового образа мира происходит не в прямом противостоянии надвигающемуся хаосу. Оно на порядок выше, сложнее, точнее – и работает на опережение агрессии. Надо ли повторять, что труд это коллективный, со-ратнический, со-юзный – и союзниками его будут все, кто хочет жить осмысленно, внятно, достойно. Если современная русская литература способна на действия первого порядка, её будущее светло.

2013 г.

Земля и Слово
О месте и роли писателя в России

1. Когда кончается искусство
Литература и социальная инженерия

Искусство в нашем привычном понимании практически уже давно закончилось. При всём внешнем благополучии, пышном расцвете полиграфии, безграничном расширении интернет-коммуникаций и обилии ярких, масштабных литературных событий содержательная часть этого вида человеческой деятельности постоянно сжимается как шагреневая кожа. Мало что сжимается – так ещё и рвётся, и в дырах зияет пустота, катастрофическое отсутствие смысла.

То, что сегодня в разных видах обслуживает так называемую «либеральную», или, если хотите, рыночную идеологию и разрушает человека, потакая самым низким инстинктам, справедливо обозначить как антиискусство. Самодеятельно-досуговое творчество, вооружённое современными инструментиами тиражирования и трансляции, даже при полном отсутствии в обществе эстетических и этических критериев назвать искусством невозможно. Массовое обращение самодеятельности к искусственному интеллекту естественную духовную работу обесценивает полностью.

Конечно, ещё будут споры, можно ли творение искусственного интеллекта отнести к произведениям искусства, но уже понятно, что смысл искусства здесь полностью уничтожается. Но осознавая, сколь высоки ставки в глобальной игре, становится ясно, что и подлинное воспитание, сбережение, умножение человеческого в человеке, духовный труд осмысления реальности – тоже уже не совсем искусство, точнее – не только искусство, а нечто гораздо большее.

Основная коллизия современности состоит в том, останется ли человек, личность целью и смыслом истории – или он станет средством и даже просто биологическим материалом, сырьём для некоего качественно иного этапа, заявленного как трансгуманистический. Судя по тому, что конец истории объявлен довольно давно, предпочтение уже отдано второму. Решение по логике современной технократической цивилизации вполне прагматичное, ведь при помощи технологий можно довольно легко устранять несовершенства разных уровней жизни – от физиологии конкретного человека до устройства общественного организма.

Вот тут-то и начинается – да, собственно, уже началось – самое интересное: в ответ на технологический рывок последнего столетия человечество стремительно архаизируется, а личность очевидно деградирует. Хотя, казалось бы, – вот они, почти безграничные возможности: твори, выдумывай, пробуй – ан нет, не в коня корм. Да, несомненно, что-то творится, выдумывается и пробуется – но в общее поле зрения попадают в основном вещи беспомощные, уродливые, странные, мало пригодные для решения реальных проблем жизни. Мало того, процессы деградации инициируются и запускаются уже целым рядом социальных институтов – особенно это заметно по кардинальным изменениям в образовании и медицине – самых близких, непосредственно определяющих жизнь человека областях. То есть, говоря иным языком, шаг за шагом последовательно включаются механизмы самоуничтожения общества как системы и человека внутри неё, и пространство жизни от многомерно-духовного упрощается практически до материально-трёхмерного.

При этом граница любых технологических возможностей неизбежно оказывается внутри человека, в космическом пространстве его личности. Битва разворачивается прежде всего там. На разрушение «верхних этажей» системы, на снятие внутренних (культурных и нравственных) ограничений направлены совокупные усилия массовой культуры, манипулятивных техник типа пресловутых, но активно работающих «окон Овертона», цифровых педагогических технологий и много чего ещё. По удивительной закономерности ограничения снимаются прежде всего нравственные, базовые – именно те, которые обеспечивают выживание и развитие.

При всех возможностях широкого доступа в сокровищницы искусства всех времён и народов путь к вершинам человеческого духа становится всё более трудным. Ещё раз отметим, что препятствия множатся и громоздятся не вне человека, а внутри него. Внешние преграды напрягают и умножают волю, внутренние её ослабляют и рассеивают. Проблемы накапливаются подспудно, пока всё идёт как идёт – надлом, ослабление, распад почти незаметны. Беда становится очевидной только в сложных, кризисных ситуациях, требующих максимальной мобилизации сил. И вот тогда уже становится понятно, насколько мы жизнеспособны. Не только как отдельные личности, но и как народ, общество, человечество.

Картина современности выглядит вполне предапокалиптически, но в её центре находится человек, личность. Ибо в нём заключено всё – и распад, и возрождение, и сама вечность. Главный вопрос нашего времени – человек. А это в первую очередь вопрос художественной литературы – цельной и целостной науки о человеке. Литература образует и воспитывает личность, даёт ей нравственные ориентиры, связывает её с прошлым, расширяет границы современности и позволяет заглянуть в будущее.

В социальном итоге литература, оставляя человека свободным в выборе решений, мягко, ненасильственно упорядочивает его жизнь – и жизнь общества в целом. С её помощью мы обретаем духовный опыт и, оставаясь свободными в своих поступках, руководствуемся уже не только личными эгоистическими интересами и опытом своей жизни, но и высокими соображениями совокупного опыта, общего блага, высшей справедливости. Надо ли в который раз повторять, что эти начала и создают народ как уникальную национально-культурную общность, а разрушение их влечёт за собой угасание и гибель.

Сетуя на последовательное, уже почти три десятка лет в России продолжающееся ослабление роли литературы в общественной жизни, а уж тем более вырабатывая стратегию элементарного выживания и сохранения литературного дела, нужно понимать, что происходящее отнюдь не случайно. Литература агрессивно и настойчиво отодвигается на обочину общественной жизни вовсе не потому, что её способны заместить информационные технологии, цифровые вместилища информации, роботы-Есенины и андроиды-Толстые или что-нибудь подобное. Ничем её замещать не собираются. Просто инструмент мягкого, ненасильственного упорядочивания общественной жизни через осознание её духовных законов и правил целенаправленно меняют на инструмент более грубый, примитивный и жёсткий – грубую массовую манипуляцию и, может быть, чуть более щадящую социальную инженерию.

Это позволяет управлять действиями человека, используя его слабости. Главная разрушительная опасность в том, что манипуляция лишает человека сущностного свойства – внутренней свободы, свободы воли. В результате общество, народ испытывает критический недостаток и воли совокупной – воли к жизни, к развитию, продолжению себя в истории. И остаётся только легонько подтолкнуть его в небытие.

Всем знакомо выражение советских ещё времён: «писатели – инженеры человеческих душ». Далеко не всем оно нравилось – и вопросы были именно к технической постановке тонкого гуманитарного вопроса, к предполагаемому ограничению свободы воли. Но общественная задача литературы в этой формулировке выражена довольно точно и остаётся по-прежнему актуальной.

Чем же отличается современная социальная инженерия от той, советской попытки создать в обществе ненасильственные принципы управления? Есть три основных различия. Первое – литература обращается к личности, современная социальная инженерия управляет толпой, массой, массовым сознанием. Второй момент – литература стремится воспитывать высокие чувства, социальная инженерия формирует и эксплуатирует чувства низкие.

И, наконец, третье (самый спекулятивный вопрос современности) вопрос свободы воли. Литература ведёт диалог, в процессе которого свободно формируются выводы, возникают те или иные ориентиры, мотивирующие читателя на поступки в реальной повседневной жизни. Социальная инженерия проникает в сознание и подсознание, программируя ориентиры, выбор, поступок. Это не просто несвобода – тотальная диктатура. Поначалу она скрытна, неочевидна, подспудна – но как только массовое сознание оказывается относительно сформировано, при любом отклонении личности от заданного стандарта включается жёсткий репрессивный аппарат, и теперь уже его действия будут поддержаны управляемым общественным мнением.

Выдержит ли литература в этом противостоянии? Есть ли у неё шансы на серьёзную поддержку со стороны государства? Будут ли нужны писатели своему народу? Эти и очень многие другие тревожные вопросы пока остаются без ответов. Но несомненно одно – мы оказались на глобальном цивилизационном распутье, в напряжённом до предела мире, где человек перестал быть центром и ценностью, а уж тем более мерой вещей. И что может поделать с этим литература, если она всего лишь искусство слова – и не более того?

Начинать ответ на этот вопрос, видимо, следует с того, что сам человек при всём накопленном о нём знании продолжает оставаться terra incognita. Можно прочесть и переписать геном, разработать технологии управления низкими инстинктами по типу пресловутой собаки Павлова – но всегда, всегда остаётся что-то ещё, и чем больше мы узнаём о себе, тем больше ощущаем неизведанного – в иных измерениях человеческого космоса.

Отчего это происходит? Оттого, что человек, даже упакованный всеми современными флешками и симками, оснащённый подкожными чипами, растворённый в управляемой манипуляторами массе, – остаётся проектом, строящимся зданием, материалом в великом и непостижимом процессе творения. Мы не конечная ступень эволюции, и образцом, «моделью» для нас является не неубиваемый робот с набором запчастей, а внеположный источник. Но как только мы об этом забываем, замыкаемся в собственном несовершенстве, внутри и вокруг нас начинается ад. Да, здесь более чем уместна известная формула: ад – это мы сами, замкнутые в собственном несовершенстве.

Пожалуй, самое универсальное понятие о внеположном источнике – это понятие Бога. Замещая его более «толерантным» понятием «Универсум», философия и культура словно избегают глубокого и очень личного диалога Творца с творением, а именно в свете этого диалога и рождаются главные смыслы нашего бытия – и высочайшая ответственность за него. Находясь в процессе творения, человек переживает разные состояния, в том числе и глубоко кризисные, но, будучи только образом и подобием, в пределах доступной нам реальности никогда не станет окончательным результатом. И в этом – наша великая надежда.

Так что же может литература? Она может многое. Начнём хотя бы с того, что литература личностна, и чтение – это всегда диалог двоих: писателя и читателя. А где двое – там всегда возникает третье, иное, новое свойство. Да, масса – страшная сила, но человек находится в ней не всегда, и вызывать его на разговор по душам книга способна именно в тот момент, когда он один. Взывая к лучшим чувствам и высоким инстинктам, литература воспитывает и поддерживает их, постепенно, подспудно меняя качество сознания, выводя личность из предсказуемой в своих реакциях и прямо управляемой массы в осознанную личную, индивидуальную жизнь.

Вместе с тем трудно не заметить, что социальное поле для общения писателя с читателем катастрофически сужается, критически уменьшается возможность остаться с ним наедине. Неестественное ускорение обыденной жизни, новостные потоки (иногда похлеще селевых), необычайная лёгкость общения в соцсетях – и даже библиотеки сегодня в своей работе с читателем зачастую ориентируются не на содержание и смысл книг, а на массовость и зрелищность мероприятий…

Занимаясь литературным делом, мы напрямую занимаемся человеком. Человек – всегда надежда. Он отвечает на том уровне, на котором к нему обращаются. Он нуждается в смыслах, а не в готовых решениях, потому что дорожит своей свободой воли. Он, даже если не сознаёт этого, находится в процессе творения, мы все находимся в со-творении и со-творчестве. И выход из кризиса – здесь. Какой должна быть литература сегодня, что реально мы – каждый – можем сделать, чтобы выйти из сгущающегося вокруг нас нашего собственного несовершенства?

Собственно, литературное дело по своей сути не меняется, меняются атмосфера, предлагаемые обстоятельства, актуальные риски. При дальнейшем развитии манипулятивного управления обществом литература не может рассчитывать на системную поддержку – только на ситуативную, личностную. Но и это немало, особенно если стремиться вовлекать в литературное общение как можно больше самых разных людей, из всех слоёв общества. Везде есть те, кто понимает ситуацию и осознаёт свою ответственность перед будущим. Их должно становиться в литературном диалоге всё больше и больше.

Говоря об обстоятельствах, динамических факторах, нельзя не принимать во внимание, что литературу сегодня теснят со всех сторон. Экономические, идеологические, политические (именно в таком порядке!) решения идут вразрез с гуманитарными – это естественно, поскольку у них разные горизонты планирования. Реализация долгосрочной программы действий (а литература – это думание и результат вдолгую) в условиях диктата сиюминутных решений – та ещё задача, но других обстоятельств у нас для нас пока нет.

И, наконец, актуальные риски. Наиболее актуальный – утрата общественного смысла самой литературой. Здесь возможны самые разные модификации. Базовая подмена – вместо осмысления сегодня вполне нормально заниматься самовыражением. Это особенно ярко проявляется в молодой литературе, поскольку молодёжи уже успели всё объяснить про актуальное искусство.

Ещё один риск – место литературы активно стремится занять антилитература. То, что она античеловечна, рядовому читателю становится заметно не сразу, а с нашим (всё ещё!) доверием печатному слову иногда и вовсе остаётся неочевидно. О ней нужно говорить конкретно, доказательно и постоянно.

И, наконец, третий момент – массовая профанация литературного труда. Обилие пустых текстов, вхолостую прокручивающих огромную массу привычной словесной жвачки. Тотальное счастье оттого, что удалось срифмовать две-четыре строчки – и в принципе неважно, что за смысл там получился. Может показаться, что графоманские забавы, несмотря на их грандиозные масштабы, абсолютно невинны, – но это не так.

2. До полной гибели всерьёз
Диагноз: ризома. Прогноз: рандом

Вернёмся к центральному тезису предыдущей части. В процессе творения человек может развиваться только тогда, когда в его системе понятий есть внеположный образец, идеал, Источник, общепринятое обозначение которого – Бог. Как только внеположный Источник по какой-либо причине исчезает из поля зрения и системы понятий, строительство прекращается, недостройка стремительно ветшает и обрушивается. Начинается ад, который есть мы сами, замкнутые в собственном несовершенстве.

Но ведь и для адской реальности можно находить вполне себе «научные» оправдания! В лексикон нынешних интеллектуалов уже давно вошли два приметных словечка – термины, сопровождающие обоснование, представление и пропаганду произведений «актуального» искусства: рандом и ризома. Произносить их следует иронично-снисходительно по отношению к собеседнику: «Да ведь это же ризома, рандомный принцип!» Конечно, само собой разумеется. Но если говорить на русском языке, не занимая чужого без крайней надобности, язык сам нам всё покажет и объяснит.

Ризома в переводе с французского – корневище, термин, широко применяемый к так называемому «актуальному» искусству. В «Новейшем философском словаре толкуется как понятие постмодернистское, означающее принципиально нелинейный способ организации материала творчества (текста) как целого. Такому тексту изначально присуща внутренняя подвижность, соответственно, допускается и бесчисленное количество возможных толкований – «интерпретационный плюрализм» (извините за выражение). «Энциклопедия культурологии» добавляет: «Ризома – воплощение «нового типа эстетических связей – нелинейных, хаотичных». А рандом в переводе с английского. – случайный, произвольный

Переведя термины на русский язык, мы получаем картину совершенно апокалиптическую: вместо целенаправленного развития в сторону идеала нам «научно обоснованно» предлагается срезанная до корневища ценностно-смысловая иерархия и чисто случайная возможность прорастания здоровых побегов, которым – внимание! – не дадут подняться выше запланированно-усреднённого, потому что тут у нас ризома, а вы куда намылились? При этом развитие внутри иерархии называется линейным (хотя оно напрямую связано с изменением качества состояния и таковым называться не может в принципе), а развитие в одной плоскости нелинейным – то есть в самом начале происходит очевидная диаметральная подмена понятий.

Ризома и рандом – не только аргумент и «научное» оправдание равноправного существования искусства, антиискусства и неискусства (безграмотной самодеятельности). Это ещё и инструмент господства рынка на территории искусства, возможность назначать шедеврами произведения, которые в здравом уме таковыми назвать зачастую сложно.

Рандомно-рыночный принцип начал работать ещё в конце XIX века, когда «молодые» американские деньги стали утекать в Европу и тратиться на покупку европейских шедевров живописи. Тогда ситуацию решили просто: шедевры лучше назначать. А совсем скоро принцип «назначения шедевров» дошёл и до литературы, однако тут цели были уже иными, не финансовыми.

Ризомно-рандомный подход к литературе невозможен не только потому, что слово – инструмент формирования сознания, а речь – формула действия. Он расходится с литературой в самой сути. Ни одна нравственно-эстетическая задача произведения не может быть решена «случайно» и истолкована «произвольно»: «интерпретационный плюрализм» – это не просто отсутствие решения художественной (в первую очередь нравственной) задачи, но злонамеренный отказ от него.

Такой подход полностью уничтожает писательство как профессию и литературу как науку о жизни, внушая читателю иллюзию абсолютной свободы и безответственности, за что, в общем-то, всегда, неизбежно расплачиваются жизнью – и, что самое страшное, расплачиваются последовательно в течение нескольких поколений. То есть это уже не срезание «под корень», а буквально выкорчёвывание. И в этом смысле литература – последний бастион глобальной битвы за человека. Поиски смысла жизни в Интернет-постах – не более чем духовное бомжевание в чистом виде, в самом прямом значении слова «бомжевание».

Если кратко в архетипе семиричной структурной матрицы сформулировать «ступеньки» ценностно-смысловой иерархии, то всё становится более чем очевидным. Первый, начальный уровень смыслов обеспечивает чисто физическое выживание, второй – освоение пространства жизни, третий – первичную физическую самоорганизацию, четвёртый – осознание себя, самоосмысление, пятый – осмысленное, гармоничное включение в общее со-бытие, шестой представляет собой ценностные основания, являющиеся духовной проекцией самой идеи существования человека на этой земле. Этот архетип отражён во множестве культурных концепций, светских и религиозных, но мы сознательно упрощаем его описание до схематичного, выявляющего базовую структуру смысловой матрицы личности.

Освоение и воплощение смыслов происходит нелинейно и напрямую связано с изменением качества бытия. Одно дело выживать, балансируя на грани жизни и смерти, и совсем другое – осмысленно со-участвовать в со-бытии. Движение по смысловым ступенькам вверх – развитие, вниз – деградация. Ну и стоит, видимо, напомнить, что ценностно-смысловая иерархия либо является основой внутренней культуры общества, придавая ему высокую степень свободы, либо становится принуждающей – жёсткой внешней формой. Уничтожением иерархии обеспечивается бессмысленное прозябание и путь к распаду, всегда – без исключения! – гибель, в личном и историческом масштабах.

Вся большая литература – именно об этом. И если ценностно-смысловая иерархия «срезается» до «корневища», то это намеренно производится в отношении именно тех, кто не должен развиваться и расти, кто должен после непродолжительного бессмысленного прозябания уйти в историческое небытие.

Многослойная глобальная битва по большому счёту происходит не столько в политике и экономике, сколько в ценностно-смысловом поле – просто потому, что здесь результат долгосрочный и устойчивый. Это сегодня и стратегия мировой «элиты» по отношению человечеству, и инструмент межгосударственной борьбы, и способ манипуляции массами при олигархическом капитализме.

Можно сказать, на современного человека навалилась тройная тяжесть, утроенная агрессия, и потому сегодня её остро, болезненно ощущает практически каждый. Но, возможно, именно в тотальности этой агрессии и заключается шанс победить угрозу исторического суицида – ведь каждый нормальный человек изначально стремится быть и в той или иной степени обладает инстинктом истины, ведущим его через перипетии жизни.

Важно понять, что ризома в искусстве в целом и в литературе в частности – это принципиальная невозможность построения и удержания ценностно-смысловой иерархии. В ризоме всё равнозначно – «Война и мiръ» и надпись на заборе графоманский лепет и бессмертный литературный шедевр, а в плане наглядности – «Джоконда», например, и пресловутый «Чёрный квадрат». Ризома позволяет выбирать эталоны, образцы, смыслы, не сообразуясь с их действительной ценностью.

На первый взгляд такой выбор – чистый рандом, но если посмотреть внимательно, ни одна из «случайностей» не случайна: предпочтения диктуют идеология, рынок, наличие власти или выдающиеся способности к самопиару… В каждом конкретном случае выбор вполне себе целенаправленный А вот по отношению к литературе – гибельный. Именно так и порождается хаос. Причём (ну это уже общее место, просто напоминаем) для русской культуры, объединяющей огромные географические пространства и широкое национальное разнообразие, этот хаос гораздо опаснее, чем для культур компактных и мононациональных.

Русская литература (как и любая другая национальная литература) никогда не была ризомой – она всегда была могучим древом жизни, корни которого уходили в былинный эпос, к образам богатырей – пахарей и воинов, а крона восходила к смыслам вселенского бытия. Русское древо жизни взращивалось веками и стало одним из исполинов мировой культуры.

Идея человека, путь к Богу как магистральный смысл существования на земле – вот могучий ствол, который питают корни и крона. Как на месте могучего древа может остаться корневище с тоненькими случайными побегами, у которых все шансы вымерзнуть грядущей зимой? Да очень просто.

Первый фактор, благодаря действию которого появилась сама возможность ризомы, – раздробленность писательских сил.

Мы уже упоминали в первой части статьи о профанации литературного труда. Она стала очевидной, к сожалению, ещё в советский период, когда литература была мобилизована для выполнения конкретно сформулированных целей культурного строительства. С одной стороны, прошло неизбежное при подобной мобилизации упрощение литературных задач, усилилась прагматическая сторона литературной деятельности в ущерб духовному поиску, появились литфунционеры в статусе писателей. С другой стороны, был создан привлекательно высокий социальный престиж писательской профессии.

В постсоветскую эпоху всё это аукнулись тем, что в писатели ринулись многие, просто знающие буквы и умеющие их более-менее грамотно складывать группками. Подсуетился рынок с неограниченными возможностями издания и рекламы (были бы деньги), активизировались пропагандисты новой идеологии, возрадовались паразитирующие на смысловом поле постмодернисты, неизбежно возникла «либерально-рыночная» антилитература, растерялись библиотекари и педагоги – ах, сколько писателей, и что – все настоящие?.. Общие места про отсутствие квалифицированной объективной критики и тщетные попытки восстановить жизнеспособную литературную иерархию повторять здесь уже не будем, и так всё понятно: будет вам ризома – будет и рандом.

Проблема усугубляется год от года несколькими серьёзными внутренними факторами. Первый из них – длительное разделённое существование профессионального Союза писателей в виде двух организаций: Союз писателей России и Союз российских писателей, и постоянное искусственное подогревание раздора между ними. Если истинной подоплёкой «идеологического» раскола 1990-х был пошлый имущественный вопрос, то сегодня цели уже иные. И профессионалов, до сих пор всё ещё разбирающихся между собой, активно вытесняют «любители», вытесняют массой и полным соответствием рыночным принципам сегодняшнего дня.

Это дробление пошло дальше: появились Российский и Интернациональный союзы писателей, Союз профессиональных литераторов и множество мелких союзиков, созданных обиженными, не принятыми в организации большие. Не будем огульно охаивать авторов – членов данных организаций, ограничимся констатацией: это ризома на организационно-государственном уровне, в юридическом смысле все организации равноправны, и выбор той или иной для чего бы то ни было – поддержки, сотрудничества, – рандомен по отношению к литературе, т. е. продиктован совершенно иными соображениями: политическими, экономическими, личными амбициями или даже родственными узами (бывает и такое).[В 2025 году началось объединение писательских сил под руководством В. Р. Мединского, и хочется верить, что ризомно-рандомный принцип в литературе уйдёт в прошлое.]

Смысл необходимого всем сегодня объединения – в мастерстве и профессионализме, наследовании русской культурной традиции и отстаивании её всеми доступными средствами. Всё остальное – иллюзии и повод для раздора, а значит, и для дальнейшего ослабления позиций.

Второй фактор, способствующий разрастанию ризомы, – массовое вступление литературной самодеятельности в ряды профессионалов: просто литактивом быть они уже не согласны. Как мы уже не раз писали, опасность получения литературной самодеятельностью профессионального статуса не в том даже, что размываются критерии литературы и вся она приобретает значение не большее, чем «домашняя радость», а в том, что самодеятельные авторы (в основном окончательно застрявшие в самом начале творческого пути) видят не дальше собственного текста, растиражированного типографским способом (желательно с картинками). Даже сочувствуя издалека делу общему, они заняты исключительно собой.

Решать эту проблему невероятно сложно, за каждым прямо поставленным вопросом – судьба человека и, вероятно, единомышленника в конечном итоге, но наличие ризомы внутри организации – ситуация нисколько не проще, ведь в этом случае само существование профессионального сообщества легко подпадает под действие рандомного принципа.

И третий фактор – общее снижение качества культурного поля. Вот очередной характерный анекдот: на наше Совещание молодых были приглашены два начинающих автора из другого города. Накануне Совещания в организационной суматохе звонок из библиотеки: приходите, приглашайте своих молодых авторов, к нам приехали писатели, будут творческая встреча и мастер-класс. Вам и вашим ребятам есть чему поучиться. Открываем афишу – надо же, наши гости! Очень славные ребята, поднаторевшие в пиаре, но буксующие пока в грамматике, поэтических размерах и рифмах.

Мы хорошо побеседовали с ними на семинаре, помогли чем могли в работе над стихами, но в этом случае и на ряде других примеров поняли довольно горькую вещь: а ведь сегодня и библиотеки, хранилища и (по сути) экспертные центры литературы и книжной культуры, дезориентированы настолько, что выбор делают рандомно: кто заявляется, тот и выступает, кто приходит со своей программой, того и принимают, кто хэдлайнер (а это уже новое слово в литературном деле) – того и тапки.

Констатировать подобные моменты, смеяться или ахать можно бесконечно. Но в итоге всё оказывается слишком серьёзно. Философия ризомы в применении к практике – это философия злокачественной опухоли, а рандомный выбор в сфере нравственных задач – полный синоним обречённости, поскольку победа добра в принципе не может быть случайной.

Есть, правда, один нюанс, внушающий надежду и даже уверенность в том, что мы пройдём через это испытание и станем только сильнее. Литература иерархична по своей природе, это её сущностное свойство. И особенно глубоко оно проявлено в поэзии, затрагивающей глубинные слои психики, восстанавливающей структурную матрицу сознания. Литература вполне способна противостоять уже добравшейся до неё ризоме. Важно, чтобы она не выпускала из поля зрения свою наивысшую цель. Сегодня писателю нельзя замыкаться в пределах собственной рукописи, библиотекарям и педагогам – довольствоваться поверхностным выбором книг, диктуемым рекламой, читателям – искать одних лишь только развлечений. Могучее древо нашей культуры – это древо жизни, и позволить спилить его до корневища – значит совершить преступление по отношению к настоящему и будущему.

3. Но дышат почва и судьба!
Литература и национальная идея

Тройственная общественная задача литературы – сохранение культурной памяти, осмысление дня сегодняшнего и моделирование будущего – актуализируется буквально с каждым днём. Русская литература остаётся основой для взаимопонимания и объединения усилий в направлении будущего, инструментом свободного, ненасильственного упорядочивания и развития общественных отношений. Сегодня ему противопоставлен более грубый и примитивный, нацеленный не на развитие самосознания личности, а на манипуляцию массовым и индивидуальным сознанием при помощи специальных информационных технологий.

Происходит агрессивная подмена и самой сущности литературы «Актуальное» искусство стремится спилить древо культуры до пня и уравнять в общественном значении истинную литературу – науку о человеке и жизни – с антилитературой, растлевающей человека, и с нелитературой – самодеятельными самовыражением. Инструмент созидания личности заменяется инструментом её искоренения. Есть ли у нас возможность противостоять этим угрожающим глобальным процессам, ставящим под вопрос само бытие человека как личности, творца, самосознающей сущности? Да, есть – и именно у русской литературы, объединяющей собой множество литератур национальных и образующей литературу российскую.

Русская литература уникальна в том смысле, что исторические особенности её формирования на фоне живой словесности породили феномен целостного эмоционального осмысления жизненных явлений. В то время как в западной культуре проходили процессы отделения науки от искусства и специализация наук о человеке и обществе, усложнялись коммуникации между ними, для каждой вырабатывалась своя система терминов, в России именно художественная литература объединила в себе конкретную проблематику насущного бытования человека со знанием социальным и общефилософским. Русская литература являет в себе всю смысловую вертикаль – от идеи человека до бытийной практики, и доносит это до читателя в самой доступной форме, не ограничивая круг знания узкими специалистами и не шифруя это знание при помощи терминологии.

Конференция, для которой подготовлена данная статья, проходит на благодатной земле Алтая. В самом её названии есть монгольский корень – алт, золото. Природное богатство края, осваиваемого русскими со второй половины XVII века, не могло не породить и необычайного художественного богатства, ведь человек не только обрабатывает землю, добывая свой хлеб насущный – он и осмысливает её, взращивая высшее значение своего бытия. И делает это через литературу.

Россия знает имена алтайских писателей XX века – самоучки Арсения Жилякова, Степана Исакова – певца революции на Алтае, Владимира Зазубрина – летописца гражданской войны, поэта, педагога и общественного деятеля Порфирия Казанского, поэтов Вильяма Озолина и Леонида Мерзликина, поэта и драматурга Марка Юдалевича и многих, многих других… В веке XXI здесь работают известные прозаики Анатолий Кирилин, Александр Пешков, Юлия Нифонтова, поэты Елена Безрукова, Сергей Клюшников, Валерий Котеленец, Валерий Тихонов, Сергей Филатов, Галина Колесникова, издатель и философ Виктор Буланичев…

Всероссийскими литературными праздниками стали Шукшинские дни в Сростках и фестиваль Роберта Рождественского в Косихе, на них собираются тысячи людей. О народных литературных праздниках нужно сказать особо. Ведь именно в творчестве Василия Шукшина наиболее отчётливо отобразилось, как «дышат почва и судьба». Его герои, современники, работают на земле, и, казалось бы, хлеба насущного им должно быть довольно, но нет – они не помещаются в быт, они взыскуют чего-то ещё, какой-то собственной истины, которую чувствуют в себе, но не могут пока реализовать…

Это глубоко русское ощущение жизни, трагическое и спасительное одновременно, ибо оно мучает, но и не даёт успокоиться зыбким благополучием, постоянно напоминая о душе, о высоком предназначении, о круге истин, выходящих за пределы материально-насущного. Не случайно имя Шукшина стало таким притягательным.

В центре патриотического воспитания молодёжи в селе Косиха, где родился советский поэт Роберт Рождественский, есть великолепная подборка песен на его стихи. На резком контрасте с современной демонстративно бездумной и часто прямо бессмысленной эстрадой эти песни, воодушевляющие, осмысливающие время, напоминают нам, что человек раскрывает свой потенциал только в большом деле, реализуя себя в общем – народном историческом порыве.

Две черты, так ярко выраженные в творчестве этих писателей, точно характеризуют русский народ, национальные особенности русской литературы. И к ним хотелось бы добавить ещё одну – для того, чтобы ответить на вопрос: сможет ли литература противостоять тотальной и тоталитарной социальной инженерии, позволит ли она оставить от могучего древа культуры ризому – пень со множеством случайных тонких побегов, под силу ли ей противостоять лавине расчеловечивания, обрушившейся на нас.

Третья русская черта, в полной мере отражённая литературой, – особая слитность с природой, ощущение двойственное – себя в пространстве и пространства как неотчуждаемой части личности. То самое чувство дыхания почвы, матери-земли. Не зря ведь в одном из славянских мифов говорится, что у человека два тела, разграниченные кожей – малое (внутри) и большое (снаружи). И едва ли скоропалительная урбанизация XX века способна искоренить в русском человеке ощущение простора и природных стихий как части целого, внутренне-внешнего космоса. А ведь это особенная жизнь – в особом природном темпоритме, в стихийной смене состояний… Жизнь, сложно постигаемая извне, но таинственно притягательная для культур, выросших на иных основаниях, на иной почве, или утративших этот опыт в эпоху индустриальной урбанизации.

Да, сегодня крестьянская культура бытия, гармонично и устойчиво вписанная в русский Космос, почти разрушена, многократно оболгана, образ жизни резко изменился, но благодатный опыт наш никуда не делся, он стал частью литературы, частью нашего культурного кода, и в благоприятных условиях способен развернуться в полную силу. Вот они, три основы русской жизни: её невместимость в сугубый быт, её природная естественность (а следовательно, и природная целесообразность), и потребность в максимально общем деле для наиболее полной реализации личных сил.

Мы не изобрели ничего нового: по сути, это очень краткий конспект русской художественно-философской мысли. Для чего он сейчас? Для того, чтобы сказать: наша литература уже сформулировала и явила нашу национальную идею, способную противостоять агрессии расчеловечивания. И эта идея притягательна для всего мира, потому что в центре её – человек: личность, укоренённая памятью и традициями в своей земле, ощущающая внешнее пространство своей жизни как неотъемлемую часть себя, личность, разворачивающая свой потенциал в общем совокупном усилии с Природой и Высшим основанием (Богом) обустраивать мир по законам добра и красоты, и принимающая на себя прямую ответственность за это обустройство. Утопия, скажете вы? Нет – стратегия.

Агрессии невозможно противостоять, не имея крепости, бастиона, собственного проекта бытия. И сейчас, когда пульс времени участился до горячечного, самое время понять, чего же хотим мы. Иначе будет просто поздно. Национальную идею нельзя фокусировать на прогрессе, технологиях, соревнованиях экономических, промышленных или военных. Она должна быть абсолютно самостоятельной, самодостаточной, обнимающей все стороны жизни и нацеленной на решение центрального вопроса – вопроса о человеке. Кто мы, зачем мы здесь, на этой земле, в этой истории? Что передавать дальше, будущим поколениям, новым звеньям в цепи жизни? И ведь важно, чтобы было кому передать.

Проект человека-потребителя потерпел сокрушительный крах: оказалось, он породил загрязнителя и уничтожителя природы, беспощадного агрессора (надо же отвоёвывать ресурсы для потребления!) по отношению к внешнему миру и к себе подобным. Агрессия всё нарастает, и уже более чем очевидно, что проект потребления ведёт к «полной гибели всерьёз» всех, ибо начинает прямо противоречить законам природы, психики, жизнеспособного человеческого сообщества.

Мы видим, как обостряются проблемы экологические, как нарастают технологические сбои, как совсем молодые люди в самом начале пути выбирают не жизнь, а смерть – и не только для себя, но и для тех, кого считают виновными или просто оказываются рядом. От этих проблем нельзя спрятаться. Их нельзя утопить в новостном потоке. Их всё равно придётся решать. И чем раньше, тем меньше будет страданий и жертв.

Все «чёрные» мифы о вопиющей бессмысленности русской жизни, вечном русском рабстве и патологической лени – это инструменты идеологической войны, и они постоянно настороже только потому, что русская идея человека уже сформулирована, отточена, утверждена в системе доказательств – как прямых, так и по принципу от противного – в великой русской литературе, которая набрала свой золотой (в XIX веке), серебряный (в начале XX века), стальной (советский) опыт и глубинно продолжается сегодня.

Русская идея человека – со-творца Природы и со-трудника Бога – произрастает из культуры крестьянской, то есть от самой почвы, земли, питающей нас хлебом, и обладает колоссальным потенциалом подлинной внутренней свободы. Но она же требует и внутренней организации, высокой культуры и мощной современной литературы, ведущей разговор по душам с каждым собеседником, реальным и потенциальным. Эта идея человека понятна и привлекательна и в мировом масштабе, потому что её основа есть в матрице каждой культуры. По горизонтали бытия она может обеспечить взаимопонимание национальных культур, а по вертикали – определить формат культуры промышленной, научной, философской, и согласовать, соразмерить с идеей человека все стороны жизни.

Антиподом идеи человека сегодня является трансгуманизм, черты которого туманны, но детали, проявляющиеся в разных аспектах деятельности, угрожающи. Трансгуманизм отталкивается от того, что идея человека себя исчерпала – он несовершенен, хрупок, смертен и, видимо, в конечном представлении просто ничтожен и жалок. Его нужно совершенствовать при помощи технологий или заменять вообще, а в последнее время даже использовать как склад запчастей для более состоятельных, но менее здоровых… Но такое возможно, только если исключить Божий замысел о человеке, о его месте в Универсуме, в Природе, на земле. Это прямой путь к самоуничтожению..

Что нужно современной литературе, чтобы донести идею человека до каждого человека? Во-первых, следует понимать, что деятельность писателя сегодня намного шире, чем работа над произведениями – сами произведения являются лишь кратким художественным конспектом нравственного поиска. Нужно широкое пространство прямого диалога с читателем, личного общения – площадки не для литературных тусовок, где свои почитывают для своих, как происходит сплошь и рядом, а для глубоких разговоров о жизни и её смыслах. Это библиотеки, учебные заведения, учреждения культуры, предприятия, армейские подразделения…

Во-вторых, нужны целевые программы книгоиздания – в том числе лучших произведений, адресных произведений – детям, подросткам, молодёжи. Им сегодня труднее всего, они дезориентированы, но у них и больше молодой воли к жизни, и она не должна становиться волей к смерти. Нужно признание писательства профессией, а литературы – государственным делом, и об этом мы говорим постоянно. Но пока этого нет, нужно объединять все заинтересованные здоровые силы, всё, что служит строительству личности, а не её развращению и растлению.

Земля и Слово – две важнейшие координаты этой деятельности. Взращивание хлеба материального и хлеба духовного – общий труд созидания человека. Это его согревают своим дыханием почва, мать-земля, и судьба, за выполнение предначертаний которой мы в конечном итоге оказываемся ответственны сами. Вызов, брошенный человеку, глобален – ответ должен быть соразмерным. Национальная идея, выстраданная русской литературой и пронесённая через испытания XX века, должна быть реализована в веке XXI, иначе она будет подменена, вытеснена, уничтожена идеей трансгуманоидов – существ без земли, без памяти, без Бога и смысла бытия, то есть – без будущего.

2018 г.

