Читать книгу: «Игры Богов»

Глава 1

Круглый зал терялся в полумраке: стены уходили ввысь, растворяясь в тени, а между колонн висели полосы света, будто застывшие лучи. В центре стояло Око Судеб — сфера из переливчатого камня, внутри которой клубились три потока: один — золотистый и стремительный (настоящее), второй — прозрачный, с медленными, тяжёлыми волнами (прошлое), третий — тёмносиний, мерцающий, будто сотканный из предчувствий (будущее). Создатели смотрели на него без восторга, скорее с терпеливой усталостью. Вокруг Ока, по кругу, стояли шесть тронов, каждый — из материала, отражающего стихию своего хозяина.

Велтор — создатель Огня. Его трон отливал медью и раскалённым янтарём, будто горел изнутри. Сам Велтор был высоким, с волосами цвета тлеющих углей и взглядом, в котором плясали искры. Он говорил мало, но каждое слово звучало как приказ. Ему нравилось, когда события вспыхивали внезапно, как пожар.

Лирна — создательница Воды. Её трон казался высеченным изо льда, но на самом деле был из полупрозрачного синего камня, по которому бежали тонкие прожилки, напоминающие течение рек. Лирна двигалась плавно, почти бесшумно, и в её голосе слышался тихий плеск волн. Она любила долгие, тягучие интриги, где всё размывалось и теряло очертания.

Зорвин — создатель Земли. Массивный, словно выросший из скалы, Зорвин сидел неподвижно, будто сам был частью своего каменного трона. Его голос звучал глубоко и неторопливо, как грохот далёкого обвала. Он ценил прочность и постоянство — и раздражался, когда всё шло слишком быстро.

Эйра — создательница Воздуха. Её трон был невесомым на вид, будто сплетённым из ветра и света. Эйра казалась почти прозрачной, её движения напоминали вихрь, а смех — шёпот сквозняка. Ей нравились перемены, внезапные повороты и то, как легко можно было всё переиначить одним дуновением.

Ксентор — создатель Молнии и Грома. Его трон сверкал металлическими прожилками, и время от времени по его поверхности пробегали крошечные разряды. Ксентор был резким, нетерпеливым, обожал напряжение и накал страстей. Для него лучший момент — тот, когда всё висит на волоске.

Мираэль — создательница Тени и Сумрака. Её трон сливался с полумраком зала, и порой казалось, что она вовсе не сидит на нём, а просто является частью темноты. Мираэль говорила тише всех, но её слова проникали глубже прочих. Она замечала то, что ускользало от остальных, и любила скрытые мотивы и тайные ходы.

— Возможно, нам стоит в этот раз выбрать на роль героя девчонку? — произнёс Велтор, слегка наклоняясь вперёд, и в его глазах мелькнул интерес.

— О нет, мы уже так делали, — протянула Эйра, махнув рукой, будто отгоняя воспоминание.

— Она справилась быстрее парней, совсем не успели повеселиться.

— А что, в Нижнем мире уже вырос наш подопечный? — с некоторой иронией поинтересовался Зорвин, постукивая пальцами по подлокотнику. В этот момент Око Судеб дрогнуло, и потоки внутри него на мгновение сплелись, показав не просто сцену в Нижнем мире, а саму суть его нынешнего устройства. Каэрон и Морзак — сильнейшие демоны Нижнего мира, и власть над мрачными землями они поделили между собой. Две половины царства тьмы жили по разным законам, отражая натуру своих владык. Владения Морзака — это угрюмые, выжженные пустоши, где скалы стоят, словно ряды безмолвных стражей, а воздух густ и тяжёл от пепла. Здесь всё подчинено порядку и грубой силе: каждый демон знает своё место, каждый шаг выверен. Морзак правит железной рукой, не терпя ни слабости, ни своеволия. Его земли — машина, где каждый монстр — винтик, исправно выполняющий свою роль. Территории Каэрона — полная противоположность. Это кипящий хаос: ущелья, где из трещин вырываются языки пламени, реки расплавленной породы и чёрные леса, чьи искривлённые ветви будто тянутся к небу в безмолвном крике. Здесь выживает лишь тот, кто достаточно дерзок и силён, чтобы бросить вызов самой земле. Каэрон не навязывает правил — он позволяет хаосу быть своим законом, и его подданные почитают его не за дисциплину, а за дикую, неукротимую мощь. Граница между их владениями — полоса мёртвой земли, где даже тени будто замирают, не решаясь переступить невидимую черту. Там не живут ни монстры Морзака, ни последователи Каэрона: это место — молчаливое напоминание о хрупком равновесии, которое держится не на союзе, а на взаимном презрении и осторожности. Именно из земель Морзака сегодня и должен был появиться противник для будущего героя. Око Судеб снова дрогнуло, показывая, как в кипящем ущелье поднимается высокая фигура. Каэрон. Рыжие волосы, глаза, горящие, как два крошечных пожара, поза — небрежная, почти ленивая, будто сама идея подчиняться чьей-то воле казалась ему нелепой. Рядом с ним, в более сдержанной, почти ритуальной позе, стоял массивный Морзак: рога изогнуты назад, взгляд холоден, движения выверены. Создатели вызвали демонов к себе для беседы, и зал наполнился тяжёлым, густым воздухом, словно сама реальность прогнулась под их присутствием. Первым пришёл Морзак. Он шагнул через мерцающий портал, опустился на одно колено и склонил голову, соблюдая этикет. Его движения были чёткими, выверенными, будто он заранее отрепетировал каждый жест. Каэрон опоздал. Портал вспыхнул с запозданием, и он появился не спеша, будто ему было всё равно, ждут его или нет. Он вошёл, не кланяясь, лишь скользнул взглядом по тронам и остановился, скрестив руки на груди. В его позе читалось: «Я здесь, потому что мне любопытно, а не потому что обязан».

— Ты опоздал, — заметил Зорвин с лёгким раздражением.

— А вы думали, я прибегу по первому зову? — усмехнулся Каэрон, и в его голосе прозвучала насмешка.

— Мне казалось, мы давно выяснили: я не ваш послушный щенок. Велтор нахмурился, а Мираэль едва заметно улыбнулась, будто ей нравилась эта дерзость.

— Нам нужно обсудить правила игры, — произнёс Ксентор, и его слова прозвучали как раскат грома. — Правила? Или ваши новые капризы? — Каэрон лишь пожал плечами. Тишина в зале стала гуще. Даже потоки в Оке Судеб на мгновение замедлились, будто прислушиваясь. Каэрон облокотился на один из столпов мироздания — тот вибрировал под его прикосновением, будто сам камень чувствовал тяжесть его силы. Поза вышла нарочито небрежной: плечо прижато к холодному граниту, одна рука свободно свисает, пальцы чуть согнуты, будто ему даже лень сжимать кулак. Взгляд у него был спокойный, почти скучающий, но в этой скуке таилась сталь — словно он видел перед собой не могущественных Создателей, а детей, затеявших глупую игру. В его облике не было ни напряжения, ни показной угрозы: он и так знал, что сильнее многих здесь, и не нуждался в том, чтобы это доказывать. В человеческом облике Каэрон выглядел как высокий мужчина с резкими, но гармоничными чертами: тёмная бронза кожи, рыжие пряди, небрежно падающие на лоб, и глаза, в которых будто тлел вечный огонь. Ни единого лишнего движения — только эта ленивая уверенность, от которой становилось не по себе. Он был единственным демоном Нижнего мира, способным принимать человеческий облик, и делал это не ради маскировки, а потому что ему так нравилось. В этом виде он чувствовал себя свободнее, будто сама форма позволяла ему лучше ощущать грань между силой и презрением. Рядом с ним Морзак казался воплощением первозданной дикости. Его тело покрывали жёсткие, похожие на звериную шерсть волосы, тёмные, с багровым отливом, будто впитавшие в себя пепел его земель. Массивные рога, изогнутые назад, выглядели как оружие сами по себе, а длинные когти, чёрные и острые, слегка царапали воздух при каждом движении — словно он не до конца контролировал собственную ярость. В отличие от Каэрона, Морзак не мог принять человеческий облик: его природа была слишком грубой, слишком привязанной к земле и пламени Нижнего мира. Он стоял прямо, неподвижно, как статуя из камня и кости, и в его холоде не было ни капли иронии — только готовность действовать по приказу.

— Мы вызвали вас, чтобы напомнить о нашем маленьком развлечении, — ехидно произнёс Велтор, и в его голосе прозвучала та самая весёлость, которая Каэрону казалась особенно отвратительной.

— Меня оно не касается, — резко отрезал Каэрон, даже не глядя на него.

— Не могу понять, почему ты так противишься этой маленькой шалости? Творец ничего даже не подозревает. Все веселятся, ты один недоволен. Каэрон лишь пожал плечами. У него был ответ на этот вопрос, но он не считал нужным его озвучивать. Ему было противно не столько само развлечение, сколько то, с какой лёгкостью они распоряжались чужими жизнями, будто это были фишки на доске.

— Мы отправим вам по девушке. Постарайтесь там, — с насмешливой улыбочкой произнёс Ксентор, будто делал им одолжение. Каэрон развернулся и направился к порталу. Он правил Нижним миром, среди монстров, чудовищ — существ, которые не знали сострадания, но даже они казались ему более разумными и… честными. Монстры не притворялись, что творят добро, не прятали жестокость за красивыми словами. Они просто были такими, какие есть. И сейчас находиться среди Создателей, слушать их игривые интонации, видеть эту фальшивую непринуждённость было для него невыносимо. Он не желал больше находиться на этом бессмысленном сборище.

— Ты опять уходишь без разрешения, — произнёс один из Создателей, в его тоне мелькнуло раздражение, смешанное с привычным высокомерием. Демон остановился, но не стал оборачиваться. Плечи его чуть напряглись, но это было единственное движение, выдававшее эмоции.

— Мне не нужно твоё разрешение, — в его голосе прозвучало раздражение, холодное и острое, как лезвие.

— Твой мир запечатан нашей печатью. Ты не можешь его покинуть, когда пожелаешь, как твой дружок Морзак. Ему мы дали личную печать в пользование. Неужели ты не хочешь такую же? — с удивлением спросил Создатель, словно искренне не понимал, почему демон не ухватится за это предложение. Он даже чуть наклонился вперёд, будто пытался заинтересовать Каэрона выгодной сделкой. Слова Создателя зацепили Каэрона. Внутри что-то дёрнулось — не обида, а горькое, тяжёлое осознание несправедливости, которую он столько столетий старался не замечать. Множество столетий назад, когда Создатели ещё занимались настоящей работой — поддерживали равновесие, следили за ходом времени, — Нижний мир не был заперт печатью, как сейчас. Разные монстры, демоны, дьяволы периодически проникали в ту или иную ветвь времени и устраивали там переполох. Создатели боролись, призывали героев, восстанавливали нарушенные нити судьбы. Это была борьба, а не игра. А затем… затем они нажаловались Творцу, и тот запечатал Нижний мир, раздав Создателям по печати, чтобы те могли входить в него, если потребуется. И сейчас один из них спокойно предлагал ему свободу, которую сам же и отобрал, будто это был какой-то щедрый дар, а не возвращение того, что и так принадлежало ему по праву. Ярость поднималась в нём медленно, как лава, не вспыхивая сразу, а заполняя каждую клетку, делая голос обманчиво спокойным.

— Когда-нибудь, — произнёс Каэрон таким ровным, почти безразличным тоном, что у всех находившихся в зале пробежал холодок по спине. — Пусть не сейчас, но настанет тот момент, когда вы будете нуждаться в моей благосклонности. Вы будете умолять меня и упрашивать. Тогда… тогда я напомню вам о вашей бесполезной печати.

Тишина, наступившая после его слов, была тяжёлой, густой, почти осязаемой. Создатели замерли, каждый в своей позе, и впервые за долгое время в их взглядах не было скуки. Велтор чуть нахмурился, будто пытаясь понять, не шутит ли демон. Эйра невольно подалась назад, словно хотела оказаться подальше от этой спокойной угрозы. Зорвин сжал подлокотники трона так, что камень под его пальцами едва не треснул. Ксентор замер, и даже искры на его троне будто притихли. Лирна смотрела на Каэрона с внезапным, острым вниманием, будто видела его впервые. А Мираэль, сидевшая в полумраке, чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на страх. Они были в смятении. Не потому, что верили, будто такое возможно — нет, сама мысль казалась абсурдной. Но тон Каэрона, эта ледяная уверенность, делали абсурд пугающе реальным. На мгновение им всем показалось: да, такой момент может настать. И тогда их печати, их власть, их вечное развлечение окажутся ничем. Око Судеб в центре зала дрогнуло, и потоки внутри него на миг потемнели, словно отражая ту тень, что легла на зал после слов демона.

Глава 2

В Зале Сотворения сегодня царило редкое оживление. В отличие от угрюмого круглого зала Создателей, где вечно витала скука, здесь всё дышало торжественностью и светом. Высокие своды терялись в сиянии, будто само пространство старалось дотянуться до небес. Между колонн висели золотые нити — не просто украшение, а настоящие нити судьбы: тонкие, мерцающие, они сплетались в узоры, отражавшие баланс миров. В центре зала возвышался Кристалл Рождений — прозрачный, но живой: в его глубинах вспыхивали искры всякий раз, когда в одном из миров появлялся на свет потомок Творцов. Сегодня Кристалл переливался особенно ярко. Творцы собрались на праздник, и каждый из них выглядел так, будто сам был воплощением своего мира. Они не просто управляли стихиями — они были ими.

Аэрион, повелитель ветров и небесных путей, двигался так, словно под его шагами не было твёрдой земли: лёгкая поступь, развевающиеся серебристые одежды, в глазах — отблеск далёких штормов. Он отвечал за воздушные миры, за пути между измерениями, и любил говорить, что «судьба — это ветер: её не видно, но она толкает в спину».

Лианна, хранительница океанов и глубинных течений, казалась сотканной из воды и лунного света. Её тёмные волосы струились, как волны, а в голосе слышался тихий рокот прибоя. Она следила за мирами, где жизнь рождалась в тишине и темноте, и знала: самые важные решения принимаются не на свету, а в глубине.

Террак, владыка гор и недр, был массивным, словно выросшим из самой земли. Его кожа отливала тёплым камнем, а движения были неторопливыми, но мощными, как сдвиг тектонических плит. Он создавал миры с крепкими хребтами и глубокими пещерами, где судьба ковалась в тишине.

Фейра, повелительница пламени и перемен, не стояла на месте ни секунды. Её рыжие волосы вспыхивали, будто в них жили искры, а взгляд был острым, как лезвие. Она любила миры, где всё менялось стремительно, где одно решение могло сжечь прошлое и дать дорогу новому.

Ваэлор, хранитель звёзд и безмолвных пространств, говорил редко, но каждое его слово падало, как камень в спокойную воду — и круги от него расходились далеко. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них отражались далёкие созвездия. Он следил за тем, чтобы миры не теряли связь друг с другом, чтобы нити не рвались в пустоте.

Мираэлла, покровительница сумерек и переходов, любила полутона. Её облик был мягким, почти размытым, будто она существовала на границе света и тьмы. Она знала все двери между мирами и умела слышать шёпот тех, кто стоял на пороге перемен.

Они обменивались новостями, и в их словах не было места поражениям — о неудачах здесь не говорили. Только успехи, только достижения. И сегодня повод для радости был действительно велик: сразу восемь кандидатов прошли Испытание Ангела. Дети Творцов стояли в особом круге, очерченном светом. Они ещё не были ангелами — но уже и не просто детьми. В их взглядах не было жадности, зависти или слепой страсти: Испытание выжигало это, оставляя лишь чистое стремление служить порядку и равновесию. Среди них была Лиэрия — девушка с длинными тёмными волосами, струящимися по спине, словно шёлк, сотканный из ночи. Она была высокой, статной, но в её осанке не было высокомерия — только спокойная уверенность. Светло‑небесные глаза смотрели прямо, будто видели сквозь завесу обыденности. Её фигура была гармоничной, естественной, без показной пышности — в ней чувствовалась сила, которая не стремилась кричать о себе. Лиэрия держалась чуть в стороне, не потому что хотела выделиться, а потому что ей нужно было чуть больше тишины, чтобы слышать шёпот нитей судьбы. Рядом с ней стояли другие: юноша с глазами цвета расплавленного золота, будто впитавший в себя свет далёких солнц; хрупкая на вид девушка, чьи пальцы легко касались невидимых струн реальности; высокий парень, который двигался с той же неторопливой мощью, что и Террак. Каждый из них был особенным, и вместе они создавали ощущение редкой гармонии. Праздник шёл своим чередом: звучали тосты, лилось вино, искрились нити в воздухе. Казалось, что сама тяжесть, давившая на миры, чуть отступила. Если восемь новых ангелов отправятся в мир людей, значит, у истории снова будет невидимая рука, направляющая её. Учёные найдут нужные слова, полководцы — верные решения, изобретатели — прозрения, которые изменят ход вещей. Но в уголках зала, там, где свет был чуть тусклее, мелькали тени сомнений. С каждым поколением всё меньше кандидатов проходили Испытание. И никто не говорил вслух, что однажды может не остаться ни одного.

---

А в другом зале, в том самом круглом помещении, где скука была почти осязаемой, дух веселья угас. Когда портал за Каэроном закрылся, Создатели переглянулись — и в этих взглядах впервые за долгое время не было привычной насмешливости. Слова демона повисли в воздухе, тяжёлые и холодные. На секунду каждый из них задумался: а не перешли ли они давно некую черту? Не превратили ли борьбу за равновесие в жестокую игру, где ставки — чужие жизни? Но эти мысли были слишком неудобными. Их быстро отогнали.

— Что ж, — произнёс Велтор, первым нарушив тишину. — Раз уж веселье чуть притихло, пора заняться делом. Нужно найти девушек для Нижнего мира.

— Да, — кивнул Зорвин, будто возвращаясь к привычной рутине. — Нельзя отправлять кого попало. Нужно проверить нити судьбы. Ни один ключевой персонаж не должен попасть туда.

— Я возьму на себя эпоху Возрождения, — предложила Эйра, снова становясь лёгкой и непринуждённой, будто и не было той ледяной паузы.

— А я — век машин и скоростей, — добавил Ксентор, и в его голосе снова зазвучал азарт.

— Прошлые времена я возьму на себя, — тихо сказала Мираэль, и её слова прозвучали почти как шёпот тени.

Они договорились действовать осторожно, выверяя каждый шаг. И разошлись по мирам, растворяясь в мерцании порталов.

---

Никто уже и не вспомнит, как именно родилась эта «игра». Когда‑то Создатели действительно боролись за то, чтобы Нижний мир не мог влиять на жизнь людей. Они сражались с прорывами, закрывали врата, призывали героев, чтобы удержать равновесие. Это была тяжёлая, но нужная работа. А потом Нижний мир запечатали. Чудища больше не крушили города, не сжигали деревни, не разрывали нити судьбы. Равновесие было достигнуто.

И стало скучно.

Дни потянулись однообразно. Попытки бросать монстров в мир людей не удались: те были слишком сильны, слишком заметны. Если бы Творец почувствовал всплеск демонической силы в человеческом мире, Создателям пришлось бы отвечать. А отвечать не хотелось.

Тогда и родилась эта странная, безумная, аморальная, но очень весёлая идея.

В Нижний мир отправляли девушку. Она рожала демона‑полукровку. Спустя год он становился достаточно сильным, чтобы принести разрушения, но при этом его сила оставалась в пределах «невидимости» для высших сил. Люди могли победить его, а Создатели — наблюдать весь цикл: от рождения до битвы. Сначала оба демона прекрасно играли по правилам. Они оплодотворяли женщин, позволяли забирать полукровок, а взамен получали человеческую душу — для демона это была редкая, ценная игрушка.

Когда Каэрон резко отказался участвовать, Создатели поспешили укрепить союз с Морзаком. Они подарили ему личную печать — знак доверия и власти, позволяющий ему свободно перемещаться между мирами. Ведь они знали: без разрешения высшего демона никто не мог покинуть Нижний мир. Ворота не открывались просто так. Правда, в самом страшном бреду они не могли представить, что когда‑нибудь им понадобится именно разрешение Каэрона. Теперь же, после его слов, эта мысль, пусть и на мгновение, скользнула по краю сознания каждого из них. И от неё становилось не по себе. Око Судеб в центре зала чуть дрогнуло, будто само предчувствовало: равновесие, которое они так долго поддерживали, начинает трещать по швам.

Глава 3

Мираэль скользила сквозь прошлое, словно тень, не оставляющая даже намёка на своё присутствие. Для людей она была невидима, неслышима — лишь лёгкий холодок, пробегающий по коже, когда она проходила мимо. Она двигалась неспешно, внимательно, будто сама тишина была её союзником. Она шла через поселения, где дома лепились друг к другу, как гнёзда ласточек, а дым из труб тянулся к небу тонкими серыми лентами. Заглядывала в полутёмные избы, где женщины пряли при свете лучин, прислушивалась к разговорам у колодцев, наблюдала за тем, как мужчины возвращаются с полей, усталые, но спокойные. Она искала не просто девушку — она искала ту, в ком сила духа не была кричащей, а жила глубоко, как уголёк под слоем золы: неяркая, но способная разгореться в любой момент. В одном из сёл, на окраине, где поле плавно переходило в лес, Мираэль остановилась. Девушка работала в поле: копала землю, выдергивала сорняки, её руки уже покрылись мозолями, но она не жаловалась. Солнце золотило её волосы, выгоревшие от ветра и солнца, а в глазах, когда она на мгновение поднимала голову, читалась твёрдость — не упрямство, а спокойная уверенность человека, который знает цену труду и не боится тяжёлой работы. Мираэль подошла ближе, оставаясь невидимой, и внимательно изучила нить судьбы девушки. Та была крепкой, туго сплетённой, без разрывов и тёмных пятен. Здоровье — отменное, дух — стойкий, а в характере не было ни излишней мягкости, ни слепой ярости. Именно такая девушка могла пережить потрясение, выдержать то, что ей предстояло. Создательница чуть склонила голову, будто кивая самой себе. Сомнений не осталось: это был идеальный кандидат. С лёгкой, едва заметной улыбкой она растворилась в сумраке, вернувшись в свой зал. Теперь оставалось только ждать. Через несколько дней всё должно было случиться.

---

Лиэрия стояла, затаив дыхание, хотя ей и не нужно было дышать. Сегодня был день её первого самостоятельного задания. На вид ей было не больше двадцати пяти, но на самом деле её возраст давно перешагнул отметку в пятьдесят лет. Для мира людей это была бы старость, но для дочери Творцов — лишь начало зрелости. Дети Творцов жили около трёхсот лет, сохраняя свою силу и облик до самого конца, и Лиэрия чувствовала эту долгую жизнь в себе — как тихий гул внутри, как уверенность, что времени у неё достаточно, чтобы всё сделать правильно. Сегодня ей предстояло направлять и поддерживать принцессу — будущую королеву, которая свергнет собственного брата. Это был тонкий, опасный путь, где любое неверное движение могло сломать всю цепочку событий. Портал мерцал перед ней, переливаясь всеми оттенками сумерек. Лиэрия расправила свои белые крылья — они были широкими, но лёгкими, словно сотканными из утреннего тумана. На мгновение она позволила себе почувствовать их тяжесть и свободу одновременно. Затем, привычным движением, она подвязала свои длинные тёмные волосы простой лентой, чтобы они не мешали. Впервые она была предоставлена сама себе. От неё зависели судьбы, нити, целые миры. И это чувство ответственности не пугало её — оно придавало сил. Её одежда была простой, почти человеческой: льняная туника, удобные штаны из мягкой ткани, лёгкие сапоги. Ничего лишнего, ничего, что могло бы привлечь внимание. Даже если бы люди могли её видеть, она выглядела бы как обычная странница, не более того. Но крылья… крылья она могла спрятать, когда нужно. И сейчас, когда портал открылся, она убрала их — они словно растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание. Лиэрия улыбнулась. Да, так было привычнее. Говорили, что к крыльям привыкают в течение первых десяти лет, но она уже давно перестала замечать их как нечто отдельное. Они были частью её, как дыхание или биение сердца.

---

В Нижнем мире всё оставалось неизменным: пламя лизало скалы, пепел кружился в воздухе, а земля стонала под тяжестью собственной ярости. Но даже здесь, среди вечного хаоса, были свои ритмы и свои встречи. Морзак пришёл к Каэрону, тяжело ступая по раскалённым камням. Его рога царапали низкие своды пещер, а когти оставляли глубокие борозды в камне.

— Ты всё такой же, — произнёс он, глядя на Каэрона, который сидел на краю обрыва, глядя вниз, туда, где лава текла, как река из кошмаров.

— А ты всё так же прислуживаешь Создателям, — спокойно ответил Каэрон, даже не поворачиваясь.

— Неужели тебе не хочется подпитывать себя человеческой душой? Да и печать не бывает лишней. Я проникаю в мир людей и похищаю души. Это весело, — демон хохотнул, вспоминая последнюю охоту, его глаза вспыхнули алым.

— Мне это не интересно, — голос Каэрона был ровным, почти безразличным.

— Как ты ещё не помер со скуки? У нас же ничего не меняется! — воскликнул Морзак, разводя руками так, что искры полетели в стороны.

— Мне не скучно, — повторил Каэрон.

— Да, твои дьяволицы явно хорошо тебя развлекают, — Морзак толкнул Каэрона локтем и ухмыльнулся.

Каэрон чуть поморщился. Да, связи с дьяволицами когда‑то скрашивали его дни. С одной из них у него до сих пор оставались хорошие отношения — в ней было нечто особенное, какая‑то дикая, необузданная красота, которая не приедалась. Но даже это уже не приносило прежнего удовольствия.

— Не переходи черту, Морзак, — внезапно серьёзно произнёс Каэрон, и в его голосе прозвучала сталь, от которой даже Морзак на мгновение замер.

И в этот момент в Нижнем мире начали возникать порталы. Они вспыхивали в разных уголках, как раны в ткани реальности, и воздух вокруг них становился густым и тяжёлым.

— Создатели начали охоту, — со смирением произнёс Морзак, будто принимая неизбежное. — Скоро появятся наши жертвы.

Он хищно улыбнулся, предвкушая привычную игру. После рождения полукровки девушка оставалась во власти демона. И ещё ни одна из них не умерла быстро и легко.

---

В мире людей Лиэрия наконец нашла свою подопечную. Принцесса сбежала из дворца, когда стража попыталась схватить её. Брат хотел сослать её в монастырь, запереть там и лишить права на престол. Теперь она работала в поле, скрываясь, притворяясь обычной крестьянкой, и делала это так умело, что даже Лиэрия не сразу её узнала. Ангел вела себя осторожно, стараясь не привлекать внимания, хотя люди всё равно не могли её видеть. Она опустилась на землю, убрав крылья, и с удовольствием отметила, как привычно стало это движение. Простая одежда, незаметная, сливающаяся с пейзажем, помогала ей чувствовать себя ближе к людям, которых она должна была защищать. Внезапно воздух перед принцессой начал дрожать, как над раскалённым камнем. В нём появилось нечто — круг, который расширялся, искажая пространство. Чем шире он становился, тем яснее в нём было видно раскалённые земли Нижнего мира, из которых вырывались языки пламени. Принцесса бросила всё и отшатнулась, её глаза расширились от ужаса. Она хотела бежать, но ноги словно вросли в землю, прикованные невидимыми цепями. Из портала вырвался поток силы, холодный и обжигающий одновременно, и начал затягивать девушку внутрь. Лиэрия застыла на мгновение, скованная правилами: ангелы не имели права вмешиваться в ход вещей, они могли лишь направлять, поддерживать, подсказывать. Но сейчас перед ней была не просто нить судьбы — это была жизнь, которую разрывали на части. Несколько мгновений она наблюдала, как принцессу затягивает в портал, а затем, заглушив голос рассудка, одним резким движением рванулась вперёд. Схватив девушку, она отбросила её так далеко, как только смогла. Сила, затягивающая в портал, на мгновение ослабла, а затем исчезла. Лиэрия подошла ближе, осматривая место, где только что был портал. Она пыталась понять, что это было, как такое возможно, и почему Создатели нарушили равновесие. Но внезапно затягивающий поток вернулся — резкий, безжалостный, он ударил по ней самой. Лиэрия, только утром спустившаяся в мир людей, не успела ничего сделать. Её подхватило и утянуло в Нижний демонический мир, туда, где пламя и тьма ждали новых жертв.

Глава 4

Лиэрия падала сквозь разрыв, и каждый миг казался вечностью. Сначала её кружило в вихре багрового света, потом тьма накрыла с головой, а затем снова вспыхивали полосы пламени, будто сама реальность рвалась на части. Она узнавала Нижний мир — не по личному опыту, а по рассказам, по картинкам в древних свитках: эти изломанные скалы, похожие на застывшие когти, эти всполохи, что не столько освещали, сколько обнажали уродство земли. Но картинки не передавали запаха — тяжёлого, горького, будто горело само время. Они не передавали того, как воздух царапает горло, как тьма давит на грудь, заставляя сердце биться быстрее, чем ему положено. Пока она падала, страх нарастал, слой за слоем. Сначала это была просто тревога: «Я не должна была вмешиваться». Потом пришла паника: «Принцесса осталась без защиты». И следом — ужас, ледяной, всепоглощающий: «А вдруг я не спасла её, а лишь отсрочила неизбежное?» Она пыталась ухватиться хоть за что‑то, но вокруг не было ничего, только этот бесконечный, безжалостный полёт. И наконец, когда казалось, что она уже не выдержит ни секунды, падение закончилось. Её швырнуло на твёрдую, раскалённую поверхность. На мгновение мир потемнел, и Лиэрия провалилась в забвение — короткое, как удар, но достаточное, чтобы страх на секунду отпустил.

---

Каэрон сидел за массивным столом из чёрного камня, инкрустированного прожилками огненного кварца. Комната его была странной смесью мрака и уюта: стены пещеры сгладили и выложили плитами из тёмного базальта, на полу лежали шкуры — не ради варварства, а чтобы смягчить холод камня. По углам горели чаши с синим пламенем, не дававшим много света, но создававшим ощущение замкнутого, защищённого пространства. На полках стояли книги — толстые фолианты в кожаных переплётах, свитки, стеклянные колбы с разноцветными жидкостями. Тут же валялись безделушки из мира людей: медная ложка, сломанные часы, резная шкатулка — всё, что Морзак притаскивал в надежде развлечь Каэрона. Сам Каэрон не считал, что ему нужно развлечение. Просто эти вещи напоминали, что где‑то есть другой мир, где всё устроено иначе. Он читал, не столько вникая в текст, сколько позволяя словам течь мимо сознания, как вода по камню. Он не особенно интересовался новыми душами, проникавшими в Нижний мир. Если его подчинённые находили девушку, они сразу отправляли её к Морзаку — таков был уговор. Каэрон отдавал Морзаку каждую, кого присылали ему Создатели, в обмен на эти книги и безделушки. Ему не хотелось ни игр, ни сделок, ни лишних хлопот. Внезапно дверь распахнулась с грохотом, от которого даже пламя в чашах дрогнуло. Два полудемона втащили в комнату девушку и бросили её на пол, сами едва переводя дыхание. Вид у них был не столько напуганный, сколько взволнованный, будто они совершили нечто, выходящее за рамки привычного.

— Какого чёрта вы её сюда притащили? — Каэрон вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол.

— Она странная! — выпалил один из полудемонов, вытирая пот со лба когтистой лапой. — Когда она упала, от неё исходил странный запах.

Каэрон на секунду закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь погасить вспышку гнева. И тут этот запах настиг и его: сладковатый, едва уловимый, но такой притягательный, будто в нём была сама суть жизни. Как полудемоны смогли его почувствовать? Обычно их носы не различали таких тонких оттенков. В Каэроне шевельнулось то, что он давно считал мёртвым, — желание поглощать, впитывать эту сладкую, живую силу. Оно было острым, почти болезненным, и от этого становилось только хуже.

— Оттащите её к Морзаку, — скомандовал он, отворачиваясь, чтобы не смотреть на девушку и не поддаваться этому зову.

Полудемоны начали поднимать её, но в этот момент девушка внезапно пришла в себя.

— Что я тут делаю? — прозвучал её голос, и Каэрона будто прошибло молнией.

— Ты должна быть в отключке три дня, — произнёс он, оборачиваясь. — После перемещения никто так быстро в себя не приходит.

Лиэрия огляделась с любопытством, почти с исследовательским интересом, будто попала не в логово демона, а в незнакомую библиотеку. В её глазах не было ни страха, ни паники — только лёгкая сосредоточенность. Она аккуратно поднялась, отряхивая одежду, словно пыль Нижнего мира была не опасностью, а досадной мелочью. Каэрон смотрел на неё и не мог оторвать взгляда. Её глаза — светло‑небесные, почти прозрачные — казались неуместными в этой комнате, среди тьмы и пламени. В них будто отражалась сама суть того, что он так долго отвергал: свет, порядок, нечто бесконечно далёкое от его мира.

— Я не так представляла себе этот мир, — рассудительно произнесла она. — Тут слишком… спокойно. Как мне вернуться в мир людей?

— Тебе туда не вернуться, — устало ответил Каэрон, усилием воли освобождаясь от чар её взгляда. — Теперь ты пленница этого мира.

Он махнул в сторону двери, желая, чтобы девушка и этот манящий аромат как можно скорее исчезли из его комнаты.

— Отведите её к Морзаку. Меня это уже раздражает.

Но Лиэрия не собиралась сдаваться. Полудемоны схватили её за руки, потянули к выходу, но она вырвалась — не силой, а неожиданностью. Никто и никогда не сопротивлялся им, и эта внезапная дерзость заставила их на мгновение растеряться.

— Вы что творите? Какая пленница? — возмущённо воскликнула она.

— Там тебе всё объяснят, — Каэрон снова указал на дверь, теряя терпение.

— Верните меня в мир людей! Мне срочно нужно вернуться, там моя подопечная! — настаивала Лиэрия, голос её звенел от напряжения.

— Сильно же тебя приложило после падения, — раздражённо бросил демон. Он подошёл к ней вплотную — достаточно близко, чтобы снова ощутить этот сладкий аромат, но достаточно далеко, чтобы разум оставался ясным. Он смотрел в её светлые глаза и, подавляя в себе тёмные порывы, произнёс: — Ты смертная здесь лишь для того, чтобы развлечь скуку демона, так что, пока я не начал лично отрывать тебе конечности, будь так добра, следуй за моими подчинёнными.

Слова прозвучали сквозь зубы, и по комнате начала расходиться аура угрозы — тяжёлая, ощутимая, как надвигающаяся буря. Полудемоны отшатнулись к двери, боясь оказаться на пути ярости своего повелителя. А Лиэрия смотрела на него без страха. Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и, направив указательный палец прямо на лицо Каэрона, твёрдо повторила:

— Я ангел. Моя миссия — следить за принцессой и помогать ей. Мне нужно вернуться в мир людей сейчас же!

Каэрон резким движением сбил ее руку в сторону. Никто не смел тыкать ему в лицо, никто не смел говорить с ним в таком тоне.

— Ангелы сюда не спускаются, — процедил он. — На то есть серьёзные причины. Так что прекрати нести чушь и следуй за…

Он не успел договорить. Лиэрия расправила крылья — и комната словно наполнилась светом. Он был ослепительным на фоне мрака, резким, как вспышка молнии. Полудемоны в ужасе вжались в дверь, прикрывая глаза когтистыми лапами.

— Теперь ты понял? — спокойно уточнила девушка, хотя в голосе уже слышалась усталость. — Мой папа — один из Творцов. Если он узнает, что я тут, весь ваш мир сотрёт в порошок. Так что, — она сделала глубокий вдох и медленный выдох, будто каждое слово давалось ей тяжелее предыдущего, — верни меня в мир людей.

На мгновение в комнате повисла тишина. А потом Каэрон расхохотался. Смех был громким, зловещим, он раскатывался по пещере, оглушая и заставляя Лиэрию впервые по-настоящему испугаться.

— О нет, ты не покинешь этот мир, маленький ангел, — проговорил он, когда смех стих, и в его голосе теперь звучала чистая угроза. — Скоро сюда нагрянут Создатели. Конечно, если они уже не заметили некую несостыковочку.

— Ты не вернёшь меня? — почти дрожащим голосом спросила Лиэрия. Она уже знала ответ, но надежда всё ещё цеплялась за край сознания.

— Вы двое, — Каэрон резко повернулся к полудемонам, и те вздрогнули, будто от удара. — Проваливайте. И охраняйте вход. Никто не должен мне помешать.

Дверь за ними захлопнулась, и Лиэрия осталась наедине с демоном, который теперь смотрел на неё не как на случайную жертву, а как на нечто, способное изменить привычное положение вещей.

Глава 5

В мрачной комнате, казалось, стало ещё темнее. Демон сделал ещё один медленный круг, наслаждаясь запахом ангела, будто пробуя на вкус саму суть её чистоты. Лиэрия убрала крылья, стараясь стать незаметной, слиться с тенью, но именно эта попытка спрятаться только сильнее притягивала его взгляд. Каэрон до этого момента был уверен, что держит свою сущность под контролем. Он с лёгкостью отказывался от душ тех девушек, что прибывали к нему через портал. Но запах этой души… Демон снова сделал глубокий вдох, и тело свело истомой — не от страсти, а от жажды, древней, как сам Нижний мир. Непорочная, чистая душа, светлая, открытая. Именно поэтому испытание ангела мог пройти не каждый: в твоих руках оказывалась судьба мира, и ты должен был руководствоваться лишь намерениями подопечного, не вовлекая свои чувства и мысли. Лишь наблюдать и помогать. Не навязывать своё, не вмешиваться. Твои помыслы должны быть чистыми и честными. Каэрон остановился и снова посмотрел девушке в глаза. Да, вот оно. В этих светло‑небесных, почти прозрачных глазах он видел не себя, а то, чего в нём не было и никогда не будет: способность выбирать не разрушение, а созидание. И от этого желание ломать становилось только острее.

— Сколько лет я уже просто существую? — пробормотал он, скорее себе, чем ей, и хищная улыбка скользнула по его губам. Он протянул к Лиэрии руку.

Девушка отшатнулась, едва сохраняя равновесие. Она чувствовала опасность каждой клеточкой, и хотя не знала точно, что её ждёт, понимала: исход будет ужасным. В старых книгах, которые она читала, ни у одного демона не было ни благородства, ни сострадания. Только голод и жажда власти. Внезапно адреналин раскатился по её телу, и она бросилась к двери. Ошибка. Демон воодушевлённо бросился за ней и впечатал её в дверь, наваливаясь всем своим весом. Он чувствовал, как она дышит, как дрожат её ноги, как рука нащупывает дверную ручку. Неужели она ещё надеется сбежать? Каэрон на мгновение перестал дышать. Наивность — это так вкусно. Смотреть, как ломается человек, как потихоньку угасает надежда, как взгляд становится пустым… Но это будет потом.

Демон облизнул губы, предвкушая игру. Наклонился и зарылся носом в её волосы, вдыхая сладкий аромат, который в Нижнем мире казался почти кощунственным. Лиэрия не могла пошевелиться, прижатая к двери, и ей хотелось плакать, но слёз не было, хотелось кричать, но не было сил.

Каэрон отстранился, но лишь для того, чтобы развернуть пленницу к себе лицом. На его удивление она легко подчинилась. Ее глаза пленили, а аромат стирал напрочь все границы разумного. Разумного? Что разумно для демона? Он взял ее подбородок и заставил запрокинуть голову, а затем провел языком по ее губам. Сладко. Приторно сладко. В нижнем мире, где тяжёлый воздух был пропитан серой и металлом, Каэрон наткнулся на нектар. Лиэрия упёрлась руками в грудь демона, не совсем понимая, что ей нужно делать и хочет ли она всего того, что происходит. Она нарошно избегала даже книжных романов, чтобы не помутнить свой разум. А за несколько секунд нарушила несколько заповедей ангела. Демон прорычал, схватил девушку за руку и швырнул на кровать, совершенно не переживая за сохранность. Удар был мягким но сильным, Лиэрия испугалась. Каэрон неспешно шел к кровати, срывая с себя одежду. И у девушки пропали иллюзии по поводу того, что сейчас произойдет.

Дворец Морзака был выстроен не из камня, а из застывшего пламени и копоти. Его стены переливались багровым и чёрным, будто впитали в себя все пожары Нижнего мира. Колонны напоминали когти, устремлённые к потолку, а полы были выложены плитами из вулканического стекла — по ним нельзя было пройти бесшумно: каждый шаг отзывался глухим эхом, как стук сердца в пустой груди. По первому этажу расхаживал сам Морзак, довольный и воодушевлённый. Сегодня подчинённые притащили ему девушку — она была без сознания, как и полагалось после преодоления портала. Смертные приходили в себя дня через три-четыре, так что демон не торопился. Он приказал оставить её в своих покоях, где воздух был густым и тёплым, словно пропитанным ожиданием. Морзак вышел на балкон, который нависал над пропастью, и оглядел свои земли. Вдали виднелась тонкая, но отчётливая полоса — граница между его владениями и землями Каэрона. Она не была нарисована и не обозначена столбами, но каждый демон чувствовал её кожей: это была линия, где реальность истончалась, а воздух становился вязким, как смола. Он слегка вздрогнул, вспомнив, каких усилий стоило пересечь эту границу. Руки неупокоенных душ тянулись из пустоты, хватали за плечи, за горло, за сердце, утягивая в небытие. Только очень сильные демоны и монстры решались на такой переход, да и то нечасто. Полудемоны обычно приносили ему вторую девушку, но сейчас на горизонте не было ни души. Может, её ещё не нашли? Или что-то пошло не так?

Впрочем, у Морзака было несколько дней до начала «развлечения», и он решил не терять времени даром. Лучше всего было навестить Каэрона — понаблюдать, как тот снова будет смотреть на него своим холодным, почти безразличным взглядом. Это само по себе было забавой.

---

В зале Создателей царила привычная вальяжность. Создатели растеклись по своим тронам, будто сами были частью этих величественных конструкций, и весело обсуждали грядущие события. Всего через год у них будет две полукровки, которых можно будет отправить в мир людей. Спорили, в какую временную петлю их лучше поместить: в эпоху великих войн, когда хаос сам по себе был искусством, или в спокойные времена, чтобы разрушение выглядело особенно ярким на фоне тишины. Но внезапно один из Создателей замер, его взгляд упёрся в клубящийся туман, затянувший будущее.

— Что за чертовщина? — воскликнул он, резко выпрямляясь.

— Проблемы в прошлом, — предположил другой, не слишком озабоченно.

— Нет, проблемы не могут скрыть от нас нити судьбы, — возразил третий, нахмурившись. — Они бы просто поменяли цвет. Если бы прошлое дало трещину, мы бы увидели багровые всполохи.

— Значит, с прошлым всё в порядке? — спросил кто-то, и в голосе прозвучала неуверенность.

Создатели осмотрели нити судьбы в прошлом. Да, всё было на месте: линии тянулись ровно, не рвались, не переплетались в узлы. Ни одной аномалии.

— А в прошлом разве не должно быть ангела? — произнёс один из них, и голос его дрогнул. — Не вижу белой нити судьбы.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные. Все взгляды метнулись к нужному сектору мироздания. И действительно: белой нити, тонкой и чистой, как утренний свет, не было.