Глобальный шанс

При всех сомнениях в востребованности современной литературы вообще, при постоянных сетованиях на то, что «никто ничего не читает», литературное движение в России сегодня переживает очевидный подъём и даже, можно сказать, расцвет.

Достаточно оценить количество литературных акций, проходящих в стране – праздников, фестивалей, конкурсов, Совещаний молодых авторов, – чтобы убедиться в этом. Многие из этих масштабных акций проводятся далеко не первый год и уже стали традиционными. Издаются – в сложных экономических условиях, но тем не менее, – «толстые» литературные журналы, причём всё более активно – в регионах. Возродились старые, традиционные литературные объединения и появляются новые – при библиотеках, школах, вузах… Литературное движение охватывает все возрасты – от школьников до ветеранов.

Чем же объяснить видимое противоречие между общепринятой оценкой литературы и реальным положением дел, и есть ли оно вообще, это противоречие? Неужели и вправду сегодня пишут и читают только сами себя или «своих»?

Если посмотреть на литературную ситуацию 2010-х пристрастно-внимательно, можно увидеть много интересного – как обнадёживающего, так и тревожного, да и само видение и понимание происходящих в литературе процессов помогает предугадать определённые общественные тенденции. Ведь литература – одна из основных форм общественной рефлексии, и подспудно зреющие в ней смыслы, как правило, через какое-то время можно обнаружить уже и в реальности жизни.

Первое, буквально очевидное, что мы можем отметить, – это существенное, всё увеличивающееся расхождение между тем, что сегодня рекламируется (пропагандируется), официально премируется и считается «современной литературой», – и тем, что оказывается действительно востребовано или даже (рискнём предположить по результатам довольно широкого общения) подспудно желаемо читателями.

То есть налицо разделение литературы на официально признанную (для различных слоёв общества разную: кому попроще – рыночную, а интеллектуалам, естественно, – идеологическую) и стихийную – издаваемую на случайные гранты, на редкую спонсорскую помощь, в исключительных случаях для отдельных регионов – по программе поддержки местных авторов. «Стихийная» литература вовсе не является «самозванкой»: она обретает статус более чем реальной через «толстые» литературные журналы в столицах и регионах страны.

Это разделение отчасти напоминает происходившее в позднесоветский период, когда внимание и интерес читателей были сосредоточены на тонко навязываемом «самиздате» и «тамиздате», а из поля зрения постепенно уходили и классики, и современники. Только тут ситуация обратная – от навязываемого рыночно-идеологического читатель по собственному желанию уходит к тому, что ему видится не просто интересным, но жизненно необходимым.

Подобное разделение точно указывает на то, что в нашей общественной жизни есть очевидное противоречие, всё увеличивающийся зазор между желаемым и насаждаемым, предполагаемым в идеале и реальным. При этом рыночно-идеологическая литература сама себя неизбежно загоняет в тупик: рыночная – в макулатуру, идеологическая – в филологическую резервацию, где принято хорошим тоном рассматривать и оценивать формы, приёмы, изыски стиля – и ненавязчиво уходить от оценки нравственно-эстетического основания произведения.

К концу 2010-х эта тенденция уже подходит к своему логическому финалу: несмотря на все усилия рекламы и идеологии то, что оказывается в своеобразной культурной резервации, там в конце концов и остаётся, а жизнь, в том числе литературная, идёт дальше. Хотя, конечно, печальные издержки тут неизбежны: во-первых, дезориентация читателей, и во-вторых, – что гораздо неприятнее, – частичный уход литературы из поля обсуждения общественных проблем.

Вторая из очевидных тенденций современного литературного процесса – массовость литературного процесса, большая доля литературной самодеятельности в нём. И в основе этой тенденции тоже лежит противоречие – между потребностью значительной части общества в жизненных нравственных ориентирах, в активном осмыслении своего бытия, в том числе и общественного (а это всё даёт именно литература), – и отсутствием наиболее глубоких и талантливых литературных выразителей идеи частного или общественного бытия человека.

Причём отсутствие это кажущееся, абсолютно мнимое. Писатели есть – нет пока ещё полноценной литературной среды, охватывающей всё пространство страны, среды, в которой возможно построение своеобразной писательской иерархии, выделение «первого», «второго» и пр. эшелонов. Попытки выстроить иерархию предпринимались в последнее время множество раз, за дело брались как отдельные поэты (в Екатеринбурге, например, свой вариант предложил Юрий Казарин), так и организации: на уровне Союза писателей России (на сайте «Российский писатель») вопрос попытались решить максимально масштабно.

Все эти попытки потерпели крах, поскольку процесс «кристаллизации» литературной среды пока ещё только идёт – и идёт весьма активно, через литературные журналы, фестивали и конкурсы различного уровня. И для того, чтобы подлинная иерархия в современной литературе, наконец, выстроилась, нужен диалог в двух направлениях: писателей между собой и писателей с читателями.

Подобный диалог начал выстраиваться уже давно, постепенно-поступательно, с самого момента разрушения СССР и утраты литературных связей между регионами. Сегодня практически каждая область России стремится стать (и становится) литературным центром, реализует масштабные проекты открытого характера, в которых может принять участие любой пишущий из России, ближнего или дальнего зарубежья.

Мы видим, что на месте централизованной, иерархичной советской литературной системы в течение полутора-двух десятилетий выстроилась система сетевая, призванная восстановить и укрепить разрушенные когда-то связи. И золотыми звеньями этой сети стали литературные праздники, посвящённые русским классикам. В частности, Шукшинские дни и Рождественские чтения на Алтае, Гончаровский праздник в Ульяновске, Аксаковский фестиваль в Оренбурге, Астафьевские чтения в Перми, Цветаевские – в Елабуге…

Примеров можно привести великое множество, но особо хочется отметить, что в Центральной России традиция эта не прерывалась даже в самые трудные для культуры годы, а Сибирь сегодня поднимается «на именах», в том числе и поэтов современных, недавно ушедших из жизни: так, например, в Сургуте с 2017 года проходят Сухановские чтения, а в старинном сибирском городе Тара Омской области – чтения имени Леонида Чашечникова, в Ленинске-Кузнецком – фестиваль, посвящённый Алексею Бельмасову… Список можно продолжать, и замечательно, что в нём в ряд с именами классиков встают и наши современники.

Активное осмысление своего бытия, стремление создать жизнеспособные смыслы для настоящего и будущего неизбежно приведут к воссозданию литературной иерархии, где выразители современного русского национального сознания займут подобающее им достойное место. Культура, литература изначально иерархична, и эта иерархия – не указание типа «всяк сверчок знай свой шесток», а ступеньки возможного роста, необходимого восхождения к вершинам духа.

А как же литературная самодеятельность? При том, что сегодня это буквально лавина плохо изданных, в подавляющем большинстве безграмотных книг с кричаще яркими или нарочито скромными обложками, обилие пишущих показывает, сколь велика потребность в целостном поэтическом осмыслении жизни. Не найдя этого желаемого поэтического, будучи отлучённым от современного литературного пространства, наиболее активный потенциальный читатель волей-неволей становится плохим писателем – писателем для самого себя.

Но почему же, спросите вы, такой читатель-писатель не ищет необходимые ему смыслы в современной литературе, а сразу берётся за перо? Ответ очень простой: нет системы литературных ориентиров, официальная критика большей частью либеральна – то есть обслуживает рыночно-идеологическую литературу, не нужную читателю, другой критики мало – и она почти недоступна. А ведь читатель интуитивно по-прежнему ориентирован на литературную иерархию, на авторитет, в том числе и критиков… Что же ему остаётся?

Издержки этого явления довольно велики: девальвируется само понятие писательской профессии, падает ценность книги… Но тут, увы, ничего не поделаешь. Только литературная иерархия вернёт самодеятельность на тот уровень, где она будет не просто уместна, но и необходима. Ведь это по-хорошему пристрастные собеседники, возможные пропагандисты хорошей книги, настоящей литературы… И именно их сегодня катастрофически не хватает.

Вообще для русской культуры характерно в переломные моменты наращивать массовое литературное творчество – это один из принципов самосохранения русского человека, для которого в любой деятельности прежде всего важен смысл, максимально высокий, оправдывающий и труд, и само существование личности. Без этого смысла все затраченные усилия безрезультатны. А литература как раз и занимается созиданием, восстановлением, обновлением смыслов.

Поток «самодеятельности» с его неизбежными издержками войдёт в нужное русло только тогда, когда выстроится литературная иерархия, а пока грани между писательством как профессией и писательством как странным хобби так и будут стираться, и далеко не всякая книга будет обретать культурную ценность.

Вернёмся к финальному тезису предыдущего абзаца – о литературной деятельности как о созидании смыслов. Здесь мы можем наблюдать ещё одну актуальную тенденцию, теперь уже внутри современной литературы. Но прежде чем её назвать, сформулировать, поглубже заглянем в саму суть, смысл литературной деятельности.

Поскольку мы говорим о живой, спонтанной, зачастую противоречивой деятельности, для принципиального понимания происходящего нам поневоле придётся увеличивать масштаб и несколько схематизировать картину – иначе есть серьёзный риск за обсуждением частностей потерять главное, за деревьями не увидеть леса.

Итак, в литературе всегда присутствуют три взаимосвязанных процесса: порождение и утверждение смыслов, их эксплуатация – и их разрушение. И существует определённая мера, пропорция того, другого и третьего. Собственно, одна литературная эпоха от другой и отличается преобладанием того или иного процесса, доминированием его над остальными.

Периоды активного смыслопорождения всегда связаны с духовным подъёмом общества, поиском выходов из социокультурных кризисов, строительством новых общественных отношений. Периоды эксплуатации уже имеющихся смыслов обычно предшествуют упадку общественной жизни, так называемому «застою». И, наконец, безоглядное разрушение смыслов безусловно совпадает с периодами социокультурных катастроф.

Процессы активного смыслоразрушения в русской культуре и литературе начались ещё с конца 1980-х, но поскольку они были инициированы практически извне, потребовалось достаточно много времени, чтобы они внедрились в ценностно-смысловое ядро здоровой культуры, и развернулась вакханалия разрушения уже в 2000-х.

Занимался этим преимущественно так называемый постмодернизм, зачастую принимавший в провинции облик антикультуры или вообще полностью утрачивавший культуру. Новизна приёмов в литературе этого направления, безоглядная лёгкость заимствования, цитирования, высмеивания и разрушения цитат, полная нравственная безответственность (а точнее, прямая безнравственность) – лёгкость сиюминутного бытия – привлекли внимание и увлекли за собой молодёжь целого поколения.

Пожалуй, манифестом этого явления можно посчитать нашумевшее стихотворение поэта, активно внедрявшего постмодернизм на Урале, Виталия Кальпиди – «В раю отдыхают от Бога». Для понимания смысла достаточно уже самого названия, но всё-таки процитируем: «Вчера я подумал немного // и к мысли простейшей пришёл: // в раю отдыхают от Бога, // поэтому там хорошо. // От веры в Него отдыхают, // от зелени жизни земной, // где ангелы, как вертухаи, // всё время стоят за спиной. // От ярости Бога, от страха, // от света божественной тьмы…»

Логика процессов разрушения была абсолютно чёткой: сначала разрушались идеологемы советского периода – вместе с литературой, в которой они формулировались, затем подошла очередь русской классики (вспомним разнузданные кампании по очернению святых для культуры имён!), а потом вакханалия должна была продолжиться уже на развалинах базовых смыслов культуры.

Одновременно рыночно-идеологическая литература, которая оставалась гонорарной, внедряла свои критерии литературы-нелитературы. В здоровой обстановке они выглядели бы смешно, как, например, постулат о том, что профессиональным писателем и писателем вообще может называться только тот, чей литературный труд оплачивается гонорарами, а успешной книгой только та, которая многократно окупает затраты на производство тиража. Или откровенно уродливо – как, например, заказная русофобия. Но в невнятице затянувшегося переходного периода сходило с рук и это.

Литературные таланты стали буквально назначать, (что, впрочем, с развитием уже происходит во всём мире и практически во всех областях искусства), чтобы, не дай бог, не появилось нечто непредсказуемое в такой стратегической сфере, как литература. Когда в 2015 году Нобелевскую премию по литературе получила Светлана Алексиевич – журналист, публицист, но никак не создатель литературно-художественных произведений, масштабы рыночно-идеологической диктатуры в искусстве стали более чем очевидны подавляющему большинству читателей.

Но два в общем-то неслабых и прямо опасных разрушительных процесса – постмодернистская вакханалия и произвол идеологии рынка – столкнулись с тем, что составляет самую суть русской литературы и литературы вообще, и в конце 2010-х мы можем воочию увидеть, что внутри самой литературы всё очень сложно, но далеко не так безнадёжно, как кажется.

И если попробовать сформулировать третью, основную тенденцию современного литературного процесса в России, то она может выглядеть следующим образом: традиционная русская литература активизирует поиски смысла, наращивает силу, и эта деятельность выходит на первый план.

Сегодня она уже настолько очевидна, что даже на волшебную лёгкость и безответственность постмодернистской игры «купить» читающую публику становится всё труднее. Постмодернизм (или то почти бытовое безобразие, что у нас обозначается данным термином) начинает активно приспосабливаться, понимая, что время его проходит.

Он пытается представить себя своеобразной традицией, берущей начало ещё в революционных бурях века ХХ, самозвано объявляется наследником литературных диссидентов 1960–1980-х годов, и вроде бы как получается, что он – это традиция, а всё остальное так себе. Он может предъявить себя как литературную школу, не имея ни малейших на то оснований, кроме эпатажных манифестов (как это произошло с «Уральской поэтической школой»), создавать «поэтические кластеры» и обещать «ускоренное развитие региональных литератур», но время его по большому счёту прошло. Функция разрушения в культуре всегда локальна – за исключением тех трагических периодов, когда речь идёт о разрушении самой культуры.

Рынок так или иначе тоже вынужден считаться с реальностью растущей силы литературной традиции, и хотя попытки «назначать классиков», конечно, не прекратятся, они уже не будут столь болезненны для читателя, ощущающего литературный голод по-настоящему.

Однако и здесь нельзя не сказать об издержках, возникших в сложной социокультурной ситуации – издержках, которые необходимо так или иначе компенсировать. Это, конечно, утрата связи между читателем и писателем, слабость связующего звена – традиционной критики, приглашающей читателя в собеседники по поводу хороших книг. Это соблазны постмодернистской лёгкости (читай: безответственности) и рыночного успеха, остающиеся актуальными для молодого поколения литераторов. Это недостроенность литературной иерархии, размывание критериев оценки произведений и многое другое.

С другой стороны, в обществе созрела такая тоска по хорошей литературе, такая жажда произведений, дающих достойные ответы на жизненно важные вопросы, что читатель и писатель не могут не встретиться в откровенной беседе о современной русской жизни, о её настоящем и будущем. Здесь, конечно, очень важна роль государства как системы управления народной жизнью – будет ли оно благоприятствовать этой встрече или препятствовать ей, но ситуация такова, что государственная поддержка литературы сегодня может дать многократный эффект для развития страны,

Мы все заворожены технологиями, меняющими жизнь, но наше духовное существование имеет иные основания, и пока личность, человек является ценностью, – эти основания остаются определяющими. Другое дело, что в последние десятилетия сама ценность человека постепенно ставится под вопрос, теряет свой безусловный статус. Но это та самая ситуация, когда мы очень сильно рискуем стать в Природе ненужным, лишним элементом, не несущим в себе никакого смысла и потому подлежащим уничтожению – деградации и вымиранию. Литература – наш глобальный шанс остаться людьми.

2018 г.

Духовно-нравственные смыслы в произведениях уральских классиков и современников

Те вопросы духовно-нравственного плана, которые остро встали перед нами сегодня, решали и наши предшественники, наши великие земляки. Обратившись к их опыту, можно увидеть, насколько полно и глубоко осмысливали они свою собственную современность, насколько их выводы и решения понятны и близки нам – и парадоксально, конечно, то, что проблематика второй половины XIX века столь созвучна проблематике века нынешнего.

Наш земляк Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк в отечественную литературу вошёл как певец горнозаводского Урала, но необычайно широко отразил в своих знаменитых социальных романах народную жизнь России в тот исторический период, когда страна находилась в процессе колоссальных изменений. Эти изменения нёс с собой нарождающийся в стране капитализм, социально-экономический строй, генетически чуждый общинной психологии традиционного русского крестьянского уклада, основы русской жизни, культуры и всей нашей системы ценностей.

Мамин-Сибиряк ушёл из жизни в 1912 году, вскоре после своего 60-летнего юбилея. А в 1917 году в России произошёл великий перелом, давший человечеству пример и опыт построения первого в мире общества социальной справедливости. Многие русские философы говорят, о том, что революция была реакцией глубинной жизни России на те изменения, которые нёс с собой новый общественный уклад.

Исторические оценки этой социальной трансформации разнятся сегодня до диаметрально противоположных. Для одних Советский Союз навсегда останется «совком», символом деспотии и убожества, для других – первым в мире социалистическим государством, провозгласившим приоритет социальной справедливости.

Само общество социальной справедливости было разрушено в 1991–1993 годах, и в информационном поле прочно укоренился миф о том, что разрушилось оно само по себе, совершенно закономерно, а вовсе не злонамерением противостоящих сил. Но обобщающую оценку произошедшего высказал Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин, назвавший крушение СССР «крупнейшей геополитической катастрофой». И Россия вернулась в капитализм.

Мамин-Сибиряк буквально с первого романа «Горное гнездо» показывал в своих произведениях, как новый для России середины – конца ХХ века социальный строй безжалостно ломает не только традиционный уклад жизни народа – он испытывает каждого человека на излом либо властью и богатством, либо бесправием и нищетой, взламывает его изнутри, высвобождает тёмные инстинкты и взращивает их – а в конечном итоге гасит волю к жизни, творчеству, мечте… Сегодня мы воочию видим, к чему капитализм приводит в финале: к целому набору программ самоуничтожения человечества.

Мамин-Сибиряк писал свои произведения с глубочайшим состраданием к человеку. На его памятнике высечены известные нам слова: «Жить тысячью жизней, страдать и радоваться тысячью сердец – вот где настоящая жизнь и настоящее счастье». Но писатель не был в полной мере признан современниками – конечно, ведь многих завораживала технологическая мощь новой эпохи, ими владели мечты о светлом машинном будущем человечества, как сейчас нас завораживает мощь цифровых технологий, «умная» техника, «умные» дома и города…

А Мамина-Сибиряка заботил прежде всего человек, и уральский классик с горечью писал другу: «…Я подарил им целый край с людьми, природой и всеми богатствами, а они даже не смотрят на мой подарок». Но не желание славы вело его через тернии писательского труда, через бедность и лишения, а высокая мысль о человеке, о богатстве жизни, о могуществе природы…

И вот теперь уже мы становимся свидетелями того, как, проведя человечество в ХХ веке через две мировые и множество локальных войн, истощив ресурсы и отравив природу, оставляя после себя горы ядовитого мусора, капитализм на последнем издыхании, как тяжело раненный зверь, становится ещё более опасен, беспощаден к человеку, вплоть до отрицания самой человеческой сущности, до проектов сращивания человека с машиной, до идей истребления большей части человечества эпидемиями, войнами и голодом, потому что природные ресурсы не бесконечны, и значит, нужно убирать конкурентов любыми способами. А ведь по расчётам ряда русских учёных, наша планета при разумном использовании ресурсов может прокормить не 8, а 80 миллиардов человек.

В опасной близости «красной черты», за которой самоуничтожение становится необратимым, духовно-нравственный поиск обретает особую значимость. Когда вокруг рушится привычная жизнь, точка опоры должна быть внутри человека, в его душе. В понимании и принятии нравственного закона как основы жизни. Но есть ли она сейчас, эта точка опоры? Достаточно ли она прочна, выдержит ли агрессивное давление извне? И какие ценностные основания могут стать для нас фундаментом будущего?

Если Советский Союз возник как реакция на бесчеловечность капиталистического мироустройства, как единственная возможность выжить, выйдя из звериных законов капитализма в уравнительный, но гораздо более человечный социализм, то что мы можем возмечтать о будущем и что сделать сейчас, видя скорую неминуемую гибель этой хищной и самоубийственной системы мироустройства?

Даже за те 35 лет, которые капитализм господствует в России, мы все увидели, насколько сильно он извращает своей властью человеческую сущность – сначала безграничным потреблением и развратом, потом ужасом неминуемой смерти от новоявленной чумы, а теперь – ещё и атмосферой тотальной лжи, ненависти и агрессии, выплеснувшейся на нас.

Примет ли Россия античеловеческие проекты будущего как данность, или мы будем уповать на победу духовной человеческой природы, отдавая себе отчёт, что путь к этой победе страшно долог и требует от нас бесконечного мужества, терпения и жертвы? Никто не может дать точный ответ, ибо будущее не предопределено, и если мы до сих пор существуем – то вовсе не потому, что кто-то что-то решает за человека. Есть такой популярный интернет-мем: «Наши не придут, потому что наши – это мы». И у нас есть литература – наша русская наука о жизни.

Литература – та сфера деятельности, где созидаются смыслы, где духовный опыт не просто обретается: он накапливается и набирает силу, начинает проявлять себя не только на страницах книг, но и в создании культурного пространства, в трансляции и пропаганде жизнесберегающих, жизнестроительных ценностей, а в идеале формирует пространство общественного диалога, согласующего множество воль и преобразующего их в единую волю народа к жизни, труду и счастью.

И здесь хочется обратиться к судьбе ещё одного уральского классика, Павла Петровича Бажова. Он вошёл в историю как человек, в одиночку создавший мифологию всего горнозаводского Урала, настолько органичную и естественную, что сейчас даже мысли не возникает о том, что сказы – это авторские произведения. А писать их Павел Петрович начал в тяжелейшие годы своей жизни, когда его дважды по доносам исключали из партии, отлучали от литературы, лишали возможности публиковаться…

Именно тогда писатель сделал свой нравственный выбор: пусть имя его останется неизвестным, но он будет писать для народа. Потом литературоведы назовут его фольклористом, разыщут прообраз дедушки Слышко, примут авторскую мифологию за народную – но разве это важно? Акт самоотречения во имя высшей цели – не только подвиг создания сказов, но и впоследствии многолетняя работа Павла Петровича на посту руководителя Свердловской писательской организации, помощь многим и многим людям в сложных жизненных ситуациях – всё это вместе и есть служение литературе, а через неё (самое главное!) – человеку.

Но как объяснить это литераторам эпохи потребления, для которых высшей целью провозглашено самовыражение, и с каждым своим чувством, самым беспомощным или даже самым тёмным и недостойным, порой просто гадким, они носятся, предъявляя его как селфи своей души и высшую в этом мире ценность, на которую никто не смеет покуситься?

Вот здесь, в этой точке отсчёта, сходятся лицом к лицу классики и современники, сталкиваются литература и антилитература, здесь сегодня разгорается спор о человеке, утверждение его губительных или спасительных жизненных ценностей. «Разделяй и властвуй» – мы ведь знаем, чей это принцип, и потому настоящая литература как форма служения человеку и обществу начинается не с утверждения собственного «Я», а с самоотречения во имя слова, во имя общего дела.

Одинокий литературный труд обретает статус общего дела только тогда, когда писатель «живёт тысячью жизней, страдает и радуется тысячью сердец», как точно сказал Мамин-Сибиряк. Давайте оглянемся на нашу с вами работу, потому что сегодня мы стоим на пороге ещё не созданного, ничем не предопределённого будущего – нет, впрочем, уже предопределённого в той его части, которую составляет каждый из нас, в это будущее входящий.

Жить тысячью жизней, служить своему народу даже оставаясь безымянным, защищать своей кровью его свободу – вот что завещали нам наши великие предшественники, наши классики, нам – современникам гибели капитализма и зарождения новой эпохи, которая будет гораздо шире любого из названий, в спешке подбираемых ей пропагандистами. Мы не знаем, какой будет эта эпоха, но мы знаем, что каждый из нас должен привнести в неё лучшее – всё богатство своего сердца.

Исторические события складываются трагическим образом, и порой не остаётся даже выбора «жизнь или смерть», но ведь всегда остаётся выбор – потерять человеческий облик или остаться человеком до последнего мгновения и даже гибелью своей утверждать жизнь. А ведь именно это позволило народу России в целом пройти немыслимые испытания, и выйти к мечте, и, покинув свою земную колыбель, открыть для человечества космос…

Вот он, драгоценный человеческий опыт бытия, пропущенный через сердце писателя, явленный в судьбах героев, внушающий нам надежду, что, только оставаясь нравственными, мы принесём нравственность в себе и в своих произведениях в новую эпоху.

Нельзя не вспомнить здесь современный роман «Заполье», недавно ушедшего от нас Петра Николаевича Краснова (Оренбург) – трудный роман об истории национального предательства и поражения, о тех трагических событиях, в которых быть человеком принимающим на себя долг служения обществу означало быть нищим, неудачником, «лузером»… Подобные исторические коллизии масштабны, они зачастую гораздо дольше жизни отдельного человека, и нести этот выбор должно через самые неблагоприятные обстоятельства до конца жизни – но достанет ли сил?..

В нынешней ситуации глобальной и тотальной агрессии – от культурной (а по сути – антикультурной) до военной, сегодня, когда даже наше право на существование (не говоря уже о праве на национальную культуру и национальные ценности) прямо отвергается Западом, даже появилось такое стыдливое понятие, псевдоизящный эвфемизм: «культура отмены». Но давайте говорить прямо: если отменяется культура целого государства – это не культура отмены, это отмена культуры.

Битва идёт не только на Украине – она идёт прежде всего внутри страны, противоречия обострились смертельно, и по сути та же самая сила, что накачивает сегодня оружием Украину, но олицетворённая внутри России прозападными силами, противостоит нам в смыслотворении, является противоположным полюсом в ценностных основаниях жизни.

И по всем линиям нашего противостояния нам, чтобы быть, необходимо:

– вместо унификации и механизации мира, человека и отношений между ними принять за основу гармонию многоцветного разнообразия жизни, включающего в себя мир не только человеческий, но вообще – живой;

– вместо прогресса как линейного развития, которое всегда рано или поздно упирается в свой предел, а затем начинает убивать, перейти в циклическое вечное бытие, восходящее от материального к духовному – каждый раз на новом уровне понимания;

– вместо множества равноправных смыслов, случайно связанных между собой в плоскости материального бытия, выстроить и укрепить ценностно-смысловую иерархию, в которой есть понимание низкого высокого и высочайшего смысла бытия,

– вместо непомерного разрастания эгоизма провозгласить и создать возможность для роста личного только через причастность к общему;

– вместо владения обозначить целью служение, и тогда не накопительство и агрессия, а творчество и взаимопонимание станут основой со-бытия;

– вместо тотального потребления или сменяющего его тотального же аскетизма (вплоть до самоуничтожения) – создать гармонию труда (излучения энергии) и потребления (её поглощения), – вместо всеобъемлющего господства агрессивного интеллекта – а теперь ещё и искусственного, – выстроить гармонию сердца и разума как основу доверия и миролюбия.

Это базовые ценности грядущей эпохи, и человечество или неизбежно придёт к ним или погибнет, поскольку технологическое развитие подвело нас к рубежу перемен радикального характера. И если начинать грядущее сейчас – в литературе, в общении с читателями, в жизни – оно наступит быстрее и с меньшим количеством жертв. Вся настоящая литература – об этом, а значит – о будущем, в котором главное место должен занимать человек нравственный.

Специальная военная операция на Украине не только всколыхнула надежду вывести Россию и братские народы из глобального проекта самоуничтожения человечества. Она ещё и показала нам, словно в зеркале, какими мы вышли из эпохи потребления в эпоху тотального кризиса – беспомощными, избалованными комфортом, потерявшими опору внутри себя, и «похмелье» вчерашнего «праздника жизни» уже очень горько.

Но Урал и Сибирь – это земля, где сошлись «краеугольные камни» жизнеустроительства: это тяжёлый заводской труд, постоянное чувство близости могучих космических стихий (наша землячка Римма Дышаленкова справедливо называла именно труд землепашца, шахтёра и металлурга космическим), воля как устремление человека к счастью, умение жить в мире с соседями (а ведь об Урале издавна говорили, что это «котёл народов»). И у нас есть исторический образ опорного края державы.

Что нам может быть в помощь, чтобы Россия реализовала мечту о нравственном человеке как национальную идею?

Первое и главное – чтобы человек стал опорой самому себе, в его сознании должен быть внеположный источник, порождающий смысл развития, его идеал. Этот Источник – Бог. Наша православная вера и тесное сотрудничество с Русской Православной церковью помогут не сбиться в ориентирах, не потерять ощущение высшего смысла происходящего, обратить испытания на благо укрепления растущего духа.

В духовной битве за будущее очень многое решается не директивно и централизованно, но зависит буквально от каждого. Сегодня как никогда важно внимание организации к каждому писателю, а писателя – к каждому человеку рядом, и эта «горизонтальная» работа поддерживает, собирает силы, ведёт в одном направлении – к тому будущему, которого хотим и достойны мы.

Да, конечно, управленческая вертикаль в организации важна, но писатели не должны, не имеют права сегодня растрачиваться на борьбу за власть, втягиваться в групповщину, в азарт реализации личных амбиций за счёт других или за счёт общего дела.

Особого внимания требуют молодые писатели. Восемь лет назад Совет молодых литераторов Союза писателей России собрал вокруг себя активную, инициативную патриотическую молодёжь, запустил процесс собирания молодых литературных сил. И их нужно не просто принимать в организации на местах – прежде всего нужно поддерживать. Трагизм происходящих вокруг событий для них – сильный шок после «спокойного» времени под лозунгом «Бери от жизни всё». Они не приняли этот лживый лозунг на веру, но переход от вроде бы благополучия в ситуацию остро кризисную произошёл очень быстро и резко, и сегодня, когда важно каждое талантливое слово, отеческая забота о молодых сбережёт силы для общей победы.

В творческой работе на первый план выходят два приоритета – художественная ценность и нравственная выстроенность каждого произведения – мы знаем, как быстро духовное нестроение превращается в духовный яд, и такими произведениями литература сегодня переполнена.

В общем и целом мы говорим о том, о чём и всегда – о человеке, о человечестве, о Боге, о настоящем и будущем, о любви и о том, что именно она движет солнце и светила. Но говорим мы об этом с умноженной силой и верой, одолевая морок событий. В этом и задача литературы – сохранять смысл существования человека и толковать его без искажения в любых исторических коллизиях.

Да, мы переживаем апокалиптический кризис, проникающий в глубину человеческой души, отравляющий её и вполне способный убить, но это и возможность отчётливо распознать пороки, освободиться от растлевающего влияния уходящей эпохи и выйти в эпоху новую.

Работы у нас немеряно, она сложна, но и благодатна бесконечно, ибо из верующих, мыслящих, сочувствующих людей невозможно создать ни киборгов, ни цифровых зомби, ни коллективных самоубийц. Оно будет, это будущее, и оно будет ровно таким, каким мы его выстроим внутри человека – внутри самого себя, нашего собеседника, читателя и соратника.

2022 г.

Культура высокого напряжения

Тема «человек в поисках смысла» не только необычайно актуальна, но и совершенно необъятна. Я хочу предложить культурологический ракурс вопроса, возможно, несколько отойдя при этом от конкретики произведений и героев. Культурологическое осмысление – это своеобразная модель, схема, но она даёт магистральное видение проблемы и принципиальную четкость возможных практических решений.

Современное толкование понятия смысл необычайно широко: это и внутреннее содержание, и внеположная сущность вещи, и конечная ценность, и идея. Смысл может быть всеобщим и индивидуальным, абстрактным и конкретным, высоким и низким. И от того, какое содержание мы вкладываем в понятие смысл, зависит, где, как его искать и как понять, является ли искомым найденное. Смысл человеку необходим – и в каждом отдельном действии, и в жизни вообще. Утрата смысла тождественна утрате самого существования.

Если посмотреть на смысл как на связь отдельного человека с окружающими его вещами и с миром как целым, соединение «я» с «мы», многое увидится совершенно по-другому. Смысл – канал связи, по которому человек направляет свою жизненную энергию и получает ответ. Смысл – проводник, по которому течет ток нашей воли. Это корневая система, питающая тонкую травинку личного существования или могучее древо жизни рода, народа, человечества.

Обладая индивидуальным, выделенным из мира Природы самосознанием, человек обладает и свободой выбора – направить ли свою волю на со-бытие с породившим его и нуждающимся в нём Миром как целым (Универсумом), то есть соединить «я» с «мы» системой смыслов, согласовать своё бытие со всеобщим, – или утвердить в качестве приоритета эго, единичную частную жизнь, отгороженную от общего или паразитирующую на нём. И надо понимать, что как личность, так и народ, включенные в магистральный смысл всеобщего со-бытия, становятся со-причастны его вечности, а те, кто взращивает свою частность, довольно быстро выпадают в никуда. При этом паразитирующие на всеобщем имеют все шансы погибнуть вместе со своей жертвой.

Мы видим, что смысл является насущной необходимостью бытия, и с утратой его человек просто погибает, ибо его воля к жизни, не находя выход вовне, становится волей к смерти.

Художественную литературу в этом контексте можно назвать системой смысловых маяков, расставляемых в наиболее проблемных или прямо опасных точках жизненного пути. Литература освещает пространство жизни, она создаёт, опробует в действии (сюжете) и утверждает смыслы, актуальные для данной эпохи, данной культуры, данного поколения. Проще говоря, литература работает как мощный долгосрочный регулятор, противостоящий энтропии бытия.

Понимая это, идеология советского мобилизационного периода (начало 1930-х – 1950-е годы прошлого века), может быть, впервые в истории использовала спасительный потенциал литературы для воспитания, консолидации общества и моделирования образа будущего в жёстких условиях необходимости элементарного выживания. И сегодня мы видим, как этот инструмент сработал: великая индустриализация, великая Победа, выход в Космос…

Потребность в новых смыслах возникла уже в 1960-е, при переходе от мобилизационного режима к более-менее спокойному, мирному (хотя, нельзя не заметить, обманчиво мирному). Жажда эта постепенно нарастала, а ответа на нее не было. В том числе и в литературе. И в отсутствие позитивных общественных смыслов, в силу отрицания предшествующего периода истории страны (разоблачение «культа личности» и пр.) возобладали негативные, сделавшие возможным и даже неизбежным быстрый распад государства. А с начала 1990-х это мощное оружие было развернуто против нас.

И сегодня мы наблюдаем в литературе и в жизни трагическую неравную битву: с одной стороны, происходит настойчивое системное обессмысливание человека, а с другой – разрозненные поиски смысла, которые пока трудно назвать активными. Проблема заключается в том, что разрушение смыслов идет осознанно, целенаправленно, стратегически просчитанно, а созидание – спонтанно и единично. То есть поединок заведомо неравный, хотя поражение в этой битве для нас равно смерти.

Случайно ли современная русская литература отлучена от государственной поддержки, её общественный статус низведен до хобби, а профессия писателя отсутствует вообще? Нет, это закономерная часть процесса обессмысливания нашей жизни.

Случайно ли, несмотря на откровенное отторжение народом, в качестве замены подлинно национальной литературы раскручивается «обойма» имен и произведений, превращающих в абсурд и бессмыслицу нашу историю, литературное наследие, наше настоящее, наши нравственные культурные ценности? Нет, это инструмент обезволивания, обесточивания нашей жизни. И эта разрушительная деятельность, лишающая смысла наше бытие, несеёт в себе свой собственный совершенно внятный смысл.

Случайно ли отвергается традиция и насаждается креативность? Нет, потому что традиция – это концентрация наиболее жизнеспособных и энергоёмких смыслов, а креатив предполагает освобождённую от всех ограничений (в том числе и нравственных) деятельность (слово «творчество» становится здесь совершенно неуместным).

Надо понимать, что сильные стороны нашей культуры при определённых условиях очень опасно уязвимы, надо чувствовать, какие смыслы нам жизненно необходимы, надо искать и формулировать их, нести читателям не только через книги, но и в каждодневном непосредственном общении. В смысловой битве драгоценен каждый человек, каждая личность, все, что объединяет нас, удерживает в бытии и питает нашу волю к жизни.

По каким стратегическим линиям, кроме литературы, направлены главные удары обессмысливания? Это, конечно, русская история – и более всего её двадцатый век, который из истории невероятного напряжения народных сил и практически невозможных, но, тем не менее, реальных побед превратилась в историю бессмысленного бунта, бессмысленного братоубийства гражданской войны, бессмысленных репрессий… Не остановились, конечно же, и перед объявлением бессмысленности великой Победы («жили бы сейчас как на Западе…») – первые проблески смысла усматриваются разрушителями в идее индивидуализма и личного комфорта только в 1960-е. Но разве мы выжили как народ благодаря именно этому смыслу?!

Еще одно направление стратегического удара – ценностные основания культуры, нравственность как совокупный народный опыт, обеспечивающий долгосрочное существование и устойчивое развитие следующих поколений в конкретных исторических и географических условиях. Изменение отношения человека к человеку, человека к обществу, человека к природе, человека к высшей реальности – к Богу – везде происходит по принципу атомизации, отделения, отпадения от общего со-бытия, а значит, всё становится позволено, никаких границ нет.

Следующий момент – перенаправление вектора поиска смысла: литература и гуманитарные науки направляют силы преимущественно на изучение низких смыслов и прямой бессмыслицы. Это зона сумерек сознания, тления и угасания воли, жизненных сил, самой жизни. Ну и, наконец, активная подмена: плохо без смысла? Принимайте за основу наш. Не понравилось? Ну как хотите, тогда ваше существование бессмысленно, в том числе и для нас. Мы не виноваты – вы же сами выбрали…

Но почему мы пропускаем удар за ударом? Где ахиллесова пята нашей культуры, в какой момент наша сила превращается в роковую слабость?