— У нас что, пропал ангел? — неуверенно заявил один из Создателей, будто боялся, что сам факт произнесённых слов сделает ситуацию реальной.

— А кто там был? — спросил другой, уже не с насмешливым любопытством, а с тревогой.

— Не знаю, я знаю только, что он прибыл сегодня.

— Почему никто не встретил его? Мы же обязаны вводить их в курс дела.

— Мы уже давно не встречаем ангелов и не наблюдаем за миром людей, как положено, — пробормотал кто-то вполголоса, и эта фраза прозвучала как признание вины.

Спор длился ещё несколько мгновений, но быстро угас, сменившись лихорадочными поисками. Создатели блуждали глазами по мирам, пытаясь отыскать хоть малейший след белой нити. Они осматривали все временные петли и пространства, но не находили ничего странного. Ни разрыва, ни искажения — просто пустота там, где должна была быть судьба ангела.

— Этого не может быть, — заявил один из них и пальцем указал на Нижний мир.

Туман, скрывавший будущее, вдруг показался не случайностью, а следствием.

— Если Творец узнает, наши линии судьбы уже никто не найдёт, — прошептал кто-то.

Слова прозвучали как приговор.

Не теряя ни секунды, Создатели быстро открыли портал. Он разверзся перед ними, холодный и резкий, как порез. Они появились перед воротами в Нижний мир и, дрожащими руками, использовали свои печати, чтобы отворить их. Тяжёлые створки, отлитые из чёрного металла и покрытые рунами, медленно распахнулись, открывая путь в мир, который они сами когда‑то запечатали — и который теперь, возможно, стал их самой большой ошибкой.

Глава 6

В комнате погасли все чаши с огнем. Лиэрия, наблюдавшая, как Каэрон разрывает одежду, испугалась ещё больше, оказавшись в полной темноте. Демон же, напротив, ощутил свою власть в полной мере. Темнота была его союзником. Девушка часто дышала, озираясь по сторонам, не понимая, откуда конкретно ждать нападения. Она сидела на коленях, а руки выставила вперёд для защиты. Демон лишь усмехнулся. Глупый ангел. Это будет очень вкусно. Страх в перемешку со сладким ароматом наполнил комнату, и демон потерял остатки терпения. Быстрым рывком он оказался у кровати и повалил девушку на спину. Она закричала от испуга. Темнота не позволяла ей оценить обстановку и пугала. Она чувствовала, как горячие руки демона ощупывают ее тело и не могла сопротивляться. Страх и стыд сковали все ее конечности. Демон одним резким рывком сорвал с нее тунику. Девушка инстинктивно прикрыла голую грудь руками. Каэрон лишь ухмыльнулся и сорвал штаны. Оставшись без одежды, Лиэрия испытала ужас и обмочилась.

- Надо же, тебе настолько страшно? - Почти заурчал демон. - Не можешь даже контролировать тело? - Каэрон провел языком от подбородка по щеке к виску.

Девушка зажмурилась, сильнее прижимая к себе руки. Горячие руки исследовали её тело, которое подрагивало от каждого нового прикосновения.

- Не оскверняй меня. - Попросила Лиэри, понимая, что пути назад потом не будет.

Демон расхохотался и от этого металлического смеха закладывало уши. Одним резким движением он схватил ее ноги и развел в стороны. Когда пальцы коснулись половых губ, Лиэри взвизгнула, пытаясь своими руками помешать демону. Но аура Каэрона подавляла волю. Ангел была в нижнем мире и питать светлую энергию ей было неоткуда, а ее собственная сжалась в маленький комок и спряталась где-то внутри нее. Демон ловко поймал ее руки и убрал их в сторону. Пальцы нетерпеливо и резко вошли внутрь. Лиэрия затаила дыхание. Она не понимала ощущения, не могла осознать и поверить в происходящее. Демон начал вкручивать пальцы глубже. Второй рукой он поднял таз девушки, заставляя ее закинуть ноги назад.

- Отличный вид. - Удовлетворённо произнес Каэрон.

- Я не смогу больше быть ангелом. - Залепетала девушка, накрывая лицо руками. Слез все ещё не было, но отчаяние в голосе было явным.

- Все так. Ты будешь моей игрушкой ровно столько, сколько мне будет интересно.

С этими словами Каэрон вытащил пальцы и, не меняя позы девушки, навалился сверху. До этого ангел вела себя достаточно тихо и даже податливо. Но как только демон вошёл в нее своим членом, Лиэрия забилась словно бабочка, попавшая в паутину. Она наносила удары руками и кричала, пытаясь сбросить с себя Каэрона. А демон лишь распалялся, подавляя ее сопротивление. Он толкался и толкался нее, совершенно не контролируя ритм и глубину. Сказывалось достаточно долгое воздержание. Сладкий аромат смешался с ужасом и наполнившим воздух отчаянием. Каэрон вдыхал эту смесь ароматов и чувствовал, что совсем скоро он кончит. Под ним бился в агонии ангел, кричала, плакала, умоляла. Среди мольбы слышались угрозы, а затем снова просьбы. Демон оскалился. Разница между обычными девушками и ангелом в том, что предыдущим было нечего терять. Они быстро сдавались и становились скучными,а их душа имела пресный вкус. Сейчас все было по-другому. Сделав ещё несколько толчков, Каэрон излился внутрь, содрогаясь всем своим сильным телом.

Ворота Нижнего мира покорно отворились, тяжёлые, будто выточенные из самой тьмы, и стражи у них, скрюченные фигуры с глазами, горящими тусклым багровым огнём, склонились в насмешливом, почти издевательском поклоне. Создатели шагнули вперёд, и каждый их шаг по этой земле отзывался в груди неприятным холодом, словно сама почва пыталась проникнуть под кожу.Нижний мир не был просто мрачным — он был тяжёлым. Воздух здесь давил на плечи, как мокрый плащ, а небо, если его вообще можно было так назвать, представляло собой сплошной низкий свод из клубящихся туч, сквозь которые не пробивался ни единый луч света. Земля была чёрной, потрескавшейся, и в трещинах мерцал тусклый красный свет, будто под корой земли билось чужое, злое сердце. Повсюду витал запах гари и чего‑то кислого, металлического — запах, который невозможно было забыть. Создатели ступали по этим землям с откровенным отвращением, стараясь не касаться ничего лишнего, надеясь, что всё закончится быстро.

— Думаю, её уже нашли, — сказала Мираэль, осторожно обходя тёмную лужу, от которой поднимался едкий пар.

— Её? Может, в прошлое был отправлен пацан, — возразил Зорвин, брезгливо отряхивая рукав, будто пыль этого мира могла въесться в него навсегда.

— Я посмотрела список распределения перед тем, как мы спустились сюда, — терпеливо пояснила Мираэль.

— Как она хоть выглядит? — уточнила Эйра, нервно оглядываясь по сторонам.

— Ты что, боишься не отличить ангела от демонов и монстров? — с усмешкой спросил Велтор, но даже в его голосе слышалась натянутость.

— Кстати, мы пойдём по землям Каэрона или Морзака? Эта разделяющая полоса выглядит опасной, — заволновалась Эйра.

Все посмотрели на тёмную широкую полосу, которая тянулась через горизонт, словно небрежно проведённая кистью. Сейчас она выглядела лишь как тень, покрытая лёгким туманом. Если не знать, что она тут, её можно было даже не заметить. Но это была уловка. Стоило хоть кому‑то по неосторожности ступить на эту безобидную тень, как туман становился плотным, чёрным, вздымался к небу, словно живая стена, и из него тянулись холодные, костлявые руки неупокоенных душ. На всякий случай Создатели отошли подальше и решили навестить Каэрона первым. Внезапно рядом с ними материализовался полудемон. Он возник из воздуха, будто сам мрак сгустился и принял форму. Его кожа была тёмно‑серой, чешуйчатой, с прожилками, мерцающими тусклым огнём. Рога, изогнутые назад, были не слишком большими, но острыми, как кинжалы. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели на Создателей с наглой ухмылкой, обнажая ряд острых зубов. Он стоял, слегка наклонив голову, будто изучал редкую диковинку.

— Какие личности к нам заглянули, — произнёс он с ехидной ухмылкой, облизнув раздвоенным языком губы.

— У вас тут случайно ангел оказался, — с претензией произнёс Ксентор, стараясь говорить твёрдо, но в голосе всё равно проскальзывала тревога.

— Ну, что упало, то упало, — хищно улыбнулся полудемон и снова облизнулся, будто предвкушая что‑то приятное. — Интересно только, как ангел упал.

В его глазах сверкнуло что‑то пугающее — не просто любопытство, а хищное, жадное ожидание.

Создатели похолодели от испуга.

— Ты что такое говоришь?! — вскрикнул Ксентор.

Полудемон глубоко вдохнул и медленно выдохнул, словно беседовал с нетерпеливым ребёнком.

— Я говорю, что ангел, упавший в Нижний мир, рискует стать падшим ангелом, — произнёс он таким спокойным тоном, будто обсуждал нечто повседневное. — Сколько времени пройдёт, прежде чем свет начнёт гаснуть? День? Неделя? А может, мгновение?

— Прошло не так много времени, нам нужно просто вернуть её обратно. Где она? — грозно потребовал Зорвин.

— Я вас проведу, — наигранно услужливым тоном произнёс полудемон, и от этой фальшивой вежливости по спине пробежал мороз.

Ловким движением руки он открыл портал. В отличие от тех, что создавали Создатели, этот не сиял чистым светом, а пульсировал тёмно‑фиолетовым, почти чёрным цветом, и края его были неровными, будто разорванными. Из него тянуло холодом и запахом тления. Создатели презрительно поморщились, но выбора не было.

Оказавшись у огромной горы, в которую были врезаны массивные двери, Создатели стали озираться вокруг. Территория перед горой была выжженной, лишённой даже намёка на жизнь. Каменные плиты, уложенные неровными рядами, местами треснули, и из трещин сочилась густая, маслянистая жидкость, от которой шёл лёгкий пар. По периметру стояли статуи — не произведения искусства, а застывшие фигуры, словно пойманные в момент крика или падения. Казалось, что они вот‑вот оживут и протянут руки к незваным гостям. Воздух здесь был ещё тяжелее, чем в других частях Нижнего мира, и даже Велтор, обычно самый уверенный из них, невольно сжал кулаки, будто готовясь к удару.

— Сейчас я приглашу господина, — произнёс полудемон и исчез за дверьми.

Он дошёл до комнаты, где они с напарником оставили ангела вместе с господином. У полудемона не было сомнений в том, что высший демон будет делать с ангелом: сладкий аромат её души будоражил и взывал к самым истокам демонического происхождения, пробуждая голод, который обычно удавалось сдерживать. Тихо подойдя к двери комнаты, полудемон прислушался. Немного помедлив, он постучал. За дверью послышался раздражённый рык — не просто гнев, а нечто большее: нетерпение, смешанное с досадой, будто что‑то нарушило привычный порядок вещей. В этом рыке слышались и нотки усталости, и раздражение от того, что его покой потревожили, и даже тень чего‑то похожего на смятение — чувство, которое полудемон никогда раньше не слышал от своего господина.

Он постучал ещё раз.

— Чего тебе? — рявкнул Каэрон.

— Пришли забрать ангела, — чётко произнёс полудемон.

После непродолжительной тишины дверь резко распахнулась.

Каэрон стоял на пороге, слегка растрёпанный, поправляющий одежду, будто только что пытался привести себя в порядок. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас падали на лицо рыжими прядями, а в глазах горел огонь — не просто ярость, а смесь желания и гнева, которую было трудно скрыть. На коже ещё мерцали слабые отблески света — след присутствия ангела, который не успевал угасать. Полудемон последовал за ним, потому что впервые за долгое время видел своего господина в таком состоянии. Появление ангела с её чистой аурой пробудило в нём всё то, что он так долго подавлял: жажду разрушения, алчность, желание поглощать и стирать миры. Эти худшие демонические качества, обычно спрятанные под маской холодного безразличия, теперь рвались наружу, искажая его черты, делая взгляд более хищным, а движения — резкими, почти судорожными. Выйдя к незваным гостям, Каэрон поправил волосы и слегка прищурился, будто оценивая, насколько серьёзной угрозой они могут быть. Полудемон держался позади, впервые чувствуя не гордость от близости к господину, а страх — потому что понимал: сейчас диалог с Создателями мог повернуться для них в весьма неприятное русло.

— Мы пришли за ангелом, — требовательно объявил Велтор, скрестив руки на груди. Остальные Создатели стояли за ним, словно нашкодившие дети, которые надеялись, что старший брат решит проблему. Велтор вёл себя очень уверенно, но даже он не мог скрыть лёгкого напряжения в голосе.

— Забирайте, — Каэрон расплылся в хищной улыбке, и в этой улыбке не было ни капли сожаления, ни намёка на уступку. Скорее, она была полна предвкушения, будто он знал что‑то, чего не знали они.

— Веди её к нам, — скомандовал Велтор.

Демон щёлкнул пальцами, и полудемон тут же скрылся за дверью. Он почти добежал до комнаты, где остался ангел, и, ворвавшись внутрь, растерялся от темноты. Магией он призвал огонь в чаши, и пламя вспыхнуло, разгоняя мрак. Полудемон замер. На кровати лежала девушка спиной к двери. По всему ее телу шли глубокие царапины, синяки и следы от укусов. Полудемон почти не ощущал свет, который исходил от ангела, когда он только нашел ее на равнине смерти. Стать падшим ангелом в нижнем мире можно несколькими путями, но Каэрон применил самый быстрый и необратимый. Разврат, секс, похоть - все то, с чем ангел не должен соприкоснуться, обрушилось на Лиэрию за несколько часов. Свет если ещё и есть, то совсем незначительный. В любом случае после произошедшего у нее нет пути назад. Полудемон не сочувствовал ангелу. У него не было такой опции. Он переживал за своего господина. Тот долгое время управлял своими желаниями и сейчас он действовал лишь по их указке. Такими темпами ангел мог прожить и не слишком долго.

- Эй, вставай, надо идти. - Полудемон подошёл к девушке и толкнул ее в плечо.

Лиэрия медленно повернулась. На ее лице была сперма, сперма была всюду и полудемон отошёл к шкафу, чтобы достать полотенце. Вынув с полки небольшой кусок ткани, полудемон бросил его девушку.

- Вытирайся. - Скомандовал он.

Лиэрия хаотично вытерла себя полотенцем. Затем медленно полянлась с кровати и полудемон заметил, то по ногам стекает сперма.

- Внутри тоже. - Пальцем указав на лобок, проговорил полудемон.

Ангел вытерла все, что ей сказали и выронила полотенце. Голова немного кружилась. Она больше не чувствовала света, который наполнял все ее тело. Полудемон отыскал в шкафу покрывало и бросил в девушку.

- Прикройся. - Скомандовал он.

Лиэрия обмотала себя покрывалом и посмотрела на полудемона. Ее взгляд был пустым и не осмысленным. Полудемон ощулал как по всей комнате курсирует похоть и вожделение. Но он привычен к такой атмосфере, а вот для ангела это подобно смерти.

- Идём. - Полудемон направился к выходу. Ангел послушно пошла за ним неуверенными шагами. Ее шатало из стороны в сторону, голова кружилась, раны в теле горели. Плотное покрывало казалось ей очень тяжёлым, но при этом было единственным, что удерживало от падения. В коридоре было ярче и полудемон оглянулся назад, чтобы рассматреть девушку. Каждый шаг ей давался с трудом, на теле были видны достаточно глубокие следы от клыков - значит Каэрон даже начал принимать свою демоническую форму. Ангел сильно сжимала покрывало руками, ее глаза бесцельно блуждали по полу. Открывая перед ней дверь наружу, полудемон сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Хотя он провел достаточно времени рядом, пока они несли ее к повелителю и сейчас, а его разум остался ясным. Но на всякий случай он не желал вдыхать ее ауру, когда она будет проходить мимо.

Глава 7

Когда девушка вышла к Создателям, те ахнули от ужаса — будто кто‑то выбил из них весь воздух одним ударом. Свет, который раньше струился от неё, теперь едва мерцал, как угасающий фитиль.

— Какого чёрта?! — рявкнул Велтор, делая резкий шаг вперёд, и в его руке вспыхнуло огненное лезвие — яркое, чистое, готовое карать.

— О, это мой маленький ангел, — протянул Каэрон, лениво проводя рукой по воздуху, будто очерчивая невидимую границу между собой и Создателями. — Такая хрупкая. Такая… вкусная.

— Мы забираем её с собой! — почти прорычал Велтор и сделал ещё несколько уверенных шагов в сторону Лиэрии.

Каэрон расхохотался. Его смех эхом разносился по каменным плитам, пронизывая каждую клеточку тела, заставляя даже камни вибрировать. Велтор замер, а остальные Создатели невольно отступили на шаг, будто от удара невидимой волны.

— Я и не думал, что этот час настанет столь быстро, — промурлыкал демон и слизнул с пальца каплю крови — ту самую, что осталась после того, как он оцарапал ангела. Его глаза на мгновение потемнели, а затем снова стали насмешливыми. — Сладкая. Даже слишком.

— Я ни о чём не буду тебя просить, Каэрон, — жёстко произнёс Велтор, сжимая рукоять клинка так, что костяшки побелели. — Я забираю ангела. Это факт. И если потребуется, мы применим силу. Все мы.

Остальные Создатели медленно расправили плечи, готовясь к схватке. В воздухе запахло озоном и жаром — их силы пробуждались, сплетаясь в единую угрозу.

— Один нюанс, — Каэрон поднял указательный палец вверх, и его улыбка исчезла, сменившись холодной, расчётливой маской. — Всего один нюанс.

— Я вижу, что она обращается, но это неважно. Возможно, процесс можно купировать, — упорствовал Велтор.

— Нет. То, что она — падший ангел, — это факт. Но она — моя собственность, — произнёс Каэрон уже без тени насмешки. Лицо его стало серьёзным, а в голосе зазвучала та самая древняя, тяжёлая сила, которую не могли скрыть ни ирония, ни показное безразличие. Чувство жадности, собственничества наполнило его, как густой яд наполняет сосуд: он не собирался ни с кем делиться.

— Хватит нести чушь! Ребята, давайте заберём её! — Велтор резко обернулся к своим, и в этом движении было столько отчаяния, что даже Каэрон на секунду задержал дыхание.

Но никто не успел сделать и шага. Зорвин, не в силах больше сдерживать гнев, бросился на Каэрона с атакой. Земля под его ногами вспыхнула, и из неё вырвались каменные шипы, устремляясь к демону. Одновременно с этим Зорвин метнул в Каэрона сгусток энергии — тяжёлый, как удар молота. Каэрон даже не сдвинулся с места. Он лишь слегка повернул голову, и шипы рассыпались в пыль, не долетев до него и пары метров. Сгусток энергии он поймал ладонью, будто это был не смертоносный заряд, а обычный камешек, и медленно раздавил его между пальцами. Искры осыпались на землю и тут же погасли. Зорвин замер, а затем попытался отскочить, но демон оказался быстрее. Одним плавным движением Каэрон оказался рядом с ним, схватил за горло и приподнял над землёй.

— Ты забываешься, Создатель, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Здесь я — закон.

Он небрежно отшвырнул Зорвина, и тот рухнул на камни, тяжело дыша, но живой. Никто из остальных не решился вмешаться. Они стояли, стиснув зубы, понимая, что в этом месте, в этих землях, их сила меркла перед властью демона.

— Так мы не заберём её. Нужно срочно идти к Творцам, — пробормотал Велтор, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние. Он очертил в воздухе знак, и перед ним вспыхнул портал — чистый, сияющий, полный надежды. Но стоило ему сформироваться, как он тут же пропал, будто его и не было.

— Ваши порталы тут бесполезны, — спокойно пояснил Каэрон, снова возвращая себе маску ленивой насмешки. — Придётся топать до ворот. Пешочком.

Создатели переглянулись. В их взглядах читалось понимание: время утекало, как вода сквозь пальцы, а каждая секунда могла стать роковой для Лиэрии. Не говоря ни слова, они развернулись и побежали в сторону ворот. Время в Нижнем мире шло совсем по‑другому: оно было тягучим, вязким, словно каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Но страх гнал их вперёд, заставляя забывать об усталости. Когда вдали наконец показались ворота, Создатели побежали ещё быстрее, будто сама надежда толкала их вперёд. Внезапно Зорвин оступился. Камень под его ногой треснул, и он потерял равновесие, рухнув на колено. Остальные оглянулись, но не сбавили темп — они верили, что Зорвин быстро их нагонит. Сам Зорвин тоже так думал. Он оперся рукой о землю, чтобы подняться, и вдруг почувствовал, как что‑то холодное и цепкое обхватило его кисть. Он поднял голову — и увидел, что его руку охватили несколько полупрозрачных, скрюченных рук, вылезающих из самой земли. Туман над полосой разделения, которую они так старались обойти, стал плотным, чёрным, непроглядным, и из него тянулись всё новые и новые конечности, жадно хватая, втягивая, утягивая.

— Зорвин! — крикнул Велтор, но было уже поздно.

Зорвин закричал — этот крик был наполнен не только болью, но и ужасом от осознания, что его утаскивают в пустоту. Остальные Создатели замерли, не веря в происходящее. Эйра первой пришла в себя. Она бросилась к Зорвину, схватила его за ноги и изо всех сил потянула на себя, пытаясь вырвать из хватки тьмы. Но это было бесполезно: руки неупокоенных душ тянули сильнее, чем могла выдержать даже сила Создателя. С глухим, зловещим шёпотом Зорвина затянуло в туман. Эйра отпрыгнула, отпуская его, и упала на спину, тяжело дыша. Создатели стояли, глядя на клубящуюся тьму, из которой доносились приглушённые стоны Зорвина. Они не верили в то, что только что произошло. Их товарищ, их брат по силе, исчез в этой бездонной мгле, и они ничего не могли сделать.

Тишина повисла над выжженной землёй, тяжёлая, давящая, полная горя и бессилия.

Дверь в комнату закрылась с громким хлопком. Но девушка даже не вздрогнула. Это место пыталось поменять ее сознание, не сущность. Вокруг был разврат, похоть, алочность, жажда убийства, желание насладиться чужими страданиями, секс, боль и какое-то дикое удовольствие, которое будоражило. Каэрон подошёл к ней со спины и снова вдохнул этот пьянящий аромат. Изнутри его словно сжигало и он сорвал плед и небрежным, но не сильным толчком, толкнул ангела на кровать. Лиэрия мягко упала и лицом вниз и перевернулась на спину. Она уже не прекрывалась руками, не чувствовала стыда, но участия с ее стороны тоже не было. Находясь в глубоком шоке, мозг отключил все функции максимально. Сейчас нужно было лишь выжить. В ней ещё тлела Надежда, что папа придет за ней. Что он заберёт ее отсюда, что жизнь вернётся в привычное русло. Позже. Сейчас нужно было выжить и не потерять себя.

- Нет, отличный был вид. - Произнес Каэрон, облизнув губы. Огонь хорошо освещал комнату и демон наслаждался тем, что видел.

Он подошёл к кровати и ловким движением перевернул девушку на живот и приподнял, заставляя встать на четвереньки. Его руки быстро расставили ее колени шире. Лиэрия послушно подчинялась каждому новому условию. Когда демон по очереди забрал ее руки, заводя их за спину, и надавил ладонью на лопатки, заставляя прогнуться в пояснице. Девушка плотно прижалась щекой к простыне. Голова и колени были единственной опорой.

- Займём твои руки. - Демон положил ладони ангела на ее ягодицы. - Разведи их.

Девушка послушно исполнила необходимое, хотя поза стала лишь менее удобной. От прикосновения пальцами она вздрогнула. Демон громко сглотнул от вожделения. Губы пересыхали. Ему нравилось, как она реагирует на его прикосновения, как она не знает,что делать, как она кричит или стонет или сопротивляется. Каждая ее реакция была искренней и это опьяняло ещё больше. Два пальца уже ласкали ее внутри, а Каэрон едва держался, непослушной второй рукой освобождая себя от одежды.

- Нас прервали, а впереди столько интересного. - Прорычал он, усиливая ласки.

Ангел простонала от смены ритма. Она никогда себя не ласкала, это было запрещено и Лиэрия просто приняла эти правила игры. Она не испытывала желания, не чувствоаала возбуждения до сегодняшнего дня. Сейчас в ней просыпалось все то, что было запечатано строгими правилами академии. Каэрон справился с одеждой и тут же вытащил пальцы. Член был напряжен и внизу живота до боли пульсировало. Резкий толчок и Лиэрия вскрикнула, но не отпустила руки, а неосознанно сильнее развела ягодицы. Каэрон обхватил ее таз руками, зафиксировав на месте и сорвался в бешеный ритм. Девушка сбивчиво дышала, издавая громкие стоны, когда Каэрон входил своим членом в нее. Демон сильнее сжал правую руку, а левую ловко запустил мимо ягодиц и нащупал анус. Лиэрия на мгновение вернулась к реальности и попыталась отстраняться, но Каэрон крепко держал ее. Пальцы проскользнули внутрь. Странные ощущения овладели ангелом и с каждым движением они становились все навязчивее. Из вагины уже сильно текло, Лиэрия чувствовала, что ее смазка уже течет по ляшкам. Внутри было хорошо, словно Каэрон точно знал как под каким углом нужно входить членом. А стимуляция ануса на фоне общего возбуждения добавляла остроты ощущений. Вернувшийся на секунду рассудок вновь покинул девушку. Ее глаза почти не моргали, рот был широко раскрыт и она громко стонала, руки оттягивали ягодицы в стороны так сильно, как она могла себе это позволить. Каэрон чувствовал ее удовольствие и по всему его телу как будто прошел импульс тока. Он особенно сильно почувствовал сладкий аромат, исходящий от Лиэрии и, сделав ещё несколько глубоких грубых толчков, излился. С его губ сорвался стон, после чего он голубого вдохнул и, схватив руки девушки, с силой прижал их к кровати. Он быстро вытащил член и одним резким движением вошёл на всю длину в попу. Несмотря на то,что все произошло за пару секунд, он четко ощутил, как тело под ним расслабилось, а затем напряглось, сжалось и задрожало. Каэрон же уже ничего не соображал. Возбуждение и похоть смыли все возможные мысли, и демон начал активно двигать бедрами. Лиэрия не чувствовала боли. От ощущения, что ее подчинили, возбуждение растеклось по всему телу. Она покорно подставляла попку и сладко стонала от каждого нового толчка. От сильно прижатых рук исходила пульсация и каждый новый импульс напоминал девушке, что она полностью во власти демона. Это снесло последние остатки разума и Лиэрия стала умолять взять ее ещё и ещё. Каэрон сжал руки ещё сильнее, на месте привычных ногтей стали вырастать когти и впиваться девушке в нежную кожу. Каждый новый толчок был резче и грубее предыдущего. Член с болью пульсировал и демон, пытаясь унять это чувство, начал двигаться ещё агрессивнее. Он укусил девушку за плечо, отчего она громко простанала и ее анус быстро и сильно сжался, заставляя Каэрона кончить. Они оба обессиленно упали на кровать, рваное дыхание и стоны наполняли комнату. Лиэрия чувствовала теплую сперму, которая вытекала отовсюду из нее и это странное липкое ощущение заставило ее дрожать. На мгновение она ужаснулась и почувствовала себя грязной, но это быстро прошло, когда волна удовольствия растеклась по всему телу. Каэрон лежал рядом с закрытыми глазами. Он ощущал, как жажда впервые немного отступила и похоть стала меньше давить на виски. Он отвернулся, чтобы не вдыхать сладкий аромат,но он был повсюду. Ноги сводило от полученного удовольствия и по всему телу волнами раскатывалась истома. На несколько часов оба уснули. Усталость и удовлетворение оказались сильнее.

Глава 8

Первой проснулась Лиэрия. Она приподнялась на руках, но слабость, тяжёлая и липкая, словно смола, тут же потянула её обратно. Девушка рухнула на ложе, и этот тихий, беспомощный звук разбудил Каэрона. Демон поднялся, чувствуя внутри такую жажду, будто не пил несколько дней, а может, и лет. Голова была как в тумане — тяжёлом, густом, в котором мысли тонули, не успев оформиться. Почти на ощупь он добрался до кухни, где, к счастью, было достаточно ярко: свет давали не лампы и не свечи, а сами стены — они были выложены плитами из светящегося минерала, который в Нижнем мире встречался редко и ценился дороже золота. Этот свет не грел, но разгонял тьму, делая её не такой враждебной.

Кухня здесь была не для уюта, а для выживания. В Нижнем мире особо не готовили: здесь не росло ничего вкусного или питательного, а то, что росло, нужно было ещё уметь приготовить, чтобы это можно было съесть. На полках стояли банки с сушёными грибами, которые при варке выделяли ядовитый пар, если не добавить нужный реагент; связки трав, похожих на ржавую проволоку; сосуды с тягучими жидкостями, меняющими цвет в зависимости от настроения того, кто их наливал. В углу стоял большой каменный чан, в котором иногда варили бульон из костей редких существ — но это было скорее ритуалом, чем едой. Каэрон нашёл графин с водой — простой, тяжёлый, из тёмного стекла, которое не пропускало свет и не давало воде нагреваться. Осушив стакан залпом, он наполнил его снова и выпил второй так же быстро. Только после этого туман в голове начал рассеиваться, и демон заметил, что на кухне он не один.

У дверей, опершись на стену, стояла Изабелла. Её красота была не той, что манит издалека, а той, что обжигает вблизи. Длинные чёрные как уголь волосы струились по плечам, обрамляя лицо, на котором яркий, но тёмный макияж подчёркивал каждую черту: угольные стрелки, будто нарисованные пеплом, губы цвета запекшейся крови, бледная кожа, казавшаяся почти прозрачной. Красные глаза смотрели с насмешливым любопытством, а небольшие крылья за спиной были не белыми и не пушистыми, а тёмными, с прожилками, похожими на трещины в старом стекле.

На Изабелле было нечто среднее между доспехом и платьем: тонкие пластины из воронёного металла, скреплённые кожаными ремнями, облегали тело, подчёркивая изгибы, но не скрывая готовности к бою. На запястьях звенели браслеты с шипами, а на ногах — высокие сапоги с острыми каблуками, которые оставляли в каменном полу едва заметные вмятины.

Она стояла с загадочной улыбкой, рассматривая своего друга, любовника и просто демона, на которого могла рассчитывать — и который мог рассчитывать только на её непредсказуемость.

— Необычный вид, — промурлыкала она, и даже в этих простых словах звучала соблазнительная нота, от которой у многих демонов подгибались колени.

Каэрон не обернулся. С Изабеллой его связывало слишком многое: они делили секреты, кровь и мгновения, когда мир вокруг переставал существовать. Она знала о нём больше, чем кто‑либо в Нижнем мире — да и в любом другом. Демон улыбнулся, запрокинул голову и провёл рукой по шее, будто пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Я пойман с поличным, — произнёс он, и в его тоне слышалась редкая для демона покорность, почти смирение.

— Я даже отсюда ощущаю этот сладкий аромат, — Изабелла медленно, развязной походкой подошла к нему со спины. Каждый её шаг Каэрон слышал по тихому, едва уловимому стуку каблуков — звуку, который он мог отличить среди тысяч других. — Ты нашёл нечто интересное? Или последовал моему совету и приобрёл себе парфюм?

Будь на её месте кто‑то другой, Каэрон уже обернулся бы, чтобы стоять к нарушителю спокойствия лицом. Но это была Изабелла, и он позволял ей нарушать личные границы — потому что знал: она никогда не ударит в спину, если только сама не решит, что это необходимо.

Дьяволица остановилась на расстоянии вытянутой руки и провела длинным чёрным ногтем по его спине — от левой лопатки до линии, где должны были быть трусы. Но трусов на демоне не было. Этот жест был не лаской, а предупреждением: «Я знаю, где ты уязвим».

— У тебя явно есть для меня интересная информация, — прошептала она, наклоняясь ближе, так что её дыхание коснулось его кожи. — Но мне не интересно, — тут же весело добавила она и развернулась к выходу, будто сама мысль о чужих секретах была ей скучна.

В этом была вся Изабелла: неуловимая, своенравная, сексуальная, властная, не терпящая конкуренции и не имеющая её. Её свободный нрав, её мысли, её действия — всё было непредсказуемо и неуправляемо. Каэрон много раз думал, что понял её мотивы, а затем вновь утопал в сомнениях. Их история… Они словно были созданы друг для друга, но лишь на короткий промежуток времени, на доли секунды, когда страсть затмевала рассудок.

— В моей комнате спит ангел, — ровно произнёс Каэрон. Он знал, что эти слова ударят по ней, и хотел этого. Хотел увидеть хоть какую‑то настоящую реакцию, а не маску безразличия.

Изабелла замерла у дверей. Сердце кольнуло так остро, что ей захотелось схватиться за грудь, чтобы удержать его на месте. Но она тут же напустила на себя высокомерное безразличие — будто слова Каэрона были не важнее пыли на сапогах.

— Она хочет пить не меньше тебя, — произнесла Изабелла осуждающим тоном и исчезла в дверях, оставив после себя лишь лёгкий запах дыма и чего‑то горького.

Причин для её боли было несколько, и Каэрон терялся в предположениях, какая из них для неё весомее: ревность, обида, ощущение предательства или что‑то ещё, скрытое глубоко внутри. Иногда он задумывался, могла ли она любить его, но затем отгонял эти мысли — в их мире любовь была слишком хрупкой и опасной вещью, чтобы о ней говорить.

Нижний мир словно переворачивал все представления о хорошем и плохом. Дьяволы держались обособленно, в огромном дворце пыток душ. Девять этажей, и чем выше этаж, тем серьёзнее проступок, совершённый душой при жизни. На девятом этаже смогли работать и не сойти с ума всего несколько дьяволов за всю историю существования этого дворца, и туда отбирались лишь лучшие, прошедшие жестокие подготовительные этапы. Дьяволом становился человек, который при жизни испытывал острое чувство справедливости. При перерождении это чувство трансформировалось в желание наказывать за совершённые преступления. Изабелла при перерождении была определена на девятый этаж сразу. И за всё время её пребывания там ни разу не возникал вопрос о переводе на более щадящий этаж. Каэрон горько усмехнулся, налил в графин ещё воды и достал второй стакан. Зайдя в комнату, он снова ощутил, насколько сильно распространился этот сладкий аромат. На кухне он чувствовал его слабо, в основном от своего тела, а здесь он был повсюду, проникая в каждую щель, в каждую мысль. И в Каэроне снова пробуждалось всё то, что он так старательно обуздывал: жажда, алчность, желание поглощать и владеть. Лиэрия приоткрыла глаза, будто почувствовала его присутствие. Их взгляды встретились, и на мгновение весь остальной мир перестал существовать.

Глава 9

Создатели наконец переместились в свой зал — и не все смогли удержаться на ногах. Велтор рухнул на колени, тяжело дыша, а Эйра осела прямо на пол, не чувствуя холода камня. Тишина нарушалась лишь частым, громким дыханием и сдавленными всхлипами. Один из них погиб. Поглощён Нижним миром.

Это не было просто потерей товарища — это была трещина в самой основе их существования. Два непоправимых события: падший ангел и смерть Создателя. Как об этом сообщить Творцам? Как рассказать, что они сами во всём виноваты, нарушая правила в течение многих веков, позволяя себе всё больше и больше свободы, пока эта свобода не обернулась катастрофой?

Внезапно Создатели переглянулись, пытаясь без слов выяснить, кто из них проявит искусство оратора — или хотя бы сможет связать два слова, не запнувшись. Но решать не пришлось.

Мироздание затрещало, будто ткань реальности дала шов, и в воздухе вспыхнул портал — не такой, как у самих Создателей, а тяжёлый, плотный, отливающий стальным холодом. Из него вышел Террак. Его грозный вид пугал даже тех, кто привык повелевать стихиями: плечи были напряжены, взгляд — острым, как лезвие, а вокруг него витало ощущение силы, готовой обрушиться на любого, кто скажет хоть одно неверное слово.

— Какого чёрта происходит? — без приветствия, с угрозой спросил Творец, и от этого голоса даже воздух стал гуще.

— Мы со всем разбираемся, — произнёс Велтор, но в его голосе не было ни капли уверенности — только усталость и страх.

— Где Зорвин? — спросил Террак, оглядывая собравшихся и взглядом выискивая повелителя Земли.

— Он… погиб, — тихо произнесла Эйра. Её голос дрожал, но она не отводила глаз. Потеря Зорвина казалась ей её ошибкой: если бы она тянула сильнее, если бы подбежала раньше… Может, если её накажут, станет легче.

На некоторое время в зале повисла тишина. Террак словно медленно повторял про себя полученную информацию, не в силах поверить в неё.

— Кто его убил? — с удивлением спросил Творец.

— Он погиб в полосе разделения в Нижнем мире, — так же тихо ответила Эйра.

На лице Творца застыл вопрос, который не нужно было произносить вслух.

— Мы спускались за ангелом. В Нижний мир упал ангел, — пояснила Эйра, и каждое слово давалось ей с трудом.

— И где же ангел? — с издёвкой, но с нарастающей яростью спросил Террак.

— Остался в Нижнем мире, — прошептала Мираэль, опустив голову.

Творец вдруг словно почувствовал слабость в ногах — редкое, почти невозможное состояние для существа его уровня. Он сделал шаг назад, будто реальность качнулась под ним.

— Кто из ангелов там? — уточнил Террак. Тон его стал требовательным, а вид — суровым, как грозовая туча.

— Лиэрия, — коротко ответила Мираэль.

Имя прозвучало в тишине, как удар колокола. Террак побледнел. Лиэрия — дочь Ваэлора, повелителя звёзд и пространства. Ваэлор был известен тем, что чётко придерживался правил и законов, даже тех, которые придумал для себя и своей семьи сам. Его дочь Лиэрия была воплощением покорности и законопослушности. Каждый Творец знал: она пройдёт испытание ангела — в этом не было сомнений. Слышать, что именно она попала в Нижний мир, было невыносимо больно. А ещё больнее будет рассказывать об этом самому Ваэлору.

— Идите в основу мироздания и сообщите новости. Мне нужно посетить все измерения людей и навести там порядок. После смерти Зорвина и до выбора нового Создателя Земли горные породы в мире людей сошли с ума, — в голосе Террака прозвучала скорбь, смешанная с усталостью. — Столько жертв…

С этими словами Творец исчез в портале, а Создатели, оставшиеся одни, кинулись к Оку Судеб. Линии судьбы исчезали или становились совсем тусклыми, словно кто‑то стирал их мокрой тряпкой. Жизнь покидала мир людей стремительно.

В мире людей тем временем разворачивалась настоящая катастрофа. Внезапные землетрясения раскалывали города, будто чья‑то гигантская рука сжимала землю в кулаке. В горах происходили необъяснимые взрывы земных пород — скалы разлетались на куски, выбрасывая в воздух облака пыли и осколки камня. Реки меняли русла за считанные минуты, а почва под ногами трескалась, открывая бездонные провалы. Люди бежали, кричали, искали укрытия, но не понимали, что происходит: это была не обычная стихия, а сама ткань мира, которая теряла форму.

Создатели быстро переместились в основу мироздания. Они бежали по длинным коридорам, где стены были не из камня, а из переплетённых потоков света и тени. Пространные залы сменяли друг друга, и каждый из них был наполнен тихим гулом — будто само мироздание шептало свои секреты. Полы под ногами слегка вибрировали, напоминая о том, что равновесие нарушено.

Их уже ждали в зале совещаний. Потолок здесь был тёмным, словно ночное небо, и усыпан чем‑то ярким, похожим на звёзды. Но это были не звёзды — это были нерушимые правила мироздания, запечатанные в форме сияющих точек. Одна из «звёзд» была разломана: она не светилась, а из трещины вытекала непонятная, вязкая жижа. Она медленно стекала вниз и затем с громким липким звуком падала на пол. Творцы словно специально игнорировали это, будто если не смотреть на трещину, она исчезнет сама собой.

— Рассказывайте, — надменным тоном произнёс Аэрион, но в его взгляде читалось напряжение. Он внимательно смотрел на Эйру — она была его преемницей, и он верил, что сможет доверить ей свою жизнь. Но то, что он услышал, повергло его и остальных в шок.

Никто не ожидал нарушения правил от самих Создателей. Да, демоны, монстры, полудемоны, дьяволы — все они так или иначе нарушали правила. Кого‑то удавалось наказывать, кого‑то нет. Кто‑то сам страдал от своих действий. Но Создатели выбирались среди лучших самими Творцами. Неужели они так сильно ошиблись? Сразу в каждом кандидате? Ведь никто из них не рассказал о происходящем, пока всё не повлекло за собой такие последствия. Ни один не был против.

Творцы были сильно огорчены. Ваэлор сидел в своём кресле, и его руки так сильно впивались в подлокотники, что дерево под пальцами начало трескаться. Он изо всех сил старался сохранить самообладание. Если его дочь уже стала собственностью Каэрона, то она не сможет навсегда покинуть Нижний мир без его согласия. Его милая, маленькая малышка — во власти демона. Творец зажмурил глаза, стараясь отогнать от себя все мысли, но они возвращались снова и снова, как острые осколки.

— Нам нужно срочно выбрать нового Создателя. Террак, конечно, сможет стабилизировать ситуацию с катастрофами, но не слишком надолго. Принесите список претендентов, — скомандовал Аэрион, к которому постепенно возвращалось самообладание.

Внезапно стоявшая у стены незаметная фигура сорвалась к стеллажам с папками. Ловким движением она извлекла несколько файлов, поднесла их к Творцу и с величественным поклоном протянула ему.

Создатели стояли потерянные, с опущенными плечами и потухшими глазами. В их головах крутились неуместные мысли: они переживали не столько о судьбе ангела и мира, сколько о том, какое наказание ждёт их самих. Каждый из Творцов старался найти себе занятие — кто‑то перебирал бумаги, кто‑то проверял какие‑то приборы, кто‑то просто смотрел в сторону, лишь бы не встречаться взглядом с Ваэлором. Его горе было слишком велико, и каждый из них знал: для ангела, упавшего в Нижний мир, нет пути назад.

Глава 10

Изабелла с ловкостью кошки вошла в зал терзания душ — и даже здесь, среди криков и стонов, её появление прозвучало как вызов тишине. Новые души поступали и поступали: убийцы, насильники, предатели, те, кто ради выгоды предавал родных, кто поджигал дома, чтобы скрыть следы преступления, кто улыбался в лицо и вонзал нож в спину. В мире людей творился хаос, и Нижний мир принимал плоды этой разрухи, сортируя души по тяжести их грехов.

Дьяволица остановилась перед огромным зеркалом, висевшим на стене, и улыбнулась своему отражению. Да, она была великолепна — и знала это. Её красота не успокаивала, а обжигала, как пламя, которое хочется коснуться, хотя знаешь, что будет больно. Падение ангела в Нижний мир обсуждалось так яростно, что даже на девятом этаже, в самом сердце мук, об этом происшествии знали все. Изабелла думала, что узнает у Каэрона подробности, но узнала больше, чем хотелось бы. Внезапно улыбка исчезла с её лица, и отражение в зеркале стало серьёзным. Воспоминания накатили, как волна, смывая маску безразличия.