Во-первых, русскому человеку в силу исторических и географических особенностей формирования национального характера свойствен поиск коллективного, всеобщего смысла – для всех. По этому проводу течет ток самого высокого напряжения, здесь можно реализовать максимум воли. На слабом «индивидуальном» токе, смысле «для себя» наша система просто не работает, и вполне может выгореть, если в этом режиме будет выдерживаться достаточно долго.

Во-вторых, по тем же причинам смысл должен быть максимально высоким – иными словами, русский человек живет в присутствии Бога, другое для него бессмысленно. И «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» вовсе не потому, что обманываться приятно, а потому, что мы принадлежим культуре высокого напряжения. Низкое для нас весьма чревато.

Но ведь очевидно, что целенаправленно разрушаются самые высокие – сакральные – смыслы, несущие в себе наибольшее количество жизненной энергии. Запрос на настоящее новаторство находится сегодня в сфере смысловой, в актуализации жизненно необходимых смыслов, которые нужно искать и формулировать, нести читателям не только через книги, но и в каждодневном непосредственном общении.

В смысловой битве драгоценен каждый человек, каждая личность, все, что объединяет нас, удерживает в бытии и питает нашу волю к жизни. И наша мастерская смысла – литература.

Что происходит в этой мастерской? Какие линии смыслового противостояния мы видим сегодня? Я приведу только один срез: литературу для подростков. В ней, с одной стороны, не знающее границ буйство фэнтези, где герои ищут не смысл, а приключения. Но с другой стороны – мощные романы и повести взросления, где герои выходят на магистральные смыслы нашей национальной культуры.

Роман взросления «Ржа» Андрея Юрича из Кемерово рассказывает о мальчиках, живущих на Севере. Алёша, Пашка и их «племя индейцев» в трагических столкновениях со взрослым миром понимают, что не могут защитить никого, даже себя, их идеальный мир рассыпается, племя разбегается, Пашка становится предателем, но Алёшка, пережив это предательство, – выстоит, один из всего племени, но выстоит. Автор даёт нам это понять уже вне сюжета, за текстом. Трагический конфликт идеального детского мира и реального взрослого приводит юного читателя к выводу, что свой идеал, свой инстинкт истины – абсолютная ценность. И нужно быть сильным, чтобы её отстоять.

Повесть взросления «Приключения Славки Щукина» красноярца Евгения Мамонтова читается на одном дыхании – она наполнена школьной повседневностью, где шаг за шагом учится и мужает обычный мальчик, вдруг увлечённый идеей создания вечного двигателя. И эта завораживающая иррациональная идея тоже несёт базовый смысл русской культуры – стремление к невозможному и обретение его в конце концов, ведь возможное или невозможное – это не более чем наши собственные понятия, нас ограничивающие.

И, наконец, пронзительный роман «Облачный полк» Эдуарда Веркина из Иваново, где герой – подросток на войне, в партизанском отряде, Саныч, Лёня Голиков. Снег, лес, землянки, детство, первая любовь, соперник, смерть, которая ходит так близко… Герой погибает, прикрывая отход партизан. И здесь возникает третий магистральный смысл русской культуры: жизнь за други своя, за народ, за родную землю. Ибо нет бессмертия личного, а есть бессмертие рода и народа своего, и пока ради этого общего бессмертия отдают свою жизнь, мы все – вечны.

Даже при том, что процессы обессмысливания (обесточивания жизни) происходят лавинообразно, нарастают год от года, литература вполне способна противостоять им, потому что она может дать человеку смысл – и крохотный личный, и большой всеобщий, а значит, и энергию для жизни. Ведь и образование, по сути, должно сегодня не только давать готовые, сформированные смыслы, но и но и навыки смыслообразования. И большое подспорье в этом – литературно-творческие технологии, направленные на развитие личности,

Русская мастерская смысла работает. Она постоянно воссоздаёт высокие смыслы, жизненно необходимые для культуры высокого напряжения. Утверждая их, донося до каждого читателя, собеседника, современника, – мы укрепляем защиту от обессмысливания, обесточивания, разрушения. Эту битву нам проиграть нельзя.

2017 г.

Традиция и современность
Об актуальности и вневременности творческого поиска писателя

1. О нетрадиционной современности

Соотношение традиции и современности в литературе – вопрос не из простых. Во-первых, потому что и художественная форма, и содержание должны постоянно обновляться, чтобы оставаться актуальными и интересными читателю, а во-вторых, каждое литературное поколение стремится как можно быстрее утвердиться в литературе и потому поначалу в основном отталкивается от предшественников, отрицая их опыт и его значимость. Но, в той или иной степени обновив форму, истинные новаторы неизбежно возвращаются к сути традиции и оказываются, как ни странно, наиболее актуальными её представителями.

Такова в самых общих чертах стандартная культурологическая модель процесса развития: ядро традиции неизменно, ее периферия через отрицание устоявшихся форм, в борьбе направлений, концепций и школ развивается, а традиция в целом совокупно сохраняет ценностно-смысловое ядро, аккумулирует исторический опыт и возобновляет свою актуальность на каждом конкретном отрезке исторического времени.

Однако реальная жизнь интересна и увлекательна именно тем, что ни одна схема или модель, предлагаемые наукой, не описывают всю полноту реальности. Ещё более интересно то, что многие культурные явления могут быть проанализированы, описаны и смоделированы исключительно задним числом, т. е. тогда, когда завершается один культурный сюжет и начинается другой. И традиция как структура, целостное динамическое культурное явление, в смысловом пространстве которого мы все существуем, относится к ряду именно таких феноменов. А мы – именно то поколение, у которого есть шанс разобраться, что же происходит на переходе из одной эпохи в другую, каких коней на этой переправе следует менять, а от чего нельзя отказываться, чтобы не погибнуть.

Что происходит сегодня? Буквально на наших глазах традиция ломается и культурная преемственность прерывается: слова «традиционно» и «актуально» уже несколько десятилетий, как стали яркими контекстуальными антонимами. Между традиционным и современным мировоззрением стеной встали новые технологии и мощные информационные потоки, моделирующие реальность. В конечном итоге уже практически завершена смена модальности личности (от творца – к потребителю) и утверждается новая мораль, отменяющая традиционные ценности и нравственные ориентиры. Это происходит как в реальной жизни, так и в художественной литературе.

И если приверженцы литературной традиции так или иначе пытаются считаться с современными «актуальщиками», пытаясь раздать всем сестрам по серьгам, то практически каждый, кто, задрав штаны, бежит в новое литературное будущее, традицию не просто отрицает – а презирает её как нечто безнадёжно устаревшее, не адекватное реальности, прибежище неудачников от литературы (в более жёстком варианте – последний приют графоманов).

Но тут-то, на крутом повороте, на сломе и становится очевидно, что традиция – не дежурный набор штампов (а применительно к литературе – не ямбы и хореи, не бытописание в рамках линейного сюжета, не тематически дежурный патриотизм, восхваляющий или оплакивающий Россиюшку). Всё гораздо серьёзнее и глубже, чем представляется по инерции.

Традиция – это духовный и исторический опыт, обеспечивающий в крайнем случае – элементарное выживание в рамках географического и исторического ландшафта, в лучшем – целенаправленное развитие. В её содержании есть обязательное метафизическое ядро, сохраняющее высший смысл, историческую миссию культуры нации в целом, есть оболочка ядра – накопленный опыт реализации этого смысла в конкретных условиях развития и взаимодействия с другими культурами, и есть периферия – наиболее гармоничные формы реализации и передачи этого духовного опыта.

С чего начинается культура каждого народа? Она начинается с эпоса – звучащего слова, воссоздающего образ мира и человека в нём. Национальный эпос – своеобразная «карта», отображение первичного ландшафта бытия, с основными духовными координатами, которые в процессе исторического развития уточняются, развиваются или трагически утрачиваются. Художественная литература, наследуя эпосу, была и оставалась (до недавнего времени) одним из первых и главных способов реализации духовной национальной традиции в современности. Литературная традиция имеет структуру, аналогичную структуре общекультурной традиции: метафизическое ядро, ценностно-смысловую его оболочку и периферию – набор изменяющихся форм.

Но что такое литература сегодня, когда мы переходим к новому технологическому и общественному укладу и «новой», «общечеловеческой» морали, стирающей не только границы национальных культур, но и сами национальные культуры? Технологическое развитие идёт с такой скоростью, что невозможно успеть не то что бы глубоко, с нравственных позиций, осмыслить перемены – просто понять, что происходит с нами и вокруг нас. Кроме (а зачастую и вместо) литературы как стремительно устаревающей формы трансляции духовного опыта, бурно развиваются, активно толкуют и комментируют нашу жизнь политика, социология, культурология, психология и целый букет иных наук – они раскрывают смысл и закономерности событий, причины и следствия конфликтов, активно исследуют пути к счастью и процветанию человечества. И, кстати, человеку опять обещают бессмертие!

Само искусство рассказывания историй уже давно вытеснено искусством их экранизации. Но ведь и кино для нового поколения (от тридцати пяти и моложе) сегодня отошло на второй-третий план и активно заменяется искусством виртуального разыгрывания полюбившихся или новых, реальных, а много чаще – фантастических сюжетов в компьютерных играх. В виртуальности каждый может стать не просто читателем или зрителем, а практически участником событий. Компьютерные игры дают возможность находиться и действовать внутри реальности сюжета… А ведь это гораздо круче¸ интереснее и, видимо, полезнее – своеобразные тренажеры для выработки навыков жизни и профессии. И вот уже книги переезжают из квартир в библиотеки, а чаще – прямо на мусорки, огромные библиотечные залы погружаются в безлюдную тишину или заполняются пёстрым шумом шоу, квестов, концертов и даже модных показов…

Время ли рассуждать о продолжении литературных традиций и пользе чтения? Может быть, мы просто испытываем историческую ностальгию по благословенным временам, когда литература почиталась высшим откровением, а понятия авторства не было вообще, ибо всё авторство безраздельно принадлежало Богу? Или тоскуем по золотому веку, в котором литература стала пророчицей и властительницей дум, составила славу национальной культуры и вошла в сокровищницу культуры мировой? Возможно, мы уже соскучились по тем недавним ещё советским десятилетиям, когда литература воспринималась как часть внутригосударственной политики и писатели были мобилизованы и подчинены общегосударственным задачам развития личности и общества – ну и, практически как государственные служащие, получали различные преференции?

Но подобная ностальгия никому чести не делает – скорее, она беспощадно выдаёт бессилие перед настоящим и будущим. И аргументы за или против литературы и её традиций надо рассматривать в широком культурологическом контексте.

А может быть, действительно стоит пересмотреть роль и задачи художественной литературы в обществе, радикально модернизировать традиционные установки и вписаться в новую реальность уже на новых нравственных и культурных основаниях? Вопрос провокационный. Но мыслящему человеку уже невозможно ни бесконечно ссылаться на незыблемость традиции, ни слепо следовать моде, задаваемой новаторами. Сегодня как никогда – каждому важно понимать, что стоит за духовной модернизацией, в какую сторону направлен этот процесс и к чему он в конечном итоге может привести. А главное – есть ли что реально ему противопоставить, кроме ностальгии? Что на что (и главное – зачем) стремительно меняется в этом мире? Насколько радикальны перемены и что за ними просматривается?

Начнём с самой глубокой и древней составляющей традиции, с её метафизического ядра. Традиционно понимается, что в творчестве человек выходит за свои индивидуальные, личные пределы и стремится к предельно общим основаниям бытия: только тогда писатель может стать выразителем духа части общества, нации в целом либо – в максимальном масштабе – человечества.

Приверженцы традиции утверждают: по-настоящему писателем может считаться только тот, кто в художественном осмыслении поднимается до национальной, общечеловеческой и метафизической нравственной проблематики. Механизм выхода творческого сознания за индивидуальные пределы познаваем, но никогда не может быть познан до конца – в творчестве всегда остаётся иррациональное ядро, надличностная тайна, высший замысел о человеке. Настоящая литература – всегда отречение от собственного эгоистического «я» в надежде постижения более высокого совершенства. Это художественное исследование, моделирование и проектирование бытия со всей глобальной нравственной ответственностью писателя за результат. Всё остальное – просто домашние радости, невинное хобби, милые (хотя, увы, не всегда) чудачества более-менее владеющих грамотой людей.

«Новаторы» предлагают диаметрально противоположное понимание сущности вопроса: литература – один из способов самовыражения, причем не единственный и далеко не самый важный. Любой человек может написать книгу, издать её и с чистой совестью называть себя писателем. Все, что написано, – литература. Критерий оценки книги – популярность вне зависимости от путей её достижения (это может быть, в частности, игра на низких инстинктах, ремейк как паразитирование на уже созданном произведении или просто грамотный, хорошо организованный пиар во имя славы и прибыли). Художник имеет безраздельное право на свое собственное видение – без малейшей оглядки на культуру, традиции и прочие ограничители творческой свободы.

Мы видим, что традиция стремится вывести личность за тесные границы её собственного несовершенства, дать максимально высокие внешние ориентиры для выстраивания внутреннего мира, а новаторы предлагают это несовершенство почитать в качестве единственного основания. Метафизическая составляющая в таком подходе тоже есть – но она иная качественно, поскольку вместо высшего, гармонического несёт в себе низкий, инфернальный смысл. В традиции творчество – состояние излучающее. «Новая литература» пробуждает любопытство и поглощает внимание, не умножая, а рассыпая смысл – и творчество постепенно превращается в «чёрную дыру», в которую в первую очередь проваливается сам художник.

Традиционная творческая установка – поиск взаимопонимания, общения, собирания и сотворчества с читателем, новая – зачастую неприглядное ню, словесная кунсткамера душевных вывихов и уродств. Естественно, между обозначенными двумя полюсами – широчайший спектр полутонов и нюансов, но каждый полутон и тем более компромисс приближает автора и читателя к тому или иному краю. И в результате этой динамики в литературе для детей уже появляются книжки, рассказывающие милые истории из жизни фекалий.

Очевидно, что литературные «новации» предлагают подмену на уровне метафизического ядра: гармоническое основание подменяется инфернальным, созидание – разложением. Понимают ли это носители «новаций», «актуальщики» от литературы? – Далеко не все. Большинству просто удобны снятие культурных запретов, отказ от духовной дисциплины, оправдание саморазоблачения самовыражением. Мало кто додумывает ситуацию до метафизической её глубины, ибо установка – каждый сам для себя духовная глубина – ещё и подогревает самолюбие, не оставляя шансов задуматься. Но, несомненно, есть и понимающие, ведущие в инферно сознательно и неуклонно. Их мало, но они есть.

Если происходит метафизическая подмена ядра традиции, то неизбежна и категорическая ревизия её ценностно-смысловых оснований. В этом плане весьма показательны многочисленные атаки 1990-х и «нулевых» на «золотой век» русской литературы. Сначала классику принялись активно адаптировать, превращая её в стёб и переводя на «русский матерный». Потом нам сообщили, что это имперская литература, и поэтому она не имеет права на существование. Далее в биографиях классиков вскрылось множество скабрёзных «фактов», немедленно доведённых до широкой публики. Потом, прямо как в супермаркете, стали искать на произведениях наклейку со сроком годности: истёк или не истёк? Сейчас уже просто родители в школах жалуются: уберите, наконец, классику из программы, это же позапрошлый век, дети не понимают смысла слов и событий! И практически никто не говорит о том, что качество художественного исследования в нашем «золотом веке» (глубина и точность постановки нравственных проблем – поныне остаётся непревзойденным). Отделываются привычным: Пушкин – наше всё. И всё. Ну да, Достоевский и Толстой. И кто-то там ещё…

«Новая» же литература практически не озадачивается нравственным исследованием и всё более тяготеет к обслуживанию современных политических и идеологических мифов: ужасы сталинизма, идиотизм советского быта, врождённые пороки дурного и дикого русского характера и прочие «жареные блюда», кислой приправой к которым идут мистика, адюльтер и анекдот.

А самое интересное – поднимая на государственном уровне интерес к литературе, обозначая важность и ценность чтения, практически никто не проводит черту, границу между литературой и тем, что мы уже прямо можем назвать антилитературой. Книга – ценность? Безусловно, но не всякая. Читайте – и всё? Нет, читать следует далеко не всё – нужно помнить, что духовная отрава из психики выводится гораздо труднее, чем из организма – физическая. Есть ли подвижки в этом плане? Есть – но какие! То Карлсона заподозрят в популярном пороке, то Красную шапочку – в сексуальном подтексте… Испуганные родители мечутся, почтенная публика радостно греет уши и набирает лайки на очередной скандальной инициативе чего-нибудь запретить, а под шумок очень даже неплохо продолжают выходить жизнеописания фекалий. Для тех же самых детей.

А что же происходит на периферии традиции, как развиваются её формы? Они рассыпаются на глазах: выветривается пунктуация, силлабо-тоническая гармония вытесняется бесконечно протяжёнными верлибрами, синтаксис рушится под тяжестью семантического хаоса – впрочем, кому всё это интересно, кроме филологов? Может быть, в соответствии с очередной сменой технологического уклада экранная и виртуальная среды вполне справятся с теми задачами, которые прежде, чем угодить в филологическую резервацию, выполняла литература? Может быть, Слово было Богом просто потому, что не было интернета?

Здесь подмены идут по нарастающей. Слово и словесный образ – посредники между внутренним и внешним миром личности, элементарные знаки реальности психической и физической. Личность, формирующая сознание при помощи слова, постоянно поддерживает связь с реальностью, и в этом общении своевременно создаёт и пересоздаёт актуальные смыслы – наличие постоянной обратной связи и неограниченные возможности уникальных смысловых комбинаций обеспечивают высокую степень свободы и индивидуальности.

Экран предлагает нам визуальную реальность, смоделированную согласно конкретному видению или – хуже – заказу. Обратной связи визуальный образ не предполагает: он – не посредник, а очевидная данность. Да¸ кино – искусство визуальной интерпретации словесных сюжетов, но искусством его делает опора на высокую литературу. Отсутствие литературного фундамента делает кино искусством низкой манипуляции, переводящей желаемое заказчиком в разряд очевидного для аудитории. Вот и вся свобода личности.

Компьютерные же технологии в массовой культуре – инструмент, подменяющий реальность объективную реальностью виртуальной. Реальность на заказ – голубая мечта любого диктатора! Вспомним хотя бы когда-то сверхпопулярную игру «Pokemon Go», увлечение которой было сродни психической эпидемии. Об этой игре, с одной стороны, говорили открыто, что она инструмент для сбора информации в реальном времени и для массовых манипуляций (запуск покемонов в нужное время, в нужном месте и нужном количестве вполне может обеспечить как минимум спонтанные массовые собрания и даже беспорядки где и когда угодно). С другой стороны, информация о том, что «сотни москвичей каждый день ловят покемонов в переполненном метро», или – полный угар! – «москвичи будут ловить Цоя, Пушкина и Гагарина вместо покемонов» показала, что удовольствие погружения в виртуальную реальность отключает не только здравый смысл, но и элементарные инстинкты самосохранения. Вот и все тренажёры…

Стратегия радикальных подмен маскируется более или менее мягкими тактическими решениями, умелой игрой на слабостях массового сознания, разного рода соблазнами для «творческой интеллигенции», которая зачастую пытается усидеть на двух расходящихся в разные стороны стульях… Но разве уже не очевиден вектор движения – от свободы к тотальной манипуляции с частичным или полным вытеснением реальности, с её целенаправленной подменой? В рамках развития этого вектора – да, отказ от традиции в пользу «современности» необходим, ибо является обязательным условием тотальной манипуляции массами в интересах очень узких групп лиц. А это вызов самому виду «человек разумный», метафизическому смыслу его существования.

2. Сложение, умножение… раздробление?

Так что же конкретно происходит сегодня в важнейшей сфере нашей жизни – сфере целостного осмысления, создания речевых формул и объёмных смысловых моделей реальности? При всей сложности и многомерности идущих в литературе процессов в основе их лежат достаточно простые и понятные принципы, которые воплощаются в художественной реальности текста, получают продолжение в иных видах деятельности писателя, литературной школы, направления и пр. Они могут различным образом проявляться прямолинейно или маскироваться, а порой даже выдавать себя и за нечто другое (что вполне естественно для свободной смысловой игры). Особенно ярко эти принципы проявляются в поэзии, ведь именно в рамках поэтического дискурса смысл и сама речь максимально концентрируются в сравнительно малом пространстве текста.

Сегодня к ним подобраться довольно сложно – и вовсе не потому, что эти принципы столь сложны, а лишь потому, что место литературе определено в филологической резервации, ключи же от ситуации (подходящий аналитический инструментарий) находятся в сфере философии и культурологии. С точки зрения филологии, свысока или с придыханием приглядывающей за резвящимися на её лужайке поэтами, всё прекрасно: формы развиваются и множатся, верлибры становятся всё длиннее, рифмы балансируют на грани фола и за нею, пунктуация мерцает, то исчезая, то появляясь в самых неожиданных местах текста, семантика взблёскивает открытиями в невероятных словосочетаниях, активно осваиваются ранее невостребованные или табуированные лексические пласты – короче, всё нормально, процесс идёт.

Однако идёт он как-то странно. И дошёл уже до того, что филологи начали говорить о двух поэзиях в рамках современной русской литературы, маркируя их как традиционную и актуальную. Едва посмотрев на эти контекстуальные антонимы, непроизвольно начинаешь догадываться, что традиция больше не актуальна – и это уже, в общем-то, закреплено терминологически!

Заинтересованные читатели, блуждая между двух поэзий, тщетно пытаются найти истину или хотя бы некий консенсус, ибо прежде были поэзия и непоэзия, или, например, традиция и авангард (но в рамках одной открытой поэтической системы), а сейчас что? Обе – равноправно – поэзии? Тогда почему две? Что за непозволительная роскошь в эпоху острого гуманитарного кризиса? Или всё-таки поэзия одна – но тогда какая? Вот эта?

Так говорится:
Лучший из даров
Так поступается:
Улыбаться при встречах
Не выцарапывать глаза
Не рвать грудную клетку
Не обламывать ногти об её подвзошья (так в оригинале – Н.Я.)
Так чувствуется:
Даосы намудрили с описанием Большой Колесницы
Буддой становится всякий, кому надоело страдать

(Сергей Ивкин, «Урал» № 8, 2016)

Или эта:

Зазноба ли?.. озноб ли позовёт?..
Зазолотятся сумерки сознанья.
Так дрожью бьёт на взлете самолёт.
Так дыбится кривая нарастанья,
Так пса пронзает мускульный разряд
От запаха приснившегося следа,
Так сладостно, самозабвенно-слепо
Вдыхаешь вертикальный снегопад,
Вдыхаешь ниспаденье тишины
И с паузой вселенской единенье,
Где жаль-миры во мглу погружены…
Но!.. вдруг прозришь то самое мгновенье:
До бездны ослепленной… до основ,
До слез глубинных, до преображенья!
Есть музыка! Есть муза притяженья!
Уже не нужно возгласов и слов…

(Владимир Берязев, «Урал» № 5, 2016 г.)

Или обе сразу?.. Но возможно ли это?

Некоторые пытаются увещевать самих поэтов, чтобы те помирились и побратались, и даже при весьма нечастом распределении литературных пряников стараются не обидеть ни тех, ни этих (оба приведённых примера, кстати, как видите, из соседних номеров одного журнала). Но никакого консенсуса не происходит. Хотя толерантность, как видите, в некоторых местах наблюдается.

Однако за пределами филологии кое-что в этой запутанной ситуации всё-таки удаётся прояснить. Если взять за основу подход не формальный (поэзия – строчки в столбик), а сущностный (поэзия – генерирование и умножение смысла), в процессе философско-культурологического анализа можно выделить три взаимозависимых и взаимоопределяющихся типа творческого сознания. Основной тип – созидательный (строящий и умножающий), его антипод – разрушительный (деконструктивный), и ещё один тип – дополняющий (авангард, разведка). В самом общем виде данная классификация – статическое отражение постоянного живого взаимодействия традиции и новации.

Созидательный тип сознания сохраняет в развитии структуру и содержание традиции, порождает, осваивает и концентрирует смыслы. Для него в силу задач характерно стремление к нравственной целесообразности творчества, соразмерности формы и содержания произведений. Это вопрос не только эстетический и этический – но и энергийный, поскольку строительство требует серьёзных усилий: любой хаос становится непростительной растратой, которую далеко не всегда возможно восполнить. Результат созидания – умножение смысла, упрочение живой связи человека с окружающим его миром, физическим и духовным.

Дополняющий тип творческого сознания устремлён к новому. А поскольку новое – далеко не обязательно содержательное, хотя бы уж формальное – всегда добывается в литературе с большим трудом, здесь великое множество неудачных художественных экспериментов, творческих тупиков и пр. И тем не менее, какие-то крохи добываются, признаются «большой» литературой и входят затем в общий творческий инструментарий. Да и отрицательный результат честного эксперимента – тоже ведь результат! Авангардисты больше работают в области формы, тем не менее, их результатом становится хотя бы крохотное, но прибавление смысла – а это всегда бесценно.

Разрушительный тип сознания в основе своей является паразитическим (надо, чтобы было что разрушать). Зона его действия ограничена: в основном он паразитирует на слабеющих, отживающих своё смыслах и формах – но не только. Деконструкция имеет разумный предел, но всегда как процесс стремится за этот предел выйти, вырваться – и зачастую вырывается. Это связано с энергийными особенностями явления: за счёт разрушения связей высвобождается большое количество энергии, и чем глубже заходит процесс, тем «разборщикам» труднее отказаться от этой, с позволения сказать, халявы. Здесь смыслы дробятся, рассыпаются в прах. Чем важнее смысл для культуры, тем дольше можно на нём паразитировать, и тем больше шума производит его разрушение.

На «игру влёгкую» с удовольствием подсаживаются и читатели, получая удовольствие и не утруждая себя пониманием трагедии происходящего. Можно читать Толстого (Льва Николаевича, разумеется), а можно – роман Пелевина «Т». Пелевина, конечно, легче – а многим кажется, что и веселее. В общем, всё как в обычной жизни. Только гораздо хуже, потому что разрушение смысла в итоге оказывается разрушением жизни.

Казалось бы, чего проще: оставить деконструкторов в филологической резервации, и пускай там резвятся, не выходя за пределы игровой площадки. А остальных выпустить на оперативный простор реальной жизни – работы-то немеряно! Ведь глобальный кризис, поворачиваясь к нам то политической, то экономической стороной, то вообще ступая на кровавый край Большой Войны, по сути своей всё равно остаётся гуманитарным.

Образ мира, в котором человечество существует сегодня, стал уже тесен катастрофически, внутреннее напряжение нарастает, смысловое поле разрушается и разрастается хаос. Возникновение такого, например, направления, как трансгуманизм, – чёткий маркер абсолютного гуманитарного тупика. Поэтому сферы деятельности, в которых происходит смыслотворение, должны быть приоритетными во всех отношениях – именно здесь будет (или не будет, что совсем плохо) осмыслен и построен новый образ мира. Но – парадоксально? – именно эти сферы сегодня у нас практически отсечены от ресурсов развития и возможностей массовой трансляции результатов своей деятельности.

И с этой данностью нужно как-то быть. И каждый день, в каждом проекте, в каждом решении уметь отделять конструктивное от деконструктивного. Главная проблема обессмысливающегося бытия – массовые нежелание, лень или неспособность разобраться, где разрушение, а где созидание. Тем более, что современное искусство (к сожалению, и литература, и поэзия в частности) всё больше превращается в шоу, эстрадный номер, «художественную акцию», предполагая перед собой не собеседника, заинтересованного в истине, а кредитоспособного потребителя зрелища, праздного зеваку. Для тех же, кто остаётся и хочет оставаться собеседниками в диалоге с искусством, выше приведённую классификацию можно свести в простую таблицу.

Типы творческого сознания

Ничего суперсложного здесь нет – здравый смысл и житейская опытность, плюс умение отличать поиск, эксперимент и новаторство от разрушения в тех случаях, когда деконструкторы «сливаются с местностью» и начинают бурно «развивать литературу». Литературу – да, конечно, но прежде хорошо бы посмотреть на тексты – что там-то? А там воочию видны

Принципиальные различия

Некоторые пояснения к таблице. Для новаторов не характерны такие традиции как учительство – оно либо кратковременно, либо вообще отсутствует. Проблемами авангарда являются вынужденная поверхностность при освоении новых территорий творчества и реализация избыточной энергии в форме эпатажа или прямой агрессии, вызванной необходимостью «силового» утверждения своих открытий.

Для представителей деконструкции характерно открытое противостояние традиции и паразитическое отношение к культуре и литературным текстам. Учительство, по сути, отрицается, даже ели анонсируются «школы», но могут возникать направления, течения, сообщества. Эмоциональный инструментарий деконструкторов – эпатаж, агрессия, сарказм. Логика деконструкции разворачивается от «разборки» устаревших идеологем до разрушения базовых смыслов культуры.

Кстати, при внимательном чтении выражение «разрушительный тип творческого сознания» оказывается вполне себе оксимороном: как можно называть творчеством то, что не творит, а разрушает? Только по тому признаку, что это происходит в сфере искусства? И над этим тоже следует поразмыслить…

Глубоко традиционное доверие к литературе и поэзии за прошедшие десятилетия не просто подверглось серьёзному испытанию – по большому счёту оно уже подорвано потому, что разрушение традиции активно выдаёт себя за созидание нового, но при этом оставляет после себя не строительные площадки, а пустыри, на которых клубится ядовитый дымок. В то самое время, когда смысл становится насущным, как хлеб.

Поэтому так важно и редактору, и критику, и филологу, и библиотекарю, и педагогу, и просто читателю видеть не только литературу, но в литературе – борьбу за человека, за смысл его жизни, за накопленный предками нравственный опыт бытия на этой земле. Видеть – и отделять зёрна от плевел. Видеть – и делать свой личный выбор, потому что от выбора каждого в конечном итоге зависит выбор всех. И это не лозунг, подобранный возле избирательного участка поздно вечером 18 сентября, а самая что ни на есть горькая реальность глобального гуманитарного кризиса, вот-вот готового сорваться в очередной крутой вираж.

3. Не спи, художник!

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену…

Борис Пастернак, «Ночь»

Формула Пастернака точно определяет место художника слова в этом лучшем из миров.

Чего требует вечность, держа писателя в заложниках? Вещей простых до невозможного: помнить о ней в любой сиюминутности, жить в её постоянном присутствии, исповедовать и проповедовать её ценности, служить ей. Насколько человек, род, народ соизмеряют себя с вечностью, настолько они в итоге оказываются к ней причастны.

А чего хочет от своего пленника время? О, ему не угодишь, даже ревностно прислуживая: на протяжении буквально двух с небольшим веков в России на смену шутам, дамским угодникам и сочинителям хвалебных од для царственных особ приходят пламенные революционеры, затем их вытесняют специалисты по инжинирингу душ, инженеров увольняют без выходного пособия – и сегодня уже востребованы оборотистые официанты: рынок есть рынок, для эконом-класса детектив, дамский роман, стёб, эпатаж, игра на низких инстинктах. Карманный формат, газетный тираж, ремесленная работа на износ души.

Для покупателей духом побогаче – и меню другое: русофобия, махровая в том числе, очернительство всего советского и разоблачение кровавых преступлений коммунистического режима, филологические игры праздного ума в «актуальную литературу» и исподволь, неспешно – отказ от нравственных основ общественной и личной жизни. За это раскручивают, издают, рекламируют, организуют турне, в том числе зарубежные, и выдают премии как современным властителям дум.

Поскольку сегодня учителя и врачи оказывают образовательные и медицинские услуги, то и писательскую работу в условиях рынка можно назвать оказанием услуг по написанию историй. Ориентированы ли эти услуги на эконом-сегмент, где спрос на развлечение, или на сегмент люкс, где запрос идеологичен – суть одна и та же.

Время постоянно меняет социальную модальность профессии писателя, и каждый раз после очередного поворота событий начинает список своих пленников с чистого листа, выбросив предыдущий – за ненадобностью.

Но что-то же остаётся! Да, остаётся. Мучительно зреющее в раздумьях, в социальной неприкаянности и отверженности честно взыскующее вечности, испепеляющее и исцеляющее душу огнём и светом истины. Собственно, только духовный труд и есть литература. Всё остальное – товар со вкусом литературы, с непременной маркировкой: «натуральный писательский продукт».

Литература – традиция духовного труда, самостояния мыслящего человека, ответственности перед вечностью – впрочем, о вечности и говорить-то сегодня как-то некомильфо, ибо хронотоп эпохи глобализации парадоксально сжался в мгновенную, безвоздушную точку. И если бы мы проводили семинар по литературному маркетингу, нам бы пришлось рассуждать о сегментах и тенденциях читательского рынка, методиках раскрутки брендов, массовом спросе на те или иные темы, и конечно же, о лузерах, которым лучше молча уйти и не портить глянца.

Но мы будем говорить о литературе и о точках расхождения традиционного направления – и так называемого направления либерально-рыночного, хотя от либерализма в нём только этикетка по вышеозначенному образцу: «натуральный, от отечественного производителя». И первая точка расхождения – это отношение к читателю.

Традиция в любой выпадающей ей современности читателя воспитывает, заставляя каждый раз тянуться к разговору, приподниматься на цыпочки – потому что ей нужен собеседник и единомышленник.

Рыночное время предлагает работать на потребителя, ибо платит именно потребитель. Писателя здесь формирует читатель, определяя, о чём и как писать и сколько это стоит. Или тот же читатель холодно сообщает, что ему некогда и вполне достаточно постов в Интернете. Или читатель сам себе писатель на сайтах Стихи-Проза. ру. Общественная польза литературного труда опускается ниже нуля – но именно это и нужно маркетологам всех уровней: они сами желают формировать и спрос, и предложение.

Однако законы культуры и законы рынка соотносятся так же, как эволюция и естественный отбор: нельзя абсолютизировать ни то, ни другое, но если не работает первое, второму вообще делать нечего. Говоря иными словами, после рынка в литературе возможна только пустыня.

Ещё одна точка расхождения – обратная связь. Для традиции важен каждый собеседник, общение не массово, а личностно. Для рынка единственная рациональная форма обратной связи – обмен печатных знаков на знаки денежные. В эконом-сегменте – в процессе продажи покет-буков, в сегменте люкс – за счёт выполнения открытых или негласных заказов власти. Иногда у производителей для люкс-сегмента вдруг вспыхивает возмущение: как это пипл, который должен платить молча, смеет выражать своё мнение по поводу художественных изысков творцов элитного продукта? Явное нарушение правил поведения на рынке!

Третий камень преткновения – понимание свободы художника. Свобода в традиционном смысле – это самостояние и ответственность. Рынок предполагает раскрутку – кто не раскручен, тот и не писатель. Традиция убеждает в обратном: раскручен – значит, уже не писатель, а изготовитель текстов, раскрутка – это практически дисквалификация, ведь те, кто раскручивает, задают движение в сторону, нужную именно им.

Современность для писателя – всегда вызов. И наша – не исключение. Как отвечать – каждый решает сам, в меру своих душевных сил. Мы счастливы, что рядом с нами сегодня живут и пишут свои произведения нераскрученные, но известные вдумчивому читателю прозаики. Назову только несколько имён писателей, чьи книги стали для меня событием в последние два-три года. Это Пётр Краснов (Оренбург, роман «Заполье»), из Екатеринбурга – Арсен Титов (роман «Тень Бехистунга» и Александр Кердан («Романы о русской Америке»), Светлана Чураева («Чудеса несвятой Магдалины») и Игорь Фролов («Бортжурнал 57–22–10») из Уфы, Виктор Потанин («Последние дни лета», Курган), Валерий Казаков («Половодье», Киров), Александр Пешков («Ночные журавли», Барнаул), Елена Крюкова («Солдат и царь», Нижний Новгород), Сергей Трахимёнок («Дети войны», Минск, Белоруссия). В Челябинске недавно ушёл из жизни тончайший прозаик Геннадий Скобликов – абсолютно нераскрученный, оставивший нам в литературное наследство двухтомник с символическим названием «Свой крест».

Если говорить о поэзии – с радостью назову имена Андрея Попова из Сыктывкара, Юрия Седова из Челябинска, Виталия Митрофанова и Наталью Кожевникову из Оренбурга, Ирину Семёнову из Орла, в Екатеринбурге это Андрей Расторгуев, эпические стихи которого в век короткого дыхания терпеливо дожидаются своего ценителя. И, безусловно, надо отдать должное Омску, взрастившему в традиции целую плеяду блестящих имён, из которых назову четыре – Татьяна Четверикова, Валентина Ерофеева-Тверская, Олег Клишин, Юрий Перминов… Перечень имён, безусловно, требует продолжения – и, конечно, чтобы они были услышаны, нужна нерыночная критика, ориентирующаяся не на раскрученность того или иного имени, а на этическую и эстетическую ценность произведений – как, например, книга Вячеслава Лютого «Сны о любви и верности».

Литература традиционно была и остаётся сферой национальной безопасности, делом государственным, трудом, преодолевающим временное ради вечного. Поэтому для неё всегда актуально вневременное. И если на дворе рынок, тем более —

…Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда…

2016 г.