Когда ворота между мирами ещё не были запечатаны Творцами, дьяволы могли свободно курсировать в мир людей и обратно. Они имели влияние на души — не спасая, а искушая, усиливая самые тёмные порывы. Ангелы, напротив, подпитывали в людях лучшее: сострадание, стойкость, веру. Люди могли добиться своей цели обманом, шантажом, угрозой — и дьяволы охотно помогали им в этом, превращая слабости в оружие.

Для потехи своего зазорного характера Изабелла часто проникала в мир людей и баловалась человеческими судьбами. Особенно ей нравилось вмешиваться, когда у ангела было сразу несколько подопечных и он не успевал уследить за всеми событиями. Так она и столкнулась с ангелом по имени Элиар.

Элиар был её полной противоположностью: светлый, будто сотканный из утреннего света, он постоянно улыбался — не насмешливо, а искренне, будто видел в каждом человеке искру, которую можно разжечь. К удивлению самой Изабеллы, он не прогонял её и не защищал яростно своих подопечных, а лишь спокойно убеждал не мешать ему делать свою работу. И непослушная, своевольная дьяволица почему‑то слушалась его.

Она всё чаще приходила в мир людей, всё чаще слегка путала судьбы его подопечных — совсем чуть‑чуть, ровно настолько, чтобы привлечь его внимание. Их общение было мимолётным, почти невесомым: ни лишних слов, ни обещаний, только лёгкие, случайные прикосновения, которые длились долю секунды. Их история могла бы продолжаться вечно, если бы не решение Творцов. Ворота запечатали, путь в мир людей перестал существовать.

Долгое время Изабелла скрывала свою горечь, утопая в объятиях Каэрона, ища утешения, хотя никому не признавалась в этом, даже самой себе. Дьяволица ещё раз внимательно посмотрела в своё отражение. Чёртовы ангелы. Они могли дотянуться до самых закрытых мыслей и подёргать за самые болезненные ниточки. Изабелла отряхнула свой наряд и замерла. Каэрон может играть с ангелом сколько ему вздумается, может даже убить её. Но если Лиэрия дотронется до его души, он этого не переживёт. Дьяволица резко махнула головой, убеждая саму себя, что девчонка на это не способна.

---

Тем временем в зале Творцов царила измученная тишина. Творцы быстро согласовали новую кандидатуру на роль Создателя и провели множество срочных совещаний, выбирая замену действующим Создателям и определяя для них кару. Это отнимало все силы: лица Творцов осунулись, глаза потускнели, а в движениях появилась тяжёлая, вязкая усталость, будто они несли на плечах не только решения, но и весь обрушившийся мир. Они не знали, который час и сколько прошло часов или дней, пока они сидели тут, перебирая варианты и боясь снова ошибиться. Создатели были заперты в зачарованной тюрьме, ожидая приговора. Их позы выражали не столько покорность, сколько опустошение: кто‑то сидел, уронив голову на руки, кто‑то смотрел в одну точку, будто пытаясь найти в пустоте ответ. Звезда на небосводе зала совещаний так и продолжала извергать из себя липкую, вязкую жидкость. Каждый её громкий, мокрый звук падения оглушал, напоминая о том, что законы нарушены, равновесие утеряно. Чем сильнее опустошалась звезда, тем сложнее будет вернуть всё на привычные места. Последнее падение ангела все помнили хорошо, и последствия его потери тоже.

Ваэлор поднялся неожиданно для всех, и Творцы на мгновение отвлеклись, посмотрев на него. Он не ждал их одобрения или разрешения — он просто встал и вышел из залы, и все знали, куда он держит путь.

Ваэлор старался унять дрожь, когда портал возникал перед ним в пространстве. Он видел земли Нижнего мира, и ярость, злость, досада и безмерное горе овладели им. Каждое чувство накладывалось на другое и усиливалось, пока не превратилось в единый, обжигающий поток. Он уже не был уверен в своей цели этого путешествия — только знал, что не может сидеть и ждать.

Полудемоны и демоны попрятались, когда Творец появился на пустых выжженных землях. Бурлящая, постоянная деятельность Нижнего мира исчезла, будто тут всегда было пусто и тихо, а вся суета была лишь иллюзией. Ваэлор чувствовал светлую энергию — тонкую, едва уловимую нить, которая вела его вперёд.

К его удивлению, у горы стоял полудемон. Он никуда не убежал и не стал прятаться — напротив, будто нарочно занял видное место.

— В последнее время столько визитов. Нужно будет ввести предварительную запись, — с издёвкой произнёс полудемон, и его раздвоенный язык облизнул губы в предвкушении представления.

— Я пришёл забрать ангела, — спокойно проговорил Ваэлор. Все чувства, беспокоившие его у портала, отступили. Для себя он уже всё решил.

— Дивный трофей, не находите? Столько охотников… — каждое слово полудемон растягивал, наслаждаясь тем, как каждое мгновение отдаляет момент истины. Ему доставляло удовольствие тянуть время. Он не знал точно, кто перед ним, но догадывался о значимости ангела для пришедшего.

— Я чувствую светлую энергию. Значит, она ещё не обратилась, — отстранённо произнёс Творец, будто говорил не с полудемоном, а с самим собой.

Внезапно дверь отворилась, и из горы вышел Каэрон. Он тащил за волосы Лиэрию, словно она была вещью, безжизненным предметом. Резко швырнув её на землю, демон скрестил руки на груди и выжидающе смотрел на нарушителя спокойствия.

Лиэрия лежала на выжженной земле, бледная, с потухшим взглядом, но в её ауре всё ещё мерцал слабый свет — тот самый, который Ваэлор искал.

Ваэлор понимал, что ему нужно предложить нечто ценное, весомое, значимое для обмена. Так просто демон её не отпустит.

— Ты знаешь, чего я хочу, — произнёс Ваэлор, и в его голосе не было угрозы, только сталь. — И ты знаешь, что я могу дать взамен.

Каэрон чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что между ними.

— Интересно, — протянул он. — Продолжай.

Глава 11

Казалось, что треснет мироздание между Творцом и высшим демоном. Воздух между ними не просто густел — он будто кристаллизовался, превращаясь в невидимую броню из напряжения. Пространство искривлялось, как перегретое стекло: тени ползли не туда, свет дробился на острые осколки, а тишина звенела так, что от неё хотелось закрыть уши. Это было противостояние не силы, а основ: порядка против хаоса, закона против прихоти. Ваэлор стоял неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась готовность обрушить на мир всю свою мощь — и одновременно сдерживать её, чтобы не разрушить то, что ещё можно спасти. Каэрон же двигался легко, почти лениво, но каждое его движение оставляло за собой шлейф искажений, будто реальность не успевала за ним.

Сердце Ваэлора сжималось, когда он смотрел на свою дочь. Её крылья, некогда сиявшие чистым, звенящим светом, теперь едва мерцали, словно огонь, которому не хватает воздуха. Каждый её вдох отзывался в нём острой болью — он чувствовал, как с каждым мгновением её сила тает, растворяется в чужой тьме, и это было страшнее любого удара. Он хотел шагнуть вперёд, схватить её, унести прочь, но знал: один неверный шаг — и Каэрон разорвёт их обоих.

— Цена: душа каждый месяц. И допуск во все миры, но с условием — одна охота в неделю, — произнёс Творец, и внутри него всё перевернулось. Слова прозвучали чуждо, будто их произнёс кто-то другой, а он лишь безвольно повторил. Только произнеся предложение вслух, он понял, что не пойдёт на это. Такие сделки были против самой его сущности. Он чтил правила не из страха, а потому, что они были каркасом мироздания: без них всё рассыпалось в хаос. Он чтил законы, потому что они защищали тех, кто не мог защитить себя. И главное — он чтил чужие жизни. Для него отдать чью-то душу в обмен на власть было всё равно что вырвать сердце из груди мира и бросить его в огонь. Сама мысль об этом жгла изнутри, оставляя горький привкус предательства.

Каэрон прочитал сомнение Творца мгновенно, одним беглым взглядом. Он скользнул по лицу Ваэлора, как тень от крыла хищной птицы, и тут же всё понял. Демон умел читать людей, как старые книги: по тому, как напряглись скулы, как чуть дрогнул уголок рта, как взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто пытаясь спрятаться даже от самого себя. Каэрон усмехнулся про себя: Творец уже отказался от этой сделки ещё до того, как успел её предложить. В его глазах мелькнуло не торжество, а редкий, почти забытый интерес. Он встретил того, кто не готов был торговать чужими жизнями даже ради спасения своей дочери.

— Я дам тебе время всё обдумать, — демон ухмыльнулся, но в этой ухмылке уже не было прежней насмешки — скорее любопытство. — А пока… Пока я буду играть с ней. Постараюсь быть осторожным, но не могу обещать.

Демон наклонился к ангелу и сделал громкий затяжной вдох, наслаждаясь её сладким ароматом.

— Слишком вкусно, — протянул он, и в этом голосе смешались восторг и безумие.

Он бросил на Творца одурманенный взгляд, и Ваэлор с силой сжал кулаки и зубы до скрипа. Сейчас он ничего не мог сделать. Высшего демона он не одолеет в открытом бою, а убить свою дочь, закончив её страдания, был не готов — потому что в этом тоже была бы сделка, только с собственной совестью, и он не хотел её заключать.

Творец закрыл глаза и тяжело вздохнул. В голове пронеслись воспоминания: маленькая дочь, которая тянула ручки к звёздам, смеялась, когда он поднимал её высоко над землёй, верила, что её отец может защитить весь мир. Он помнил, как она училась летать — неуклюже, отчаянно, снова и снова, пока наконец не взмыла в небо, и в тот момент он гордился ею так, что казалось, сердце разорвётся от счастья. Он помнил её голос, её смех, её упрямый взгляд, когда она спорила с ним, доказывая, что уже взрослая. Эти образы вспыхивали перед глазами, как живые, и от их яркости становилось ещё больнее.

Когда его глаза распахнулись, в них не было ни одной эмоции. Ваэрон похоронил эти воспоминания здесь, прямо перед домом высшего демона. Он спрятал их глубоко внутри, запечатал, чтобы боль не мешала ему думать, чтобы страх не мешал ему действовать. Это не было отречением — это была броня, выкованная из любви.

С лица Каэрона сползла ухмылка. Он проникся к Творцу уважением неожиданно для самого себя. Демон понял, что Ваэлор только что убил часть себя. Без крика и бравадных слов. Тихо. Быстро. Решительно.

— Я буду через неделю, — сообщил Творец и очертил портал.

Каэрон ещё раз удивился, когда портал Творца не распался, не дрогнул, не рассыпался искрами, а остался ровным, чётким, словно был частью самой ткани мироздания. Значит, Ваэлор обладал могущественной силой — не грубой, не кричащей, а той, что держится на законе и порядке. На мгновение к демону вернулся рассудок: почему отец не стал драться за свою дочь? Почему не обрушил на него всю свою мощь, не попытался выкрасть её, не пошёл на сделку, которую сам же и предложил? Не найдя ответа на этот вопрос в своей голове, Каэрон пожал плечами и втащил ангела обратно в своё жилище.

Полудемон учтиво поклонился, когда Каэрон прошёл мимо него, и ещё некоторое время стоял у массивных дверей. Он смотрел в одну точку и анализировал события последних дней. Для Нижнего мира наступили странные времена — времена, когда даже высшие демоны начинали задумываться о вещах, которые раньше казались им смешными: о цене, о долге, о том, что иногда сила — это не разрушение, а умение не разрушить.

— О, Зазел! — Морзак хлопнул полудемона по плечу.

Тот от неожиданности шарахнулся. Полудемон так сильно погрузился в свои мысли, что не заметил присутствия высшего демона.

— Господин занят, — коротко ответил Зазел.

— А где твоя учтивость? — громогласно спросил демон, разозлившись, что ему не выказали должного уважения.

Морзак уже замахнулся, чтобы как следует приложить паршивца, как услышал кокетливый смех. На камне сидела Изабелла: её ноги лежали одна на другой, а пальцем она выводила на коленке узоры, второй рукой придерживалась за камень. Она смотрела на Морзака с похотью и неким презрением. Демон так и застыл с поднятой рукой и не сразу опустил её.

— Изабелла, — в его голосе звучало недовольство.

Дьяволица ловко спрыгнула с камня и, не торопясь, подошла к Морзаку. Он не мог отвести глаз от её игривого, похотливого взгляда. Изабелла уважала силу Морзака, но его грубый нрав, отсутствие в нём хитрости, следование навязанным правилам разочаровывали её. С другой стороны, она умела им манипулировать — чего не могла делать с Каэроном.

— Ты пришёл очень не вовремя, Морзак, — сладким голосом произнесла дьяволица и аккуратно, почти нежно провела своим ногтем по щеке демона.

Морзак почувствовал, как дрожь прошла по всему телу. Он не смог скрыть или проконтролировать это. Зизел тихо усмехнулся и отвернулся, чтобы скрыть ухмылку. Морзак рассвирепел.

— Тебе пора в ад к своим подопечным, — напомнил демон Изабелле её место.

Она ничуть не обиделась. Лишь наигранно надула щёки и шумно выдохнула.

— Тут сейчас намного интереснее, — Изабелла улыбнулась хищной улыбкой, и её глаза опасно засверкали.

— У Каэрона ничего не меняется. Его скучный нрав даже тебе уже надоел. Я знаю, что ты уже давно не проводишь с ним ночи, как раньше.

Зазел от стыда закрыл лицо руками. Даже в Нижнем мире слышали про такт в узких кругах. Морзак в эти узкие круги не входил.

— Ох, мой наивный Морзак, — Изабелла шумно вздохнула. — Я знаю природу мужчин. Пока в его постели ангел со сладким опьяняющим ароматом, мне там делать абсолютно нечего. — Изабелла пожала плечами и состроила грустное личико.

Зазел нашёл в себе силы, убрал руки от лица и повернулся. Он внимательно смотрел в лицо дьяволицы, пытаясь понять, шутит она или действительно расстроена тем, что Каэрон давно отказался от неё.

— Тебе пора поменять этаж, Изабелла, — серьёзным тоном произнёс Морзак. — Твои мозги совсем иссохли от жара котлов. — Демон покрутил пальцем у виска.

— Если ты сейчас потревожишь Каэрона, ты сам об этом пожалеешь, — серьёзно произнесла дьяволица. — Если он потерял самообладание от одного аромата ангела, то ты сойдёшь с ума. — Изабелла передразнила демона, покрутив своим острым ноготочком у виска.

Морзак посмотрел на Зазела, надеясь найти на лице полудемона ответы на ещё не сформулированные вопросы в своей голове.

— Ладно, я знаю, что не являюсь вашим фаворитом в плане умственной активности, но мне всё равно обидно. Вечно вы держите меня за дурака.

Изабелла и Зазел распахнули глаза и пооткрывали рты, не ожидая от демона таких искренних откровений. Застыв, как восковые фигуры, от удивления, никто из них не остановил Морзака, который прошёл мимо и толкнул тяжёлую дверь. Сладкий аромат, концентрировавшийся в комнате Каэрона, распространился по всему его жилищу, и Морзак, сделавший вдох, обезумел. Он сорвался с места, и Зазел не успел схватить его. Изабелла взмахнула крыльями и удобно устроилась на вершине горы, ожидая очень яростной битвы. Два высших демона, которые всегда могли договориться, сейчас будут драться за ангела, чей аромат вышиб им рассудок.

Глава 12

В зале Творцов наконец стало тихо. С небосвода перестала капать жижа — вязкая, едкая субстанция, что сочилась из трещин в самой ткани реальности, разъедая камни и заставляя растения скручиваться в чёрные спирали. Это была одна из тех аномалий, что возникают, когда законы мироздания дают трещину: земля стонала, будто её разрывали изнутри, и в ответ на эту боль просыпались цануми — древние каменные исполины, пробуждавшиеся от векового сна, чтобы крушить всё вокруг. Их тяжёлые шаги заставляли почву трескаться, а по разломам тут же поднимался жар, выплёскиваясь в небо столбами пепла: начинались извержения вулканов, и лава текла по склонам, стирая с лица земли целые долины.

Новые создатели трудились слаженно, как единый механизм: одни сдерживали потоки лавы, выстраивая невидимые барьеры из чистого порядка, другие успокаивали цануми, нашептывая им древние ритмы, способные унять ярость камня. Они не тратили слов друг на друга — каждое движение было выверено, каждый жест служил восстановлению равновесия. И когда с небосвода наконец перестала капать жижа, это стало знаком: законы мироздания приходили в норму, хотя шрамы на теле мира ещё долго будут напоминать о случившемся.

В зале Творцов сидела Мираэлла. Остальные творцы были либо в мире людей, устраняя последствия катаклизмов, либо отдыхали после изнурительной работы, рухнув без сил там, где смогли найти хоть минуту покоя. Тяжёлые двери зала с глухим стоном отвалились, и к своему месту проследовал Ваэлор. Он не шёл — он будто тащил за собой груз, который становился тяжелее с каждым шагом. Добравшись до кресла, он рухнул в него, даже не пытаясь скрыть своего отчаяния: плечи опустились, руки безвольно повисли, а взгляд ушёл куда-то сквозь стены, туда, где не было ни боли, ни решений, ни необходимости выбирать.

Между Мираэллой и Ваэлором повисло неловкое молчание. Они никогда не были особо близки: их пути редко пересекались, а когда пересекались — разговоры сводились к сухим отчётам и распределению задач. Ваэрон сидел неподвижно, развалившись в своём кресле, словно пытался раствориться в нём, стать частью дерева и ткани, чтобы не чувствовать себя живым. Мираэлла, напротив, была вся в напряжении: пальцы судорожно сжимали листок, который она перечитывала уже шестой раз, хотя слова давно перестали складываться в смысл. Она смотрела на буквы, но видела перед собой только лицо дочери Ваэрона — бледное, с угасающим светом в глазах.

— Прекрати делать вид, что ты занята. Если тебе хочется — выйди, — спокойно произнёс Ваэлор, не поднимая глаз. Голос его звучал ровно, но в этой ровности слышалась усталость, способная обрушить горы.

— Я хочу знать, — неуверенным тоном произнесла Мираэлла, и голос её дрогнул, выдавая страх, который она так старалась спрятать.

— Что я намерен делать? — Ваэлор открыл глаза и выпрямился, будто усилием воли натягивая на себя маску собранности.

— Да. Что ты решил? — тихо произнесла Мираэлла, и в этом «да» было столько надежды и ужаса, что казалось, оно может расколоть тишину.

— Я, конечно, ещё подумаю, готов ли я ради дочери предать свою сущность и всё мироздание, — произнёс Ваэлор, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как куски льда. Услышав такое, Мираэлла удивлённо взглянула на него. То, что он произносит это вслух, повергло её в шок и вызвало неподдельный страх: она привыкла видеть в Ваэроне нерушимую опору, того, кто всегда ставит порядок выше всего. А теперь он сам ставил под сомнение то, на чём держался их мир.

— Ты правда… — она не смогла договорить, слова застряли в горле, как острые осколки.

— Я спущусь в нижний мир и убью её, — ровным тоном произнёс творец, и в этой простоте не было ни пафоса, ни надрыва — только холодная решимость, страшнее любого крика.

В этот момент на небосводе засияли все «звёзды» — не те, что горят вечным светом, а особые знаки равновесия, вспыхивающие лишь тогда, когда ткань мироздания вновь становится цельной. Ваэрон поднял голову, посмотрел на них несколько долгих секунд, будто пытаясь найти в их свете хоть намёк на подсказку, хоть искру надежды.

— Значит, равновесие восстановлено, — тихо произнёс он, поднялся, расправил плечи и вышел, оставив после себя тишину, которая казалась громче любого шторма.

Мираэлла осталась сидеть, натянутая, словно струна. Напряжение проникло в каждую клеточку её тела, а голову будто свело невидимыми тисками. Она схватилась руками за затылок, стараясь унять боль, которая нарастала с каждой секундой, превращая мысли в хаотичный вихрь.

В зал вошёл Террак. С него капал пот, одежда и волосы были грязными, будто он вынырнул из самой сердцевины бури. Но он зашёл довольный результатом и своими усилиями: в какой-то момент он даже был готов благодарить «бездарей»-создателей — давно он так рьяно не усмирял стихии, давно не чувствовал себя настолько живым. Но, заметив состояние Мираэллы, Террак тут же перестал улыбаться. Улыбка сползла с его лица, как вода с камня, оставив лишь серьёзность.

— Ваэлор вернулся? — спросил он, быстро поняв, в чём дело: напряжение в зале можно было резать ножом.

— Да, он намерен убить её, — ответила Мираэлла, и слова прозвучали так, будто она сама не верила, что произносит их.

— Это лучшее решение, — Террак пожал плечами, и в его голосе не было ни осуждения, ни восторга — только прагматизм, выкованный в тысяче битв со стихиями. — Но демон не даст этого сделать.

— Думаешь, Каэрон так силён? — не без страха в голосе спросила Мираэлла, надеясь услышать, что всё не так плохо, что есть хоть какой-то шанс.

— Да, Каэрон очень силён, — кивнул Террак. — Но, я полагаю, Ваэлор рад этому.

— Что? — не веря своим ушам, уточнила творец, приподнимаясь с кресла.

— В душе Ваэлор наверняка надеется, что Каэрон сможет защитить его дочь от него самого, — пояснил Террак, глядя прямо на Мираэллу, будто хотел, чтобы она увидела в его словах правду, какой бы горькой она ни была. — Конечно, она станет падшим ангелом и сгинет в нижнем мире, но Ваэрон будет жить, зная, что она жива.

— Думаешь, он такую судьбу хочет для своего дитя?! — вскрикнула Мираэлла, поднимаясь с кресла и указывая дрожащей рукой на дверь, за которой исчез Ваэрон. — Иди, взгляни в его глаза, Террак!