Современная женская поэзия. Незыблемые основы и современные особенности развития

Тема женской поэзии – очень серьёзная и глубокая, поэтому лучше начать её с чего-нибудь с весёлого. Я выросла в той литературной среде, где слово поэтесса было синонимом плохого поэта. Понимая, что справиться с этим предрассудком невозможно в принципе, а мириться с ним очень не хотелось, я предложила радикальное решение проблемы: поэтессами называть не женщин, а сразу – плохих поэтов. Это понравилось почти всем. Ну вы понимаете, кому не понравилось. И мы, в общем, дружно позабавились, провозглашая, что вот условные Иванов и Петрова-Водкина – поэты, а Сидоров-Сидорини – явно поэтесса. И сразу всем всё становилось ясно, а нам – весело. Но потом челябинский поэт и философ Николай Болдырев придумал замечательное выражение «женские поэтессы», и всё вернулось на круги своя.

Этот двойной анекдот только подтверждает наличие серьёзной проблемы гендерного разделения поэзии, которое имеет место быть и создаёт достаточно сложные ситуации в литературной реальности: в личном творчестве, в литературоведении, в стремлении сохранить историко-культурное наследие поэтесс в лучшем смысле слова «поэтесса».

Итак, в культуре даже сегодня, в эпоху равенства всего со всем, поэзия женская оказывается выделенной из поэзии вообще. Из этого следует, что настоящая, серьёзная поэзия – она мужская, а женщины как бы вышли погулять и случайно присоединились к компании. Или поэтично прилетели как бабочки на свет. Но сам синтаксис подсказывает нам правильный ответ. Если мы говорим: «Поэзия женская и мужская», значит, сначала мы определяемся с тем, поэзия ли это по своей сути и форме, а потом уже делим её по принципу половой принадлежности текстов.

Определимся с самым сложным понятием – с поэзией. Тут, к счастью, я могу опереться на свою кандидатскую диссертацию «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности», в которой со ссылками на авторитетные источники доказано, что феномен поэтического в психофизике человека и культуре социума является мощным эктропическим – собирающим, структурирующим фактором.

Мы все знаем, или хотя бы представляем себе, что такое энтропия (на всякий случай: это научное понятие, которое чаще всего ассоциируется с состоянием беспорядка, случайности, неопределенности и распада), а вот антонимичное понятие протискивается в нашу реальность с большим трудом. Однако наличие именно этого – эктропического – фактора в системе обеспечивает как гармоничное развитие, так и успешное самовосстановление системы в случае сбоев, катаклизмов и других проявлений накопленной усталости.

Эктропию можно назвать охранительным принципом системы – будь то система психофизики, или система социальная, да и сама окружающая нас реальность как макросистема – тоже. То есть, в нашем случае, все люди, создающие, транслирующие, воспринимающие поэтическое занимаются постоянным связыванием, воссоединением рассыпающегося в силу естественной энтропии мира. Прекрасное занятие, не так ли? Возможно, самое главное занятие из всех имеющихся в наличии.

Ну а теперь вернёмся к мужскому и женскому в поэзии. Да, мужчины и женщины мыслят по-разному. И это прекрасно, поскольку данная разность вроде бы даже и антонимична, но в реальности является взаимодополняющей. Мышление – это эмоционально-ментальный процесс, и у мужчин в нём доминирует ментальная составляющая, что позволяет им творить мыслеформы, а у женщин – эмоциональная, что дает нам возможность более глубоко чувствовать музыку речи, сюжета, мироздания, в конце концов, и следовать ей, открывая для себя новые и новые варианты логики. Ведь музыка – это тоже форма связности, проявляющаяся в реальности или вносимая в неё.

Соответственно природе мужское поэтическое направлено вовне, в окружающий мир, в социум. Женское же разворачивается во внутреннем мире семьи и часто приобретает прикладные формы: всё воспитание, взращивание детей насквозь поэтично, начиная с первых колыбельных и продолжаясь всё время. Мать соединяет в себе, собой мир в целое, и в этом вечная тайна материнства. Она отпускает в жизнь человека цельного, исцеляет его одним своим существованием на земле, одной о себе памятью. Эта таинственная цельность, связность присуща каждой женщине, и высшую свою магию проявляет в любви и материнстве.

По ходу размышления выскажу ещё одну, вероятно, не очень скромную для женщины мысль, но мысль это не моя – она принадлежит моему земляку, учёному мирового уровня, доктору культурологии Салиму Фатыхову. Его исследование «Мировая история женщины» приводит к выводу, что именно женщиной и были созданы основы культуры – и не потому, что ей нечего было делать, пока муж бегал за мамонтом, а потому, что культура и межпоколенная память существенно увеличивают степень выживания потомства.

Следовательно, логично предположить, что эктропическое поэтическое начало в культуру также внесено женщиной, и взято оно ею из самой природы. Поэтому отказывать женщине в её праве на поэтическое творчество по меньшей мере неразумно. Хотя попытки случаются.

Итак, мужчина и женщина очень разные, и эта разность взаимодополняюща. Но отсюда же, из этого разумного порядка бытия, из этого благодатного различия, к сожалению, в силу непонимания вполне естественных вещей, и рождаются предрассудки о мужском и женском в поэзии. В частности, мысль о том, что поэзия в принципе удел мужчин, ремесло мужское и кровавое. Да, это правда, если иметь в виду поле действия мужского поэтического. И я сама часто повторяю эту фразу девочкам, которые приходят учиться писать стихи. Да, здесь женщина делает попытку заступить на мужское поле действия, и, соответственно, принимает на себя все суровые мужские риски. Но это не значит, что поэтическое в принципе – удел мужчин. Направленное вовне, связывающее воедино безграничный мир – да. Но изымите женское поэтическое из круга семьи – и семья умрёт, умрёт любовь, исчезнет святость материнства, а без этого фундамента мир рухнет сам по себе, даже без наших бестолковых усилий.

И второй предрассудок – да, про поэтесс, что это изначально любовь-морковь и цветочки-бабочки, не стоящие внимания… Да, это малое поэтическое поле, но после своих сражений мужчина обращается именно к нему, соразмерному, личному – обращается за исцелением, за обретением силы.

В общем, по идее должна наличествовать сплошная гармония, и никакой энтропии. Теоретически. А практически? Вспоминаем классическое ахматовское «Я научила женщин говорить – но Боже, как их замолчать заставить?», однако у этой знаменитой эпиграммы есть и начало: «Могла ли Биче словно Дант творить, Или Лаура жар любви восславить?» Риторические, надо сказать, вопросы. Ведь Ахматова чётко обозначает территорию мужского поэтического: в традиционной культуре никому не придёт в голову отправить женщину исследовать ад (да мы и сами не пойдём, если честно) – этим занимается мужчина, но к кому ведёт Данта Вергилий через все круги ада и чистилище? К Беатриче, к деятельной благодати. Зачем Лауре восславлять жар любви, если испытывал этот жар Петрарка, а Лаура была тем самым солнцем, которое и вызвало этот жар, этот ожог? Но однако же мы честно пытаемся. А когда нас хотят образумить, мы обижаемся и сообщаем, что в поэзии все равны и поэтического Домостроя мы не допустим.

Кажется, все проблемы решены и точки расставлены. Но реально мы с вами давно находимся в периоде тектонических сдвигов реальности, где игра идёт уже по изменённым правилам.

Колоссальные социальные перемены влекут за собой и изменения ролей мужчины и женщины. Здесь срабатывает глубокий инстинкт выживания, который учёные обычно объясняют на примере стаи. Если стая попадает в ситуацию каких-то необычных, катастрофических изменений окружающей среды, и старые формы и способы бытования оказываются негодными, роли самок и самцов меняются. Самцы отправляются на разведку – они, часто жертвуя жизнью, исследуют возможности новых форм и способов выживания в изменившейся среде и часто погибают, потому что никто не знает, что и как делать, как теперь добывать пропитание и избегать опасностей.

А что самочки? Они берут на себя руководство стаей, бережение детёнышей – ровно на тот период, пока самцы осваиваются в новых условиях. И когда они возвращаются, то опять становятся главными в стае, вожаками и добытчиками.

Эта древняя как мир модель антикризисного поведения срабатывает и в социуме. Возьмите революционное начало ХХ века или 1990-е, – это время сильных женщин и, как следствие, сильных поэтесс. Я обычно не сопровождаю именами и цитатами культурологические выкладки исключительно с практической целью: чтобы отчётливее была видна модель. Поэтому простите, сегодня почти как всегда, хотя вот Ахматову я уже выше процитировала. Но, думаю, вы сами без труда назовёте женские поэтические имена в доказательство моих тезисов – если захотите, конечно.

Самое интересное, что в культуре мы наблюдаем всё те же ситуации, ту же антикризисную модель, но как будто с большим запозданием. Это естественно, потому что культура работает по принципу «вызов – ответ»: сначала происходит сдвиг, слом, трансформация, потом она осознаётся как кризис, а на это нужно время, и только потом начинается активный поиск, в результате которого появляется ответ. С другой стороны, вполне возможно, что перемены гораздо более масштабны, чем мы предполагаем, и для их освоения потребуется целая эпоха матриархата.

Вот теперь, наверное, возможно рассмотреть феномен современной женской поэзии поподробнее, обращаясь уже не к опыту стаи, так сказать, а к наблюдениям и выводам последних десятилетий, когда женская поэзия рванулась вперёд сразу в нескольких взаимоисключающих направлениях, что, конечно, женской логике вполне соответствует, но всё равно несколько странно.

Переходные, переломные эпохи порождают две взаимоисключающие возможности: с одной стороны, появляется шанс после всеобщей разрухи в головах и вокруг воплотить в жизнь идеальное, с другой – увы, возникает соблазн половить рыбку в мутной воде. В нашем случае роль мутной воды исполняет рынок и его вовсе не романтические устремления, но конкретные формы и способы монетизации таланта.

Как выше уже было сказано, женщины сегодня с азартом осваивают поэтическое пространство на всех уровнях. Они учатся писать стихи (основной состав разнообразных литературных курсов – женщины, это подтверждается и моим личным опытом руководителя таких курсов). Они несут на своих хрупких плечах бремя поэтической культуры в массы – несут в виде фестивалей, совещаний, семинаров (и у меня есть такая ноша на плечах). Они слушают и читают лекции по продвижению поэзии и, как сказано выше, способах монетизации таланта… А вот в этом я, например, не участвую, но это сейчас неважно.

Вроде бы всё происходит правильно: мир в полном раздрае, культура на перепутье, женщины – вперёд! С другой – если мы будем слишком активны и наступательны на те опасные места, которых опасаются и мужчины, – быть беде. Вот об этом хотелось бы поговорить подробнее.

Мы уже сказали, что сегодня женская поэзия устремилась во всех возможных направлениях сразу. Беда в том, что эти направления взаимоисключающи и даже, возможно, взаимно уничтожают друг друга. И первый бинер на этом перепутье – поэзия: душа или форма?

С одной стороны, женская филологическая грамотность за последние десятилетия резко повысилась, да и словарному запасу поэтесс-филологинь остаётся только позавидовать – а с другой стороны, мастерское владение формой требует напряжённого поэтического состояния, но где ж его столько взять? Оно же драгоценные крупицы, накапливаемые медленно и с трудом – или наоборот, огненные искры, высекаемые из души драматическими обстоятельствами и сильными чувствами… И сегодня филологическими стихами – грамотными, сложными, но совершенно пустыми текстами – заполнено пространство поэзии. Здесь женщины уже опередили мужчин, хотя вроде и не соревновались.

С другой стороны, тезис, что стихи это душа, и при чём здесь грамотность, законы поэтической формы и прочие недоразумения, завоёвывает поэтические пространства со свистом и гиканьем. А статус завоевателей подтверждается лауреатствами различного свойства, как говорится, «а у меня и справка есть»… Количество конкурсов растёт в геометрической прогрессии, победу чают заполучить в них опять же преимущественно женщины: посмотрите на лонги конкурсов, премий самодеятельного, полусамодеятельного, а подчас и профессионального толка, и вы всё увидите сами.

И в этом угаре никто не говорит о том, что поэзии нет ни тут – в филологии, ни там – в самодеятельной душе, но есть бурная деятельность, кипение, награждение и продвижение.

Кстати, продвижение – это уже про второй бинер. Ах да, я не определилась с этим термином. Бинер – неразрывная антонимичная пара, поляризованные понятия, ментальный клинч, сдерживающее противодействие. Бинер может иметь место и в сознании человека, и – вот в данном конкретном случае – в культуре социума. Так вот, второй бинер – это высокая поэзия и дорогая поэзия (дорогая в смысле продвижения, продажи, монетизации таланта, короче – извлечения прибыли из этого сомнительного занятия). И сегодня именно это противоречие является наиболее обсуждаемым.

Давайте и мы внесём в это обсуждение свою малую лепту.

Итак, поэзия и рынок. Поэтесса идёт на рынок не за свежей зеленью или деревенской курочкой для семейного ужина. Она идёт продавать стихи. Ей объяснили: профессиональный поэт – это тот, кто зарабатывает стихами. Её пригласили на курсы продвижения самой себя. Ей объяснили технологию этого самого продвижения через соцсети, выступления, самопиар. Пуще того – некоторым открыли ещё и то, что искусство сегодня вообще игра, и с определённого момента человеческой истории (а точнее, с началом эпохи капитализма) гении и таланты не пробивают себе дорогу к славе творчеством, а назначаются в силу финансовых, а позже и идеологических соображений, поэтому чего уж тут церемониться.

Кстати, обратите внимание, лекции по продвижению себя – в соцсетях и вообще где придётся – читают уже самым юным литераторам – школьникам, это уже прямо мода, а когда спрашиваешь – что продвигаем-то, какой товар? – ответствуют: так себя и продвигаем. Но это ещё ничего, в девяностых-нулевых было словечко покрепче: раскрутка. Висишь себе на ниточках, а тебя раскручивают, как на карусели…

И женщина, как отличница и перфекционистка по натуре, устремляется в этом многообещающем направлении. Оканчивает курсы продвижения, грамотно ведёт соцсети, являет себя на публике в строгом соответствии с технологией, оттачивает театральные приёмы подачи текста. Как наиболее благоприятный вариант – у поэтессы появляется продюсер и организует ей чёсы по городам и весям. Стихи звучат со сцены, книги продаются, ряды поклонниц (и это снова женщины!) множатся – всё как и обещали. Кроме поэзии.

За изощрёнными способами продвижения необратимо теряется вопрос: что мы продвигаем? Таинственное расписание поэтических событий никогда не совпадает с гастрольным и издательским графиком или технологическими требованиями продвижения. Что ждёт поэтессу по пути на рынок? Необходимость потакать вкусам массовой публики, у которой очень своеобразное (эвфемизм слова «примитивное») восприятие поэтического, необходимость изображать из себя нечто в соответствии с требованиями имиджа, необходимость не быть собой. Она, эта необходимость, может и не ощущаться, некоторые маски очень крепко прирастают – от живого лица не сразу отличишь, и в принципе для графоманов (графоманок) это как бы неплохой вариант. Но настоящего поэта (в нашем случае поэтессу) это убивает. В том числе и физически.

А что составляет противоположную часть бинера? Так называемая «чистая поэзия». Та, которая живёт по своим законам, подчиняет себе женщину полностью – помните картину Фрица Цубера-Бюллета «Поэтесса»? Между прочим, 1880 год! Тогда в Европе только начали развиваться движения феминисток и суфражисток, борющихся за равноправие между мужчинами и женщинами. На переднем плане картины женщина, которая не замечает ничего вокруг, даже собственных детей. Дети хотят есть, но женщина, переведя за ночь на черновики груду бумаги, не желает выходить в серую обыденность из творческого экстаза…

На пути «чистой поэзии» поэтессу ожидает множество испытаний. Первое – быт, выбор между семьёй и неприкаянностью, бездетностью. И оба варианта хуже. Потому что в первом случае очень редко выдерживает семья, а во втором – сама женщина. Далее – минимум шансов быть услышанной и обрести славу в ситуации рынка, где, во-первых, все себя активно продвигают и недёшево продают, во-вторых, таланты и гении назначаются по внелитературным критериям, а в-третьих, о чём мы уже сказали, – умирает сама поэзия, то есть в процессе смысл этого похода на рынок теряется вообще.

Ну и опять же – реализовать ли своё женское поэтическое свойство (а оно потаённо по природе), или заступать на мужскую территорию, ломая свою природу и на поэтическом ристалище сталкиваясь с мужчинами, которые своё пространство от женских посягательств охраняют очень ревностно, не потому что они такие злыдни, а потому, что деваться им оттуда уже некуда… А уж если вы достойная соперница, или, не дай Бог, покрепче будете – готовьтесь к бою.

В общем, кажется, пора говорить: «Ой, ну всё!». Но не всё. Есть ещё замечательные слова: «Чего хочет женщина – того хочет Бог». Это, конечно, лукавая фраза (как думают мужчины), но в ней есть изрядная доля истины. Чего хочет поэтесса? Чтобы поэзия в ней не иссякала. Чтобы её глубинное, потаённое поэтическое свойство было услышано и оценено по достоинству, чтобы она могла им щедро делиться, исцеляя и вдохновляя. Чтобы не возникало необходимости проходить в поисках истины кругами ада или, хуже того, продвигать себя на рынке. Чтобы мир вернулся на круги своя, и поэт надёжно держал на плечах мир, а поэтесса – согревала в ладонях его сердце.

В конце концов, чтобы букв группками было меньше, а поэзии – через край! Это я уже добавляю как женщина-редактор, через руки и глаза которой прошла не одна теперь уже сотня женских поэтических книг. Ой, всё!

2024 г.

Феномен книги в переходную эпоху
Культуролого-полемическое эссе

Тема книги является сегодня не просто актуальной – она для культуры одновременно магистральная, то есть главное направление осмысления, и рубежная – от того, как мы определяем суть нашей литературной работы, по большому счёту зависит, оставаться ли книге книгой, или она станет забавной безделушкой, предметом коллекционирования странных людей, ретроградов и противников прогресса, и даже поделочным материалом для очумелых ручек.

Давайте обозначим для начала координаты нашего осмысления. Откуда куда устремлена переходная эпоха, как изменяется значение книги на этом переходе, какие варианты перспектив нас с книгами ожидают и что мы можем и, очевидно, должны предпринять сегодня.

На протяжении последних пятидесяти лет мы отчётливо видим два важных социокультурных рубежа. Первый – тысяча девятьсот девяностые годы, второй – две тысячи двадцатые. Сначала конспективно о девяностых, когда произошла резкая смена государственной идеологии: пришедшая на смену коммунистической либеральная идеология стала транслировать свои ценности через либеральную литературу и систему издательств, премий, ярмарок, книготорговли и рекламы.

Остальная литература была отпущена на самотёк и самиздат, и к началу двухтысячных превратилась в «дикое поле», где островки традиционной патриотической литературы (плюс небольшие стойкие издательства и более чем скромные премии и ярмарки) с трудом удерживаются профессиональными писателями под нарастающим напором воодушевлённой литературной самодеятельности.

Как изменяется при этом статус художественной книги? Малая часть книг либерального толка, идеологически и эстетически заточенная на эгоизм, вседозволенность, приоритет потребления в противовес труду и творчеству, неизменная русофобия и в итоге, как мы сейчас видим, на разрушение человеческого в человеке и прямого яростного человеконенавистничества, – так вот, эти книги маркируются как настоящие (и для них издательства с гонорарами, премии, ярмарки, реклама), а всё остальное – то самое «дикое поле», на котором резвятся графоманы, и обращать на них внимания не стоит.

Именно на этом «диком поле» и происходили до недавнего времени два противонаправленных процесса: самоорганизация литературного дела как осмысления реальности, где книга выполняла свою прямую функцию в общественном диалоге – и разрушение литературы бесконечной профанацией, где книга стала атрибутом, формальным подтверждением формального статуса «писателя». В этой борьбе, пусть поначалу не слишком заметно для нас, но сегодня уже более чем очевидно, и менялись общественный статус книги, отношение к чтению, изменялись сами писатель и читатель.

Мы не будем сейчас пристально рассматривать сторону читателя и его глобальные проблемы. Упомянем только, что и ему сегодня непросто: умножение и усиление информационных потоков, нарастающую эмоциональную агрессию, тотальную манипуляцию, подмену вербального (словесно-творческого) визуальным (картинкой), цифровой соблазн механизации мыслительного труда и многие другие факторы, которые обрушились на нас и привели к тотальному поредению читательских рядов. И нет, наверное, собраний, на которых об этом не говорят.

А вот писательские ряды выросли катастрофически. И это действительно катастрофа, требующая пристального рассмотрения. В своих рассуждениях и оценках мы будем исходить из того, что литература – это произведения письменности, имеющие общественное значение.

Первым действием в начале девяностых по уничтожению общественного статуса книги стало разрешение самиздата. Издательства, прежде выполнявшие экспертизу общественной значимости произведений, стали производить оценку финансовой состоятельности заказчиков печатной продукции: любой каприз за ваши деньги. И их трудно винить за это, ибо рынок и по-другому не выжить. Издательская деятельность стала преимущественно рыночной услугой. Экспертная оценка общественной значимости произведений была отменена.

И буквально за десять лет целенаправленная профессиональная писательская деятельность практически растворилась в литературной самодеятельности, ибо той по факту оказалось не просто больше, но всё больше и больше, ведь быть писателем – престижно! Граница между писателем и тем, кто просто умеет писать, и даже просто не умеет писать, стёрлась.

Культурологами, кстати, предполагалась одна из возможных моделей развития нашей цивилизации: островки высокотехнологичного развития, благополучного существования счастливых, здоровых, долго живущих избранных – и «дикое поле» с необходимыми ресурсами вокруг. Узнаёте? Эта модель сегодня уже реализована в литературе.

Но как оправдать агрессию нелитературы и поглощение ею литературы? Очень просто. Либеральной идеей самовыражения. Соблазн самовыражения опирается на один из базовых инстинктов: выделиться, привлечь к себе внимание, доминировать в информационном поле. «Сколько у вас писательских билетов?» – спросила меня дама на фестивале в Тюмени. «Один» – удивлённо ответила я. «А у меня – восемь!» – дама посмотрела на меня снисходительно-сочувственно и отвернулась.

А что плохого в самовыражении? – спросите вы. Ничего плохого нет, только вот литература – это не монолог о себе, это диалог о том, что важно для собеседников. И если в диалоге один бесконечно самовыражается (а сегодня всё чаще и просто нецензурно выражается), не слыша никого вокруг, то зачем это собеседнику? Книга из осмысленной реплики в общенациональном диалоге превратилась в монолог, который интересен только самому автору и в некоторых отдельных случаях его платному психотерапевту.

Но и это далеко не всё, ибо рынок в поисках прибыли постоянно требует инициативы. Появилось огромное количество услуг по изготовлению писателя из вашего материала. Говорим это с горьким сарказмом: мы же понимаем, что каждый человек уникален, и его жизненный опыт, пусть даже самый скромный, его размышления и выводы интересны, а порой могут быть и важны для многих, но именно в литературном выражении: осмысленном, внятном, связном. Будучи выражен косноязычно, мир уникальной человеческой личности становится гротескным, пародийным, жалким – по сути он уничижается и уничтожается, но на рынке решающее значение играет прибыль, полученная в результате оказания определённой, не слишком трудоёмкой услуги.

Если в первые годы советских пятилеток стартовал призыв ударников труда в литературу, и над этим в своё время вволю посмеялись, а потом благополучно забыли, то сейчас работает призыв более-менее (а лучше – более) состоятельных людей на рынок околописательских услуг.

Помните анекдот: машину купил, права купил, а где купить ездить?.. Так вот, на литературном рынке продаётся уже и «ездить», то есть писать. Сам повод, первопричина появления очень многих книг сегодня – не наличие смысла, которым ты обязан поделиться с собеседником-обществом, а желание почувствовать себя писателем, поэтом и скромные или нескромные возможности издаваться. Так порешал рынок. Хотите стать писателем? Что – писать не умеете? Ну буквы-то знаете? Ну и отличненько. Платите, а мы вас будем мотивировать. И всё это на полном серьёзе.

Мы говорим сейчас о том, что поглощает, унижает, уничтожает литературу как осмысленную деятельность, сложную, мучительную и чаще всего неблагодарную работу по осознанию реальности. И на минуту оглянемся на читателя: даже если он вдруг оторвался от гаджета в поисках ближайшей библиотеки, то, увидев всё, о чём сказано выше, он в ужасе снова уткнётся в телефон. Что читать в этих книжках-то? Где найти собеседника, как отличить писательский труд от самолюбования?

Но рынок рулит. Коммерческие союзы писателей, продажа орденов и грамот, премии специально для графоманов… И мы думаем, это проходит для литературы бесследно? Не будем так наивны. Да, всегда существовали таланты и была проблема графомании – но никогда ещё не было такого количества текстов низкого качества. Текстов, перелопачивающих штампы, спотыкающихся о собственные знаки препинания, задыхающихся в петлях вычурного синтаксиса… Всё это прекрасный повод отменить литературу вообще.

И вот наступают штормовые двадцатые. В существенной степени они штормят оттого, что предыдущий период был периодом обессмысливания, обезлитературивания. Книга (хоть электронная, хоть бумажная) стала делом сугубо личным. Сегодня я хочу шубу, а завтра захочу книгу – какая разница? Да никакой.

А между тем – как важно сегодня понимать, что происходит, осмысленно действовать, объединять множество разрозненных воль в единую волю народа к жизни, поддерживать и воодушевлять павших духом, преодолевать неизбежные теперь уже катастрофы, сохранять и умножать любовь, учить детей, наконец, тому, что даст им шанс выстоять в этой глобальной передряге и обжить неизвестное пока будущее…

Вы уже обратили внимание, что начинается этот ряд действий с осмысления, прямой задачи литературы. Нужна как воздух книга-собеседник, книга-советчик, книга-друг… Нужно умножение жизненного опыта и пробуждение пассионарности – мы же помним, как говорил о писательстве (и опосредованно о чтении) наш земляк – Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк: «Жить тысячью жизней, страдать и радоваться тысячью сердец – вот где настоящая жизнь и настоящее счастье»

Но наши приключения продолжаются. В игру вступают цифровые технологии, они предлагают нам стремительные коммуникации, благодаря которым первыми объединяются… да, вы угадали – производители нелитературы, поскольку пишут они много, издаются стремительно, создают для себя систему общения, где раздаются плюшки, медальки, титулы – всё это очень приятно коллекционировать. Тут ещё и искусственный интеллект подоспел. Лень писать пейзаж, портрет, выстраивать диалог между героями – заложи исходные параметры в компьютер, как бельё в стиралку, нажми кнопочку, что-то там погудит, повертится – и готово. А пока гудит и вертится, можно поразмыслить о собственном величии.

О полной профанации общественно важного литературного дела свидетельствует и тот факт, что на литературно-творческом рынке (простите меня за эту жёсткую формулировку реального процесса) доминируют следующие услуги: писательский марафон «книга за 90 дней», подороже – «книга за 60 дней», и вот уже читаем ВКонтакте: (передаю не дословно, но смысл точен): «Только не останавливайте меня, знаю, что получится ерунда, но я хочу написать книгу за 60 дней!». Множатся курсы и мастер-классы «как продать», «как продвинуть», «как набрать сто тыщ мильонов лайков»… Ну надо же чем-то заниматься, пока джипити-чат живёт тысячью жизней вместо тебя, описывая пейзажи, портреты героев и прочую текстовую тягомотину… Вот так рынок в итоге порешил и литературную учёбу, превратив её в литературную торговлю.

И сегодня в сплошном потоке текстов катастрофически снижается общая планка литературной работы – в том числе и профессиональной. Кажется, она уже где-то под плинтусом.

А что читатели? Чума на оба ваши дома, – скажут они. Самые преданные возвратятся к классике, самые любознательные поймут, что ловить в море букв литературу – занятие бессмысленное, самые непритязательные будут читать то, что есть. А мы давайте в стомильонный раз обсудим, почему народу не нужны наши книги. Нам же тоже надо чем-то заниматься…

Первая часть моего доклада получилась трагической – до смешного, до абсурда – но это реальное положение вещей. Пора понять, что пришла совершенно другая эпоха – жёсткая, смертельно опасная, эпоха аскезы и напряжённого духовного опыта, время поиска той истины, которая снова объединит нас в народ. Перефразирую мысль одного из наших современников: заменив гражданское самосознание потребительским, мы потеряем себя как народ, как общность, а в одиночку сейчас не выжить точно.

Поэтому книга снова должна стать поступком и восприниматься как поступок. В любом масштабе – от личного лирического до общечеловеческого, ведь внутренний Космос соразмерен внешнему и соответствен ему. В чём же суть этого поступка?

Первое – общественная значимость высказывания. Ну вот представьте себе – вцепился в ваш рукав назойливый собеседник и говорит-говорит что-то про дороговизну, скандалы с соседями, сериалы, сплетни какие-то… Для человека, может, важно высказаться, душу облегчить, самовыразиться край как нужно – а у вас своего груза на сердце хватает, и людей этих, и сериалы, о которых речь, вы не знаете, и времени жалко… Не о чем говорить. Представили? Это отношение к книге, которую называют обычно «домашняя радость». Идём дальше.

Второе – форма высказывания. Если человек, только отошедший от мусорного бачка, заговорит с вами безграмотно, или бесцеремонно грубо, или – того хуже – матом, вы постараетесь как можно быстрее выйти из этого общения, иногда даже полицию вызывать приходится – не из-за безграмотности, конечно (а жаль!), а от невозможности защититься самому и защитить близких. Представили? Это отношение людей к книгам безграмотным, эпатажным, ядовито-агрессивным. Продолжим.

Третье – ценностное основание высказывания. Когда к вам обращаются с настойчивым предложением сыграть в напёрстки, попробовать небывалые удовольствия, забыться в раскрепощённых отношениях или устроить жестокую потеху – что ответите вы? Согласитесь ли отдать жуликам ценное, подсесть на смертельные иллюзии, вляпаться в грязный разврат или смертельную историю? Безнравственные книги разрушают человека изнутри, но мы настолько дезориентированы в том, что ценно, а что смертельно опасно, что готовы запрещать «Красную Шапочку» за оставление ребёнка без присмотра и жестокое обращение с животными (там в финале волку живот вспарывают, извините), подозревать Карлсона в педофилии (он же мужчина в самом расцвете лет!), недавно прилетало и «Каникулам в Простоквашино», потому что ребёнок живёт в дерене один с какими-то животными, а родители в это время отдыхают на море. В детской литературе больше всего скандалов, потому что все ещё помнят: детей надо защищать, а вот от чего и как – уже непонятно. Во взрослой литературе то же самое происходит тихо: считается, что взрослый человек способен разобраться и защитить себя сам. Но судя по тому, от чего он защищает своих детей, – и тут всё очень печально.

Подытожим: чтобы совершить поступок, чтобы поступок этот состоялся, надо глубоко чувствовать и отчётливо понимать, насколько важен наш повод для высказывания. Нужно высказаться настолько внятно, чтобы вас поняли – то есть на чистом и красивом русском, башкирском, осетинском – любом прекрасном родном языке. А этому надо учиться – трудно и довольно долго. И, наконец, главная составляющая поступка: ценностное основание – выплёскиваем ли мы в мир тьму и хаос собственной души, как грязную воду из окна на головы прохожих, продаём ли мы призрачный свет смертельно опасных сегодня иллюзий, соблазняем и развращаем? Или несём свет выстраданный, хотя бы малую искру, которая, сливаясь с другими, с внутренним светом читателя, может осветить бурное пространство жизни, выручит, удержит, подскажет, спасёт?

В начале мы сказали, что у либеральной литературы всё было в шоколаде. Да – до недавнего времени издавались, рекламировались, премировались. Теперь ясно, что для жизни она не нужна, потому что с треском обанкротилась обслуживаемая ею идеология. Время уже изменилось. А мы – ещё нет.

Давайте совершать поступки!

2023 г.

Взрослые мифы о детской литературе

Говоря о детской литературе, мы так или иначе говорим о будущем – и о своём в том числе. Всё предельно просто: литература формирует сознание, сознание преобразует реальность. Но ведь мы сами с окружающим миром состоим в непростых отношениях и многое представляем себе не столь ясно, сколь надо бы, и тем более не столь радужно, сколь хотелось бы. То, что литература все более вытесняется продвинутыми информационными технологиями, играющими сегодня существенную роль в формировании детского сознания, это одна проблема. А вторая – наши собственные представления о том, какой должна быть книга для детей. В этих представлениях накопилось большое количество весьма сомнительных мифов, о которых и пойдёт речь.

Миф первый: дети сейчас другие – они больше знают, чем мы в их возрасте, у них в лучших друзьях телевизор и Интернет, их трудно чем-то удивить, а вот они своими познаниями легко могут привести в замешательство и смущение взрослого человека… Поэтому для детей нужно писать по-другому, не так, как прежде. Это правда ровно настолько же, насколько и ложь. В художественной литературе (как и в реальной жизни, между прочим) информационная составляющая второстепенна, гораздо важнее – чувственно-эмоциональная сторона, без которой воспитание и сохранение человеческого в человеке невозможно в принципе. Посмотрите телевизор, включите онлайн-игру: какие чувства и каким образом воспитываются у ребёнка? Сочувствие, милосердие, доброта, желание помочь, бережное отношение к природе?

Да, современные дети достаточно свободно ориентируются в море информации, но, во-первых, она в очень незначительной степени становится знанием (то есть частью внутреннего мира ребёнка), во-вторых, детям остро не хватает культуры эмоционального переживания и сопереживания – именно это и воспитывает хорошая литература. А в-третьих, обманчивая доступность информации очень быстро взращивает в человеке душевную лень.

Пойти в библиотеку и покопаться на книжных полках или кликнуть мышкой в Яндексе – а вы сами что выберете? Если без лукавства – то, конечно, Яндекс. Но – обратите внимание! – ценить полученное вы будете не больше, чем на этот самый «мыший клик». Зачем запоминать, если в любое время можно выйти в Интернет и отыскать всё, что угодно? Зачем перечитывать старое, если жизнь стремительно идёт вперёд? Зачем кому-то сопереживать и что-то осмысливать, если через десять минут вы получите новую порцию свеженьких любопытных сведений, сенсаций, сплетен? Так постепенно исчезает глубина восприятия, обнуляется память, обесценивается знание. Информационные «удобства» уже оборачиваются большой бедой, а мы только-только начинаем понимать, насколько детям сейчас труднее, чем было нам в их возрасте.

Ещё один распространённый миф о детях – твёрдое убеждение, что, что их надо развлекать. Да, конечно, детская литература должна быть прежде всего интересной, но в стремительном развитии ребёнка каждый период имеет свою генеральную задачу: вначале это изучение языка общения (и оно начинается именно с эмоций), элементарное познание мира, затем вовлечение в общение и сопереживание, потом активное формирование картины мира и культурных кодов, на основе которых ребёнку предстоит выстраивать отношения и искать взаимопонимания в обществе. А позже – своеобразное испытание смысловой конструкции личности «на прочность», «проверка мыслей и чувств». Причём каждый последующий этап включает в себя предыдущие, и процесс постижения мира многократно усложняется.

Развлечение актуально для взрослых, застрявших в колее обыденности, в узком круге бытовых (ну или производственных) проблем. Детям развлекаться некогда – каждый день напряжённо готовит их к будущей деятельности, формирует личность и проверяет её на прочность. Развлечение же воспитывает потребителя. И если взрослому после развлечения волей-неволей приходится возвращаться в привычную колею, которая его всё-таки держит в рамках суровой реальности, то ребёнку возвращаться некуда – и он потом развлекается или ищет развлечений всю жизнь. Детская же литература должна быть увлекательной – увлекать в реальный мир, раскрывать его тайны и загадки.

Следующий миф – постоянная потребность в новизне. Мы забыли, что детство – это игрушки любимые, а не каждый день новые, это бесконечное повторение незатейливых игр, главные из которых «дом» и «войнушка» (освоение базовых смысловых моделей построения своего мира и его защиты, с чётким распределением гендерных ролей), это книжки – залистанные, с подклеенными переплётами, зачитанные до дыр, это любимые герои, вполне для ребёнка реальные…

Стремительный поток информации, в который мы бросаем малыша с первых лет его существования, не даёт возможности формирования устойчивых психических структур личности, и в результате мы получаем нечто аморфно-инфантильное, безвольно плывущее по течению, не отвечающее даже за свою жизнь, не говоря уже о близких, коллективе, Родине. Не новизна, а глубина, в которую ребёнок может погружаться при перечитывании книги, требуется от детской литературы.

Есть и ещё одна ловушка, которую мы благополучно прозевали. Принято считать, что детям законы реальности лучше всего постигать и осваивать в игровой форме. Это правда, но далеко не вся. Мы упустили один из главных параметров игры – степень её серьезности, необходимость постепенного увеличения доли реальности в предлагаемых обстоятельствах.

Благодаря компьютерным играм и разного рода телевизионным реалити-шоу граница между игрой и реальностью опасно сместилась, породив виртуальный мир и втянув в него целые поколения. В виртуальном пространстве – будь то компьютерная «стрелялка» пятидесятого уровня или отвязанное фэнтези – чувство реальности исчезает полностью, а ведь сама реальность вокруг усложняется год от года и технологически, и психологически.

Это, пожалуй, не только мифы, самые опасные для детства, но и проблемы взрослые, глобальные, решаемые далеко не вдруг. Детской же литературе необходимо как-то обходиться с ними здесь и сейчас, потому что «завтра» находится очень близко, и кое-что из вышеописанного уже приносит свои очевидные горькие плоды.

Нам нужно помнить, что у детей в принципе более сложная система критериев для оценки реальности, и в этом они, безусловно, превосходят нас. Но в то же время не наработаны формы взаимодействия с этой реальностью и нет опыта их использования, нет культурного кода, который позволяет находить широкое взаимопонимание с другими людьми, нет культуры переживания высоких и сильных чувств и сопереживания этим чувствам. Вот это и должна последовательно давать ребёнку детская литература.

Обозначив ложные представления о детской литературе, давайте обозначим и реальные требования к ней. Первое: литература для детей должна быть чётко, выверенно нравственной. С первых строчек – помните: «Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка. Со скамейки слезть не мог – весь до ниточки промок»? – формируются ценностные ориентиры ребёнка, и если мы маленькую личность с не устоявшейся ещё системой ценностей начинаем втягивать в сомнительные взрослые эксперименты с нравственностью – трагический результат сказаться не замедлит.

Второй немаловажный момент: понятие «детство» включает в себя целый ряд возрастных периодов, сильно друг от друга отличающихся, как уже было сказано выше, и если для маленьких так или иначе пишут многие, то для подростков настоящей художественной литературы трагически не хватает. Это и понятно – нужно иметь большое мужество, чтобы в нашем растерянном, не понимающем себя самого мире серьёзно говорить о жизни с почти уже взрослыми детьми.

Третий момент: литература как самая точная наука о жизни учит в первую очередь глубокому пониманию реальной жизни. Она предлагает юному читателю самые разнообразные жанры – от сказки до фэнтези, но и тут оказался почти уже забытым важнейший принцип: ложь в форме ради истины в содержании. То есть все фантазийные элементы – место действия, сюжет, герои, обстоятельства и пр., – служат для более яркого и убедительного утверждения вполне реального смысла. Фантазия ради фантазии, так распространённая сегодня, развращает ум и воображение, отдаляет от насущной жизни – то есть наносит реальный вред маленькому человеку.

Четвёртый момент, пожалуй, требует более пространных объяснений. Уровень литературного диалога с ребёнком всегда должен быть достойным – будь то приключения Колобка или рассказы о детях на войне. Но всё чаще наблюдается иное: вполне взрослые авторы, не доигравшие, видимо, в своё время, вдруг начинают писать как бы «для детей», а на самом деле для себя, с позиции уже взрослого опыта. Такие игры со смыслом обычно пронизаны иронией или сарказмом, они изображают мир и людей в нём карикатурно, даже свысока и с презрением. Комплексы взрослых понятны – но почему это адресовано детям? Это, кстати, принцип большинства американских мультиков: очевидная карикатурность персонажей, воспитывающая у зрителя чувство превосходства над окружающими.

Тут же обнаруживается и вторая крайность – стихи и сказки, которые пишут своим внукам бабушки и дедушки, ну или просто почтенные дамы, решившие, что у них это очень хорошо получается: серьёзное – никак, а вот для детей – запросто… Сегодня такие книги издаются в огромном количестве, но подавляющее большинство из них по сути не выходит за пределы «домашней радости». Если в первом случае нас категорически настораживает цинизм, то во втором сразу бросается в глаза беспомощная слащавость, и обе беды детству равно противопоказаны.

И, наконец, пятый момент: литература для детей должна формировать начальный культурный код, основу общественного взаимопонимания. Это значит не «больше детских книг!», а широкое распространение лучших: нужно, чтобы их читали и обсуждали в семье, чтобы образы, мотивы, судьбы героев были полем взаимопонимания. На это должны работать журналы, книжные серии «для семейного чтения»…

Всё это говорится вовсе не ради того, чтобы «тащить и не пущать». Мы живём в очень жёсткое время обессмысливания и подмен, и если что-то видим и понимаем в нём, то именно благодаря усвоенным в детстве основам. Каким будут воспринимать мир наши дети? – вопрос остаётся открытым. Диалог с детством надо вести очень серьёзный, это всё больше чувствуют и родители, и писатели. Многие родители хотя бы по диагонали перечитывают книги для своих детей, понимая, что сегодня далеко не всякое чтение полезно. А писатели – особенно из поколения 40-летних – всё чаще решаются на серьёзный глубокий разговор с юным читателем: о жизни и смерти, любви и ненависти, подвиге и предательстве… Это обнадёживает, потому что у нас прекрасные собеседники.

2015 г.

Критерии оценки литературно-художественного текста
Оперативный инструментарий

В большинстве современных литературных дискуссий попытки объективной оценки качества художественного текста, пройдя долгий извилистый путь аргументации, в одних случаях сводятся к зыбкому, но категоричному выводу «понравилось» – «не понравилось», в других – к не менее категоричному, но и не более определённому «это настоящая литература» – «это не литература вообще». Между обозначенными двумя полюсами, конечно, размещается масса нюансов, но так или иначе их диапазон оказывается определён – в первом случае слишком конкретно, во втором – слишком размыто.

Многие же авторы, со своей стороны, уже привыкли мгновенно выводить из себя любого редактора или члена экспертного совета, заглядывая в глаза и огорчённо-сочувственно вопрошая по поводу своего произведения: «Значит, вам не понравилось, да?» Понятно, что такая постановка вопроса не допускает даже самой вероятности профессионального подхода к тексту и нерадивому автору однозначно выгодна, ведь она легко оправдывает его неудачи недостаточно тонким вкусом тех, кто принимает решения о публикации или присуждении премии. А как удобно пользоваться этим приёмом! Некоторые авторы даже обращаются в суд – не получив профессионального признания своей как минимум литературной состоятельности, как максимум – писательской гениальности, мытьём и катаньем добиваются признания юридического. И такое происходит всё чаще.

Порой и призадумаешься: вот ведь насколько хорошо филологам! Они практически любой текст должны воспринимать как объективную данность, подлежащую изучению. Они просто обязаны найти там стиль, форму, сюжет, приёмы и много чего ещё – иначе какие же они филологи? А критикам или, того хуже, творческим педагогам-практикам, руководителям литературныхх семинаров приходится в каждом конкретном случае оценку текста как художественного или нехудожественного (или же – в какой степени художественного?) обосновывать аргументами, и тут уже каждый ухищряется как может.

Давно и очевидно необходима достаточно стройная система критериев оценки художественного текста, причём она не может быть прокрустовым ложем губительных для живой литературы правил – скорее, речь должна идти о гибкой системе оценок, базирующейся на определённых принципах и учитывающей многоуровневую сложность художественного текста в целом, а также, безусловно, наличие новизны или индивидуальных особенностей авторского стиля. Обратим внимание на ключевое слово этого абзаца – «принципы». Если собственно критерий (в переводе с древнегреческого – средство суждения, мерило) – правило принятия решения по оценке чего-либо на соответствие предъявленным требованиям или мере, то принципы (в переводе с латинского – основа, первоначало) – правила поведения, следование которым даёт возможность наилучшим образом достигать поставленных целей. Руководствуясь принципами (правилами поведения), возможно, нам удастся выстроить гибкую систему критериев (правил принятия решений) для такой сложной материи, как художественный текст.

Система критериев, о которой мы сегодня будем говорить, достаточно разработана в русской критике, но, может быть, недостаточно структурирована, сведена в целое именно как система. Возможно, потому, что литературная ситуация ещё не доходила до таких крайностей, как сегодня, из вертикально-иерархической структуры не превращалась в горизонтально-сетевую, не утрачивала в массовом понимании различий между низким и высоким, личным и общественно значимым, собственно творчеством и элементарным самовыражением. Поэтому свою задачу мы видим не в том, чтобы эти критерии попытаться так или иначе навязать. Мы попробуем представить их именно как иерархически выстроенную систему, позволяющую гибко подходить к оценке литературных текстов различной степени мастерства и сложности – и, разумеется, разных форм и жанров.

Принципы, из которых мы исходим, довольно просты. Первый из них – самоценная индивидуальность авторского сознания. Второй – иерархичность: искусство иерархично по своей природе, искусство слова – тем более: ведь его магистральная задача состоит в нравственной оценке реальности и формировании иерархии смыслов и ценностей. И, наконец, третий – конкретная духовная функциональность литературы, с которой всё время возникают какие-то проблемы: то литература что-то кому-то должна (развлекать как минимум, воспевать как максимум), то она вообще никому ничего не должна (и тогда это исключительно средство самовыражения). По модулю (абсолютному значению) литература – форма массовой духовной практики, развивающей и совершенствующей личность (начиная с самого автора, решающего нравственные задачи своего сюжета).

1. Степень лексической свободы

Начальный, самый простой и понятный критерий для определения ценности произведения художественной литературы – степень лексической свободы автора. Данное понятие мы позаимствовали из работ поэта и литературоведа, доктора филологических наук из Екатеринбурга Ю. В. Казарина, и используем здесь в прикладном аспекте. Язык – материал, из которого создаётся произведение, и от того, насколько автор владеет этим материалом, в огромной степени будет зависеть самостоятельность и полнота высказывания.

Сама формулировка критерия даёт нам целый диапазон возможных оценок художественного текста. Обозначим крайние точки диапазона:

– как минимум – это свобода языка произведения от речевых и образных штампов;

– как максимум – наличие своего собственного художественного языка, характеризующегося не только определёнными лексическими и стилистическими предпочтениями, но и эмоционально-смысловой насыщенностью каждого слова. Эта насыщенность делает каждое слово не просто написанным или сказанным – оно становится действенным в рамках сюжета.

Разумеется, если язык произведения состоит преимущественно из речевых и образных штампов, речи о литературе идти не может вообще. Таким образом, в практике от литературы отсекается огромный пласт текстов – «буковок, собранных группками», в котором бесконечно перелопачиваются и в итоге стираются в пыль отживающие речевые формы и глубже – смыслы.

Критерий «степень лексической свободы» может оперативно использоваться в литературно-творческой педагогике: для начинающего автора путь от использования штампов к обретению собственного языка обозначается в качестве цели достаточно определённо.

Если речь идёт об экспертной работе, необходимо учитывать возрастной принцип:

– в детских литературных конкурсах оценивается словарный запас ребёнка и умение формулировать мысли и чувства;

– у молодёжи основное внимание обращается на степень самостоятельности художественной речи и степень языковой индивидуальности;

– у тех, кто обладает профессиональным статусом или претендует на него, оценивается эмоционально-смысловая насыщенность лексики (степень действенности слова), которая в полной мере возможна только при высокой лексической свободе, когда, собственно, только и становится возможным уникальный, индивидуальный авторский язык прозаика или поэта.

И здесь есть очень важный нюанс. Определяющим в границах данного критерия является не количество слов, которые использует автор, а именно их эмоционально-смысловая насыщенность. Сегодня бытует огромное количество вроде бы филологически грамотных текстов со слишком свободной, «разболтанной» лексикой. Автор может знать сколь угодно слов литературного и разговорного пластов, архаики и неологизмов, терминологии и сленга, но если он не умеет использовать эти слова так, чтобы они работали, вносили в текст нужный смысл и задавали ему необходимое движение – никакого резона в этой свободе нет – наоборот, она действует расшатывающее и даже разрушающе.

В завершение описания первого критерия нужно с горечью признать: огромная масса пишущих занята сугубо тем, что, пытаясь выразить себя, просто перебрасывает с листа на лист, а порой и из книги в книгу штампы (по известному совету: бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай). Поскольку мы принципиально не приводим конкретные примеры разбора художественных текстов (для того, чтобы это сделать достаточно полно, нужна как минимум монография, мы же ограничиваемся здесь только принципами и критериями), проиллюстрируем утверждение фактом из обширной экспертной практики. По первому критерию отсеивается обычно 75–85 процентов работ любого открытого литературного конкурса.

2. Конструктивный уровень текста

Следующий критерий находится иерархически выше первого – это уже оценка более сложной структуры текста. Если на первом уровне мы оценивали материал, из которого создаётся текст, то на втором – степень конструктивности (сложности и точности словесной конструкции). Обозначим границы диапазона:

– минимум – логика, мотивация, завершённость сюжета лирического или событийного;

– максимум – умение выстраивать глубокую логику характеров и событий и разворачивать сюжет сообразно с ней.

Для прозы и драматургии это умение автора выстроить психологию героев, мотивацию их поступков и, собственно, сам сюжет. В поэтическом тексте – создание стройной образной системы стихотворения. Как правило, если у автора отсутствует свой собственный художественный язык, на уровне конструкций он будет уже практически беспомощен и, даже придумав более-менее достойный сюжет, просто не сможет его должным образом воплотить.

При работе с данным критерием необходимо иметь в виду, что система штампов тоже иерархична, и если на первом уровне оценки мы фиксируем словесно-образные штампы (пишу как все), то на втором (конструктивном) – штампы ментальные (думаю как все – в отношении психологии героев, мотивации поступков, законов разворачивания сюжета). В стихах в данном случае воспроизводятся привычные модели лирического повествования или переживания, используются различного рода ударные концовки, поэтическое морализаторство и пр.

Данный критерий оценки также используется в литературно-творческой педагогике: начинающему автору предстоит осваивать ключевые элементы конструкции (психология – мотивация – сюжет) и их глубокую взаимосвязь взаимозависимость. В результате учёбы формируются индивидуальное видение и понимание системы взаимосвязей реальности, способность воссоздавать её в уникальных конфигурациях как в прозе, так и в поэзии.

Если же речь идёт об экспертной работе:

– в детских литературных конкурсах оцениваются степень связности и завершённости сюжета, элементарная логика;

– у молодёжи внимание сосредоточиваем на мотивации поступков героев и логике поэтического состояния, лирического переживания;

– во «взрослых» литературных конкурсах обращаем внимание в первую очередь на сам сюжет. Литературный сюжет в произведении развивается не просто по желанию автора: «я хочу, чтобы все герои переженились и были счастливы», или наоборот, «чтобы все перестрелялись и утопились». Сюжет развивается по своим собственным законам и определяется не столько прямым желанием автора рассказать историю (а вот здесь широчайший простор для ментальных штампов!), сколько исследованием развития характеров героев в их взаимодействии в определённых обстоятельствах. Так реализуется уникальная авторская манера, или стиль конструирования реальности.

Если автор не учитывает логику развития характеров или событий, в тексте это очень заметно. Когда прозаику очень надо, чтобы всё завершилось как задумано, он буквально начинает тащить за собой отчаянно сопротивляющийся сюжет. Художественное произведение – в первую очередь исследование жизни, в каком бы масштабе – этюда или эпопеи – мы ни работали. Но следовать логике развития сюжета возможно, только если автор свободно владеет всеми элементами конструкции текста. В стихах часто случается наоборот: срабатывает ритмико-мелодическая инерция речи – и вот уже текст волочит за собой автора, с той разницей, что в поэзии автор не сопротивляется, а с удовольствием воспроизводит километраж не вполне осмысленных строк.

Определяющим художественную ценность произведения неизменно остаётся талант моделировать художественную реальность, анализируя и концентрируя (тот самый «магический кристалл», о котором говорил Пушкин!) реальность окружающую. И здесь также обнаруживается нюанс, точнее, противоположный полюс критерия: буйство отвязанной авторской фантазии, способность бесконечно выдумывать героев, обстоятельства, невероятные виражи сюжета. Сегодня сформировался особенный литературный жанр – фэнтези, умножающее в сознании параллельные реальности и тем самым уводящее из реальности той, в пределах которой мы существуем и задачи которой решаем. Если фантастика так или иначе проектирует будущее, то вольное (и даже фривольное – в литературном смысле) фэнтези его просто уводит в сторону (точнее, в разные стороны) и в конечном итоге перемалывает в ничто, в пустые фантазии.

Поскольку конструкции текста – критерий более сложный, в результате экспертной оценки с его применением в работе жюри может остаться до 5 процентов от общего числа конкурсных произведений. И это означает, что в большинстве произведений рекомбинируются ментальные штампы. С горечью заметим, что в последние лет десять именно по набору ментальных штампов в литературной среде сформировалась система распознавания «свой-чужой» – причём это характерно как для традиционного, так и для либерального литературных кругов. Такая система не имеет отношения к таланту автора или художественной ценности произведения, она, скорее, говорит о состоянии литературы в целом, о степени её способности генерировать новые смыслы и распознавать их.

3. Сверхзадача произведения

Ну и, наконец, третий критерий – разумеется, иерархически стоящий выше названных прежде. Это степень актуальности и сложности авторской сверхзадачи. Здесь всё как в нормальной духовной практике: чем сложнее сверхзадача, тем важнее для литературы данный художественный опыт. Только на этом уровне мы ведём разговор собственно о литературе. И здесь самая сложная часть экспертной работы, потому что на оценку невольно влияют особенности мировоззрения экспертов, их личные предпочтения и пр. Но и тут есть вполне определённые ориентиры.

Нижняя граница – простое описание событий реальности (в поэзии – лирических состояний), «чтобы запечатлеть».

Верхняя граница – стремление выразить невыразимое, и нужно помнить, что в этой попытке автор всегда неизбежно терпит поражение, но по масштабу этого поражения определяется, собственно, масштаб таланта…

Что касается актуальности – здесь имеется в виду способность автора реагировать на духовный запрос общества, культурную конъюнктуру, зачастую не сформулированную ещё словами (не путать с конъюнктурой рыночной, определяемой примитивным спросом).

По большому счёту, разговор о литературе начинается только с третьего критерия оценки. Всё, что до него, – графомания или школа. Но и на этом уровне возможно столкнуться с проблемой штампов, только теперь это уже штампы авторские – когда автор от произведения к произведению воспроизводит сам себя: набор удачных образов, тем, приёмов, лирических сюжетов, порой в прозе даже герои и сюжеты у одного автора крутятся одни и те же).

В литературно-творческой педагогике вектор учёбы, постепенного усложнения сверхзадачи идёт от простого изображения реальности к осознанному и глубокому моделированию её в рамках нравственной проблематики.

В экспертной работе работают следующие нюансы:

– в детских произведениях, как ни парадоксально это выглядит, умение отобразить реальность оценивается выше, чем стремление её моделировать, поскольку умение видеть на данном этапе развития личности более продуктивно, чем отвлечённые от реальности умозрительные картинки. Здесь драгоценна эмпатия как осознанное сопереживание;

– для молодых авторов определяющим становится нравственное отношение к реальности, выбор и оценка той или иной принципиальной модели со-бытия с ней (принятие – отрицание, соучастие – отторжение, созидание – разрушение);

– в работах профессионального уровня на первый план выходят степень сложности и актуальности сверхзадачи и нравственные основания произведения.

Что определяет степень сложности и актуальности сверхзадачи? Определённый опыт – житейский и духовный, определённая психическая пластичность, отзывчивость: то есть ты, автор, – одновременно два, три (и более) взаимодействующих героя. И это не управляемая шизофрения, а прямо противоположная ей способность к глубокой эмпатии. Умение поставить себя на место другого человека, своего героя (многих своих героев). Пережить за каждого и сказать за всех.

Писатель – всегда! – тот, кто говорит за многих, кому дано говорить за безгласных. И чем больше количество людей, за которых он может сказать, чем глубже способен отобразить внутреннюю вселенную человека, тем более сложную сверхзадачу он решает…

Сверхзадача всегда несёт в себе нравственную основу. Она определяет, доказывает, утверждает или развенчивает определённые ценностные основания переживаний, выбора, поступков героев.

Именно на уровне сверхзадачи достаточно отчётливо проявляется поляризация современной литературы: произведения, тем или иным способом утверждающие нравственные основания со-бытия человека с миром, или отвергающие их. И здесь – на нравственном основании – проходит граница между литературой и анти-литературой. Едва ли какой-то из современных анти-литераторов рискнёт (особенно сегодня!) открыто провозглашать безнравственные или анти-нравственные основания своего творчества, скорее, здесь мы будем иметь дело с тщательной маскировкой, разрушением иерархии, пробуждением сочувствия к различного рода психическим аберрациям – но нужно иметь в виду, что если система ценностей включает в себя хотя бы один значимый элемент антисистемы, становится неизбежной нравственная аннигиляция, то есть прямое тотальное разрушение базовой системы.

В качестве заключения

Мир меняется стремительно. Если разрушение литературной иерархии и превращение её в литературную сеть шло долго и достаточно сложно, мучительно из-за понимания неестественности процесса, то воссоздание её в экстремальных исторических обстоятельствах должно произойти практически мгновенно, поскольку литература из приятного времяпрепровождения или, жёстче сказать, полупраздной тусовки, из коммерческих проектов для одних и развлечения для других превращается в суровый духовный труд построения жизнеспособных смыслов в экстремальной ситуации. То есть, собственно, она возвращается к выполнению своей главной общественной задачи.

Данная система критериев оценки, достаточно гибкая для того, чтобы оценить и новизну, и индивидуальность писательского таланта, показывает, чем отличается литература от не-литературы и анти-литературы, которым места в наступающей суровой эпохе просто нет.

2021 г.

Часть 3
Жизнь стратегического назначения

Смыслы и ценности эпохи Водолея

Когда мы говорим: меняются времена, приходит новая эпоха, – мы, конечно, правы, но на самом деле практически не представляем себе, что меняется и в какую сторону. Не представляем потому, что в каждом из нас в той или иной мере живёт страх перемен, и каждый так или иначе погружён в события сиюминутные, увлечён злобой дня. Да и сама эта «злоба» предлагает сценарии один круче другого, буквально смакуя непременно предстоящие ужасы и катастрофы.

В панике как-то быстро забывается важнейший закон предвиденья: степень сложности бытия постоянно нарастает, нам эта степень ещё недоступна, и мы из своего «сегодня» способны считывать только то, что знакомо, что уже есть в наших представлениях. Потому будущее всегда видится как катастрофа – и учёные, и пророки в большинстве своём обещают только трагедии, гибель и разрушение. Да, это происходит – но только как начальная, неизбежная и очень малая часть строительства грядущего сложного нового. Да, всё происходящее вокруг – воистину езда в незнаемое. Понятно, что образа будущего в готовом виде не существует, это динамический конструкт, и собирается он из бесчисленного множества размышлений, решений и поступков на протяжении времени, возможно, большем, чем человеческий век. Ну и пока приходится жить эту жизнь такой, какая она есть – с пандемиями, санкциями, войнами…

А нам, похоже, особенно повезло. Мы оказались не только на рубеже веков, на переходе тысячелетий (это же всё числа, и они относительны). Мы стоим на пороге иной космической эпохи, и от того, насколько мы ощутим её космические основания, будет зависеть, станет ли эта эпоха нашей или отринет нас и выберет кого-то другого. События идут с огромной скоростью, и тут как при быстрой езде на велосипеде, например, на коньках или на горных лыжах – надо смотреть не на колесо или не на кончики своих ботинок – надо смотреть вперёд, чтобы видеть, куда мы движемся. Видеть и препятствия, и наиболее безопасные и удобные маршруты. Чем дальше удастся направить взгляд, тем устойчивее и спокойнее будет движение.

Так давайте посмотрим вперёд, в эпоху Водолея, в новый виток развития грандиозного космического проекта под названием «человек», и выясним, чем может быть сегодня полезна будущему наша простая и конкретная литературная работа. А для этого надо понять происходящее в космическом масштабе.

В начале двухтысячных годов челябинский издатель Владлен Феркель проанализировал достаточно репрезентативную выборку образов русской поэзии ХХ века. В результате он получил целый ряд очень интересных диаграмм, одна из которых даёт нам ключ к пониманию происходящего. Это диаграмма структуры обжитого человеком мира. Так вот, она показывает, что уже в ХХ веке в нашем сознании (и это речь о поэтах!) 72% занимает предметный мир, 17% – диалог с Природой, и 11% – средства самоуничтожения. То есть уже по итогам ХХ века запас прочности современной цивилизации составлял всего 6%. Имея даже самое общее представление о мировых поэтических тенденциях, можно сделать вывод, что наша ситуация вполне отражает общемировую, хотя негативная динамика в ней прослеживается, пожалуй, даже не так отчётливо. И хотя приведённый процентный расклад, конечно, невозможно высчитать с привычной математической точностью, до сотых долей целого, но поэтическую точность анализа происходящие вокруг нас события уже очевидно подтвердили.

Преобразуем цифры в картинку. Предметный мир стал для человека толстой и прочной скорлупой, отделяющей его от Природы, и поскольку расти стало некуда, изнутри этой скорлупы постепенно накопилось критическое напряжение, грозящее сегодня взрывом, и уже во все стороны по жёсткой оболочке ползут роковые трещины. Человечество сегодня – это такой цыплёнок, которому надо сломать привычную, но уже опасно тесную скорлупу и вылупиться, а он старательно замазывает трещины и старается сжаться, уменьшиться, чтобы удержаться в пределах своего мирка.

А теперь переведём эти же цифры на язык культурологии. Нам стал катастрофически тесен тот образ мира, в котором мы живём. Мы понимаем, что жизни нужно новое пространство. Вариантов решения проблемы на сегодня известно два. Первый – в прямом смысле слова бесчеловечный, но неплохо проработанный: та самая растиражированная теория золотого миллиарда, которая опять настойчиво всплывает на поверхность. О радикальном сокращении населения пишут и говорят уже практически открыто, и даже уменьшили первоначальный лимит наполовину – до пятисот миллионов. К этой теории вплотную примыкает тема электронного концлагеря, тотального контроля и массового принуждения. Инструменты известны: чума, война и голод. Сегодня этого не предрекает нам разве что ленивый.

Но есть и второй вариант – открытие и освоение, обживание новых пространств бытия, создание новой просторной Ойкумены для всех. Подобное расширение границ сознания уже происходило в развитии человечества неоднократно, оно всегда происходит через кризис, всегда связано с открытием новых видов энергии, изменением технологий и образа жизни, усилением взаимодействия с окружающим миром и обязательно – с развитием нравственности и морали как принципов духовной безопасности бытия в новом пространстве.

И если вы думаете, что речь идёт об освоении пространства физического, то есть о массовом выходе в Космос, то, возможно, да, но не сегодня – это, по сути, горизонтальная линия движения. Сегодня речь пока идёт только о Земле и о новых духовных уровнях, которые как раз и определяют состояние реальности физической. Речь о вертикали, восхождении сознания. Рискнём заявить, что освоение Космоса возможно только на определённом уровне развития – и не технологического даже, а именно духовного, поскольку макросистема, в границах которой развивается космический проект «человечество», имеет высокую степень защиты от разрушительной первобытной агрессии.

Давайте вспомним один из ярких примеров подобного события в нашей истории: две тысячи лет назад произошёл великий переход от Ветхого завета к Новому – он стал переходом от узкоплеменной морали к морали общечеловеческой: законы выживания племени среди других племён изменились на заповеди выживания человека в человечестве. То есть «не убий, не укради, не возжелай», относящееся по сути только к своим соплеменникам, сменилось на «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Изменилась даже стилистическая и синтаксическая форма этих заповедей. Точка сборки переместилась из мира внешнего в мир внутренний. Что же за переход нам предстоит сегодня?

Вернее всего – по логике разворачивания предыдущих этапов развития – ценностным основанием бытия станет именно то, что позволит нам в пределах макросистемы на новых энергийных основаниях сосуществовать с иными формами сознания – то есть мы должны осознать, осмыслить себя как явление космическое, и быть готовыми воспринять тех, кто сосуществует с нами в едином теперь уже большом пространстве, где на первых порах будет не только свободно, но и страшновато, как страшно маленькому цыплёнку, который вылупляется из своей скорлупы на огромном птичьем дворе.

Об этом варианте, открывающем новое будущее, сейчас не говорит почти никто. Зато все говорят о пандемиях – войнах – голоде. То есть мы движемся в будущее с огромной скоростью и смотрим на кончики своих ботинок, в фокус своих страхов. Но неужели нельзя попытаться увидеть, что там, в новой просторной Ойкумене, может стать новым основанием нашего бытия и совершенно определённо дать нам силы уже сегодня?

У нас есть несколько определяющих будущее базовых координат. И первая, главная из них – представление о том, каким должен быть человек, какими мы хотим себя видеть. Пока в фокусе внимания – трансгуманистический проект, сращивание человека с машиной, механизация социальных отношений и бытия в целом, деградация и цифровое рабство. Но очевидно, что этот проект либо вообще нежизнеспособен, либо через очень короткое время обречён, так как является противоестественным – противным психофизической, привычнее сказать – духовной природе и самого человека, и мира в целом. Он не просто ещё больше отдаляет человека от его естественной среды – Природы, он буквально бронирует изнутри скорлупу, которую мы нарастили. Собственно, данный проект вполне можно рассматривать как локальную попытку восстания машин в ситуации нашей растерянности перед будущим. А нам нужен другой проект – просторный, устойчивый, жизнеспособный.

В центре любого образа мира, создаваемого человеком, находится он сам, это логично – и одновременно космологично. Человек – точка схождения смыслов, он – средоточие ценностей, он – фокус излучения творческих космических энергий. Он – космический проект развития самосознания.

Если мы не можем пока рассуждать об образе будущего мира, поскольку он ещё в начальной стадии кристаллизации, то мы можем и должны говорить об образе человека, который неизменно остаётся центром, начальной точкой этой кристаллизации. Всё будет формироваться вокруг человека, и всё будет проекцией его внутреннего Хаоса или Космоса. Кстати, именно русская литература создала образ личности как национальную идею, и поэтому стала великой мировой литературой.

Несколько лет назад фондом «Возрождение Тобольска» было издано факсимиле Евангелия, которое подарили Фёдору Михайловичу Достоевскому в Тобольской пересыльной тюрьме жёны декабристов – Наталья Дмитриевна Фонвизина и Прасковья Егоровна Анненкова. В этом уникальном документе эпохи, в этой единственной книге, бывшей у Достоевского на каторге, рукой Фёдора Михайловича на многих страницах были отчёркнуты строки, загнуты особенным образом уголки… И у наших современников есть прекрасная возможность проследить по этим заметкам рождение гения – ведь Достоевский во всём последующем творчестве подходил к человеку с евангельской, божественной мерой суда и любви, беспощадно высвечивая человеческое несовершенство своих героев и любя их за муки вочеловечивания. И это – координата пути в будущее.

Вторая координата будущей Ойкумены, сколь ни банально это звучит, – Слово как инструмент сборки и трансформации сознания, инструмент управления реальностью. Родной язык – не только великое множество разнообразных слов, не только функционал общения, но и наиболее полное и точное отражение реальности и её законов (в том числе и законов преображения) в сочетаниях, фигурах речи, метафорах. То, что ещё только изучают физика, химия, математика, уже содержится в языке, в его колоссальном инструментарии, который постоянно развивается. Через язык сознание оперирует и временем, и пространством, и материей, и энергией. А это значит, что литература в таком ракурсе становится массовой общедоступной духовной практикой самосозидания, в которой задействован весь предшествующий опыт, сконцентрированный в языке и законах речи.

И третья координата – это смыслы и ценности, основания и принципы, по которым будет происходить сборка новой Ойкумены. Здесь нам очень важно понять, что из этих базовых принципов будет меняться, а что должно остаться неизменным.

Мы пережили эпоху, когда смыслы и ценности резко поляризовались. И это тоже момент развития. В массовом сознании акцент переместился от духовного к материальному, от общего (общественного) к частному, от служения к владению, от гармонии противоположностей к их смертельному антагонизму, от вечного циклического бытия к конечному линейному, от труда к потреблению, от доверия и миролюбия к хитрости и агрессии. Это произошло прежде всего в ценностно-смысловой сфере, но ведь именно ценностно-смысловая сфера определяет общее направление развития или деградации. А что же произошло в литературе? Совершенно очевидный переход от духа произведения к букве текста. И тексты стали множиться бесчисленно, но перестали питать читателя духом и превратились в филологический конструкт, более или менее изощрённый.

Так вот, эпоха Водолея уже запустила маятник в обратную сторону. Он начинает движение к противоположному полюсу, круша ставшие привычными прежние формы нашей жизни. Мы далеки от наивного оптимизма, понимая, как чудовищно много высвечивается сейчас вокруг нас нежизнеспособного, лишнего, преграждающего путь, разрушительного и уводящего в никуда. И пережить это – распознать, обозначить, отвергнуть – будет очень непросто. Мало того, всё это будет высвечиваться и внутри нас самих. Посмотрите на современный интернет – какая прекрасная техническая возможность увидеть изнутри картинку современного человеческого сознания!

Давайте для верности подберём ещё и бытовую метафору. Представьте себе – вот наступила весна, и из-под снега постепенно показывается всё, чем её замусорили. Вы сейчас улыбаетесь или кривитесь, но понимаете: если мусор не разгрести, землю не очистить, молодой зелени придётся расти прямо в этой грязи, собирать себя из её ядовитых химических элементов. И сколько жизненных сил будет растрачено, чтобы просто быть!

Наше поле деятельности – смыслы, живая система связей, образующих нас самих и мир вокруг. Сегодня это буквально поле битвы прошлого и будущего. Следуя за ходом космического маятника, мы утверждаем приоритет духовного над материальным, – и для литературы это не новость. Это два полюса Ойкумены, динамическое равновесие между которыми нужно восстановить.

Приоритет общего над частным – вопрос сложнее, для литературы это не только возвращение от самовыражения к самосотворению, но и включение в круг нашего бытия новых пространств, новых видов энергии и новых существ. То есть в чём-то и элемент самоотречения. И мы сейчас говорим точно не об инопланетянах – но о тех, кого мы воспринимаем сейчас как бездушную, бессмысленную, бесправную окружающую среду. По факту это одухотворённая часть мира, иные формы сознания, новая Ойкумена эпохи Водолея, в которую нам предстоит вступить. И граница её – духовная.

Движение между смысловыми полюсами владения и служения сегодня тоже не очень просто. Идея служения как вложения своей жизни в нечто большее категорически противоречит владению и потреблению. Но служа – литературе, Родине, людям, – мы становимся больше самих себя, выходим за пределы жёсткой скорлупы обыденного мира туда, в новую Ойкумену. Мы не столько поглощаем, сколько излучаем, наполняя окружающее пространство своим светом. А ведь это прямо о литературе! И смотрите, как точно она расставляет понятия: владеть словом – да, конечно, чтобы уметь высказаться, но служить – то же безусловное «да», чтобы были адресат и цель высказывания. Переводим рассуждение в формулу: владение обретает смысл только в служении. Так антагонизм превращается в гармонию.

Собственно, мы уже видим, что все ценности и смыслы эпохи Водолея достаточно прозрачны. Подлинная литература всегда сохраняла их как зёрна будущего, которым сегодня наступает время прорастать. Проблема в перестройке сознания. Но если многие современные деформации духовной сферы имеют искусственное происхождение, то мы говорим о естественной космической логике процесса, то есть на переход в будущее работает вся сила космического процесса.

Тот же возврат из линейного бытия, имеющего начало и конец, в бытие циклическое, где конец старого есть начало нового в ином качестве, а единство противоположностей составляет вечность, для литературы – особенно для поэзии, где принцип цикличности соблюдается на всех уровнях, от звукописи до сюжета, – совершенно естественен, впрочем, и единственно возможен…

Может показаться, что всё это хорошо знакомые и уже несколько поднадоевшие от частого повторения слова, за которыми ничего нет. И чем чаще они повторяются, тем сложнее добраться до их предметной сути, реального значения. Но вот начинаем мы тему творческого развития и даже просто жизни человека – и разговор неизбежно заходит о цикличности. Анализируем образ – и понимаем, что имеем дело со смысловой иерархией, где всё соединено в целое и гармонично только тогда, когда все его части находятся на своих местах – на своих уровнях, своих ступеньках. И низкое становится уместным, если располагается на своей ступеньке иерархии. На своём месте оно перестаёт быть отвратительным, уродливым, гадким. Так в природе не противоречат друг другу горы и болота, воздух и камень, огонь и лёд, свет и мрак. Множество вещей существует в качестве противоположностей, но это не взаимоисключения, а крайние точки, обозначающие границы целого.

Хаос возникает там, где разрушена структура, иерархия, вертикальный костяк системы. Там, где лестница превращается в сеть. Обратите внимание, как ловко нас поймали в сети буквально за пару десятков лет – и прекрасный инструмент для горизонтального общения стал ловушкой, буквально ловчей сетью, потому что из средства превратился в цель. Теперь сеть – один из инструментов управления, прямо сказать, манипуляции.

Как это работает? Сеть столкнула на горизонтали общения мудрость и невежество, правду и ложь (фейк, по-нынешнему), подлинное и подделки… Смешала так, что разделить их стоит огромных усилий, и сейчас уже все махнули на это рукой, надеясь, что как-нибудь рассосётся само. Как сказал однажды Марк Твен: «Никогда не спорьте с идиотами. Вы опуститесь до их уровня, где они вас задавят своим опытом». Вот сегодня на полном серьёзе это и происходит в Сети.

Но главная беда в том, что сеть исключает возможность восхождения, то есть развития от физического к духовному. Для развития нужно понимание, что есть низшее и высшее, нужны надёжные ступени вверх, и эти лестницы сегодня предстоит отстраивать заново. Таким образом, эпоха Водолея возвращает принцип иерархии.

И ещё один важный принцип, относящийся к числу нравственных. Когда маятник качнулся от сердца к интеллекту, интеллект из колоссального преимущества – эволюционного, конкурентного – превратился в орудие убийства. Выбор между рассудочным и сердечным стал выбором между силой и слабостью, и большинство, конечно же, выбирает силу. Но это два равных по силе полюса, две крайности, две границы внутренней Ойкумены, которые и образуют новое целое. Чувствующая мысль и мыслящее чувство, умное сердце – разве не этому учит литература?

Итак, попробуем обобщить наши рассуждения: главная идея предстоящей эпохи – идея человека на новом космическом уровне самосознания. Главный инструмент познания и сотворения – Слово. Ценностные ориентиры:

– единство противоположностей как полюсов и границ Ойкумены,

– вечное циклическое бытие как восхождение от материального к духовному,

– ценностно-смысловая иерархия,

– рост личного через включение в общественное,

– владение как основа служения,

– гармония труда (излучения энергии) и потребления (её поглощения),

– приоритет сердца над интеллектом, доверие и миролюбие.