Террак тяжело вздохнул. Он знал Ваэлора достаточно долго, чтобы понимать: да, Ваэлор пойдёт в нижний мир и исполнит то, что должен. Никакие отцовские чувства не смогут ему помешать — если они вообще ещё с ним остались, погребённые под тяжестью долга и законов, которые он сам когда-то помогал создавать.

— Какую кару избрали для создателей? — уточнил Террак, меняя тему, чтобы хоть немного вернуть разговор в привычное русло.

— Их лишат сил и отправят в нижний мир, во дворец страданий, — проинформировала Мираэлла, голос её звучал теперь отстранённо, будто она повторяла заученные строки, не чувствуя их веса. — Когда все соберутся, мы будем голосовать за этаж, на который их стоит отправить.

— Успею помыться, — заключил Террак и вышел из зала, оставив Мираэллу наедине с её мыслями, которые кружились в голове, как осенние листья на ветру.

Не успела она обдумать всё, что произошло, как в зал зашли Фэйра и Аэрион. Они сели на свои места, не произнося ни слова, но на их лицах было нечто неуловимое — смесь усталости, тревоги и того особого напряжения, которое появляется, когда мир начинает рушиться по швам. Мираэлла потянулась и громко вздохнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.

— Ну, осталось дождаться всех и проголосовать, — бодрым тоном произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё кричало от страха.

— Думаю, голосования не будет, — спокойным тоном произнесла Фэйра, но на её лице возникла нервная улыбка, а пальцы слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Только сейчас Мираэлла заметила, что Фэйра дрожит, будто её пронизывает ледяной ветер.

— Не будет? — переспросила Мираэлла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Ваэлор убил создателей, — в глазах Аэриона была пустота, а голос звучал громко, словно он перекрикивал невидимую толпу, чтобы его услышали сквозь хаос. — Он сделал это в зачарованной тюрьме.

---

Зачарованная тюрьма располагалась глубоко под залом Творцов, в слое реальности, который редко вспоминали и почти никогда не посещали. Это было место, где сама суть силы становилась хрупкой, как стекло: стены были выложены из чёрного камня, испещрённого рунами, что пульсировали тусклым светом, высасывая магию из любого, кто задерживался здесь дольше нескольких минут. Пол был неровным, будто его отливали в спешке, и каждый шаг отдавался глухим эхом, смешиваясь с тихим шёпотом рун. В центре камеры стояли создатели, лишённые сил, но не лишённые страха: их глаза были широко раскрыты, а тела напряжены, как у зверей, почуявших хищника.

Ваэлор вошёл в камеру, и руны на стенах вспыхнули ярче, реагируя на его силу, но он даже не заметил этого. Он двигался спокойно, без лишних жестов, как человек, который давно принял решение и теперь просто исполняет приговор. Создатели пытались что-то сказать, умолять, взывать к его совести, но слова застревали в горле, растворяясь в тяжёлом воздухе тюрьмы.

Когда всё закончилось, Ваэлор стоял посреди камеры, глядя на то, что осталось от тех, кого он когда-то считал своими соратниками. Он не почувствовал ничего: ни триумфа, ни облегчения, ни даже привычной тяжести долга. Внутри была пустота — ровная, гладкая, пугающая своей бездонностью. Он надеялся, что их смерти заглушат боль от осознания, что его дитя обречена, что единственный способ прекратить её страдания — это оборвать её жизнь. Но боль не ушла. Она просто притаилась, ожидая момента, когда он снова позволит себе чувствовать.

Мираэлла уронила голову на руки, слёзы текли по её щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Их привычный уклад был нарушен, и самые сильные шли на поводу своих желаний и эмоций, теряя свою беспристрастность. Мир менялся, и никто не знал, станет ли он лучше или просто станет другим — таким, к которому никто не будет готов.

Глава 13

Морзак одним рывком оказался в комнате Каэрона — будто пространство просто разорвалось, пропустив его сквозь себя. Глаза демонов встретились, и дальнейшие события были предопределены: в этом взгляде не было ни слов, ни угроз, ни даже ненависти — только первобытный импульс, древний, как сама тьма.

Схватка началась без размаха, без театральных пауз: первый удар Морзака прошёл сквозь воздух, но его сила ударила по стенам, кроша камень, как сухую глину. Каэрон не уклонился — он принял волну энергии грудью, и от точки удара по комнате побежали трещины, словно молнии по замёрзшему стеклу. Они били друг друга не кулаками, а волей, превращая каждый жест в оружие: дверь разлетелась в щепки от одного движения руки, колонны рушились, будто были из песка, а пол трескался под их шагами, обнажая кипящую магму нижнего мира. Жилище Каэрона, веками стоявшее как крепость, рассыпалось на глазах — не от грубой силы, а от того, что сама реальность не выдерживала напряжения их противостояния.

Лиэрия от испуга забилась в угол комнаты, закрыла глаза и накрыла уши руками, пытаясь спрятаться от грохота, от вспышек, от самого воздуха, который, казалось, стал ядовитым. Она прижималась к холодному камню, будто он мог защитить её, и шептала что-то бессвязное, молясь не богам, а тишине, которая когда-нибудь должна была вернуться.

Наконец, в ходе драки демоны вырвались наружу — и тут пространство будто облегчённо выдохнуло: теперь они могли бить друг друга магией в полную силу, не сдерживаясь. Удары рассыпались по склонам гор, заставляя их оседать, а небо над местом битвы потемнело, затянутое пеленой энергии, которая искрилась и шипела, как раскалённое масло.

Изабелла наблюдала за битвой, не скрывая наслаждения. Это было красочно, масштабно, величественно и пугающе одновременно: вспышки магии расцветали, как чёрные цветы, а земля стонала под их ударами. Каждый удар отзывался эхом, прокатывающимся по всему Нижнему миру, и даже скалы, казалось, вздрагивали от ужаса и восторга. Это была не битва ради победы — это был первобытный танец разрушения, где каждое движение рождало новую бездну.

Каэрон не менял форму — он дрался в человеческом облике, и в этом была особая жестокость: он не нуждался в трансформации, чтобы быть смертоносным. Его движения были точными, выверенными, почти ленивыми, но в каждом жесте таилась сила, способная стирать города. Морзак, напротив, уже сбросил свою повседневную форму, обратившись в высшего демона. Он словно стал материей, пугающей и ужасающей: его тело расплывалось, теряя чёткие очертания, и становилось чем-то средним между дымом и раскалённой лавой. Кожа мерцала багровым светом, сквозь неё проступали тёмные вены, пульсирующие, как трещины в земле. Его глаза превратились в два бездонных провала, из которых сочилась тьма, оседающая на камнях чёрным инеем. Крылья, выросшие за спиной, были не из перьев, а из переплетённых теней, которые резали воздух, оставляя после себя запах озона и пепла.

Изабелла затаила дыхание, надеясь, что Каэрон тоже примет свою истинную форму. Она видела её лишь единожды — и до сих пор помнила, как от одного его взгляда тогда застыла кровь в жилах. Но он не менялся, и это только усиливало напряжение: она чувствовала, что он сдерживается, и от этого битва казалась ещё более опасной — будто он просто разминался.

Бой набирал обороты, и демоны вели себя словно животные, сцепившиеся за самку: они не контролировали себя, ведомые лишь инстинктами. Их движения становились всё более резкими, всё менее осмысленными — оставались только ярость, запах крови и желание уничтожить соперника. Магия вырывалась из них не как искусство, а как судорога: волны силы расходились кругами, поджигая воздух и заставляя камни плавиться. Каждый удар был попыткой стереть противника не только из этого места, но и из самой памяти мира.

Зазел постарался слиться с горой, чтобы его случайно не задело. Он буквально врос в камень, позволяя своей коже принять цвет и текстуру скалы, становясь почти невидимым. Его сердце билось где-то в горле, а разум кричал, что нужно бежать, но ноги будто приросли к земле — он не мог оторвать взгляд от битвы, которая переворачивала всё, что он знал о силе и власти.

Низшие демоны, чудища, все обитатели Нижнего мира старались убраться как можно дальше от места битвы. Кто-то зарывался в пещеры, кто-то улетал, хлопая крыльями, кто-то просто застывал, надеясь, что его не заметят. Воздух был пропитан страхом — тяжёлым, густым, почти осязаемым.

В какой-то момент Каэрон нанёс серьёзную рану Морзаку: резкий, точный удар, который прошёл сквозь защиту демона, разрывая его тень и оставляя на теле глубокую, кровоточащую рану, будто прорезанную лезвием из чистого холода. Морзак отлетел назад, едва сохраняя сознание, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое — удивление, боль, возможно, даже обида. Он тяжело дышал, кровь стекала по его телу, смешиваясь с пеплом, и, собрав остатки сил, он рванул прочь, исчезая в тенях, чтобы спрятаться и зализать раны.

Каэрон тоже был ранен, но лишь немного — царапина на плече, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Он стоял посреди разрушений, тяжело дыша, но не теряя самообладания. Его лицо оставалось спокойным, будто ничего особенного не произошло.

Изабелла спрыгнула к нему, приземлившись легко, словно падение с высоты было для неё игрой.

— Это было увлекательно, — сладким голосом произнесла дьяволица. — Жаль, Морзак не столь изящен и силён, как ты.

Она провела ладонью по щеке Каэрона, и на секунду мир будто замер. Демон задержал её руку, положив на неё свою. Это откровение длилось несколько секунд — мгновение, в котором не было ни власти, ни страха, ни игры. Он прикрыл глаза и наслаждался теплом и нежностью. Нежность от дьявола? Именно из таких перевёрнутых понятий состоял Нижний мир. Чёрное и белое не существовало в нём. Все грани были стёрты, превращая всё сущее в миллионы оттенков серого. У каждого была своя правда, своё право на жизнь, своя судьба и своя причина действовать или бездействовать.

— Тебе пора веселиться, — Изабелла выдернула свою руку и толкнула Каэрона в грудь, возвращая его в реальность.

Она внимательно следила за его лицом, стараясь разглядеть в нём разочарование. Сама она улыбалась, а глаза её не выдавали любопытства — только холодную, расчётливую внимательность. Демон улыбнулся ей в ответ, словно пойманный на обмане ребёнок, и в этой улыбке было столько искренности, что на мгновение Изабелла растерялась.

— Ты права, — он помахал ей рукой и направился в свой разрушенный дом, будто собирался просто навести там порядок, а не восстанавливать то, что было уничтожено яростью двух высших демонов.

Зазел, вросший в гору, отлепился от неё, медленно возвращая себе человеческий облик. Камни осыпались с его плеч, как старая кожа.

— Твоё любопытство когда-нибудь тебя убьёт, — игриво произнесла Изабелла и помахала пальчиком, но в её голосе не было настоящей угрозы.

— Я бы и рад скрыться от всех этих событий, — искренне произнёс полудемон.

— Но? — дьяволица наклонила голову набок, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что осталось между ними.

— Но этот ангел напомнил мне его, — тихо и честно признался Зазел.

Дьяволица не смогла скрыть удивление. Действительно, она только сейчас поймала себя на этом ощущении, которое фоном преследовало её с того момента, как она почувствовала ангела. Оно было смутным, едва уловимым, но теперь, услышав слова Зазела, она поняла: это не случайность, не игра воображения.

— Не отходи от него ни на шаг, — приказала Изабелла.

Абсурд её распоряжения для полудемона был в том, что никто, кроме Каэрона, не смел им командовать. Однако Зазел склонил голову в знак согласия, понимая, что это не приказ, а просьба, спрятанная за привычной властностью.

— Она держится? — уточнила дьяволица.

— Она весьма лояльна и явно не до конца понимает, что происходит. Но скоро поймёт. Почувствует, — ответил Зазел, и в его голосе звучала не надежда, а уверенность, от которой становилось холодно.

Изабелла кивнула и взмахнула крыльями. Её полёт был грациозным, почти невесомым: она поднималась вверх, не тратя лишних движений, будто сама гравитация подчинялась её воле. Крылья рассекали воздух с тихим шелестом, а тень, которую она отбрасывала, казалась живой — она скользила по скалам, опережая саму Изабеллу, и исчезала, как только дьяволица поднималась выше.

Изабелла удивилась, что Зазел оказался более видящим, чем она и кто-либо другой в Нижнем мире. Именно он притащил ангела к Каэрону, учуяв её аромат, и именно он увидел её сходство с той тенью прошлого, о которой боялись вспоминать. Именно Зазел предсказал, что ангел со временем почувствует своё падение — не сейчас.

Изабелла замерла в воздухе, зависнув над руинами, и посмотрела вниз, будто пытаясь разглядеть в обломках ответ. Что тогда произойдёт? Каэрон убьёт её, если она резко придёт в себя и будет плакать или скулить? Или она сама покончит с собой, осознав, что для неё больше не будет нормальной жизни? Но если она так похожа на него…

Изабелла глубоко вдохнула тяжёлый воздух Нижнего мира, пропитанный пеплом и серой. Будущее было неясным, и от этой неопределённости становилось только страшнее — потому что в Нижнем мире неясность означала не свободу выбора, а неизбежность, которую просто ещё не успели назвать по имени.

Глава 14

Прошлое.

— Сегодня будет женщина из мира людей? — с улыбкой спросила Изабелла, поправляя свои волосы. Тёмные, словно уголь, они струились сквозь пальцы, а потом взметались лёгкими волнами, будто сами тянулись к свету. Она сидела на кровати Каэрона, опершись на локти, и в этой небрежной позе было столько непринуждённой дерзости, что даже воздух вокруг неё, казалось, искрился.

— Да, Зазел принесёт её сразу, как она появится в нашем мире, — ответил Каэрон, не отвлекаясь от своего занятия. Он сидел за столом, вырезая из дерева фигурку, которая отдалённо напоминала Изабеллу — в изгибе линии угадывались её дерзкий профиль и насмешливый изгиб губ. Демон быстро скользнул взглядом по комнате, проверяя, не исчезла ли она снова в своей привычной манере, и кровать действительно была пуста.

Изабелла уже стояла за его спиной, наблюдая за его работой. Как ловко его руки превращали кусок дерева в нечто живое! Пальцы двигались уверенно, почти небрежно, но в каждом движении чувствовалась сила, способная сокрушить горы — и в то же время удивительная точность, с которой он выводил мельчайшие детали. Костяшки были чуть грубоватыми, с едва заметными шрамами — следами битв и столетий, прожитых в Нижнем мире. Вены слегка проступали под кожей, будто по ним текла не кровь, а сама тьма, придавая рукам вид одновременно пугающий и завораживающий.

Она никогда не спрашивала, её ли он вырезает, — это было бы слишком похоже на уязвимость, а уязвимость Изабелла не терпела. Но каждый раз, украдкой поглядывая на его работу, она лукаво улыбалась, будто знала какой-то секрет, который не собиралась раскрывать даже себе. Дьяволица ловила себя на мысли, что ей нравятся руки Каэрона: в них сочетались разрушение и созидание, и это противоречие пьянило её сильнее любого вина.

Засмотревшись на его работу, она вдруг почувствовала, как по телу прокатилась тёплая волна возбуждения — не внезапная, а тягучая, словно пробуждавшаяся от долгого сна. Наклонившись к его голове, Изабелла зарылась носом в его длинные, спадающие с плеч рыжие волосы. Их аромат был сложным, многослойным: в нём чувствовался запах гари, будто он только что вышел из пламени, терпкая нота пепла, едва уловимый оттенок старой кожи и чего-то древнего, почти забытого. Этот запах будоражил, манил, заставлял сердце биться быстрее — он был запахом силы, которая не нуждалась в доказательствах.

Каэрон отложил всё в сторону и поднялся. Одним быстрым движением он развернулся лицом к дьяволице и накрыл её губы своими. В этом поцелуе не было ни осторожности, ни полутонов — только чистая, необузданная страсть, в которой растворялось всё остальное. Изабелла прижала демона к себе, отвечая на поцелуй с той же яростью, с какой встречала любой вызов. Они оба были до сих пор голыми, не успев одеться после последнего секса, и эта небрежная близость только усиливала ощущение, что между ними не существовало ни правил, ни границ — ничего, кроме этого мгновения, которое они жадно забирали друг у друга. Одной рукой Каэрон подхватил Изабеллу под коленку, заставляя поднять и отвести ногу, давая доступ к желаемому. В качестве опоры Каэрон решил воспользоваться стеной. Второй рукой он обнял Изабеллу за талию и развернулся вместе с ней, прижимая ее к стене. Дьяволица на мгновение зажмурилась, готовясь к боли, ведь ее крылья должны были вжаться в стену, но это не произошло. В последний момент Каэрон отпустил талию Изабеллы и упёрся рукой в стену, не давая ее крыльям ударится о нее. Дьяволица, не скрывая удивления, распахнула глаза. Демон расплывался в довольной ухмылке. Его нежность, забота, страсть, сила и то, что Изабелла не имела над ним власти - все это сводило ее с ума. В каждом движении, в каждой фразе, в каждом действии дьяволица чувствовала себя особенной, но Каэрон не заходил дальше определенной черты.

— Трахни меня наконец. — Прошептала Изабелла, пытаясь насадиться бедрами на член.

Демон рассмеялся, наблюдая, как дьяволица старается.

— Попроси ещё. — Прорычал Каэрон, облизывая ее шею.

— Каэрон, — дьяволица запнулась, чувствуя новую волну возбуждения, - умоляю тебя, вставь в меня свой член. - Последние слова Изабелла простонала демону в ухо и провела ногтями по его спине. — Пожалуйста. — Чуть слышно добавила она.

Демон прорычал, кусая ее за шею, и одним ловким движением вошёл. Ощутив, как сильно намокла Изабелла, Каэрон задрожал всем телом. Поза была не слишком удобной, но менять ничего не хотелось. Когда дьяволица почувствовала, как член проскользил внутрь, она запрокинула голову назад, громко простонав. Не дожидаясь, пока Каэрон что-то предпримет, Изабелла сама стала насаживаться на член. Она крепко обнимала демона, чтобы сохранить равновесие и с каждым движением возбуждалась все больше и больше. Дыхание Каэрона сбилось, он прикрыл глаза, наслаждаясь ощущениями. С Изабеллой часто было так. Она умела отдавать. Дарить удовольствие. Перехватывать инициативу. Удивлять. Поэтому для Каэрона она стала особенной среди всех дьяволиц дворца страданий. И быстро в его постели она осталась единственной. С ней он делил тех женщин, которых у нему присылали Создатели, и они вместе развлекались, поглощая их души. Демон делился душой - в это было почти невозможно поверить.

— Куда ты хочешь кончить? - Тяжело дыша, спросила Изабелла. Она хорошо знала Каэрона и его тело. Чувствовала, что скоро он кончит.

Демон молчал, словно не слышал вопроса. Больше всего ему нравилось, когда Изабелла вставала на колени и принимала его член в рот. Он любил смотреть на нее сверху, словно она подчинялась ему на эти несколько секунд. Но признать это вслух он себе не позволял. Однако в этом не было необходимости. Изабелла приподнялась на носок опорной ноги достаточно высоко, чтобы член выскользнул из нее. И одним быстрым движением опустилась на колени. Каэрон запустил руки в ее волосы, убирая их от лица, чтобы они не мешали ей. Изабелла широко открыла рот и, обдав член своим горячим дыханием, аккуратно приняла его в рот. От этой осторожности Каэрон едва не кончил, вцепившись ей в волосы. Изабелла усмехнулась и, когда член упёрся ей в глотку, она вдохнула носом поглубже и одним резким движением насадилась ртом ещё дальше, пуская член внутрь. Рвотный рефлекс она быстро подавила и обняла руками бедра демона. Каэрон громко простонал, стараясь проникнуть как можно глубже. Все его тело задрожало, а ноги свело от экстаза, в котором он оказался. Сперма лилась прямо в горло, Изабелла едва успевала делать глоток за глотком. Каэрон весь выгнулся, теряясь в удовольствии. Хватка его рук слабела и, кончив, он осел на пол, не найдя в себе сил дойти до кровати.

В этот момент из Дворца Страданий послышался колокол. Его монотонный, тяжёлый звон разливался по Нижнему миру, и слышали его только дьяволы — будто сама тьма вибрировала в такт ударам. Изабелла огорчилась, что веселье нужно прервать, но не подала виду. Она поднялась, провела ногтями по бедру демона — от этого лёгкого, почти небрежного касания Каэрон слегка вздрогнул, — и направилась в душ.

Быстро ополоснувшись, она несколько раз провела по волосам, стряхивая лишнюю воду, будто сбрасывая с себя остатки мгновения, которое хотелось удержать. Когда она вернулась в комнату, Каэрон всё так же безмятежно лежал на полу, раскинув руки в стороны, словно ему и в голову не приходило подняться. Изабелла не смогла сдержать смешок, увидев эту картину: высший демон, владыка части Нижнего мира, валяется на полу, как мальчишка после драки.

Она быстро оделась: чёрная кожаная короткая юбка, топ, сверху — джинсовка. Проверила, что крылья удобно легли в специальные прорези — привычное, почти автоматическое движение. И вдруг поняла, что не может найти трусы. Усмехнувшись ещё раз, пожала плечами, быстро обулась в кожаные сапоги на каблуке и, бодро постукивая ими, почти выбежала из комнаты.

— Я тебе сообщу, — хриплым голосом произнёс демон и лениво перевернулся на бок.

Изабелла кивнула, но больше себе. Когда Зазел доставит несчастную девушку к Каэрону, она узнает. И через два-три дня можно будет наведаться на «веселье». Дьяволица понадеялась, что у неё не будет срочной работы, хотя знала: Каэрон без неё не начнёт.

Выйдя из его жилища, Изабелла сделала глубокий вдох. От неё исходила аура похоти и секса — не нарочитая, а естественная, как жар от раскалённого камня. Глаза блестели, на губах играла соблазнительная улыбка, и весь её вид будто говорил: «Я здесь, я живая, я беру то, что хочу». Бодрым шагом она направилась во Дворец. Все её мысли были поглощены Каэроном, и она даже не заметила Морзака.

Демон оскорбился. Он был из тех, кто привык, чтобы его замечали, чтобы перед ним расступались, чтобы даже тень его имени заставляла других опускать глаза. Морзак был слегка туповат — не глуп, но лишён тонкости, не умел читать полутона и намёки. Зато он знал своё положение высшего демона и требовал необходимого почтения, а если его не получали — мог добиться силой. Он схватил дьяволицу за руку и резко развернул к себе. Та от неожиданности даже испугалась — а это случалось достаточно редко.

— Чёрт, Морзак! — воскликнула она раздражённо и вырвала руку.

— Не рада меня видеть? — с грубой усмешкой произнёс демон.

— Я спешу, — быстро ответила Изабелла и вернулась к своему курсу во дворец.

Морзак разозлился. Его раздражало не столько непочтение, сколько то, что она отдаёт своё предпочтение Каэрону, не утруждаясь даже хоть немного пококетничать с владыкой второй части Нижнего мира. Он снова схватил её за руку и дёрнул на себя — достаточно грубо, чтобы она поняла его настроение.

На этот раз Изабелла уже была на стороже, поэтому не испугалась, а лишь вышла из себя. Она пихнула демона в грудь ногой, и тот отшатнулся, отпуская её.

— О, ты сегодня в настроении! — радостно воскликнул он, указывая на юбку.

Изабелла сначала не поняла, о чём он, а потом вспомнила, что трусов она не нашла перед выходом. Значит, во время удара демон это заметил.

— Меня ждёт работа, — раздражённо произнесла дьяволица, скрывая появившийся страх. Каэрон не поддавался на её манипуляции и чары, но он был достаточно предсказуем и умел держать себя в руках. А вот Морзака она не понимала и недолюбливала: он мог вспыхнуть от любой мелочи и не видел разницы между игрой и настоящей угрозой.

— Найдёшь пару минут, — холодным тоном произнёс Морзак. И в этот раз он не стал тратить слова — растворился в воздухе и появился прямо перед Изабеллой.

Она отшатнулась, едва удерживая равновесие. Воздух вокруг потяжелел, стал густым, будто пропитанным гарью и кровью. Морзак щёлкнул пальцами, и вокруг Изабеллы стали появляться маленькие красные демоны. Они облепили её со всех сторон, вцепились когтистыми лапками, повалили на землю.

— Морзак, хватит! — крикнула Изабелла.

Демон услышал нотки страха в её тоне и облизнулся. Возбуждение волной прокатилось по его телу — ему нравилось это чувство власти, когда кто-то, обычно дерзкий и неукротимый, вдруг становился уязвимым.

— Не дури, — спокойно произнёс Морзак и задрал юбку. Маленькие демоны, как по приказу, развели ноги дьяволицы в стороны.

Изабелла зажмурилась. Воздух стал ещё тяжелее, будто на неё давила сама тьма Нижнего мира. Да, её мысли обратились к Каэрону, но она бы никогда не позвала его на помощь. Тогда ему пришлось бы вступить в битву с Морзаком, а они оба придерживались политики без сражений — слишком много сил, слишком много последствий.

Однако Каэрон появился сам — прямо за спиной Морзака. Схватил его за рог и одним сильным рывком отбросил на несколько метров. Изабелла распахнула глаза и увидела спину своего любовника: его длинные рыжие волосы развевались по ветру, будто пламя, вырвавшееся из самой земли. Внезапно маленькие демоны, облепившие её, стали гореть и кричать, но огонь не обжигал саму Изабеллу — он сжигал только тех, кто держал её.

— Нормально? — спросил Каэрон, не оборачиваясь, когда дьяволица наконец смогла подняться на ноги.

— Да, — коротко ответила она.

Морзак тоже поднялся на свои копыта и отряхнул шерсть после падения. Его глаза потемнели, а в груди клокотала ярость, смешанная с обидой: его только что унизили на глазах у дьяволицы, которую он считал почти своей игрушкой.

— Тогда иди, — попросил её Каэрон.

Изабелле нужно было пройти мимо Морзака, чтобы попасть в свой дворец, и несколько мгновений она медлила, будто проверяя, хватит ли у неё смелости. А затем сделала глубокий вдох и лёгкой, игривой походкой направилась в нужное ей место. Она не оборачивалась на Каэрона, но, видя искажённое лицо Морзака, понимала, что тот испытывает смешанные чувства: злость, унижение и странное, болезненное восхищение тем, как она держится.

Воздух между двумя высшими демонами раскалился, будто пространство не выдерживало их присутствия. Искры плясали между ними, тени вытягивались и искажались, а сама тишина стала густой, как смола. Это было противостояние не слов, а воли: каждый из них мог одним движением стереть другого, но оба знали цену такой битве. Никто не решался нападать. Атмосфера была натянута до предела, словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Противостояние длилось продолжительное время — достаточно, чтобы Изабелла успела удалиться на безопасное расстояние и даже нашла в себе смелость обернуться.

От осознания, что Каэрон заступился за неё, по её телу прошла приятная судорога, и она прижала руки к груди. Даже в её воспалённом наказаниями и извращённом мозгу проскользнула мысль, что они друг для друга в этом мире предназначены. Не как в сказках о великой любви, а как два хищника, которые признают друг в друге равного и не терпят, когда на их территорию заходят другие.

Морзак отступил. Без комментариев, без угроз. Просто расправил свои бордовые крылья, которые внезапно появились за его спиной, и улетел прочь, унося с собой ярость и невысказанные слова.

Каэрон некоторое время стоял на месте. Он не пытался анализировать происходящее — ему нужно было защитить Изабеллу, и он защитил. В этот момент он понял, что нарушил пакт о ненападении, и был благодарен Морзаку, что тот отступил. Ненужная драка и жертвы были невыгодны никому.

Из забвения демона вывел Зазел. На его руках лежала девушка из мира людей. В прошлый раз Создатели прислали женщину под сорок, а сейчас на руках была девушка лет двадцати на вид. Демону не сильно важен возраст — сколько вкус души и то, какое «веселье» выдержит пленница.

— Заноси её в дальнюю комнату, — произнёс Каэрон ровным голосом.

Зазел кивнул, хотя и так знал последовательность действий.

— Я отправлю мисс Изабелле послание, — мягко произнёс полудемон.

Он сильно восхищался дьяволицей и даже не скрывал этого. То, как она появилась в их мире и в первый же день произвела фурор, совершенно спокойно заговорив с Каэроном как с равным. Она любила удовольствие, интриги, была похотлива и капризна. Но главное — она была настоящей. Не притворялась, не пряталась за маской. Не боялась показать злость, привязанность, радость, обиду. В мире монстров, которые думали лишь о вкусной душе, она была как свежий ветер в знойную жару.

Каэрон ещё некоторое время стоял и смотрел в сторону Дворца Страданий. Он прокручивал в голове свои действия: как быстро накинул одежду, как одним движением переместился в пространстве и приложил Морзака, показав ему свои права на Изабеллу. Каэрон усмехнулся сам над собой. Права на Изабеллу? Похоже, он потерял способность мыслить здраво.

Демон легко вспомнил игривый, загадочный взгляд дьяволицы. Её хитрую улыбку, которая могла выражать радость и предупреждать об опасности. Забавно, что в Нижнем мире, который был наполнен различными существами, Каэрон был готов доверять капризному дьяволу в кожаной юбке. От этих мыслей демон рассмеялся.

Рабочий день Изабеллы начинался не с рассвета — в Нижнем мире не было рассветов. Он начинался с первого крика.

Изабелла сидела в своём кабинете на девятом этаже Дворца Страданий — самом высоком, самом тёмном, самом «чистом» в смысле боли. Стены здесь не были выложены камнем: они словно выросли сами, из спрессованных теней, и время от времени шевелились, будто прислушиваясь к стонам. На столе у неё лежали списки: имена, грехи, слабости, точки, где боль будет острее всего. Она не читала их как сухие отчёты — она смаковала, как гурман смакует редкие специи.

Потоки душ прибывали волнами. Их вводили в залы, где пространство само вытягивало из них остатки надежды, как воду из мокрой ткани. Изабелла не всегда присутствовала лично при первом сломе — ей нравилось оставлять это другим дьяволам, чтобы потом прийти, когда душа уже поверила, что хуже быть не может. И тогда она предлагала «игру»: выбор между двумя муками, обе из которых были невыносимы. Она наслаждалась тем, как люди цеплялись за иллюзию контроля, как они пытались торговаться, плакать, умолять, обещать. А потом, когда они понимали, что выбора нет, в их глазах вспыхивало отчаяние — и вот этот миг Изабелла ловила, как охотник ловит дыхание зверя перед прыжком.

Она упивалась этим отчаянием, но не как голодный — как ценитель. Ей нравился не сам крик, а его оттенок: у одних он был высоким и тонким, как звон разбитого стекла, у других — глухим, будто из-под земли. Она придумывала извращённые наказания не ради жестокости, а ради изящества: чтобы боль складывалась в узор, чтобы каждый стон был частью мелодии, которую она дирижировала. И в этом она была виртуозом — отсюда и зависть, и презрение.

Другие дьяволы не особо шли на контакт с Изабеллой. Многие недолюбливали её за то, что она сразу попала на девятый этаж, минуя годы «учёбы» на нижних уровнях. Некоторые завидовали её таланту видеть в человеке самое уязвимое место с первого взгляда. А остальные презирали за связь с высшим демоном, считая, что её положение — это не заслуга, а награда за постель. Но Изабелла была поглощена работой и не замечала косых взглядов. Сегодня она даже радовалась этому: то, что Каэрон защитил её, не побоявшись пойти против Морзака, вызывало в её теле едва скрываемую дрожь. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент: как он схватил Морзака за рог, как отбросил его, как маленькие демоны вспыхнули и закричали. Интересно, какое было у него лицо, когда он смотрел на Морзака? Что выражали его глаза — ярость, безразличие, холодную уверенность?

Из раздумий дьяволицу вывел её коллега. К ней подошёл высокий дьявол с кожей цвета остывшей лавы и глазами, в которых не было зрачков — только тусклое мерцание, будто внутри тлел уголёк. Он не улыбался, не кланялся, не пытался казаться дружелюбным — просто коротко бросил:

— Тебя ждут, — и поспешил уйти прочь, будто боялся задержаться рядом дольше необходимого.

Изабелла улыбнулась. Только одно существо на свете могло ждать её в приёмной дворца: Зазел.

Она спускалась с девятого этажа не спеша, хотя внутри всё кричало: «Беги!» Лестницы здесь были не просто ступенями — они извивались, как живые, и каждый шаг отзывался эхом, которое звучало не снизу вверх, а изнутри наружу. По пути она мельком видела, как на разных этажах терзали души: на шестом их заставляли проживать худшие моменты жизни снова и снова, пока воспоминания не становились острее ножей; на четвёртом — лишали голоса, чтобы они кричали без звука; на втором — давали ложную надежду на спасение, чтобы потом разбить её в пыль. Но Изабелла не задерживалась. Её этаж был выше, её игры — тоньше.

Дворец дышал. Он впитывал боль, как губка впитывает воду, и отдавал её обратно в виде шёпота, который слышался в паузах между криками. Тени здесь были гуще, а свет — не светом, а отсутствием тьмы.

Увидев в приёмной Зазела, дьяволица подмигнула ему — и тот просиял, словно свершилось лучшее в его жизни. В его взгляде было восхищение, лишённое похоти, уважение, лишённое подобострастия, и преданность, которая не требовала слов.

— Девушка пришла в себя. Но ещё слаба. Каэрон попросил передать, что будет ждать вас, мисс Изабелла, — произнёс Зазел, и от того, как он обращался к ней, заставляя дьяволицу приходить в детский восторг. Словно он подчёркивал в ней самое лучшее, не обращая внимания на изъяны. А они разве были?

— Она так быстро пришла в себя? Сколько прошло? — удивлённо спросила Изабелла, поправляя одежду. Пальцы её слегка дрожали — не от страха, а от предвкушения.

— Сутки. Я бы приоткрыл вам некоторые подробности, но не хочу отнимать у вас удовольствие увидеть их самостоятельно и испытать эти радостные нотки эмоций, — пожал плечами Зазел.

Изабелла не удержалась и потрепала его по волосам. Как же нежно и учтиво он с ней обращался! Полудемон по силе уступал только демону и высшему демону, и то, что он не зазнавался, а искренне восхищался Изабеллой, приводило её в восторг.

— Ты уже разжёг во мне любопытство! — с напускной обидой произнесла дьяволица. — Я же не смогу работать и спать! — воскликнула она, надувая губы, и в этом жесте было столько детской непосредственности, что даже стены Дворца на мгновение будто перестали давить.

— Она немного странная. Знаете, как будто для неё это игра. Будет либо очень весело, либо слишком скучно, — пожал плечами Зазел, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога — он чувствовал, что эта душа не такая, как другие.

— Риск — наше всё, — игриво улыбнулась Изабелла, и улыбка эта была не маской, а настоящим предвкушением.

Полудемон просиял и смутился от её улыбки, будто она подарила ему что-то драгоценное.

— Мне пора, — Зазел учтиво поклонился и растворился в мироздании, словно его никогда тут не было.

Изабелла закусила губу, начиная чувствовать нетерпение. Новая девушка — новые пытки, новые эмоции, новая страсть. Она с предвкушением вернулась к работе, к спискам, к теням, которые шептали ей на ухо.

Никто из них не знал, что привычная забавная игра с душами невинных девушек в этот раз пробудит в них чувства, чуждые Нижнему миру. Что душа, впитав их похоть, разврат, жестокость и безрассудво, подарит им искаженную суть этих чувств, поломав обитателей нижнего мира изнутри.

Глава 15

Она была обычной на вид — хрупкой, почти невесомой, будто сотканной из лунного света и тишины. Тонкие запястья, бледная кожа, на которой даже тень казалась синяком, волосы цвета пепла, рассыпавшиеся по плечам спутанными прядями. В ней не было ни надменности, ни скрытой силы, ни той внутренней брони, которую Каэрон привык видеть даже в самых слабых людях. Она просто была — и этого уже хватало, чтобы всё вокруг стало чуть менее привычным.

Девушка пришла в себя слишком быстро — гораздо быстрее, чем рассчитывал Каэрон. Он был уверен, что у него есть пара дней: время, чтобы подготовить всё как надо, чтобы Нижний мир успел проникнуть под кожу, чтобы страх успел пустить корни. Но она открыла глаза уже через сутки, и этот сбой в расчётах неприятно царапнул его уверенность.

Поднявшись с кровати, она медленно осмотрела комнату, в которой находилась. Здесь было светлее, чем в тех покоях, где обычно приходили в себя «гости» Дворца Страданий. Стены были сложены из светлого камня, который едва заметно мерцал, будто в его порах застыли осколки дня. По углам горели синие огни — не пламя, а холодное свечение, похожее на отсвет далёких звёзд. Они не давали тепла, но разгоняли тьму так, что в ней становилось видно каждый скол, каждую трещину. В этой комнате боль не пряталась в тенях — она лежала на виду, как острый предмет, о который легко порезаться.

Каэрон вздрогнул, почувствовав движение за спиной. Он сидел за столом, разбирая травы и грибы, принесённые чудищами и низшими демонами со всех уголков Нижнего мира. Ему часто несли дары: кто-то, чтобы задобрить, кто-то — чтобы попросить об услуге, а кто-то просто из страха. Пучки сухих стеблей, склизкие шляпки, порошки, от которых воздух становился гуще и тяжелее, — всё это он раскладывал по маленьким коробочкам, сортируя по свойствам: что усиливает боль, что её приглушает, что заставляет видеть то, чего нет.

Он резко обернулся — и девушка замерла. В её глазах он увидел не только испуг, но и любопытство, почти детское, жадное до деталей. Она разглядывала комнату, словно пыталась запомнить каждую мелочь, будто собиралась однажды сбежать, ориентируясь по этим отметкам. Наконец, она заметила демона. Зрачки её расширились — от испуга или от удивления, Каэрон не смог до конца уловить суть. Он поднялся с места, и в этом движении не было угрозы, но была тяжесть, которую невозможно не почувствовать.

— Зазел, у нас мелкие несостыковки, — громко, с низким басом произнёс Каэрон, и полудемон возник в комнате, призванный волей господина.

— О, она очнулась, — удивлённо произнёс Зазел. — И даже двигается.

Девушка переводила взгляд с одного на другого, но её глаза не казались осмысленными в привычном смысле: в них не было расчёта, не было попытки найти лазейку. Просто наблюдение, как у ребёнка, который впервые видит мир и ещё не знает, чего в нём стоит бояться.

— Уведи её. Пусть осваивается, — Каэрон вернулся к своему занятию, будто ничего особенного не произошло.

Зазел подошёл к девушке, взял её за плечо и повёл за собой. Она не сопротивлялась, шла спокойно, разглядывая всё вокруг: мерцающие огни, трещины в стенах, странные узоры, будто выжженные на камне. Полудемон открыл одну из комнат, и огни внутри вспыхнули, обнажая содержимое. Он толкнул девушку внутрь и захлопнул за ней дверь, запечатав её магией — тихий щелчок, похожий на вздох, и пространство вокруг двери стало густым, непроницаемым.

Девушка бросилась к двери, прижалась к ней лбом, провела пальцами по стыкам, будто надеялась найти щель. И вдруг из комнаты послышалось:

— Пить!

Не мольба, не крик, не попытка разжалобить — просто требование, произнесённое с той простотой, которая в Нижнем мире звучала почти как вызов.

— Что? — не веря своим ушам, переспросил Зазел, глядя на дверь.

— Я хочу пить. Пожалуйста, принесите воды, — повторила девушка.

В её просьбе была честность — прямая, без уловок, без попыток казаться кем-то другим. А честность от человеческих душ в Нижнем мире была редкостью, почти артефактом. Зазел сходил за водой, вернулся, открыл дверь и протянул девушке большой глиняный кувшин.

Она жадно припала к краю, глотая большими глотками. Вода струилась по её губам, сбегала по подбородку, капала на шею, потому что она торопилась сделать следующий глоток, будто боялась, что воду отберут. Зазел наблюдал за ней с удивлением и даже с лёгкой тревогой. Честный демон — да. Честный дьявол — да. Честное чудище — да. Но честный человек, который не лжёт даже ради спасения себя, — такого Зазел не встречал за всю свою многовековую жизнь.

Девушка вернула кувшин, вытерла рот тыльной стороной ладони и тихо произнесла:

— Спасибо.

Полудемон уже собирался уходить, запереть дверь снова, вернуться к привычному порядку вещей. Но она вдруг спросила:

— Зачем я здесь?

Зазел замер. Этот вопрос, заданный спокойно, без слёз и криков, ударил сильнее, чем любой вопль. Все девушки начинали плакать, умолять, торговаться, кричать, что их дома ждут, что они ничего не сделали. Но эта… она просто спросила. Полудемон повернулся к ней.

— Ты здесь, чтобы произвести наследника. Демона-полукровку. Но перед этим тебя будут всячески пытать и насиловать, — произнёс он ровным тоном, без угрозы, без удовольствия, просто как констатацию фактов, будто рассказывал расписание поездов.

— Поняла, — ответила девушка и сделала шаг от двери, словно этим движением принимала свою судьбу, не соглашаясь с ней, а просто признавая её существование.

Комната, в которую её поместили, была полна пыточных механизмов: холодные металлические конструкции, цепи с крюками, полки с предметами, назначение которых угадывалось лишь по их зловещей форме. Повсюду валялись хлысты разной длины и толщины, стеклянные сосуды с тёмной жидкостью, странные инструменты, назначение которых было сложно понять по одному виду. Но девушка не смотрела на них с ужасом. Она смотрела на них как на детали незнакомого механизма — с интересом, но без паники.

Полудемон захлопнул дверь, снова запечатал её магией и остался стоять перед ней, чувствуя, как по спине ползёт неприятное, вязкое ощущение — будто воздух стал гуще, а тишина — тяжелее. Всё было не так, как должно.

Вернувшись к Каэрону, чтобы доложить, что девушка заперта, Зазел всё ещё пребывал в этом странном состоянии. Ему казалось, что надвигается что-то большое, неизбежное, как гроза, которую чувствуешь кожей задолго до первых капель.

— Ты долго, — заметил Каэрон без раздражения, просто с любопытством. Ему стало интересно, почему полудемон так долго возился с обычной пленницей.

— Она захотела пить, — коротко пояснил Зазел.

Каэрон замер, потом медленно поднял голову, вглядываясь в лицо подчинённого, будто искал в нём намёк на шутку.

— Полудемон, бегающий за водой для смертной? — удивлённо переспросил он, растягивая слова, как будто они стали тяжелее обычного. Он всё ждал, что Зазел улыбнётся и скажет: «Шутка».

Но полудемон лишь пожал плечами, не видя в своём поступке ничего особенного.

— Я сообщу мисс Изабелле, — произнёс Зазел и растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание, похожее на след падающей звезды.

Глава 16

Когда Изабелла наконец освободилась и появилась в жилище Каэрона, прошло уже несколько дней. Тяжёлые часы на девятом этаже тянулись, как смола, и каждый из них она мысленно отсчитывала, предвкушая то, что ждало её здесь: крики, дрожь, сладость чужой боли, которая всегда отзывалась в ней приятной дрожью. Но стоило ей войти, стоило увидеть эту девушку — и весь привычный азарт рассыпался, будто его и не было.

Любовники не стали медлить, желая получить новые эмоции от чужих страданий. Каэрон одним движением снял магический запрет с двери и распахнул её. Девушка повернула голову в сторону вошедших. Она поднялась с пола, отряхнулась, будто пыль Нижнего мира была не страшнее дорожной грязи, и внимательно посмотрела на Каэрона и Изабеллу.