Вот те немногие, но вполне конкретные ценностно-смысловые координаты, в которых по закону Космических перемен будет разворачиваться эпоха Водолея. Это не данность, это долгий и очень трудный путь, который предстоит пройти.

Новая эпоха всё равно будет, но насколько извилист окажется путь к ней, реально зависит от нас. Это мы сейчас подталкиваем маятник космических часов от материального к духовному, от конечного линейного к вечному циклическому, от эгоистического личного ко всеобщему, от самовыражения к самосотворению, от владения к служению, от сети к иерархии, от холодного интеллекта к горячему сердцу, полному созидательной энергии любви.

Мы понимаем, что это долгий путь, космический цикл. И на этом пути возможно огромное количество кризисов, подмен и заблуждений, которые предстоит учиться различать и преодолевать.

Но как прекрасно всё складывается! Ведь чего ни коснись – оказывается, что зёрна будущего в наших ладонях. И чем больше мы будем их сеять, тем дружнее будут всходы. Литературное творчество становится при таком подходе духовной практикой, помогающей выстроить окружающий мир по законам красоты, просторным и гармоничным. А большая национальная и мировая литература будет освещать путь в эпоху Водолея.

2022 г.

Воистину героическое

В наше негероическое время понятие «герой» уже приобрело смысл едва ли не негативный – во всяком случае, употребляется оно преимущественно в ироническом контексте. Но можно ли ожидать другого, когда общество атомизировано, у каждого своё понимание нравственных ценностей, и в итоге – каждый сам себе герой и идеал? В этой ситуации поступки, выходящие за пределы обыденности, воспринимаются по меньшей мере как странные. Однако девальвация понятий «герой», «героическое» приводит общество к исчезновению сначала ориентиров, а потом и самого вектора развития. Попробуем хотя бы эскизно восстановить основные культурные ориентиры, в поле которых понятие «героическое» возвращается к своему первоначальному смыслу.

В культуре изначально сосуществуют и противоборствуют две базовые модели самоопределения человека по отношению к Мирозданию, своеобразные «точки отсчёта» бытия. Первую модель можно назвать автономной. Человек, принимающий её, говорит себе: я – одинок, я – случайность, я живу одно мгновение. Следовательно, хоть мгновение, но моё, и я возьму от жизни всё. В рамках этой модели существование человека хаотично, непредсказуемо, в его жизни господствует постоянная борьба за существование, за жизненные ресурсы – и «естественный» (а на самом деле стихийно-хаотический) отбор. Это ситуация, когда человек своим существованием порождает и увеличивает хаос.

Вторая модель – подчинённая. Человек, её исповедующий, осознаёт себя как часть сложно упорядоченного мира. Появляясь на свет по высшей необходимости, человек должен эту необходимость оправдать. Существование в рамках подчинённой модели осознаётся как безусловно значимое и причастное к вечности мiра (данное написание предполагает, что речь идёт о мире как о целостном явлении). Главным в жизни становится обретение знания, умение гармонично со-существовать со всем живым. Это модель Космоса, в которой человек поддерживает и умножает гармонию.

Если сравнить степени риска разрушения в той и другой моделях, очевидно, что в первой (хаос) неизбежно происходит лавинообразное нарастание энтропийных процессов: это кратчайший путь к полному распаду. Модель Космоса, напротив, собирает и упорядочивает бытие. Очевидно, что хронотоп существования Хаоса кратковременный, Космоса – бесконечный.

Можно смело утверждать, что сегодня мы являемся свидетелями и участниками напряжённой борьбы двух культурных моделей самоопределения человека. И пока очевидно доминирует модель хаоса – агрессивное потребление и стремительная атомизация, рассыпание человеческого мира. Русская культура изначально выстроена как модель Космоса – да и сегодня остаётся таковой, но, неагрессивная по своей сути, она подвергается неслыханной культурной агрессии.

Глобальный кризис гуманизма в XX веке унёс миллионы человеческих жизней. В XXI веке он, так и не преодолённый, грозит унести миллионы человеческих душ, потому что становится менее очевидным и разрушает человека изнутри, подспудно, незаметно, потакая его слабостям и страстям. Хотя, впрочем, внешне всё благостно, а местами даже гламурно.

Слова Вяземского «Литература – это наука о жизни» в начале нового тысячелетия стали актуальны как никогда, но литература теряет популярность в обществе и активно вытесняется на периферию культуры. Её место занимает информация – неструктурированный поток агрессивных фактов и смыслов. Место осмысления, пронозирования и моделирования реальности занимают репортажи и реалити-шоу. Исчезает осознанная направленность бытия – оно становится всё более хаотичным, неустойчивым, подверженным разрушению – не случайно тема «конца света», столь характерная для модели хаоса, становится глобальным лейтмотивом с самого начала XXI века.

Сегодня сама реальность активно принуждает нас к осмыслению человеческого бытия в границах мiра. Важнейшими «точками опоры» этого осмысления являются взаимосвязанные понятия «время» и «герой». Субстанция «время» ощущается нами как некая поступательная динамика, дающая возможность реализовать сущностные силы человека. Периоды, когда такая возможность отсутствует, принято обозначать как «безвременье», в котором человек либо прозябает, растрачивая силы на недостойные его занятия (как в период так называемого «застоя» второй половины ХХ века, до начала 1990-х), либо бессмысленно гибнет, не находя выхода из сплошных социальных тупиков (как в «перестройку» 1990-х). Подытожим: «время» – возможность реализовать себя в обществе и на благо общества, «безвременье» – социально и психологически тупиковые условия существования, ведущие к растрате жизненных сил.

В исследовании и той, и другой ситуации литературе как науке о жизни интересен прежде всего человек, то есть – «герой». Любая наука поначалу собирает и описывает факты, потом выявляет наиболее типичные характеристики изучаемых объектов – и затем на этой основе создаёт модели, идеальные образцы. Данный алгоритм в полной мере работает и в литературе. Однако последовательность исследования достаточно условна: в реальном литературном процессе сбор, описание, типизация и создание идеальной модели осуществляются почти одновременно, но на разных уровнях осмысления реальности.

Творческий интерес писателя и социальная востребованность и значимость того или иного уровня науки о жизни в разные эпохи могут изменяться. Кроме того, в выполнении общественно значимой художественной задачи существует своеобразная специализация писательских дарований. Вспомним трагедию Гоголя, обладавшего гениальной способностью типизировать человеческие пороки и создавать бессмертные образы, и не смирившегося с отсутствием дара идеализации. Сожжение второго тома «Мёртвых душ» и буквально отказ от жизни – это протест великого писателя против ограниченности своего дара. Но даже данная трагическая коллизия лишний раз доказывает, что литература народа – целостное явление. Её задача – не пресловутое самовыражение, а совокупный, общенациональный ответ на вызов времени. В этом ответе тесно взаимосвязаны и отдельные «реплики», и «монологи» эпического масштаба.

Сегодня сама реальность активно принуждает нас к осмыслению человеческого бытия в границах мiра. Важнейшими «точками опоры» при этом являются взаимосвязанные понятия «герой» и «время». Основной вопрос человека (и литературы) во все времена довольно прост: как сочетаются в личности, с одной стороны, соотнесённые между собой вера (инстинкт истины) и воля (устремление к ней), а с другой – страсти, неуправляемые стихийные силы? То есть – насколько человек является сотрудником в Мироздании и в каких ситуациях выламывается из него в никуда? Какова мера Космоса и хаоса во внутреннем мире личности? Чистота, точность и беспристрастность этого анализа являются критерием истинного величия литературы.

В эпохи социальных переломов литература в первую очередь решает задачу описания новых человеческих типов – то есть выполняет преимущественно ознакомительную функцию. Относительно замкнуто проживая жизнь в своём социальном слое, человек благодаря литературе такого рода может значительно расширить своё знание о реальности, получить первое представление об изменении общественных отношений. Немалую роль играет и эффект узнавания, выполняющий задачу психологической поддержки, как бы узаконивающий личное существование новых героев. Героями в этом случае становятся люди новых профессий или новых социальных прослоек: именно в них наиболее ярко проявляются новые черты характера, на их примере показываются те или иные варианты социальной адаптации.

Когда новый тип личности более-менее определяется и концентрируется, на первый план выходят задачи типизации и литературного анализа «нового человека», создания глубоко психологически прорисованного образа. Здесь уже становится более очевидно, что добавилось или утратилось в человеке в новых условиях, какие свои способности и насколько успешно он реализует, как соотнесены его действия с порядком Мироздания. Волей или неволей писатель выносит приговор своим героям, показывая прямые (в данном случае чаще негативные, как предупреждение) последствия их нравственного выбора.

И наконец, когда в общественном сознании произойдёт подобная рефлексия, перед литературой встаёт самая сложная задача: проективная деятельность, создание идеального образа современного человека, так называемого «положительного героя». Смысл задачи состоит не в том, чтобы навязать обществу некий образчик для подражания, а в том, чтобы на примере «идеальной модели» показать, какой нравственный выбор даёт наиболее значимые положительные последствия (сколь ближайшие, столь и отдалённые).

Советская литература моделировала реальность осознанно и направленно, но попытка создания образа «положительного героя» в период «развитого социализма» провалилась: по причине главенства идеологии над литературой не был полностью «отработан» этап осмысления реальных героев. Идеологически выдержанные писатели реальность практически проигнорировали, а противостоящие идеологии в качестве одной из форм протеста возводили в герои шаржированных персонажей.

Очевидно, что создание «положительного героя» не может быть социальным заказом. Это общенациональная сверхзадача – но инициируют, разворачивают и завершают её решение именно писатели национального масштаба, соотносясь при этом не с методичкой идеологов, а с собственным инстинктом истины, обострённым чувством идеального.

«Перестройка» и последующее двадцатилетие прошли не просто в отсутствии понятия «героическое» – это понятие было целенаправленно высмеяно, унижено, и место общественно значимого «героя» заняли иные «модальные персонажи» – бандиты и менты, олигархи и бомжи, проститутки, офисные стервы и богатые развратники(цы). В общественной жизни появились тенденции, существенно осложняющие духовный поиск путей развития.

Во-первых, это нарастающее доминирование визуальной информации. Особенность её заключается в отсутствии обратной связи: ведь очевидное мы воспринимаем как данность, отключая за ненадобностью собственные интеллект и воображение. В результате слово уже ослабило свои позиции в сознании человека, из формообразующего инструмента оно превратилось в элемент, сопровождающий изготовленные кем-то формы. Это прямой путь к нивелированию личности, подведению её под установленный стандарт.

Во-вторых, духовный поиск осложняется чрезвычайно активным развитием манипулятивных технологий в сфере сознания. Современная информационная диктатура, возможно, посерьёзнее тех, которые пережил ХХ век, потому что она совершает спекулятивные манипуляции во внутреннем мире личности, не регламентируя, а прямо программируя человека на определённые поступки. То есть о личном нравственном выборе, который способен гарантировать устойчивое долгосрочное существование как человека, так и общества, говорить становится всё труднее. Информационной диктатуре абсолютно не нужен литературный образ героя нашего времени, а тем более – литературный идеал, герой положительный. Да и литература как форма осмысления реальности информационной диктатуре не просто не нужна – она вредна и опасна.

Так есть ли сегодня общественно значимая рефлексия по поводу ситуации, в которой оказался современный человек? Знаем ли мы, «время» или «безвременье» на дворе? Глубокий психологический анализ новых типов необходим, но насколько возможен он в ситуации, когда сместились и нравственные ориентиры, и читательские ожидания, и издательская политика? Этот перекос подобен наклону Пизанской башни: пока центр тяжести не выходит за пределы основания, постройка стоит. Но смещение продолжается… А когда рушится человек, буквально следом рушится культура, а затем и цивилизация.

Говорить сегодня о положительном герое – в известной степени дерзость. Требовать его появления в литературе – на наш взгляд, абсурдно. Литературные герои не конструируются, они рождаются как результат одновременно национального сверх-усилия – рывка к жизни, и писательского прозрения, способного уловить и запечатлеть этот порыв. Но сейчас очень важно хотя бы «застолбить» мысль о том, что идеальная модель современной личности, «положительный герой» – не навязываемый стандарт, а смысловой маяк, жизненно необходимый образ, позитивный проект развития личности. И нам сегодня нужен именно герой, способный, сохраняя в себе человеческое вопреки обстоятельствам, активно формировать среду своего существования и делать нравственный выбор, гарантирующий ему (а в первую очередь обществу, которому он принадлежит), духовно устойчивое существование в условиях постоянно изменяющейся реальности.

Нельзя подменять «положительного героя» «героем успешным», потому что нравственный выбор и бизнес-стратегия преимущественно противонаправлены. Нельзя уходить в мистику, потому что это соблазн лёгкого пути, рождающий опасные миражи в реальности. Нельзя уходить в бунт и «кислотную» степень иронии, потому что это разрушает тонкую ткань жизни. Эти «нельзя» продиктованы не идеологией – они оплачены жизнью поколений, вынужденных искать свой путь «вслепую».

Всё вышесказанное более относится к прозе, однако есть ещё и поэзия со своим лирическим героем. Его сложно анализировать: он говорит с читателем напрямую, проживает вместе с ним свои откровения, он неизменен и непостоянен. Но именно в нём в полную силу звучит сегодня природный инстинкт истины, к которому мы можем и должны прислушаться. Здесь тоже не всё просто: есть воспалённый гнев, есть всеразъедающая холодная ирония – но больше, много больше чистоты и веры, подспудной силы противостояния обстоятельствам, открытое обращение к духовным опорам вне деградирующего социума: к Природе и Богу. И это воистину героическое в русской поэзии осталось практически неизменным во всех кризисах минувшего и настоящего века.

2011 г.

Координаты Большого стиля: время, человек, поступок

Да, в мире происходят существенные перемены, и далеко не всегда во благо человеку. Но именно это побуждает нас к осмыслению происходящего, выбору того или иного пути, активному действию в достижении цели. Мы подошли к тому моменту развития, где отчётливо обозначилась развилка эволюции, точка бифуркации, выбора пути на долгий период. Обычно такая точка заставляет выбирать из целого веера вероятностей, возможностей – есть основные, магистральные, есть менее приметные, дополнительные. Но вот мы в этот раз оказались в той точке, где вероятности расходятся в прямо противоположные стороны: это развитие самого человека или передача большинства человеческих функций, в том числе мышления и действия, машинам – то есть речь идёт о трансгуманизме, о тупике развития человека и человечности.

Осознаём ли мы всю глобальность этого выбора? Да, безусловно. Понимаем ли, что у нас по сути только один путь – развитие человеческого в человеке? Да. Не хватает, быть может, только одного: понимания, что человек творит свою историю сам, и выбор между трансгуманизмом и гуманизмом – это всего лишь выбор между двумя проектами, один из которых уже активно разворачивается, а второй только ещё медленно осмысливается как шанс прорваться в будущее.

Ещё раз: всё, что происходит вокруг нас и с нами, – составляющие разного рода проектов, и если у нас такого проекта нет, значит, мы становимся расходным материалом для проектов чужих. И всё вокруг происходит неожиданно, как-то само по себе, может быть, не очень быстро, но почему-то неизменно не в лучшую для нас сторону. Странно, правда? Как-то случайно, сами собой рушатся образование, медицина, нарастают проблемы, агрессия и хаос, и нам остаётся только страдать, отчаянно удерживая лохмотья комфорта.

Но как только мы замысливаем свой проект, из объектов воздействия становимся субъектами действия, меняется всё. Не всё, может быть, получается, особенно на первых порах, и сам проект воплощается не в идеальном варианте, а насколько позволяет реальность, но это уже победа, переход из состояния жертвы в состояние героическое, то есть сопротивление превосходящим по силе обстоятельствам, человек от поглощения энергии и принятия чужой воли переходит к излучению собственной воли и силы жизни.

Не это ли произошло в Великую Отечественную, Победа в которой остаётся Великой вот уже 80 лет? Да, фашисты напали на Советский Союз – у них был проект мирового господства, но у нас был свой проект будущего, и знаете, почему наши великие предки победили и спустя очень короткое время первыми вышли в Космос? Потому что центром советского проекта был выбран человек, личность, ответственная за себя, страну, человечество.

Идея человека как средоточия смыслов, существа космического, проходит через всю русскую литературу, начиная с фольклора, где архетипом является человек с двумя телами, разделёнными только кожей – один – маленький – внутри, другой – весь мир вокруг него. Прошла идея личности и через золотой век русской литературы, которая нам заменила по сути историю, философию, социологию и множество других наук и сделала знание о человеке живым, объёмным, всеобъемлющим, цельным.

Советский проект воплощения целостной личности, способной всю свою волю концентрировать и направлять к цели – во многом увенчался успехом. Великая Победа и шаг в Космос – разве не доказательства того, что личность, представляющая в тварном мире космическую силу, может всё? И создавался этот человек при помощи Слова, при помощи литературы.

В конце ХХ века мы пережили непростые 30 лет, медленно и тяжело приходя в себя после чудовищной травмы великого национального предательства. Здесь эпитет «великий» характеризует масштаб бедствия. И сегодня мы снова обретаем смысл, силу и способность быть субъектами исторического процесса. Наш проект по-прежнему – человек, личность. Наш инструмент по-прежнему Слово, литература.

В сентябре 2024 года в Москве прошла масштабная конференция литературоведов, критиков и литературно-творческих педагогов «Большой стиль», цельный проект, который сегодня представляется и вам в форме трёх взаимосвязанных пленарных докладов. На этой конференции русская идея личности снова прозвучала из уст ведущих критиков, и собенно яркой и важной мне показалась мысль доктора филологических наук, профессора Анатолия Андреева о том, что сегодня, в очень тревожной мировой обстановке, именно идея человека, идея личности, является наиболее привлекательной не только для представителей нашей культуры, но и для человечества в целом, что это возможность объединить все здоровые силы для преодоления опасных кризисных процессов, разворачивающихся сегодня на наших глазах.

Большой стиль – что же это такое, каковы границы этого масштабного проекта, каковы его характерные черты и признаки, как взрастить сегодняшнюю «маленькую», почти уже бытовую литературку до большой литературы, достойной большого читателя? Ведь в наших библиотеках продолжают строить из книг ёлочки, полочки и пирамиды, вырезать цветы из страниц и создавать свои собственные тексты, зачёркивая ненужные слова в произведениях классиков?

В заглавии нашего доклада даны три координаты: время, человек, поступок. Давайте посмотрим, что это за координаты.

Первая из них – время. Время Большого стиля всегда рубежное, требующее от человека встать в полный рост, сказать в полный голос, сделать что-то в полную силу. Почему? Потому что иначе не выстоять, не выжить, не шагнуть в будущее. Относительно спокойные времена расхолаживают, расслабляют, топят в комфорте и удовольствиях. Все существенные трансформации человека происходят в состояниях предельных, превосходящих те силы, которые у него есть на данный момент. Такова психическая природа человека, его косная сторона, и она преодолевается только в испытаниях. Впрочем, встать с колен – это уже означает преодолеть земное притяжение, совершить поступок в какой-то мере космический.

Настоящий момент мы вполне можем охарактеризовать как рубежный, когда уже нельзя сделать вид, что не понимаешь происходящего, когда старающийся спрятать голову в песок выглядит примерно как страус на асфальтовом шоссе.

Вторая координата Большого стиля – человек. Мы очень много говорим о цельности и целостности, а в чём её смысл, почему она оказывается так важна? Ответ на этот вопрос очень прост. Речь идёт о внутренней полноте и гармонии Микрокосма личности, где ощущения реальности согласованы с эмоциями, чувства – с мыслями, мысли – с соучастием в событии, а подлинное соучастие возможно только при согласованности мыслей и идей…

Целостный человек воспринимает и мир как целое, сложное, взаимосвязанное и – главное – связанное с самим человеком. Следовательно, не борьба за ресурсы и упреждающая агрессия, не стратегия выживания в мире, полном врагов, а постепенное вхождение в целое Мироздания, освоение его сложнейших законов и принципов и исполнение своего предназначения в этом большом мире, ведь если он целен, согласован, един, – ты не можешь быть в нём случайным, ты можешь быть только необходимым.

Решая проблему целостности личности, мы решаем целый комплекс проблем социальных и общечеловеческих. Но самое главное…

Вот Пушкин – за что он так любим, почему он по-прежнему наше всё, и это не пустые слова, это наша надежда на будущее. Пушкин несёт в себе такую гармонию, которая позволяет опуститься в самые глубокие и тёмные бездны – и не погибнуть, подняться в самые высокие выси – и не ослепнуть, и не сгореть… То есть гармония – это не про красоту. Точнее, не только про красоту. Гармония – это про максимальную силу, энергию, ровно распределённую в системе и производящую обманчивое впечатление лёгкости.

Я долго не решалась привести эту метафору, но преодолею, пожалуй, земное притяжение: целостный человек – это как правильно собранная электрическая схема, где провода не висят, разлохмаченные, где не искрят соединения, где энергия не пропадает, не становится причиной пожара, а работает ровно, сильно и направленно, с постоянным напряжением, и способна проводить огромное количество энергии. Но в отличие от электрического прибора человек, имеющий потенциал цельности, обладает способностью медленно накапливать новое качество, знание, умение – и преображаться в один миг.

Системное образование у нас разрушено – это давно не секрет. Ставка сделана на хаотическую информацию, на атомизацию социума, личности, мышления. И сыграла эта ставка потому, что игроки использовали соблазн и опирались на слабость. Такое воздействие на «маленького человека» делает его всё меньше и меньше. Потому что это чужой проект, для которого мы и наши дети – расходный материал.

И обратите внимание, как много в последнем десятилетии стало произведений о людях странных, не то чтобы слабых, а каких-то искажённых, деформированных, маргинальных личностях, появилась литература «травмы», в которой главная идея не столько изживание неизбежной в жизни каждого человека боли, сколько нахождение и обвинение виновника, нанесшего травму, и бесконечное расчёсывание болячек. Но я с радостью вижу, как идея созидания, преображения расходится подобно кругам по воде и находит отклик у многих и многих – значит, время пришло, и злонамеренный инфантилизм, выученная беспомощность, бессмысленная жертвенность постепенно вытесняются из нашей жизни.

Большой стиль – это большая ставка, она использует неблагоприятные обстоятельства во благо и опирается на силу. Человек из потребителя должен превратиться в созидателя, из страдающего обывателя – в действующую личность, из материала для чужого проекта – в автора проекта собственного, из маленького себя – в себя космического. И здесь нам на помощь снова приходит литература. Она даёт целостное представление о мире, о человеке, о связности и взаимосвязанности.

Итак, вторая координата Большого стиля – это, действительно, человек, преодолевший земное притяжение, обретающий гармонию как силу, способный использовать космическую энергию своей воли на преодоление обстоятельств и преобразование мира. Приведу потрясший меня в Дагестане пример уникальной Чиркейской ГЭС, где в результате землетрясения одна сторона плотины вместе со скалой отошла от тела горы. Это грозило страшными бедами людям, жившим ниже по течению, и советские инженеры сумели «пришить» (!!!) отколовшуюся скалу вместе с краем плотины обратно к горе.

И наконец, третья координата – поступок. Какого качества он должен быть, чтобы соотноситься с Большим стилем? Первое, конечно, это личная воля – её присутствие, её напряжённость и устремлённость. Но этого недостаточно. Сильная личная воля может быть направлена на захват ресурсов, устранение конкурентов, она может питать ненависть и приводить к самоуничтожению…

Воля целостной личности всегда вписана в Макросистему, согласована с ней – это воля к жизни, и никак не воля к смерти своей или чьей-либо. За счёт этой космической согласованности ресурс личности усиливается многократно, и поступок её возрастает в своём значении, даже если он исключительно личный. Помните подвиг Матрёны Вольской, учительницы, которая, сама беременная, 200 километров вела колонну детей из оккупированной фашистами Смоленской области, откуда их должны были вывезти в Германию в качестве рабов, на нашу территорию? Это было в 1942 году, и было ей 23 года. Собирая детей из деревень по пути, три учительницы, которым не было ещё и 25 лет, вывели из оккупации более 3000 русских детей.

Вот эта согласованность воль большой и малой цельностей, Макро– и микрокосма которая даёт силу необыкновенную, это принятие человеком космической ответственности за свои поступки – и есть Большой стиль.

Я говорю сейчас не только о литературе, но прежде всего о жизни, потому что это стиль жизни, набор характерных принципов, отличающих один способ жить от другого. Большой стиль проявляет себя во всём – в литературе, разумеется, в музыке, архитектуре, живописи, театре – но и в промышленности, и в освоении и облагораживании пространства, и в помощи братьям нашим меньшим – вспомните недавнюю трагедию в Анапе, когда птиц, погибающих от мазута, вылавливали по одной, отмывали, отогревали, и потом выпускали, надеясь, что хотя бы эти выживут… Стремились загладить свою вину – не личную, а вину человека – перед природой и её детьми.

Но задаёт параметры Большого стиля – литература. Это её проектная функция. Осенью мне звонили и писали авторы старшего советского поколения, говорили: ну вот ведь мы, наши произведения – это же Большой стиль! Не надо создавать его с нуля, надо знать и помнить то, что уже наработано, и идти дальше. Боже мой, как же они правы!

Одной из важных примет постепенного проявления Большого стиля стала национальная литературная премия «Слово», вокруг которой было сразу наломано столько копий, что нам о нас многое стало понятно. Мало кто воспринимает премию как процесс формирования корпуса произведений современной национальной литературы – скорее, как разовую акцию раздачи немалых сумм.

Показательно в этом отношении, что несколько членов жюри сложили с себя полномочия и подали на соискание свои работы. И это потребительское отношение к литературному делу, то есть – привет из уходящего времени. По итогам очень много было публично было высказано суждений типа «я бы ей/ему ничего не дал, а вот другому…» И это показатель непонимания не только совокупного мнения, экспертного мнения, но и самой его необходимости – тоже пережиток атомизации. Я не буду здесь анализировать все аспекты премиального процесса, нам важно зафиксировать особенности его восприятия литературным и окололитературным сообществом, чтобы понять, где мы находимся и сколько впереди трудной работы. Той самой трудной и прекрасной работы, которая становится посильна только при согласовании личной воли и личного поступка с миром как целым. Поэтому очень важно, чтобы премия продолжалась. Это общественная координата Большого стиля.

Обозначение координат, конечно, не исчерпывает огромного пространства возможностей русского проекта личности. Но, смею надеяться, даёт точки опоры в выстраивании нашей стратегии жизни и творчества, которые в рамках Большого стиля по сути являются синонимами.

2025 г.

Речь как формула действия

Изменения в сфере языка объективно связаны с развитием новых технологий и средств коммуникации: экспорт технологий неизбежно сопровождается экспортом терминологии, а развитие коммуникаций ведёт к универсализации языковых средств, образованию «коммуникативного слэнга», яркий пример которого – язык виртуального компьютерного общения, вторгающийся сегодня во все сферы жизни и деятельности человека, особенно у молодого поколения.

Однако здесь присутствует целый ряд тенденций, которые требуют от культуры адекватного ответа – сдерживания или прямого управления, регулирования. Одна из главных проблем, связанных с технологически-терминологической экспансией, – утрата самоценности слова и превращение его в средство обслуживания в конечном счёте обыденных потребностей человека.

Слово в культуре выполняет множество задач, успешное решение которых зависит от понимания главной его роли: посредничества между цельным и целостным внутренним миром человека (личностью) и окружающей его реальностью, понимаемой как целое – то есть Миром. Язык в этом аспекте – система исторически сложившихся посреднических связей между личностью и Миром, и степенью его совершенства в конечном итоге напрямую определяются степень устойчивости человеческого мира в Мире целом, их гармоническое взаимное со-ответствие. Речь же является определённым способом взаимодействия с реальностью, и уровень точности речи – это глубина понимания и взаимодействия личности и Мира.

Сошлёмся в подтверждение на слова В. Н. Топорова, по мнению которого, «в… «языкоцентричной» системе ценностей язык как бы ставит сам себя в центральное, посредствующее положение в этом мире «всего», что в нём есть. В зависимости от языка и определяются в этом мире две сферы – «подъязыковая» и «надъязыковая». Язык не только определяет эти сферы, но и отсылает к ним. Он ведёт ниже и выше – к материально-вещному и идеально-духовному, и тем самым соединяет низ и верх… Низкое «подъязыковое» и высокое «надъязыковое», связываясь через язык, поддерживая друг друга, хранят то целое, границами которого они являются и которое ими отделяется от сферы максимальной энтропии – хаоса как первоосновы «природного»… И вещь и идея вырастают из потребностей и умений человека (сами по себе они уже свидетельствуют об антиэнтропической, или «эктропической», ориентации человека), из установки на организацию мира, в котором он живёт, на движение к ней, на повышение уровня этой организации, … на взращивание того начала, которое называется культурой»⁸.

Выстраивание человеческого со-знания, совместного знания человека о мире и мира о человеке, посредством языка, в режиме «глобального диалога» складывается последовательно. Проследим в самом общем виде основные этапы этого изменения: «статус» собеседника и «регламент» диалога. Временные границы каждого этапа размыты, как в любом историческом процессе, внутри каждого предыдущего уже созревают и разворачиваются смыслы последующего, переход происходит постепенно, поэтому в процессе анализа мы допускаем максимально широкую степень обобщения.

Первым собеседником человека стала Природа – её могучие грозные стихии. Фольклорное со-знание выстраивает базовые соответствия внутри сферы Природы. Оно использует многоуровневую систему знаков: от ориентирования жилища по сторонам света до орнамента на посуде и одежде, а слово в фольклорном со-знании является вершиной смысловых связей, и потому максимально одухотворено, действенно, священно. Именно об этом писал в своём ставшем хрестоматийным стихотворении «Слово» Николай Гумилёв:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Собеседник обязывает – и слово стремится к максимальной точности, ведь это по сути вопрос выживания человека перед лицом могучих природных стихий, способ построения и упорядочивания человеческого мира.

Фольклорные речевые формулы взаимодействия человека и Природы – заговоры – настраивают со-знание на своеобразный лад со стихиями. Смысловые конструкции заговоров строятся в соответствии с законами поэзии – целостного мышления, и основаны на двух базовых моделях: уподоблении и преображении. Уподобление природного мира человеческому делает его более близким и понятным, а сравнение человеческого и природного придаёт жизни устойчивость и причастность к Природной вечности. Подобие допускает возможность преображения одного явления в другое, и это особое свойство целого и целостного мира, где всё связано друг с другом по принципу подобия и родства, а человек – неотъемлемая часть целого.

В фольклорном со-знании зарождается и развивается понимание того, что изменения в человеческом мире неизбежно влекут за собой изменения в Мире целом, и потому существует высшая ответственность человека за деяние, слово и помысел, а воля его может быть либо сонаправлена общему вечному потоку со-бытия и потому благотворна, либо противонаправлена и потому разрушительна. Свое-волие личности ведёт к выпадению её из гармоничного процесса жизни.

По мере развития технологий сфера бытового применения языка расширяется, всё больше слов обретают сугубо бытовой смысл, но одновременно происходит развитие общественного диалога – Природа всё более и более отдаляется, и «глобальным собеседником» человека становятся его собрат и человеческое сообщество в целом. Слово работает здесь как основной инструмент построения общественных смыслов (связей). На вершине этого глобального диалога начинают кристаллизоваться идеальный образ человека и высший, Божественный смысл его существования, в обыденности слово продолжает обслуживать развивающиеся технологии, а на низших уровнях впервые появляются ложные смыслы, смысловые профанации и прямые спекуляции – относительное «равенство» собеседников предполагает подобную возможность без видимого риска для существования.

Заметим, что с формированием и постепенным усложнением сугубо человеческой системы общения возрастает и временной потенциал речевых конструкций. Если фольклорная речь звучит и действует «здесь и сейчас», она сиюминутна, конкретна и уникальна, у неё всегда есть непосредственный адресат, то речь письменная приобретает иное качество: претензию на универсальность, внеадресность (всем и никому, или – тому, кто прочтёт) и вневременной характер, обращение к безликой вечности.

Технический прогресс последовательно совершенствует способы записи знаков: от каменных скрижалей до цифрового носителя. При этом информация все больше замыкается внутри человеческой общности, и слово постепенно утрачивает свою роль главного посредника между человеком и мiром. Смысловой (энергийный и информационный) потенциал слова существенно сужается, остаются актуальными только те смыслы, которые необходимы для обеспечения обыденного существования: передачи информации, обслуживания технологий, бытовой коммуникации.

Обыденное слово постепенно перестаёт быть фокусом человеческой воли и жизненной энергии, лишается своей одухотворённости, сакрального смысла, и потому утрачивает действенность и способность выполнять посредническую функцию в диалоге личности и Мира. Уделом «высокой» речи остаётся поэзия. В обыденной речи слово преимущественно называет – то есть используется в понятийном аспекте. Такая речь связывает в основном линейные логические цепочки и не способна соединять смыслами полюса цельного и целостного бытия: мгновенное и вечное, физическое и идеальное… К тому же длинные логические цепочки легко разрушаются, из них выпадают или искусственно подменяются целые звенья, и слово вместо реальной силы всё больше наполняется мнимой значимостью.

Кроме того, если непосредственная речь формируется в активном, творящем со-знании, и первичным здесь является процесс мышления, то в обыденности всё происходит с точностью до наоборот: человеческое со-знание помещается в узкие рамки наработанных бытовой культурой привычных коллективных норм и конструкций. Новые члены общества обучаются не принципам смыслообразования, а в подавляющем преимуществе готовым формам. При этом любое, даже незначительное изменение неизбежно влечет за собой разрушение старых «устоев» и необходимость наработки новых форм, что почти всегда в обыденности воспринимается как катастрофа, разрушение самой жизни. Но подобные катастрофы неизбежны, ведь бытие и есть постоянное «сбрасывание» отработанных форм ради сохранения живого содержания.

Обыденное мышление, обслуживаемое обыденной речью, располагается в трёх наиболее грубых и затратных для жизненной энергии смысловых плоскостях: выживания, размножения (освоения определённой территории) и обеспечения элементарного локального управления своей жизнью. Обыденное сознание, по сути своей профанное, отсечённое от высоких, наиболее энергоёмких смыслов, легко трансформируется в сознание спекулятивное, и это одна из самых больших проблем современной жизни.

Спекулятивное сознание воспроизводит речевые формы и образы автоматически, не наполняя их живым смыслом, то есть жизненной энергией (волей) и актуальной информацией. Можно привести множество примеров – в частности, все демагогические приёмы в сфере современной политики и общественного управления опираются на автоматизм обыденного восприятия: демократия, права человека, свобода… Человек реагирует на наиболее общий смысл слов, автоматически исключая из процесса осмысления конкретные события и их реальную суть, поэтому демократизацией можно смело называть колонизацию, ради прав одного человека или малой группы легко переступить права преимущественного большинства, а чрезвычайно привлекательным словом «свобода» обозначить двойную мораль и беззаконие, патриотизм легко превратить в антиобщественное явление, а соблюдение национальных интересов – в фашизм.

Сегодня с опорой на обыденное спекулятивное со-знание производится подавляющее большинство манипуляций общественным мнением. Технология манипуляций развита виртуозно. В спекулятивном со-знании реакция на слово, на знак помимо их реального смысла сегодня уже настолько сильна, что, по мнению многих писателей и учёных, реальный смысл простых понятий приходится объяснять специально (чему посвящена, в частности, и эта статья тоже).

Профанация смысла и манипуляция со-знанием в конечном итоге неизбежно влекут за собой разрушение как эксплуатируемой смысловой связи, так и самой формы её выражения – слово перестаёт обозначать конкретную реальность и становится бессильным. Начинает рассыпаться знаковая система: есть предмет или явление, есть представление о нём, есть знак предмета, – но поскольку нет прямого соответствия этих трех элементов со-знания, мир становится неуправляемым, воля человека рассеивается, в прогрессии увеличивается мера хаоса. Реальность превращается в объект мистических спекуляций, расцветают «экстрасенсорика», «ясновиденье», мистика в различных формах – но одновременно трагически увеличивается и количество людей, со-знание которых, ограниченное узким диапазоном обыденности, не выдерживает нарастающего извне и изнутри хаоса и разрушается. Именно здесь следует искать истоки немотивированной агрессии и терроризма – «войны всех против всех». Процесс разрушения сферы со-знания разворачивается на фоне усложнения технологий, повышения степени опасности для окружающей среды технологических сбоев и ошибок.

Но мы до сих пор рассмотрели только два этапа развития глобального диалога, в котором слово выполняет упорядочивающую, формирующую задачу. Возможности преодоления кризиса открываются на третьей ступени развития глобального диалога – рефлексии. Рефлексия понимается здесь как самосмысливание человека, диалог со своим идеальным образом. Кто же является участниками этого внутреннего диалога? Не идёт ли здесь речь о пресловутом «раздвоении личности»?

Находясь в процессе развития своей личности, человек каждое мгновение отождествляет себя с каким-то определённым уровнем собственной индивидуальности. И диалог в рефлексии происходит между цельным «Я» и «я», осознанным на определённом уровне, в известной степени частным. Целое в диалоге представляет квинтэссенцию духовной природы человека. В русском языке есть слово, предельно точно обозначающее эту связь и раскрывающее её смысл: это слово «со-весть», и ряд словесных и речевых конструкций: «совестливый», «бессовестный», «голос совести», «решить по совести», и др.

Сам процесс рефлексии представляет собой последовательное разотождествление внутреннего «я» с определенными уровнями собственной психофизики: «я – не только моё физическое тело», «я – не только мои ощущения», «я – не только мои чувства», «я – не только мои мысли» – и далее. Истинная цель рефлексии – возможно глубокое самоотождествление, на максимальной глубине которого человек неизбежно приходит к со-знанию собственной цельности и полного единства с Миром как целым.

Третья ступень глобального диалога в гораздо меньшей степени, чем вторая, допускает смысловые искажения, а тем более профанации и спекуляции, ибо за ложь самому себе человек расплачивается пусть и не всегда сразу, но самым жестоким образом – саморазрушением. Слово в рефлексирующем со-знании стремится к максимально возможной точности и искренности, поскольку возможный хаос внутренних смысловых связей личности очень быстро приводит её к самоуничтожению.

Именно в процессе рефлексии становится возможным освобождение личности от спекулятивного давления извне, от автоматически возникающих или навязываемых профанаций и смысловых искажений. Восстановление в процессе рефлексии прямых связей между представлением, знаком и предметом или явлением внешнего мира возвращает личности реальную силу и жизненную энергию, её точную векторную направленность – волю, и, следовательно, реальную возможность упорядочивания внутреннего мира и преодоления хаоса в мире внешнем.

Именно в процессе рефлексии речь обретает значение реальной формулы действия, поскольку точно обозначает вещи, их качества и процессы взаимодействия, происходящие или желаемые. Точные словесные знаки становятся вместилищами и носителями жизненной энергии, воли. Назвать точно – означает подчинить, сделать частью своего мира, выделить из хаоса, ослабить энтропию.

В современной культуре можно выделить две области, в которых речевые формулы сегодня продолжают выполнять свою эктропическую (собирающую, структурирующую) задачу в полной мере – это религия и художественная литература.

Молитва и исповедь в религиозной культуре опираются на способность слова формировать особое состояние души и соотносить реальность с идеальными смыслами, а следовательно, выстраивать личность в ощущении постоянного присутствия Бога.

Художественная литература создаёт словесные модели состояний, событий и конфликтов, осмысливая их также в соотнесении с идеалами. Эта деятельность может соотноситься с религиозным мировоззрением или оставаться сугубо светской, но в том и другом случае она выводит со-знание из секуляризованной обыденности в целостность, где определяющими становятся высшие, идеальные смыслы бытия.

Анализируя практику ведения современных «культурных» войн, можно легко убедиться в том, что объектами агрессии последовательно становятся: традиционная религия, классическая литература, а затем национальный язык в целом. Целью агрессии является не столько внедрение иного культурного кода, сколько обезмысливание и обезволивание личности и народа в целом. Лишённая слова – инструмента выстраивания со-знания, языка – сокровищницы наиболее энергоёмких и жизнеспособных смыслов, прошедших отбор в течение жизни многих поколений, литературы – максимально осмысленных моделей реальности, утратившая способность целенаправленно формулировать свою волю, личность обречена на мучительное угасание в умножающемся хаосе.

В свете этих выводов в России уже не покажется случайным резкое возрастание интереса к поэзии и литературе вообще, всплески массового самодеятельного словесного творчества именно в переходные и разрушительные периоды, когда личность оказывается перед угрозой нарастающего хаоса, а социум остро нуждается в новых смыслах. В ответ на вызов времени в первую очередь человек стремится преодолеть внутренний хаос, «выстроить», посредством слова привести в порядок самого себя, свой внутренний мир, сфокусировать свою волю для преодоления хаоса внешнего. Это характерно, в частности для русской культуры на всём протяжении её истории. Так, языкоцентричные культуры оказываются в процессе развития наиболее устойчивыми, так как обладают колоссальным внутренним резервом самовосстановления даже при отсутствии резервов внешних.

И в завершение нельзя не сказать о том, что рефлексия – очевидно, не заключительный этап разворачивания глобального диалога. Р азвитие рефлексии выводит личность на качественно новый уровень со-знания, и четвертую ступень глобального диалога можно условно обозначить как «человек – Мир» (Универсум, мир как целое, Бог). Здесь, как и на первом этапе, статус «собеседника» настолько высок, что от человека требуется максимально возможная точность и сила слова – и речи как формулы воли личности.

При всём трагизме современных коллизий русской истории и культуры необходимо помнить о том, что резервы развития и инструменты выстраивания реальности остаются в сфере языка, следовательно, язык – сфера стратегических интересов нации. Он подвергался и будет подвергаться агрессивным трансформациям, спекуляциям и подменам, и насколько мы окажемся способны защитить его – настолько и будем жизнеспособны.

2013 г.

О гражданах поэтах

Коли уж речь идёт о поэзии, определение её гражданственного направления как публицистики в стихах отвергнем сразу. Если это поэзия, она может быть любой – такой, какой ей быть необходимо, а необходимость интуитивно определяется самим поэтом в силу специфики его таланта, степени чуткости и погруженности в личную или общественную проблематику. Рифмованная публицистика – не поэзия. Для неё существуют более корректные определения: фельетон в стихах, поэтический памфлет… Типичная ситуация, где поэтическая форма используется для организации непоэтического содержания. И остаётся (даже при полном тематическом соответствии) вопрос к содержанию: гражданственно ли произведение? Поскольку – в рамках использования поэтической формы для непоэтического содержания – оно может быть банально, глумливо, провокационно…

Поэт – антенна и ретранслятор, ловящий и облекающий в словесно-образную плоть даже не само актуальное, а нечто, долженствующее стать таковым и опережающее злободневность на порядок. Если уж поэт берётся «будить общество и призывать его к деятельности», то этот призыв должен иметь в виду не только злободневное настоящее, но и вполне неблизкое будущее – либо вообще нечто вневременное, идеальное. И в конечном итоге поэту положена своя доля моральной ответственности за то, куда приводят его пламенные призывы.

Существенный вопрос – состояние самого общества, гражданского чувства в нём. Здесь существует целый набор проблем, нарастающих в геометрической прогрессии. Попробуем хоть немного разобраться в этом.

Сегодня наше общество расколото на сдержанно-молчаливое большинство и развязно-агрессивное меньшинство, стремящееся навязать всем свою волю. Это две взаимоисключающие гражданские позиции. Причём взаимоисключающие, в том числе, и из поэтов. Представитель, грубо говоря, либеральной позиции не является гражданским поэтом и даже просто поэтом для консервативно-патриотического направления, и наоборот. И многие фанаты «золотой середины» просто избегают открытой конфронтации, уходя от острых общественных тем в игровые, иронические или сугубо личные. А «в лоб» ситуацию обычно пытаются взять авторы, у которых пафос перехлёстывает через все границы и разносит вдребезги саму поэтическую форму.

Понятно, что завтрашний день, куда, по идее, должен быть вхож мыслями и мечтами истинно гражданский поэт, принадлежит большинству, но это «завтра» заслонено сегодня мощной шумовой завесой, буквально крепостной стеной «белого шума», производимого условно называемым «либеральным меньшинством». Потому в стане большинства звучат преимущественно гражданские плачи и причитания, мотивы угасания и похорон всего, в том числе и будущего. И тем страшнее, что многие поэты хоронят и оплакивают Россию талантливо.

Но если посмотреть на поэзию, например, Донецка – и зрелую, и молодую, – какое мощное гражданское звучание она обретает, как отчётливо проступает в ней общая (общественная) воля к жизни! Эта воля – быть! – сегодня зреет и в России. Зреет исподволь, трудно, поскольку поэзия «либерально-актуальная», работающая целенаправленно на разрушение общества, под корень изводит жизнеутверждающий пафос (сегодня он практически смешон) и старательно низводит поэзию в низкий – вплоть до физиологического – быт и глум. Размежевание и раскол по этой линии – та самая трещина, в которую легко вбить клин и расколоть целое. Именно поэтому большинство сдержанно-молчаливо: оно хочет жить в своей стране, а не на её обломках. Именно поэтому так трудна его работа.

Отодвинув в сторону либерально-поэтические игры и приняв во внимание только патриотический гражданский пафос, обнаруживаем в теме ещё несколько «подводных камней». И центральный из них – энергийный: сильная гражданская поэзия подпитывается совокупной волей общества – быть, быть совершенным. В этом смысле гражданский пафос Маяковского, вспыхнув в революционной стихии разрушения прежних устоев, совершенно логично заряжается впоследствии первым (быть – строить), а пафос Некрасова – вторым (быть совершенным). Это две разные эпохи, два разных (в том числе и энергийных) состояния общества.

Наша эпоха – иной случай. Длительное целенаправленное снижение, погашение общественной энергии вызвало всплеск иронической поэзии. Она работает в первую очередь как средство самозащиты от реальности, но по сути является инструментом разрушения смыслов – а в итоге становится подменной монетой творчества – на вид вроде то, но вот на зуб…

Ироническую поэзию трудно в полном смысле назвать гражданской, легче сравнить её с кислотой, разъедающей живую ткань. Гражданской может быть, скорее, сатира, ибо грозный смех – оружие, разящее без пощады, высмеянный враг или человеческий порок лишается в глазах общества своей мнимой и даже истинной силы, а значит, уже побеждён – словом. Ирония – инструмент более локальный, тонкий, гибкий, предназначенный для самозащиты. И то, что у нас сегодня практически нет сатиры и очень популярна ирония, – момент весьма показательный.

Поэтическое «обличение общественных язв» вызывает оторопь уже самой формулировкой, ибо язвы должно залечивать, и тыкать в них перстом по меньшей мере немилосердно. Но как их залечить? «Хирургические методы» после страшных уроков ХХ века звучат провокационно, а не гражданственно.

Сверхзадача идеальная, неизменная и всё более трудновыполнимая – постоянно будить в человеке человека (личность сострадающую) и гражданина (сознательную и ответственную часть сознательного общества). А ведь этим занимается практически вся истинная поэзия… Она может называть себя лирикой, искать нравственные опоры в истории, в какой-то мере провидеть будущее – но не будет трещать лозунгами, использовать серную кислоту иронии и опускаться до рифмованного глума.

Если страна и её боль безразличны поэту – поэт ли он…

2015 г.

Отцам и детям
Материнско-культурологическое эссе

В самой формулировке вечной проблемы отцов и детей есть отчётливо выраженный гендерный акцент: речь прежде всего идёт о мужском наследовании смысла, опыта, власти, права действовать. И здесь неизбежно присутствуют болезненно обострённые коллизии утраты-обретения силы, признания-отрицания опыта, передачи-приёма (а часто и потери-захвата) власти, связанные неизбежно с отцовской-сыновней любовью и ревностью. Ничего не поделаешь – таков мужской мир. В его бытовой конкретике перечисленные коллизии естественно отягощаются самолюбием, а в литературе – ещё и нормальным творческим эгоизмом.

Но если процесс смены поколений – это всегда в известной степени драма, то ситуация, когда преемственность по каким-либо причинам прерывается, – безусловно, трагедия. И потому, возможно, стоило бы, наконец, включить в обсуждение проблемы взгляд женский, материнский, ибо материнское чувство к детям так же, как и отцовское, исполнено любви, но по самой своей природе свободно от соперничества и ревности (тут, конечно, ассоциативно возникает гендерно-смысловая линия «дочки-матери», но она гораздо более личностна, чем социальна, бытова, чем бытийна, и потому в наших размышлениях ей пока возможно пренебречь).

Литературный процесс при этом мы будем рассматривать не как нечто умозрительное, этакую самодостаточную самоцель, один из привычных и только потому необходимых атрибутов социально-культурной жизни, а как форму драгоценной общественно значимой рефлексии, актуального целостного осмысления мира и человека в нём. Непрерывность, степень интенсивности самого литературного процесса – и возможности взлёта к вершинам духа в этой рефлексии взаимообусловлены.

Смена литературных поколений происходит сегодня в условиях экстремальных: помимо основных проблем передачи опыта существует ещё целый ряд вроде бы второстепенных факторов, каждый из которых при определённом повороте событий может оказаться решающим по отношению к дальнейшей судьбе литературы. И потому в нынешней точке, как сейчас говорят, полифуркации нельзя выпускать из поля зрения некоторые нюансы, факторы, на первый взгляд, не столь значительные, но могущие «выстрелить» неожиданно мощно.

Рассматривать их действие возможно только в рамках широкого обобщения, поэтому конкретные «имена, явки и пароли» приводить смысла нет. В обобщении практически не учитывается и довольно существенная разница в насыщенности литературного процесса в столицах и в регионах – но мы помним, что именно региональные литературные процессы питают и поддерживают активность столичной литературной жизни, а «точками кристаллизации» в них по-прежнему остаются писательские организации.

1. Общезначимые социальные факторы

Демографическая дыра

В условиях радикальных социально-культурных трансформаций из литературного процесса выпала большая часть рождённых в 1960-е (по неофициальной статистике, в этом поколении выжил каждый пятый – а в литературе счёт ещё страшнее, но многие и просто не пришли в неё, так как прожить литературным трудом стало невозможно); та же участь постигла рождённых в 1970-е: жертв и «непришедших» там оказалось едва ли не больше.

Отсутствие «социальных ниш» для полноценной профессиональной литературной деятельности привело к тому, что литература стала преимущественно занятием «для души», для самовыражения, т. е. по факту отнесена к хобби. Соответственно, к ней массово подтянулись те, кто «может позволить» себе подобное хобби. Подавляющее большинство из них уже вышло на заслуженный отдых и вспомнило о мечтах, которые не сбылись в суровые девяностые. Отдельную яркую, но немногочисленную группу составили те, кто написать может не очень, а заплатить – да. Это всё сказалось и на общем литературном деле, и на ситуации в ослабленных писательских ячейках.

«Демографическая дыра» литературного процесса очевидна сегодня во многих писательских организациях. Она, конечно, восполнима, но есть очень тревожный момент: утрата общего языка неизбежно влечёт за собой трудности взаимопонимания и общения далековато отстоящих друг от друга поколений.

Резкая смена идеологии

Идеология всегда была производной от главной, центральной социальной идеи – системой функциональных мыслеформ, адаптирующих содержание самой идеи к массовому восприятию, обозначающих её различные социальные модификации. Идеология во многом определяет социальную основу личности. А мы знаем, что социальная основа личности формируется на всю жизнь и практически не изменяется.

И потому сегодня беспощадно сталкиваются, громыхая бронёй формулировок, жёсткие идеологемы советского периода (советские-антисоветские), хищные – разрушительных 1990-х (роковых-«святых»), и начала XXI века (тут крайности не обозначены, т. к. идеология замаскирована, лишена явных форм манифестации и опознаётся в частных проявлениях, зачастую прямо противоречащих, но при этом не противостоящих друг другу. Вот, например, свобода и толерантность – они ведь по сути несовместимы, но кого это сегодня смущает?).

Здесь должен возникнуть закономерный вопрос – а как же объединяющая роль православия, это ведь тоже в каком-то смысле идеология, общая религиозная идея? Ответ неутешителен и здесь: место любой стройной системы взаимосвязанных идеологем уже прочно занято пост-постмодернистским манипулятивным инструментарием.

Имея в виду «демографическую дыру» литературного процесса, можно констатировать: социальная основа «отцов» – жёсткая поляризованная идеология, а вот «дети» социально сформировались уже в условиях идеологии скрытой, манипулятивно-противоречивой. Нет перехода, нет базы даже для принятия-отторжения, есть крайнее удивление друг другу и стремление либо навязать свои установки («отцы»), либо молча выйти из зоны взаимонепонимания и дискомфорта («дети»).

Радикальное изменение общественной роли литературы

То поколение, которое стремится передать эстафету молодым, исходит из убеждения, что литература – дело государственное. Соответственно, оно должно поддерживаться государством и работать на его развитие и укрепление (а в антисоветском изводе – работать на ослабление и разрушение государства и, соответственно, им преследоваться).

Но социальная роль литературы сегодня сведена на нет до такой степени, что даже и повсеместный призыв «читать!» практически не предлагает ориентиров, напоминая древний одесский анекдот: «Жора, Жора, жарь рыбу! – А где рыба? – Жора, ты жарь, рыба будет!». Читайте, короче, буковки группками, и будет вам счастье. И потому молодёжь вынужденно ориентируется на иные цели, находящиеся в зоне ближайшей видимости: литература как способ заработка (в ответ на запрос рынка), литература-досуг (бесчисленные молодёжные литтусовки и фесты), литература-шоу с эстрадными ужимками и непременным лихим чёсом по городам и весям (эстрадно-коммерческое направление, сюда же относятся пресловутые баттлы и слэмы), литература как убежище от реальности – и т. п.

В последние годы стала частью рынка и массовая литературная учёба – а почему бы за хорошие деньги не наобещать писательского успеха и славы жаждущим? (Кстати, вот пример из практики некоторых интернет-курсов: «Оксюморон является стилистической ошибкой. Проверьте ваши произведения на наличие оксюморонов и исправьте ошибки». И ведь исправят, ежели найдут!)

Идея литературы как служения в этом пёстром калейдоскопе практически неразличима и может возникнуть разве что интуитивно, но удержать её в фокусе внимания будет трудно.

2. Внутрилитературные факторы

Атомизация литературной среды

Мы уже много писали о том, что литературная жизнь сегодня рассыпана на тусовки и междусобойчики. Это, в общем-то, нормально и даже способствует развитию, если есть общее поле диалога. Но может стать и гибельным, если диалога нет. Тревожно, что атомизация продолжается. Да, точки кристаллизации вроде бы возникают, но среда становится всё более культурно разреженной – и общий диалог последовательно вытесняется бесконечными внутренними монологами.

И вот ведь парадокс: по всей стране вкладываются огромные усилия в проведение фестивалей, конференций, книжных ярмарок, публичных выступлений – но даже эти формы массовой работы либо потихоньку вытесняют литературное общение и собственно литературу, заменяя её на различного рода шоу, либо включают в себя такую долю вопиющей литературной самодеятельности, что обессмысливают всю работу в целом. Пожалуй, только форма творческих семинаров ещё работает в полную силу, но и она постепенно снижает уровень содержания.

Вполне в русле атомизации литературной жизни разворачивается деятельность многочисленных новодельных «союзов писателей», за хорошие деньги обслуживающих амбиции и аппетиты литературной самодеятельности. Юридически все подобные сообщества равноправны, но некоторые постепенно становятся «равнее других», поскольку более успешно используют первобытные законы рынка. Понятно желание профессионалов дистанцироваться от балагана, но ведь это опять работает на рассыпание…

Что делают в этой ситуации «отцы»? Они, естественно, стараются ужесточить дисциплину внутри профессионального сообщества и тем самым консолидировать его – а как иначе сохранить-то? «Дети» реагируют столь же естественно: они выбирают свободу. Тем более что идея служения отодвинута на задний план, ремесло литератора не кормит – ну и кто тут кому что должен?

Состояние иерархии

В общем и целом понятно, что в такой обстановке любая иерархия – ценностно-смысловая, творческая, административная – становится напрямую объектом агрессии и существует под постоянной угрозой обрушения. А что такое иерархия? Это, с одной стороны, итог деятельности предыдущего поколения, а с другой – лестница, по ступенькам которой можно подниматься в развитии следующему поколению. Ну или снести её вообще и не париться.

Стратегия «отцов» в этом вопросе – сохранение иерархии (творческой – и административной для писательских организаций) всеми доступными средствами, ибо для них она ещё и результат огромных собственных усилий, вложенного труда, знак определённого личного жизненного успеха. А «дети»? Им нужны либо абсолютные гарантии надёжности «лестницы» (и это здраво, им же на неё подниматься), либо права на утверждение новой иерархии (что тоже, в общем-то, вполне логично).

Состояние литературной традиции

Традицию мы понимаем как драгоценный нравственный опыт, обеспечивающий выживание и развитие народа. Опыт накапливается в ядре традиции, а её периферия может свободно трансформироваться – адаптироваться, вырабатывать новые формы для неизменного содержания и разрушать старые. Эпоха постмодерна (а теперь уже и пост-постмодерна), испытывая серьёзные проблемы с содержанием (пустышка, говоря проще), отдаёт первенство формам. Формы множатся, вызывая восторг почтеннейшей публики, и содержательной частью литпроцесса становится бессмысленное формотворчество.

Как реагируют «отцы»? Уповают на жёсткость смысловых конструкций подручных идеологем: должно быть так, а не иначе. А кто против – того на колени в угол на горох. «Детям» весело и немножко страшно: ну просто долгожданный праздник непослушания! Но и те, и другие реагируют преимущественно на форму, а не на содержание – так эпоха берёт своё!

3. Литературная учёба

Из всего вышеизложенного понятно, что на самом деле понятного немного. Но уже пора переходить к главному вопросу: как передать от отцов к детям жизненно важный опыт – в отсутствие связующих поколений (здесь не о персоналиях, а именно о поколениях, рождённых в 60–70-е, крайне малочисленных в литпроцессе), резкой смены идеологии, радикального изменения общественной роли литературы, атомизации литпроцесса, разрушения творческой (а по сути – ценностно-смысловой) иерархии и отрицания литературной традиции?

Понятно, что работа должна идти на двух уровнях одновременно: нужно разворачивать как массово-просветительскую деятельность (по сути, это воспитание квалифицированных читателей, будущих собеседников, и оно сегодня идёт широко и активно), так и выборочную профессиональную учёбу.

Мы не будем здесь вести речь о Литературном институте – он даёт прекрасное системное образование, и автор эссе, будучи выпускником этого вуза, через всю жизнь пронёс благодарность за бесценный опыт. Сейчас мы говорим об учёбе несколько иного рода, если хотите, иного уровня – глубоко погружённой в практику, неразрывной с ней, и эта учёба, по сути, начинается уже после Литинститута, если выпадет-таки счастье в нём учиться.

В основном массовую просветительскую работу выполняют сегодня многочисленные местные и региональные семинары молодых литераторов. Охват у них достаточно большой (например, мы в Челябинске собираем уже на протяжении 10 лет более 120 авторов – от начинающих до активно публикующихся). И здесь вопросов, в общем-то, нет, кроме одного: отсутствия системной поддержки на местах – как от писательских организаций, так и от администрации. Педагогические технологии достаточно просты и понятны. В молодости пишут почти все – и это хороший шанс для формирования широкого круга так или иначе причастных к литературе. Результативность таких семинаров частью включает в себя и профессиональный аспект – при наличии возможностей продолжения учёбы уже профессиональной.

В последние годы благодаря целенаправленной деятельности Совета молодых литераторов Союза писателей России сфера профессиональной учёбы выделилась из массово-просветительской, но пока ещё она находится в стадии активного поиска и формирования. И если с просветительской работой в принципе всё ясно – это вовлечение молодёжи в сферу литературного общения, изучение азов литмастерства, первый серьёзный отклик на несовершенные пока ещё творения начинающих, поиск и поддержка молодых талантов, – то в области профессиональной учёбы все перечисленные в начале эссе общекультурные и литературные факторы неизбежно вызывают яростные дискуссии. И первый вопрос, с которым лоб в лоб сталкивается молодёжь, – право голоса и право действия.

Вечная молодость

С какого момента молодой писатель становится просто писателем – тогда, когда серьёзно заявляет о себе в литературе? По логике, да. Но при том возрастном разрыве, который существует сегодня в писательских организациях, «в молодых» держат слишком долго. А между тем, даже несмотря на специфику профессии, требующей накопления духовного опыта, нормальный процесс взросления выглядит следующим образом: 30–35 лет – возраст обретения духовного совершеннолетия, далее должна происходить концентрация индивидуального духовного опыта. 40–45 лет – переход в драгоценный возраст силы, возраст прямого действия, который к 55–60 годам должен стать опытом и основой для иного качества силы – духовного, действие этой силы более мягко, опосредовано, но более широко и мощно. И если настойчиво притормаживать тридцатилетних – в итоге они либо просто откажутся от «отцовского» опыта и очень дорогой ценой обретут свой, либо останутся безнадёжными инфантилами.

Опыт другой эпохи

Вопрос «что передавать?» ещё более серьёзен.

Легче всего передать форму – обучить ей и требовать её соблюдения, а также распознавать по её употреблению «своих» и «чужих». Что, собственно, и делается на уровне массовой литературной учёбы молодёжи, откуда уже разбегаются и создают свои тусовки «верлибристы», те, кто пишет без запятых и прочие оригиналы. Не забывайте только, что потом (да уже сейчас!) они яростно предъявляют свои права на литературу!

О ситуации с идеологией мы уже писали. Жёсткие идеологические формы, которые кажутся простыми и надёжными старшему поколению, сегодня просто нежизнеспособны. Признавать это страшно, но ничего не поделаешь. Их время ушло. Возможно, после туманно-противоречивой, но откровенно манипулятивной современной идеологии снова наступит период жёстких форм, но они будут уже совершенно другими. Сейчас поля взаимопонимания здесь нет. Хотя, впрочем, уже появились молодые авторы, на голубом глазу заявляющие, что им нужен не союз профессионалов, а союз единомышленников, а уровень профессионализма, в принципе, не так уж и важен.

Единственный профессиональный опыт, который является неизменным основанием русской литературы и даёт серьёзную надежду на взаимопонимание – это нравственный опыт. И передаётся он не обучением чему-то конкретно-формальному, а в доверительных беседах-обсуждениях произведений и старшего, и молодого поколений. Свойство литературы таково, что вертикаль смысла выстраивается через все уровни текста – от звукописи до идеи, и каждый приём, оставаясь приёмом (от знаков препинания до способа организации сюжета), становится носителем смысла.

Но для таких профессиональных бесед-семинаров кроме безусловного профессионализма нужна очень высокая степень взаимного доверия. Есть ли она? См. выше. Будет ли она? Остаётся только надеяться.

Задание на завтра

Что предстоит молодым – с нашей помощью или без неё? Во-первых, конечно, – быть. Реализовать себя по максимуму. Так или иначе социальные ниши, позволяющие серьёзно заниматься литературной работой, появляются, количество их увеличивается – неизвестно, надолго ли, но хочется наивно верить, что да.

Во-вторых, адаптировать опыт, национальную литературную традицию к новым условиям. Это вопрос не столько поиска форм, сколько осмысления «отцовского» противостояния культурной агрессии, разрушению, небытию. Есть поколения победителей, но есть и поколения, принимающие на себя первый удар. Чтобы «дети» состоялись как победители (а шанс у них, безусловно, есть), нужен «отцовский» опыт противостояния расчеловечиванию, со всеми его горькими ошибками, поражениями и – вопреки всему – самостояния.

В-третьих, подхватить уже практически оформившийся культурный запрос на новую литературную иерархию, которую тщетно пытались в последние годы выстроить «отцы». У них не получилось, потому что по большому счёту это уже задача «детей» – «детям» и выстраивать иерархию заново.

В-четвёртых (по сути, в итоге), сберечь и укрепить Союз писателей как хорошо организованную, системно выстроенную силу, сознательно противостоящую хорошо организованной, системно выстроенной агрессии расчеловечивания. Время одиночек прошло – может быть, оно ещё и наступит когда-нибудь, но явно не скоро.

Двойки в дневник

Хотелось бы обозначить и типичные «детские» ошибки, которые теперь уже видны невооружённым глазом. Часть из них запрограммирована «отцовским» опытом, часть изобретается авторами самолично.

К запрограммированным можно, в частности, отнести извечную привычку больше «праздновать» обнаруженный и признанный талант, а не отрабатывать его по-честному. Проблемы со спиртным и прочими допингами в молодёжной среде, кажется, вечны. С одной стороны, понятно: творческое напряжение – это высокое напряжение, нужна и разрядка. С другой – на глазах запускаются разрушительные процессы, у многих – на всю жизнь, для некоторых – стремительно приводящие к гибели.

Практически запрограммировано подростковое по сути самоутверждение за счёт отрицания «отцовского» опыта – все это в той или иной мере проходили, но сегодня обстановка подогревается тотальной модой на самовыражение и обилием новых форм для него (при этом понятно, откуда и зачем они берутся и каково их содержание). Литературная работа сугубо индивидуальна, но результат её становится значимым только при наличии общего литературного пространства, живого процесса общения, выработки коллективных ориентиров.

Запрограммированы и различные формы эпатажа: путь к творческому признанию всегда довольно долог и рискован, а вот заявить о себе скандалом или наоборот, подыскать себе местечко в административной структуре и компенсировать творческую несостоятельность бурным административным восторгом – самое то. Что, собственно, мы нередко и наблюдаем

Но самую большую, жирную двойку хочется влепить в воображаемый дневник тем из «детей», кто наивно думает, что мы живём в благополучное время широких возможностей, и можно позволить себе если не всё, то многое. Периоды относительного социального затишья – именно те периоды, когда скрытно ослабляются, подтачиваются, подменяются основополагающие понятия, опоры, смыслы. А явным всё это становится только в кризисные моменты, в прямых атаках. Поэтому если мы хотим сохранить свою культуру, литературу – национальную жизнь, человеческое в человеке в конечном итоге – нельзя забывать, что главное происходит здесь и сейчас.

Короткая реплика в сторону «отцов»

Легко, конечно, не будет. Ни «детям», ни нам. Им, прекрасно самоуверенным, думается, что всё сбудется. Нам тоже когда-то так казалось. Сбылось – но по-другому. Большими усилиями. С огромными утратами. Бесценный опыт нескольких писательских поколений, переживших социальную катастрофу и культурную вакханалию, сохранивших традицию и сохранивших Союз писателей, нужно передавать поколению, которое должно стать поколением победителей. Они ничего не должны нам – это мы должны им, чтобы мы все – были.

2019 г.

Литература между вчера и завтра
Культурологическое эссе

Сразу обратим внимание уважаемого читателя на то, что перед ним не филологические заметки о литературном процессе (который является процессом осмысления реальности в словесных художественных образах и включает в себя в том числе и саморефлексию – литературную критику и литературоведение). Это культурологические размышления о литературном деле, которое представляет собой организацию и целенаправленное развитие процессов осмысления реальности в словесных художественных образах и в саморефлексии.

Сразу отметим, что мы не принимаем во внимание беспомощно-наивные утверждения типа «главное – талант, остальное неважно», «талант всегда пробьётся», «литературное дело – это что-то архаичное, времён пра-пра-дедушки Ильича» и пр. Также не принимаются во внимание наивно-самоубийственные суждения вроде: «никто сейчас не читает», «литература захлебнулась и навсегда утонула в информационном потоке», «век литературы и мифы о литературоцентричности страны – в безвозвратном прошлом». Мы предполагаем, что третья разновидность подобных мнений, типа «оно само»: «литературный процесс – это процесс свободного творчества свободных людей, который не требует организации и развивается или угасает сам по себе» – самоубийственна ещё более, чем предыдущие. Всех этих уважаемых оппонентов мы просим внимательно перечитать первый абзац.

Чтобы начать разговор о сегодняшнем состоянии литературного дела, необходимо вернуться почти на век назад. Создание в 1934 году Союза писателей СССР было вызвано вовсе не тем, что молодому советскому государству надоела борьба писательских группировок – а мастера слова умеют скандалить лучше всех, ведь они – мастера слова! В критический момент на пороге большой войны государству как управляющей структуре был жизненно необходим большой гуманитарный цех для трансляции народу важнейших смыслов происходящих событий, цех, раскрывающий и развивающий человеческий потенциал страны в тяжелейшее время. Да, у государства всегда есть инструменты принуждения: физического, экономического, идеологического – но все они так или иначе угнетают, подавляют жизненную волю человека и потому недостаточно эффективны. А в критической ситуации – неэффективны вообще: человек естественно, инстинктивно пытается при малейшей возможности уйти из-под давления, и грех его за это винить.

Единственный способ использовать личный человеческий потенциал во благо стране и государству – это вложиться в его развитие: тогда личная воля человека соединяется с государственной и они взаимоусиливаются, управление приобретает иные возможности, а гражданин – большую степень личной творческой свободы в достижении общих целей. Для реализации гениального советского проекта была создана система творческих союзов – «гуманитарных цехов». Заметим, что культурологи, принявшие это решение, знали, что самым эффективным и экономичным инструментом развития сознания человека является слово. Отсюда особое внимание государства к писателям: высокий общественный статус, гонорары, дома творчества, квартиры, медицинское обслуживание – всё, о чём сегодня писатели-ветераны вспоминают с неугасимой тоской.

Но отсюда же и причины краха Союза писателей в 1990-х. Социалистическое государство проиграло битву в геополитической схватке, и надо было разорвать эту уже истончившуюся связность воль личности и государства, «обесточить» побеждённых, лишить их возможности развития. Решено – сделано, рецепт известен: разделяй и властвуй!

Как поссорить между собой творческих людей и расколоть их на группы и группки? Легко! Надо дать им что-нибудь поделить, желательно материальное, с громким скандалом, чтобы скомпрометировать сразу всех. В результате Союз писателей (а речь именно о нём) утратил прежнюю поддержку государства, практически всё цеховое имущество, статус и авторитет в обществе. Он стал рядовой общественной организацией, а что? – есть любители собирать марки и есть любители что-нибудь писать.

Одно не было учтено победителями: связку воль «государство-личность» разорвать можно, но в литературоцентричной России связка воль «личность-народ», инстинктивная, глубокая, оказалась гораздо более прочной, чем предполагалось. И Союз писателей 35 лет уже существует в статусе общественной организации (расколотой, но это сейчас не принципиально), сохранившей территориальную структуру и по возможности (тут в разных регионах по-разному) – структуру своей деятельности.

И вот мы вступили в очередной период турбулентности. Вступили не в самом лучшем состоянии – экономическом, социальном, демографическом, культурном, да и просто человеческом. С другой стороны, именно такие времена и дают наибольшие шансы, для трансформации, для рывка – ведь если не будет этого рывка, очень скоро не станет и нас. Шансы есть, и немалые: воля к жизни – самый мощный, корневой стимул. Но каким, в каком направлении должен быть этот рывок?

Трудно не заметить, что под разговоры о многополярном пока мире начал активно формироваться, концентрироваться мощный полюс трансгуманизма, продвигаемого технократами (не стоит обольщаться тактическим «возвратом к традиционным ценностям»). Трансгуманизм отрицает саму сущность человеческого и замещает его искусственным, античеловеческим. Это процесс разрушения и отмены человеческого, и мы довольно давно уже наблюдаем его в культуре, образовании, медицине, миграционной политике замещения коренного населения и пр. Уже понятно, что симметричный ответ на данный вызов невозможен: на этой дороге в ад мы, слава Богу, пока отстаём технологически. Мы можем только войти под глобальную власть технократов на вторых, третьих, десятых ролях – во всяком случае, место будет точно не у подножия трона.

Не будем объяснять, почему технократическая ветвь развития – тупик для человечества, нам важнее сейчас та мысль, что Россия всегда умела находить ответ асимметричный, и эта асимметрия всегда была залогом её (нашей) победы – то есть выживания. И у нас есть русская космическая идея, которую поддержат здоровые силы всего человечества: идея личности, идея человека-творца, осознающего своё предназначение не в дележе ресурсов, присвоении прибыли и претензиях на мировое господство, а в реализации сущностных творческих сил на благо общества, человечества, макросистемы Мироздания, – и в ответственности за свои деяния перед Богом. А это иной путь развития человечества, и на нём у России есть все шансы остаться в живых и стать лидером.

Но данный выбор снова, как и в 1930-х, требует согласования, соединения личной воли каждого, воли всего народа (его разумного большинства) с волей государства как управляющей структуры. А инструментом согласования по-прежнему остаётся слово. Порубленные на мелкие клипчики визуальные образы не способны пробудить силу. Хаотичный поток информации не может сформировать волю к целенаправленному действию. Любые идеологемы останутся мёртвыми, пока не соединятся с пробуждённой личной волей большинства народа. Очевидно, что Союз писателей необходим сегодня вовсе не потому, что писатели так долго были обижены собственной нищетой и невниманием государства.

Но насколько готов сам «гуманитарный цех» к той задаче, которую ему необходимо выполнить? Что происходит сегодня в нём, как он пережил эти 35 лет? Насколько цех уцелел, не разграблен ли, не растащен ли по частным лавочкам? Конечно, он не мог бестрепетно пройти через презрение и забвенье и не выйдет к народу весь в белом. Но наиболее острые проблемы возможно решить здесь и сейчас, безотлагательно, ибо некоторые из них обострены предельно.

Первое, самое болезненное – это трагедия профессионализма. Как только исчезло понятие профессионализма в литературе – авторское самолюбование и желание хоть какой-нибудь славы массово привели в ряды организации литературную самодеятельность. Это в основном славные, добрые люди, но литературная самодеятельность отличается от профессионалов не только тем, что её слово не имеет силы. Из-за узкого кругозора такие авторы реализуют свою волю только в продвижении ими написанного. Всё, что выходит за пределы личного круга интересов, для них не только не имеет смысла – оно ещё и угрожает их литературному благополучию, а иногда и эфемерной литературной власти. Поэтому они крайне агрессивно реагируют на любую конкуренцию: талант, молодость, серьёзные общественные инициативы коллег, противоречащие их личным целям явления себя миру.

Второе, ещё более болезненное – трагедия немоты: традиционная, патриотическая литература на тридцать пять лет оказалась в «зоне умолчания». Писатели работали, но издаваться было большой проблемой, критики не было вообще или она должна была оплачиваться по расценкам рекламы, «толстые» литературные журналы перебивались малой либо случайной поддержкой. В результате народ за эти три с лишним десятилетия так и не узнал своих лучших писателей – раскручивались и гремели имена либералов-русофобов, этими именами сегодня активно пополняются списки иноагентов. И это двойная трагедия: народ с литературой, чуждой его духу, то есть без своей литературы, – и писатели, творящие в вакууме безвестности. Чуть больше повезло, может быть, тем, кто успел оказаться на слуху ещё в советский период. И дело здесь вовсе не в славе – но в возможности полновесного участия таланта в жизни страны. Связка воль «писатель-народ» оказалась существенно ослаблена, истончена – не по вине писателей, конечно.

А третье, прямо-таки кровоточащее, – трагедия поколений. Конечно, «крупнейшая геополитическая катастрофа XX века», как назвал Президент России В. В. Путин распад СССР, не могла не сказаться на литературном деле. Поколения рождённых в 1960–1970 годы понесли страшные потери, и в литературу пришли буквально единицы – кто-то погиб, «не вписавшись в рынок», кто-то понял, что это занятие не прокормит. Но и эти единицы – они попали в ситуацию немоты, о которой сказано выше. Только с поколения рождённых в 1980-е началась стабилизация и постепенная адаптация литературной жизни к рыночным условиям. И эта смягчившаяся обстановка сразу породила пассионариев – конечно, не столь многочисленных, но тем не менее.

И вот они пришли в литературу. Пришли не просто реализовать свой талант: они уже поняли, что состояться им удастся только при условии воссоздания здоровой литературной среды – не отдельных кружков единомышленников, а большого литературного процесса в масштабах страны. К 2017 году это понимание сконцентрировалось в волю к действию, тем более, что доля авторов до 35 лет к этому моменту составляла в Союзе писателей России всего 4%. Напомним, что в литературу не пришли как минимум два поколения молодых – и этот разрыв стал уже критическим.

За восемь лет активной деятельности Совету молодых литераторов Союза писателей России удалость собрать молодые силы всей страны, наладить разностороннюю системную работу – от организации творческих семинаров до создания по всей России сети литературных фестивалей, сочетающих творческую учёбу, методические сессии, встречи с читателями, открытые на студенческую аудиторию круглые столы и дискуссии по актуальнейшим вопросам сегодняшнего дня. Через эти фестивали молодые писатели ещё и воочию узнают свою страну, её природу и историю. Молодые стали мыслить в масштабах страны: замахнулись на создание уникальной образовательной программы и призвали молодёжь в проводники культуры…

Но за восемь лет накопилось и критическое напряжение между теми, кто сохранил Союз писателей в тяжелейшие годы, и теми, кто видит и хочет решать задачи дня сегодняшнего (а для литературного дела это всегда устремление в завтра). И трещины пошли по двум направлениям. Первая трещина – между молодыми и самодеятельностью в составе писательских организаций. Реакция самодеятельности на бурную активность молодых была примерно в духе «нормально же сидели, чё началось-то?» Мы не будем перечислять конкретные регионы, каждый узнает себя сам, если, конечно, захочет. Руководители ряда региональных организаций решением своих правлений убрали из руководства местных отделений СМЛ инициативных, пассионарных молодых лидеров и на их место поставили удобных. Соответственно, яркая молодёжная литературная работа в этих регионах погасла. Хотя в отчётах организаций она, вероятно, есть – простая, удобная, понятная.

Вторая трещина – между молодыми и теми, кто сохранял организации в течение трёх с половиной десятилетий. И здесь оппозиция «удерживающие прошлое – атакующие будущее» приобрела действительно трагический оттенок. Тут необходимо понять, что у «удерживающих» и «атакующих» принципиально разные стратегии, в большинстве позиций – едва ли не противоположные. А главная противоположность – результат! В реальности неукоснительно действует принцип: удерживающий в итоге всегда теряет. Обретает только атакующий.

И молодые – сорокалетние – если не знают это, то уж точно чувствуют. За восемь лет работы они, начинавшие в 2017-м, не просто повзрослели – они набрали опыт и мастерство, стали руководителями организаций и больших проектов в масштабе страны, ощутили себя востребованными – но в процессе вышли из условно-молодёжных возрастных границ (35 лет) и подошли к рубежу сорокалетия. Да, дети растут – это очень старая новость.

Реакция старшего поколения оказалась предсказуемой: «Делай что тебе говорят! И вообще, какой ты молодой, тебе уже сорок! Уходи – мы наберём настоящих молодых!» И… писательские организации на местах стали распускать один за другим наиболее сильные и активные Советы молодых литераторов. Осенью 2024 года СМЛ в Петербурге был распущен сразу после мощного литературного фестиваля имени А. Ахматовой. Ещё раньше проблемы обострились в Краснодаре, Калининграде, Великом Новгороде… Не обошла стороной эта беда и наш родной Челябинск, где недавний роспуск сопровождался публичной клеветой на руководителя СМЛ в социальных сетях… Список можно бы и продолжить, но обойдёмся по минимуму.

Размышляя над абсурдностью ситуации, нельзя не повторить, что эта трагедия в определённой степени вызвана объективными причинами, она – следствие трагического разрыва преемственности поколений, проявившее себя не только в несовпадении самодеятельного и профессионального подхода, не только в разнице стратегий, но и в самой психологии возраста. Начиная с шестидесяти лет, физические силы постепенно убывают, энергия уходит в область духа, постепенно перемещается от активного действия к мудрому созерцанию и деянию духовному, а сорокалетние – это возраст силы, возраст активного преобразования мира. Связные духовное деяние и реальное действие – непобедимы, разделённые – самоубийственны. И ещё на всякий случай: духовное деяние всё-таки очень сильно отличается от привычного «Делай, что тебе сказали!»

…И в самом деле: большая удача или Божий промысел в том, что нынешние сорокалетние пассионарии в русской литературе готовы выполнять ту колоссальную задачу, которая даст возможность России выйти из глобальной передряги не с трагическими потерями, а с обретением силы, смысла развития, авторитета в мире. Это настоящее великое дело, которое востребует и талант, и опыт, и молодую энергию творчества не только на бумаге, но и в жизни.

Ну или у нас будут очередные «потерянное поколение», «упущенный шанс» и новая геополитическая катастрофа.

2025 г.

Жизнь стратегического назначения
Стратегии творческого поведения – теория и практика

Расхожая, но по сути точная метафора «жизненный путь» тянет за собой целый шлейф смыслов. Ближайшие – «направление», «цель», «скорость», «обстоятельства» и «препятствия»… Весь смысловой набор – составляющие жизненной стратегии, которая в идеале должна быть у каждого человека, но в обыденности это далеко не очевидно.

Ещё в середине прошлого века в СССР Г. С. Альтшуллер разработал теорию решения изобретательских задач (ТРИЗ), частным разделом которой позднее стала «жизненная стратегия творческой личности» (интересующихся отошлём к книге Г. С. Альтшуллера и И. М. Верткина «Как стать гением: Жизненная стратегия творческой личности», изданной в 1994 году. Закономерности развития творца и его взаимодействие с обществом рассмотрены авторами в рамках идеальной модели, шахматной партии «Творец – Внешние Обстоятельства»).

Литературоведение изучает творческую стратегию целостно, включая и жизнь, и творчество писателей. Однако эти исследования по понятным причинам наиболее продуктивны только тогда, когда картина жизненного и творческого пути уже завершена (говоря попросту, – после смерти писателя).

Для живущих, и тем более молодых писателей, жизненная стратегия – вопрос насущный. Цель, средства, взаимодействие с обстоятельствами – всё надо решать здесь и сейчас. А где этому научиться? Да, в теории и практике активно разрабатывается целый спектр стратегий – но это всё больше бизнес-стратегии, стратегии продаж и стратегии управления (военную сферу, где этот термин наиболее убедителен, мы не берём по понятным причинам). Все они носят частный характер и по логике должны быть подчинены главной цели – а вот она-то и не просматривается…

Такой перекос – следствие тотальной манипуляции массовым сознанием. Какая индивидуальная жизненная стратегия может быть у потребителя? Она только мешает, и потому подлежит искоренению. Тем более что наличие ярко выраженных высоких жизненных стратегий, да ещё и направленных на достижение целей, значимых для общества, напрямую угрожает современному сценарию глобализации. Творческая среда в меньшей степени подвержена манипуляциям извне, но с развитием манипулятивных технологий проблема осознанного «вектора жизни» стремительно обостряется и здесь.

Сознание – и даже подозрение, что нами манипулируют, вызывает вполне разумные вопросы: кто манипулирует, как это делается и как можно этому противостоять. Кстати, о способах противостояния манипуляциям сегодня говорится меньше всего. А между тем наличие собственной осознанной стратегии – самый эффективный способ самозащиты и одно из главных условий реализации творческих способностей.

В творческую среду сегодня целенаправленно вводятся ложные этические и эстетические ориентиры (различные «авангардные» и «концептуальные» направления), по отношению к ней жёстко применяются финансовые регуляторы. И само искусство в структуре общественного сознания уже не средство осмысления реальности, а исключительно развлечение (т. е. способ отвлечения от реальности). Эти проблемы накладываются на сложнейшую ситуацию в самой творческой среде. Ведь здесь личная стратегия каждого в той или иной мере касается всех или, по крайней мере, многих, и может выходить далеко за пределы мира искусства и литературы.

Что важно для творческой стратегии прежде всего? Наличие высокой цели. Целеполагание сегодня – это выбор между Сциллой и Харибдой: высокое в глазах «потребителей культуры» унижено, низкое противно самой природе истинного творчества, но востребуемо и оплачиваемо.

Те, кто делает ставку на коммерческий успех, хотя и продолжают «играть в творчество», по сути, покидают творческую среду и становятся производителями продукта массового потребления. Государство с уже сформировавшейся колониально-рыночной идеологией если и поддерживает, то именно такие бизнес-проекты – ну, во всяком случае, не мешает им по причине совпадения стратегических целей. В истинно творческой среде главной целью остаётся самореализация личности, создание общественно значимых произведений и событий личными усилиями.

В условиях системного социокультурного кризиса творческая среда сформировала ряд стратегий самореализации, типов творческого поведения. В реальной жизни они могут реализовываться комплексно, пересекаться, накладываться друг на друга, но в любом случае узнаваемы. Условно все ниже приведённые стратегии можно довольно чётко разделить на две группы: продуктивные и паразитические по отношению к обществу. Продуктивные приводят к созданию общественно значимого нового, паразитические, соответственно, эксплуатируют (и разрушают!) то, что уже создано. Различаются они и по степени результативности.

Стратегия приспособления к внешним обстоятельствам в советский период называлась «попашем – попишем стихи». Сегодня «пахотное поле» – это преимущественно бизнес или работа в госструктурах, а к этим занятиям музы особенно ревнивы.

При наличии высоких амбиций и доходов «приспособленцы» могут прибегать к услугам литрабов, и здесь творчество заканчивается вообще. Эту стратегию нельзя назвать продуктивной, степень её результативности очень низка. Цель как бы «раздваивается», и творческая энергия распыляется.

Стратегия коммерциализации ведёт к паразитированию на остатках советской системы писательских союзов, её конечная цель – получение доходов не напрямую от литературного труда (сегодня это едва ли возможно), а от продажи остатков коллективной писательской собственности, самого писательского имиджа (немало нуворишей в России по-прежнему желают хотя бы формально получить звание писателя, – что ж, видимо, ещё не всё потеряно!) от литературных чинов (там, где это хоть как-то оплачивается). Едва власть намекает на какую-никакую финансовую поддержку писателей, литературные должности мгновенно становятся желанными для «коммерсантов». Способы достижения коммерческой цели здесь особенно неприглядны. По отношению к обществу стратегия явно паразитическая, её коммерческая результативность мизерная, а творческая – минусовая.

Стратегия «игры в писателя» ещё возможна сегодня потому, что образ писателя, несмотря на все попытки его умаления и унижения, сохраняет в обществе свою привлекательность, остаётся значимым, существует и определённая модель «писательского» поведения – а значит, найдутся и желающие примерить этот образ. Из них, собственно, и формируется богема, по-нынешнему – «тусовка». Цель здесь явно смещается в сторону формирования имиджа, творческая энергия начинает обслуживать форму, содержание выхолащивается. Стратегия паразитическая (она разрушает не только образ писателя, но и личность «играющего»), результативность её нулевая.

Стратегия оппозиции предполагает противопоставление себя окружающим и самоутверждение за счёт умаления, отрицания, уничтожения уже существующей культурной среды. Эта стратегия очень распространена, к ней прибегают как молодые, так и опытные литераторы, стремясь привлечь к себе как можно больше внимания. Цель здесь смещается от общественно значимого к личному, паразитический характер поведения очевиден, результативность низкая.

Стратегия мифотворчества может быть и позитивной, и негативной. Когда творческий человек стремится мифологизировать свой образ в глазах современников, он, конечно, привлекает к себе внимание и повышает общественную значимость своей творческой работы. Но вот, например, Ахматова, создавая собственный миф, акцентировала в нём архетипические черты образа поэта: он полностью отрешён от быта, он одинок, бесприютен и гоним… Для определённого периода этот миф был противопоставлением официозу и благополучию, иным полюсом, сохраняющим целостность культуры. Следом за Ахматовой, в тех же координатах, свой миф сотворил Иосиф Бродский – и этот миф в известной степени послужил разрушению страны (и культуры!), в которой поэт родился, на языке которой он писал и обрёл известность. Миф может быть и продуктивным, и паразитическим – но, поскольку результативность его велика, ответственность творца возрастает многократно.

Стратегия отшельничества, наиболее популярная во все времена, предполагает поддержание определённого нейтралитета по отношению к внешним обстоятельствам. Отшельник может совсем отстраниться от происходящего – и тогда рискует остаться в полной безвестности, или найти «социальную нишу», позволяющую ему творить, не «распыляя» силы. Но эта стратегия позволяет сконцентрировать силы для достижения истинной цели, и вероятность получения общественно значимого результата довольно высока. Продуктивность её мягких вариантов трудно оспорить – практически весь XIX век русская литература создавалась именно в «социальных нишах», «мягких» вариантах отшельничества.

Последняя из выделенных нами, стратегия кооперации предполагает объединение творческих сил. Когда вокруг разворачивается системный социокультурный кризис и литература активно вытесняется на периферию общества, получить действительно значимый результат можно только в результате целенаправленного объединения множества личных воль и усилий. Эта мысль далеко не нова, но в творческой среде она исразу вызывает сопротивление: не уничтожит ли такое объединение личность, индивидуальность? Ответ может быть только один: надо находить такие компромиссы (в том числе и с собственным самолюбием), которые не стирают индивидуальность, а открывают новые возможности. Стратегию кооперации наиболее сложно реализовать, но именно она максимально продуктивна и результативна, а сегодня, пожалуй, и одна из немногих возможных.

Обзор показывает, что выбор продуктивных стратегий у творческий личности не так уж велик, а наиболее результативные из них не столь просты в реализации. Но мы же не ищем лёгких путей?

2011 г.

Формы воспитания творческого читателя

Литература как наиболее точная наука о жизни требует не просто изучения, а творческого понимания – ведь это живой опыт, так или иначе обновляемый каждой личностью. Воспитание творческого отношения к чтению, к полученной информации – логической и эмоциональной, – особенно важно начинать с детства, потому что сегодня в границах развития информационных технологий ярко выраженными оказались несколько явно негативных тенденций:

– стремление к сокращению количества эмоциональной информации (разнообразные дайджесты);

– вынесение информации за пределы сознания личности (возможность моментально «загуглить» или поискать в «Яндексе» необходимые сведения приводит к сужению знания человека о мире и утрате понимания жизненных закономерностей);

– форматирование, универсализация обучения посредством внедрения технологий тестирования (выбор правильного ответа из числа сформулированных и предложенных, вместо поиска и формулирования самостоятельного ответа);

– ослабление внимания к изучению литературы в школе, приоритет визуальной информации перед вербальной (словесной);

– фрагментация сознания и речи и фрагментарное восприятие целостности жизни и её явлений.

Эти тенденции – часть очень тревожного процесса дегуманизации, который разворачивается в глобальном масштабе. Технологическая реальность непрерывно усложняется, социальная очевидно накапливает противоречия, и всё это требует от каждой личности большого напряжения сил, умения творчески перестраиваться, переживать, не разрушаясь, немалые психоэмоциональные нагрузки, воссоздавать из отдельных фрагментов целостные картины реальности – а что, как не художественная литература, способно сформировать этот опыт у юного и молодого читателя?

Без сомнения можно сказать, что библиотека сегодня – на переднем крае глобальной борьбы за человека, за сохранение и развитие личности. А библиотекарь – это прежде всего яркая творческая личность, организатор, пропагандист, режиссёр, психолог… Все его профессиональные ипостаси, пожалуй, и не перечислить. И форм творческой работы в библиотеке разработано достаточно много. Мы предлагаем добавить к ним те формы, которые сегодня забыты, возможно, недостаточно полно используются или ещё не применялись. И в первую очередь обратить внимание на некоторые важные нюансы работы.

В последние десятилетия большинство культурно-массовых мероприятий ориентируется на новизну и зрелищность, и весь широкий спектр форм работы постепенно сводится к шоу – зрелищу,

где зритель является потребителем, а возможность «обратной связи» с организаторами и исполнителями практически сведена к нулю. Даже обычные творческие встречи в последнее время проводить сложнее и сложнее, потому что на них приходят не маленькие читатели, а маленькие зрители, и очень часто в сопровождении «большого» зрителя – школьного педагога.

Любые литературные мероприятия, особенно детские, требуют соучастия – и эмоционального, и мыслительного. Следовательно, необходимо не только готовить юную аудиторию, но и акцентировать особый, творческий характер общения, предусматривать «обратную связь» как непосредственно в ходе мероприятия, так и после него, в форме устной или письменной.

Целью такого общения является не столько демонстрация чего-то нового, сколько глубина переживания и осмысления, степень личного участия ребёнка в происходящем. А активность маленького читателя во многом зависит от того, насколько знакома и понятна ему ситуация, в которую он попал. Ведь в незнакомой обстановке и взрослый человек далеко не всегда включится в действие.

Очень важное значение имеет степень новизны – когда нового слишком много, мероприятие становится зрелищем, то есть теряет характер творческий и ориентирует на потребление впечатлений. Но когда новизны недостаточно, мероприятие становится неинтересным. Значит, выбор темы и материала для мероприятия должен происходить с учётом возраста, уже сформированных знаний, а дополнительным важным принципом здесь становится системность событий, их определённая цикличность, повторяемость форм с постепенным усложнением содержания.

Очевидно заметна в последнее время тенденция к максимальной визуализации материалов мероприятий: видеоролики, всевозможные слайд-шоу и слайд-фильмы… Да, они упрощают восприятие – но лишь в небольшой степени. Перенос «центра тяжести» с живого слова на визуальные впечатления всегда оказывается не в пользу слова, а значит, не в пользу читателя. Всё чаще дети и подростки на вопрос «ты это читал?» отвечают: «смотрел», искренне полагая, что посмотреть на экране гораздо лучше, чем прочесть в книге.

Да, конечно, эту особенность современного восприятия информации – визуальную доминанту – необходимо учитывать, но вовсе не для того, чтобы под неё подстраиваться и тем самым усугублять проблему. Акцент должен всегда оставаться на звучащем или печатном слове, на его выразительных возможностях, смысловой точности и эмоциональной яркости.

Приведём конкретные формы воспитания творческого читателя.

Часть этих форм активно используется в работе библиотек, но большинство сложных, связанных с необходимостью интеллектуальных усилий аудитории отошло на второй план. А именно их лучше внедрять с раннего возраста, вводить в систему, чтобы у детей возникала и формировалась привычка осмысления, выработки собственного мнения относительно произведений или тем.

Кроме того, наиболее действенными в творческом отношении сегодня можно признать такие формы воспитания, как литературные игры – эмоциональное «проживание» любимых сюжетов, разыгрывание их.

И, наконец, новая форма продуктивной творческой «провокации» – литературно-творческие игры, из которых можно формировать целые чемпионаты, творческие соревнования массового характера. Такие игры развивают скорость и точность мышления, тренируют воображение, помогают осваивать активнее словарный запас.

Творческое отношение к чтению, учёбе и жизни сегодня является одним из конкурентных качеств личности, и воспитывать его нужно целенаправленно и системно.

2017 г.

Метафорическое мышление – мышление будущего

На цивилизационном перепутье, где мы сегодня оказались, история задала нам долгожданный вопрос: умные мы или красивые? Поскольку нам, естественно, хочется и того, и другого, мы на этот вопрос пока ещё не ответили – так и стоим в раздумье, и далеко не факт, что ответим верно. Между тем, от нашего ответа будет зависеть – останемся ли мы вообще людьми, или превратимся в другой вид – гибрид человека и машины, или – что тоже вероятно – исчезнем совсем.

И дело здесь в том, что современные технологии активно вторгаются в сферу мышления и стремятся не просто подменить человека как субъекта принятия решений, но и манипулировать им. Мы не будем говорить о том, в чьих интересах это делается, тем более, что данные силы находятся вне зоны нашего доступа, – давайте лучше вспомним об интересах собственных и разберёмся с тем, что мы реально можем сделать, чтобы навязанный нам выбор – умные мы или красивые – не стал для нас роковым.

Начнём с того, что вокруг нас сегодня сжимают кольцо два сонаправленных процесса. Первый – это алгоритмизация мышления и совершенствование искусственного интеллекта, второй – снижение качества образования, его фрагментация, сведение живого и разнонаправленного человеческого мышления к выбору одного из предложенных вариантов ответа на любой вопрос – от мелких бытовых до философско-мировоззренческих. Широко закрытыми глазами мы наблюдаем взаимосвязь и взаимообусловленность этих процессов.

Нам говорят, что в результате развития искусственного интеллекта нас будут окружать умные вещи, умные дома, умные города, умные заводы и так далее – а нам останется быть только красивыми. Но что же тут плохого? Давайте разбираться.

Умная техника работает на основе алгоритма, который складывается по довольно простому принципу: в рамках линейной логики множественное повторение одного и того же действия позволяет сделать вывод о его правильности. То есть единственно правильным становится решение, одинаковое для всех.

И это первая ловушка искусственного интеллекта. Вспомните любую ситуацию, как вы мучились, пытаясь изложить боту свою уникальную ситуацию? А он настроен на абсолютно стандартные решения, выбор которых ограничен. Но стандартного человека не существует! Есть вы – нестандартные и, по сути, уникальные.

И что же с вами делать? Упростить, стандартизировать, поставить жёсткие рамки выбора вариантов. Создать из человека полумеханизм, повторяющий стандартные действия и совершающий стандартные поступки, подпадающие под машинную логику. Мы все должны стать немножко машинами: образование должно учить нас правильно ставить галочки строго в нужных клеточках ЕГЭ, медицина должна лечить всех больных по единым протоколам, невзирая на индивидуальные противопоказания – и так далее по нисходящей вплоть до социального рейтинга, в цифрах показывающего, насколько человек совпадает со стандартом или отличается от него.

Однако насаждение подобного стандарта прямо противоречит принципу выживаемости человека как вида в постоянно меняющихся условиях: бытовых, социальных, природных, космических, где зачастую только точность, уникальность и нелинейная логика действия (так называемый «асимметричный ответ») становятся залогом выживания.

Мы уже понимаем, что искусственный интеллект в силу своей опоры на стандарт всегда и неизбежно будет даже не на шаг, а на десять-двадцать шагов отставать от живого, уникального человеческого интеллекта. Однако очарование его возможностями неизбежно, и соблазн решения с его помощью ряда бытовых, рутинных задач может завести нас очень далеко – прямо в электронный концлагерь.

В общем-то, это типичное эволюционное противоречие: новые технические возможности в начале их освоения всегда представляются целью, а человек – средством для них. И сейчас на нас наступило именно это время. А что мы можем противопоставить неотвратимому прогрессу? И можем ли в принципе?

Да, можем – вполне. У нас есть два колоссальных преимущества для того, чтобы вернуть всё на свои места – сделать целью развития самого человека, а технические возможности использовать как средства для развития.

Первое преимущество – наличие воли к развитию. Эта воля, конечно, была существенно ослаблена эпохой потребления, но её можно возжечь, и довольно быстро, поскольку мы уже поняли, что потребление как цель бессмысленно и разрушительно, если не сказать – гибельно.

Второе преимущество – способность к творчеству, а творчество, собственно, и есть инструмент развития, наш принцип отношения к реальности, но самое главное – способ мышления. Вот о способе мышления мы сегодня и поговорим.

Если алгоритмы искусственного интеллекта выстраиваются на основе многократно повторяемых одинаковых мыслеформ, выводов, решений, действий – составить конкуренцию им может только оригинальное, гибкое, творческое мышление, выстраивающее мгновенные уникальные комбинации высокой степени точности. Собственно, такое мышление у нас есть – это метафорическое мышление. Сегодня мы пользуемся им, почти не задумываясь о его закономерностях и эволюционных преимуществах.

Классическое определение гласит: мета́фора – слово или выражение, употребляемое в переносном значении, в основе которого лежит сравнение предмета или явления с каким-либо другим на основании их общего признака. Учитывая бесконечное количество возможных комбинаций предметов и явлений в Мироздании, мы смело можем сказать, что метафорическое творчество бесконечно и может быть ограничено только нежеланием человека познавать мир, в котором он живёт.

Итак, в чём же выгоды и преимущества метафорического мышления? Почему будущее – именно за ним, а «умным» машинам останутся только простые задачи, которые человеку не интересны?

Аргумент первый – высокая степень точности метафорического мышления. Даже не так – иной характер точности. Для искусственного интеллекта, как мы сказали, верно то, что одинаково для всех и многократно подтверждено повторением. Как называется такая точность в литературе? Правильно – штамп! И штамп в литературе всегда является признаком дилетантизма или бездарности. Метафора точно соответствует состоянию говорящего, учитывает состояние предполагаемого адресата и конкретные обстоятельства, в которых она формулируется. Три степени защиты уникальности – можно сказать и так.

Аргумент второй – метафора способна обновлять вещи, воплощать их в новые образы. Искусственному интеллекту это недоступно в принципе: чтобы новизну запрограммировать, её нужно многократно повторить, то есть уничтожить. Метафорическое мышление преображает всем известный предмет бесконечно. Давайте посмотрим, каким может быть самый привычный объект – луна – в разных образах:

Когда лежит луна ломтём чарджуйской дыни
На краешке окна…

(А. Ахматова)

И светится месяца тусклый осколок,
Как старый зазубренный нож…

(А. Ахматова)

И ржавый месяц колосом налитым
Тянулся к травам низким и сырым

(Э. Багрицкий)

Вышел месяц, сгорбился бобыль…

(В. Богданов)

Месяц, жёлтыми крыльями хлопая,
Раздирает, как ястреб, кусты…

(С. Есенин)

А как же, скажете вы, машина пишет стихи? Ну вот вам ближайший пример с сайта «Кибер-Пушкин»:

Импозантные сосульки
разукрасили брикеты
Сочных, свежих помидор
Подморщинили их гнилью
Рыжей в совести бездонной
Разложенья вальс несётся
нагнетая повороты,
Ноги падшие на землю
разукрасив синяком

Вот что пишет автор проекта Сергей Тетерин: «Я научил его всему что нужно: поэтическому ритму, правилам рифмования, специфике поэтического лексикона, а также "поэтическому взгляду на мир". Забил в базу данных лучшие образцы поэзии Есенина, Мандельштама, Вертинского и Пригова… И что в итоге? Обнаружил, что "Кибер-Пушкин" пишет полную белиберду, да еще и с чудовищными орфографическими ошибками!

Поначалу я посчитал это провалом амбициозного проекта и на какое-то время оставил машину-поэта в покое. Но потом восхищённые отзывы моих знакомцев в Сети и в реале заставили меня поменять своё мнение.» Позвольте не комментировать это высказывание. Тут всё ясно. Кибер-Пушкин сейчас путешествует по кибер-выставкам и потешает почтенную публику.

Далее пошёл в своих рассуждениях Дмитрий Кравчук, один из создателей программы рифмования: «А так ли уж важно, с подделкой мы имеем дело или с оригиналом? Может быть, стихи – это всего лишь пища для нашего сознания, и может она быть как натуральной, так и искусственной? Ее питательная ценность целиком зависит от нашего внутреннего восприятия и от "культурного слоя" – общепринятых правил интерпретации образов, штампов.»

Появился даже специальный термин: нейропоэзия. Но специалисты считают, что вопрос: «Что хотел сказать автор?» в данном случае остаётся без ответа. Можно только создавать свои интерпретации – то есть додумывать и толковать с точки зрения человека хаотический текст, составленный по принципу случайных сочетаний штампов, смысловые связи между которыми создаёт сам читатель.

Позвольте здесь сделать небольшое лирическое отступление. Суть эпохи постмодерна заключалась в том, что это было искусство цитирования, высмеивания цитаты, разрушения смысла. Поэтому следующим этапом логически становится уже автоматическое, машинное перелопачивание уже созданного человеком. А мы, красивые, постоим рядом.

Аргумент третий: метафора работает как инструмент познания: уподобляя ещё незнакомое уже знакомому по какому-то общему признаку, мы опознаём и осваиваем неведомое. Так, обживая мир вокруг себя, наши предки уподобляли небесные явления земным (месяц-пастух пасёт в ночном небе стада звёзд, и вся великолепная русская национальная метафорика, собранная Александром Николаевичем Афанасьевым в фундаментальном труде «Поэтические воззрения славян на природу»).

Аргумент четвёртый: метафора может работать как инструмент упорядочивания. Желая для себя жизни спокойной и устойчивой, русские крестьяне создавали свой дом как малый Космос, где солнцем был очаг, Млечным путём – матица, потолочная балка, держащая крышу, местом, где восходит солнце – красный угол, и такая модель Вселенной внушала человеку мысль, что этот дом будет устойчив и вечен, как вечен и устойчив мир. (Сергей Есенин, «Ключи Марии»).

В основе каждой культуры лежит подобный корпус метафор, определяющих мир и человека в нём через сравнение, уподобление, превращение. И на этом фундаменте взрастает и развивается в индивидуальном поэтическом творчестве дальнейшее познание и устроение мира.

Метафора – только инструмент преобразования. Результат её действия – создание нового образа, новой цельной единицы информации, соединяющей в себе исходное ядро (идею вещи или явления) и обновлённые (развёрнутые в другом смысловом пространстве) связи. Новый образ заключает в себе двойственную реальность: сохраняя исходный смысл, он обогащает его новым содержанием. И тут происходит не просто соединение различных понятий – происходит умножение смысла, потому что начальный никуда не девается, на него накладывается новый смысл. И это наш пятый аргумент в пользу метафорического мышления. Давайте разберём на примере:

Солнце грызло удила…

(Д. Самойлов)

Начальная точка преобразования – солнце. Конечная – скакун. Что добавляется к образу солнца? Нетерпеливая мощь, динамика, ещё и появляется тот, кто оседлал солнце для стремительного движения по небу… Ещё один пример, тоже о солнце:

Эта красная шляпа над морем,
Эта зимняя бабочка тьмы…

(Н. Тихонов)

Здесь два преобразования, одно из которых превращает солнце в дамский аксессуар, то есть делает простым, понятным, отчасти декоративным элементом, и вдруг появляется совершенно неожиданная динамика, порхание, мистический эмоциональный, смыслово парадоксальный знак – зимняя бабочка тьмы… И так, двойным преобразованием, превращением солнца в бытовой предмет, и сочетание его с мистическим существом – зимняя бабочка тьмы – обозначается жизненное испытание – и его преодоление к финалу.

Этот год,
что был горестно-горек,
Затаим в своей памяти мы,
Эту красную шляпу над морем,
Эту зимнюю бабочку тьмы.
Этот год,
что ворвался разбойно,
Табуны заарканив тревог,
Всею тяжестью дней неспокойных
Жизнь тиранил и ранил, как мог.
Но в глубинах
мучений незримых,
Среди враз обвалившихся бед,
Жизнь, сомненьем
и болью палима,
Вдруг нашла в себе силу и свет.

Таким образом, метафорически выстроенный текст способен передать информации во много раз больше, чем текст линейный или даже просто прозаический, где, конечно, метафоры используются, но принципиальной основой текста не являются.

Надо сказать ещё, что метафора формирует и воспитывает отношение к различным явлениям жизни. Например, Родина превращается в родовое древо, и мы понимаем, что листья, ствол, ветви, корни – это всё одно целое:

Я ветвь меньшая от ствола России,
Я плоть её, и до листвы моей
Доходят жилы, влажные, стальные,
Льняные, кровяные, костяные,
Прямые продолжения корней.

(А. Тарковский)

Или прекрасный образ в стихотворении А. Вознесенского:

Сквозь дождик плещущий
космического сентября,
набросив Россию на плечи,
поёживается Земля…

Метафора – пожалуй, самый мощный инструмент языка. Благодаря метафоре в нашем сознании происходят процессы преображения (явление духовного порядка) и преобразования (явление материального порядка), и каждая вещь может превратиться в нечто иное, новое, неведомое. По большому счёту, мир через схожие признаки объединяется в единое целое, и потому можно сказать, что метафора снижает энтропию, распад сознания, и это наш седьмой аргумент в пользу метафорического мышления.

Два основных свойства окружающего нас мира – его единство, и в то же время бесконечное разнообразие, неразделимые противоположности, но это, казалось бы, очевидное неразрешимое противоречие, легко снимается метафорой. Наше воображение при этом работает без всякой сторонней помощи, без гаджетов, костылей для мозга, и результатом такой работы по законам подлинного искусства становятся истина, добро и красота.

Каковы же оперативные возможности этого инструмента? Способы перенесения смысла можно классифицировать по нескольким основным признакам.

Во-первых, по принципу соотнесения – это может быть сходство («Но упала любовь на сурового Данта, как на камень серьга золотая», Д. Самойлов) или контраст («Любовь есть предисловие к разлуке», И. Бродский). По принципу внешнего сходства смысловое пространство расширяется, вовлекая новые вещи, по принципу контраста – сужается, формируя два смысловых полюса.

Во-вторых, классифицировать метафоры можно по степени условности. Полностью условно сравнение – оно содержит слова «как», «словно», «подобно», «будто» или тире, указывающее на прямое сопоставление двух далёких друг от друга понятий («И перо утопает как спица, в пряже вымыслов, здравых вполне», Ю Мориц, «Стемнело. Приблизилось небо к земле, как будто к ладони ладонь», (Н. Матвеева). И мы видим, что при внешнем сходстве вещи, которые сопоставляет метафора, в принципе так и остаются далёкими друг от друга.

Когда от вещи к вещи переносится только имя, мы имеем дело с метонимией. Существует множество разновидностей метонимии: прямое значение слова может накладываться на переносное («Зал аплодировал», где одним словом обозначаются и помещение, и зрители, и происходит совмещение смыслов); название материала переходит к предмету, изготовленному из него («Все руки в золоте», где совмещаются материал, из которого сделаны украшения, и сами украшения, и происходит сужение смысла); имя творца переходит к творению («Прочёл всего Достоевского», где имя Достоевского совмещено с его произведениями), и так далее.

И, наконец, собственно метафора – прямое превращение одной вещи в другую:

Белые письма зимы,

Л. Кулешова;

Апрель ударил голубым крылом
О городскую чёрствую дорогу,

М. Исаковский.

Метафоры можно классифицировать и по вектору перехода – он бывает восходящим, при этом конкретная вещь становится абстрактной (метеорит, небесное посланье); нисходящим, при этом абстрактная вещь конкретизируется, материализуется (улыбка твоя холодна как снежинка) и горизонтальным («Опять, как водка на анисе, земля душиста и крепка», Б. Пастернак). Мы видим, что наиболее информативными являются вертикальные (восходящие и нисходящие) метафоры, а горизонтальная метафора тоже может быть максимально информативной, если в её границах происходят существенные превращения.

Мы привели только базовые модели переосмысления. Реализуются они в разных масштабах: метафора может охватывать несколько фраз, речевых периодов, или всё произведение целиком – в последних двух случаях она называется развёрнутой. Степень развёрнутости метафоры зависит от художественной задачи.

И ещё один момент, о котором нельзя не сказать. Метафору невозможно придумать. Она мгновенно рождается тогда, когда активизируются все связи сознания, когда человек находится в состоянии избытка энергии, вдохновения, расширенного сознания. То есть мы говорим об экстатическом состоянии – состоянии глубокой сосредоточенности и ясности, способном концентрировать энергию, превратить её в связь и осуществить преобразование. Метафора – инструмент сильных.

С позиции этой силы и нужно делать свой выбор на цивилизационном перепутье. Человек – уникален, и творчество – главный тому агрумент. Машина универсальна – и вполне способна стать достойным помощником развития, а не стандартизатором и регулятором нашей жизни. Выбирая между умными и красивыми, давайте выберем – мыслить красиво, мгновенно и точно, давайте учиться и учить этому.

2024 г.

1.Топоров, В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического. Избранное [Текст] / В. Н. Топоров. – М.: Изд. группа «Прогресс-Культура», 1995. – 624 с.

2.Хоружий, С. С. Православная аскеза – ключ к новому видению человека [Электронный ресурс] / Сергей Хоружий. – http://book‑47.epictra-vel.ru/2218/1/ – Загл. с экр.

3.Гегель, Г. В. Ф. Эстетика [Текст]: в 4 т. / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Искусство, 1968–1973.

4.Белинский, В. Г. Собрание сочинений в трёх томах [Текст] / В. Г. Белинский; [под общ. ред. Ф. М. Головенченко]. – М.: ОГИЗ, 1948.

5.Бердяев, Н. А. Смысл творчества [Текст] – Н. А. Бердяев. – М.: АСТ; Фолио, 2004. – 678, [10] с.

6.Белинский, В. Г. Собрание сочинений в трёх томах [Текст] / В. Г. Белинский; [под общ. ред. Ф. М. Головенченко]. – М.: ОГИЗ, 1948.

7.Ягодинцева, Н. А. Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности: монография / Н. А. Ягодинцева; Челяб. гос. акад. культуры и искусств; науч. ред. В. С. Невелева. – Челябинск, 2007. – 117 с.

8.Топоров, В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического. Избранное. [Текст] / В. Н. Топоров. – М.: Изд. Группа «Прогресс» – «Культура», 1995, с. 7