Дьяволица на мгновение растеряла весь настрой. Что-то в глазах девушки заставило её забыть, зачем они сюда пришли. В них не было ни мольбы, ни ужаса, ни даже той пустой пустоты, которую Изабелла так любила заполнять своими играми. В них была тишина — тяжёлая, густая, как застывшая лава. Каэрон тоже чувствовал эту странную атмосферу: воздух будто стал плотнее, а привычные инстинкты — острее, но не от возбуждения, а от неловкости, которую демоны редко позволяли себе ощущать.

— Год прошёл впустую, — выдохнув, произнесла Изабелла. Её голос прозвучал непривычно тихо, почти устало. — Столько ждать и получить это? — спросила она в пустоту и положила руку на плечо демону, словно ища опоры в чём-то знакомом и надёжном.

— В любом случае, нужно получить наследника, — раздражённым голосом произнёс Каэрон. Слова прозвучали не как оправдание, а как сухая констатация обязанности, от которой не уйти.

— Может, отдадим её Зазелу? — с игривыми нотками в голосе произнесла дьяволица, пытаясь вернуть себе ту лёгкость, с которой она обычно смотрела на такие вещи.

— Нет, я не перекладываю свои обязанности на подчинённых, — демон брезгливо посмотрел на девушку, но в этом взгляде не было настоящей злости — скорее досада, как у мастера, которому подсунули испорченный материал. — Даже если они мне не нравятся.

Изабелла наклонилась к уху своего любовника и, обдав его горячим дыханием, прошептала:

— Я компенсирую твои неприятные воспоминания.

Демон едва заметно улыбнулся — не от удовольствия, а скорее от благодарности за эту попытку вернуть всё на свои места. Он решил закончить как можно скорее.

Веселья не вышло лишь по одной причине: девушка не подходила. Она не боялась, не испытывала ужаса, не вызывала в демоне желания истязать её. Её молчание было не покорностью, а отсутствием реакции — будто она стояла по ту сторону боли, откуда крики уже не доносились. Каэрон понял, что то, что происходило с ней при жизни в мире людей, сильно на неё повлияло. И пусть выглядела она молодо, но в ней не было ни жизни, ни красок, ни эмоций — только серая, плотная тень прошлого, которая обволакивала её, как саван.

Её душа смердела болью, но не той острой, пряной, которую так ценили в Нижнем мире, а старой, выжженной, как пепел после пожара. От этого запаха демон морщился, чувствуя, как он оседает на языке горьким привкусом, который не смыть ни вином, ни кровью.

Свою часть сделки Каэрон выполнил и оплодотворил её. Это было сухо, однообразно и не вызывало ничего, кроме желания скорее забыть. Когда всё закончилось, он не задержался ни на секунду: накинул плащ, коротко кивнул Изабелле и вышел, оставив после себя только лёгкий запах озона и ощущение, что этот эпизод нужно стереть из памяти, как пятно с камня.

Изабелла осталась в комнате. Она смотрела на девушку, которая снова села на пол, скрестив ноги, и уставилась в одну точку, будто видела там что-то, недоступное остальным. Дьяволица хотела почувствовать привычное торжество, хотела ощутить, как по коже пробегает приятная дрожь от осознания власти. Но вместо этого в груди разливалась странная пустота — не разочарование, а что-то похожее на усталость от игры, которая вдруг перестала быть интересной.

Она подошла ближе, присела на корточки, чтобы заглянуть девушке в глаза.

— Чего ты хочешь? — спросила Изабелла, и в этом вопросе не было угрозы — только искреннее любопытство, редкое для её натуры.

Девушка медленно перевела на неё взгляд, будто вытаскивала себя из каких-то далёких мыслей.

— Ничего, — ответила она просто. — Я уже всё отдала.

Эти слова ударили сильнее любого крика. Изабелла выпрямилась, на мгновение потеряв привычную уверенность. «Я уже всё отдала». Не «заберите», не «помогите», не «пощадите». Просто констатация факта, от которой становилось не по себе.

Дьяволица вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к холодному камню, и глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычное ощущение власти и контроля. Но Нижний мир сегодня будто подшучивал над ней, подсовывая ей то, что не поддавалось её правилам.

Каэрон ждал её в соседней комнате. Он стоял у окна, глядя на бесконечные огни Дворца, которые мерцали, как холодные звёзды.

— Ты долго, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Она странная, — тихо сказала Изабелла, подходя к нему и обнимая сзади, прижимаясь щекой к его спине. Ей вдруг захотелось не игры, не острых ощущений, а просто тепла, которое было настоящим, а не выжженным из чужой боли.

Они стояли так несколько мгновений, слушая, как тишина Дворца шепчет свои тайны. И в этой тишине впервые за долгое время не было ни вызова, ни угрозы, ни предвкушения боли. Только странное, неуютное чувство, что привычный порядок вещей дал трещину — и никто не знал, куда потечёт эта трещина.

Девушка родила в срок — без криков, почти без стонов. Лишь редкие судороги пробегали по её телу, а в глазах всё то же спокойствие, будто она просто завершала давно начатое дело. Зазел сразу же забрал появившегося на свет полукровку. Младенца едва можно было назвать ребёнком: черты лица были смазаны, кожа отливала пепельным, а пальцы заканчивались тонкими, ещё не окрепшими коготками.

Полукровки всегда рождались слабыми — их нужно было выхаживать первые два месяца, оберегая от сквозняков Нижнего мира, от теней, которые могли проникнуть в лёгкие и задушить раньше времени. Они росли слишком быстро, но их сила была весьма незначительной. Кровь высшего демона и человека перемешивалась в странном, неловком союзе, и этот союз выплевывал настоящего урода по меркам любого из миров: существо, которое не принадлежало ни одной стороне. Полукровка рос месяц за год. Через год он становился на вид двенадцатилетним человеком, а его сила равнялась силе новорождённого демона. Такие жалкие способности не производили колебаний в мироздании, их нельзя было отследить или почувствовать, но они были достаточными, чтобы человек из мира людей испытывал трудности в бою.

Создатели получили известия, что полукровка Каэрона выжил. А вот у Морзака новорождённый погиб. Он поторопился и вкусил душу девушки слишком рано, пока та ещё рожала. Морзак был нетерпеливым животным, когда дело касалось человеческих душ: он рвался к ним, как голодный зверь к свежей крови, не в силах сдержать дрожь предвкушения. Ему казалось, что стоит только прикоснуться к душе, и он наконец-то почувствует насыщение. Но он не знал насыщения. Каждый глоток лишь разжигал жажду, заставляя его жадно тянуться к следующему. Он словно пытался утолить голод, который был не в желудке, а в самой его сути, и потому всегда оставался голодным.

Каэрон посмотрел на измождённую девушку, которая только что родила полукровку и лежала на простынях, вся в поту. Её волосы прилипли к вискам, дыхание было тихим, прерывистым, но в нём ещё теплилась жизнь. Их глаза встретились, и он не увидел в них мольбы — он скорее почувствовал её просьбу. Не словами, не взглядом, а той самой тишиной, которая бывает перед последним вздохом, когда все крики уже сказаны.

Его человеческая рука приобрела чёрный цвет и когтистые очертания, словно сама тьма обволокла её, придав форму, способную проникать в самую суть. Он опустил её в тело девушки. Обычно он извлекал душу медленно, растягивая момент, наслаждаясь тем, как боль и страх становятся слаще с каждым мгновением. Но не сейчас. Он вырвал душу быстро, поймав себя на мысли, что надеется: это принесло девушке меньше страданий.

Душа в его руках болталась, словно живой, но хрупкий шар, переливаясь тусклыми оттенками серого и багрового. В ней не было ярких вспышек, не было силы — только тяжесть прожитых лет, пропитанная болью. Вторая рука Каэрона тоже превратилась в когтистую чёрную сущность. Он разделил шар пополам, а затем снова соединил и отщипнул небольшой кусок. Изабелла, стоявшая рядом, улыбнулась — не радостно, а как будто принимая неизбежное. Демон не хотел, чтобы ей досталось слишком много боли этой души. Изначально он хотел поглотить её сам, чтобы Изабелле не пришлось чувствовать столько затхлой горечи на вкус. Но дьяволица настояла, что разделит с Каэроном любую боль.

Она послушно открыла рот, и демон аккуратно положил в него кусочек души. Только высшие демоны могли касаться самой души в чистом её обличии — остальные сгорали от одного прикосновения. Когда душа коснулась её нёба, Изабелла едва заметно поморщилась, будто попробовала что-то прогорклое, давно забытое. Каэрон тоже скривился: душа была невкусной, как пепел, смешанный с дождём. В ней не было ни сладости страха, ни пряности отчаяния — только старая, въевшаяся боль, которая не хотела уходить.

Оставшийся кусок Каэрон поглотил сам. И перед его внутренним взором пронеслись обрывки чужой жизни: от девушки отказались родители, и вся её жизнь прошла в приёмных семьях, где над ней издевались, домогались, насиловали. Перед тем как оказаться в Нижнем мире, она почти год провела в плену у приёмного отца. Ей удалось сбежать, найти работу, начать заново. Портал в Нижний мир появился перед другой девушкой, но боль и страдания так громко откликнулись мирозданию, что оно само поглотило именно её.

Зазел вошёл в комнату, держа спину ровно, будто тяжесть младенца была не физической, а моральной.

— Всё готово. Полукровка выглядит здоровым, — произнёс он спокойно, без восторга, но с облегчением.

— Хорошо. Запри часть коридора, чтобы он не мог покидать тех комнат, — коротко ответил Каэрон.

Зазел склонился перед уходящим господином, и в этом поклоне не было подобострастия — только понимание тяжести того, что им всем приходилось нести.

Полукровку растил Зазел. Точнее, он просто следил, чтобы тот не умер. Ему выделили комнаты в самой глубине пещеры, самые дальние от Каэрона, где тени были гуще, а звуки тише. Там полукровка рос, учился дышать, учился не бояться темноты, которая была его домом. А через год его забирали Создатели.

Изабелла стояла на кухне и заваривала нечто отдалённо напоминающее чай, но с приторным вкусом серы. Пар поднимался вверх, извиваясь, как маленькие змеи, и растворялся в воздухе.

— Выжил? — поинтересовалась она у вошедшего Каэрона.

— Да. Зазел сказал, что всё стабильно, — ответил демон, опуская плечи, будто только сейчас позволил себе немного расслабиться.

Они замолчали. Осадок от души девушки остался где-то внутри, как горькое послевкусие, которое не смывалось ни временем, ни привычными играми. Хотелось просто слушать тишину, но тишина в этот раз делала боль её души острее, будто каждое мгновение молчания вытягивало из них ещё немного этой горечи.

Глава 17

Жизнь в Нижнем мире шла своим чередом — так, по крайней мере, казалось, если смотреть на него с высоты чёрных шпилей Дворца Страданий. Внешне ничего не изменилось. Души поступали волнами, и их распределяли по этажам, как груз, который нужно разложить по складам. Монстры сражались между собой за территорию, за пищу, за воду, за право рычать громче остальных. В тёмных переулках шипели чудища, в залах кричали души, а в кабинетах дьяволы ставили подписи на пергаментах, скрепляя новые сделки с тьмой. Всё было привычно, выверено, как часы, которые тикают, даже если никто не слушает.

Морзак был огорчён, что не выполнил условия игры с Создателями. Он боялся, что больше они с ним не будут сотрудничать — и это был не первый его промах. Но внешне он держался спокойно: расправлял бордовые крылья, говорил низким, уверенным голосом, раздавал приказы, будто ничего не случилось. Только в его глазах, когда он думал, что никто не смотрит, мелькала тень тревоги — как отблеск далёкого пожара, который пока не видно, но уже чувствуется запах гари.

Однако если заглянуть в жилище Каэрона, можно было прийти либо в ужас, либо в странный восторг — в зависимости от того, насколько демон умел ценить хаос. По всему жилищу носился ребёнок, которому по меркам Нижнего мира было пять месяцев, а по человеческим — пять лет. Но выглядел он как обычный мальчишка: худенький, с копной тёмных волос, в которых, если присмотреться, мелькали рыжие искры — отголосок крови Каэрона. Его глаза были живыми, слишком живыми для этого мира: в них плескалась радость, любопытство и какая-то неукротимая энергия, будто он проглотил солнце и теперь светился изнутри.

Он не ходил — он летал. Он не смотрел — он изучал. Каждый угол, каждую тень, каждый мерцающий огонёк он встречал как новое чудо. Он смеялся звонко, без страха, будто не знал, что в Нижнем мире смех — это роскошь, которую редко себе позволяют. И в этом была его главная странность: он не боялся тьмы, он играл с ней, как с любимой игрушкой.

Каэрон в очередной раз вскочил со стула, уронив на пол стопку пергаментов, и его голос раскатился по коридорам, как удар грома:

— ЗАЗЕЛ!

Полудемон неохотно появился рядом с господином в коридоре. Он выглядел так, будто его выдернули из чего-то важного, но, увидев выражение лица Каэрона, сразу понял: снова проблемы. Они наблюдали, как к ним на всех парах несётся ребёнок. Он собрал в себе черты Каэрона — острый подбородок, линию скул, упрямый взгляд, — а вот характер… Характер был его собственный, ни на что не похожий.

Остальные полукровки обычно смирно жили в отведённых для них местах. Каэрон даже не видел их — их забирали Создатели через год, и для него они были просто строчкой в отчёте. А сейчас это несносное дитя с топотом носилось по коридорам и комнатам, опрокидывало сосуды с травами, дёргало за хвосты редких тварей, которых Каэрон держал для экспериментов, и смеялось, когда что-то разбивалось.

— За этот день он выбрался уже трижды! — сквозь зубы процедил Каэрон, сжимая кулаки так, что когти прорезали кожу ладоней.

— Я сменил блокирующую магию и наложил её на все двери. Как он это делает? — в своё оправдание произнёс Зазел, хотя в его голосе не было уверенности. Он и сам не понимал, как этот мальчишка проходит сквозь барьеры, которые не пропускали даже призраков.

Ребёнок наконец добрался до своей цели и застыл около двух высоченных, странных для него существ. На его лице отразился напряжённый мыслительный процесс: он щурился, наклонял голову, будто пытался разгадать великую тайну. А затем его лицо снова озарилось улыбкой, он ткнул пальцем в Каэрона и воскликнул:

— Бу!

И, рассмеявшись, убежал обратно по коридору, оставляя за собой вихрь из поднятой пыли и звенящего смеха. Каэрон и Зазел вздрогнули от его возгласа и явно расслабились, когда малыш умчался в обратном направлении.

— Оно говорит? — неуверенно предположил Каэрон, будто боялся поверить в то, что услышал.

— Не знаю, я их так близко никогда не видел, — пожал плечами Зазел. Обычно он кидал еду где-то в комнате, не приближаясь к полукровкам. Он за ними не наблюдал, лишь присматривал, чтобы те не умирали без видимых на то причин. Но этот образец смог проходить через барьеры Зазела. Каэрон лично выставил свои магические защитные барьеры по периметру, но, услышав звонкий детский смех на своей кухне, был сильно разочарован.

На пороге появилась Изабелла. Застав Каэрона расстроенным, она удивилась. В её голосе не было привычной игривости или загадки — только искреннее беспокойство:

— Выглядишь неважно.

— Устал. Эти два дня были сущим кошмаром, — признался Каэрон и уронил голову на ладони, будто тяжесть мира наконец-то нашла его.

Дьяволица собиралась подойти к столу, но услышала странный нарастающий по громкости звук. Она выглянула в коридор и увидела несущегося к ней ребёнка.

— Какого?.. — Изабелла не нашла никаких слов. Она попятилась в комнату, словно перед ней была невиданная опасность — не демон, не чудовище, а нечто куда более пугающее: живое, радостное, непредсказуемое.

Ребёнок подбежал к ней и принялся изучать новое для себя существо. Он смотрел на её крылья, на когти, на глаза, в которых плясали искры, и в его взгляде не было страха — только восторг первооткрывателя.

— Ну только не сюда, Изабелла! — взмолился Каэрон, вставая со стула, будто надеялся заслонить собой всё, что могло быть сломано или опрокинуто.

Малыш начал издавать непонятные, неразборчивые звуки, пытаясь сформулировать слово. Он морщил лоб, шевелил губами, будто пробовал язык на вкус, и становился всё настойчивее.

— ОНО ГОВОРИТ! — оглушительно прокричала Изабелла, и её крылья забились от волнения, как у птицы, которая не знает, взлететь ей или спрятаться.

Ребёнок начал лишь громче и настойчивее произносить слово, пока наконец не вытолкнул его из груди, как драгоценность:

— Белла!

Существа Нижнего мира застыли в ужасе — не от угрозы, а от того, как легко и просто это имя слетело с детских губ, будто оно всегда там было.

— Мисс Изабелла, — поправил ребёнка появившийся в дверях Зазел. Его голос прозвучал строго, почти обиженно: ему было неприятно, что полукровка посмел так свободно обратиться к его объекту восхищения.

Малыш внимательно посмотрел на полудемона, ища в его глазах ответ, считывая его мимику. Зазел был серьёзен, и мальчишка не хотел спорить с этим существом — он видел в нём авторитет, кого-то, кто знает, как правильно. Он повернулся к дьяволице, и та вздрогнула, будто её коснулось что-то тёплое в этом ледяном мире.

— Мисс Белла, — спокойно произнёс мальчуган, и его глаза заблестели от радости, что у него получилось.

Дни пролетали в суматохе и постоянном споре с быстро растущим ребёнком. Несмотря на весёлость и бесконечный смех, Полукровка стремительно осваивал речь — и покорил Изабеллу своим искренним детским восхищением.

— Тётя Белла! — кричал он и бежал к ней со всех ног, будто она была единственным светлым пятном в этом сером, мерцающем от синих огней мире.

Изабелла подхватывала малыша и подбрасывала его в воздух. Он хохотал так звонко, что даже тени в углах будто отступали, не выдерживая этой чистой, ничем не замутнённой радости. Каэрон смотрел на это скептически, хмурил брови и снова утыкался в пергамент, делая вид, что не замечает, как его собственный дом постепенно теряет привычную торжественную мрачность.

— Полукровка быстро растёт, — произнесла Изабелла, возвращая ребёнка на пол. Тот тут же присел на корточки, чтобы рассмотреть узор на плитке, будто в переплетении трещин скрывалась великая тайна.

— От него много шума и мало толку, — заключил демон и уткнулся в пергамент так плотно, словно надеялся спрятаться за ним от этого неугомонного вихря.

— Интересно, ты был таким же в детстве? У вас схожие черты лица, — задумалась дьяволица, скользнув взглядом от упрямого изгиба губ Каэрона к точно такому же у мальчишки.

— Мы с господином похожи? — удивлённо спросил мальчуган, резко подняв голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде восторга — будто ему только что подарили самый желанный подарок.

— Изабелла, прекрати, — раздражённо произнёс демон. Меньше всего ему хотелось играть роль папы в этом спектакле, обречённом на крах.

— Не смей говорить в таком тоне! — рассвирепела Изабелла, и в её глазах блеснул опасный огонь, от которого даже стены будто стали холоднее.

— Тётя Белла, не ссорьтесь с господином! — взмолился мальчуган, чувствуя, как атмосфера в комнате тяжелеет, словно воздух наливался свинцом. Он переводил взгляд с одного на другого, будто надеялся силой своей веры удержать их от ссоры.

— Мы не ссоримся, Полукровка, — дьяволица потрепала мальчишку по волосам, и её голос сразу стал мягче, будто она сбрасывала броню, едва касаясь его.

Никто не решился давать ему имя — и его так и звали: Полукровка. Мальчуган рос очень любопытным, очень добрым, искренним и жизнерадостным. Он словно бросал вызов Нижнему миру своими чувствами, которые не скрывал, не прятал в тёмные углы, не пытался превратить в оружие. Он восхищался Изабеллой — её красотой, её манерами, её улыбкой, которая редко появлялась, но всегда казалась ему чудом. Перед Каэроном мальчуган терял дар речи. Он видел, как другие существа кланялись ему, наблюдал, как величественно демон ходит по коридорам, как он держит себя с Зазелем — не высокомерно, но с достоинством, будто сам воздух обязан был расступаться перед ним.

— Тётя Белла, ты любишь господина? — внезапно спросил Полукровка. В лоб, без намёков и интриг, как и полагается ребёнку, для которого мир устроен просто: если кто-то заботится — значит, любит.

Изабелла замешкалась, а Каэрон с хитрым любопытством повернулся к ней. Он скрестил пальцы, откинулся на спинку стула и выжидающе смотрел, как будет выкручиваться дьяволица. Его поза была нарочито расслабленной, но в ней чувствовалась насмешливая готовность насладиться её замешательством.

Изабелла хотела провалиться сквозь землю. Она не знала, кто её смущает больше: Каэрон, который с хитрой ухмылкой ждал ответа, или Полукровка с искренним интересом в глазах, в которых не было ни капли коварства — только желание понять. Молчание затянулось, и в нём стало слышно даже, как где-то в глубине коридора капает вода, ударяясь о камень с тихим, почти издевательским звуком.

— Ответь ребёнку, — с сарказмом потребовал Каэрон. Он впервые видел Изабеллу пойманной в ловушку её собственных чувств, и это зрелище доставляло ему странное, почти детское удовольствие.

— Да, тётя Белла, скажи! — требовал мальчуган. — Ведь господин тебя очень любит!

Каэрон соскочил с места, а стул упал на пол с громким, оглушительным звуком, будто сам дом вздрогнул от этих слов.

— Что ты несёшь? — со злостью спросил демон, будто эти слова были не вопросом, а пощёчиной.

Мальчуган повернулся к господину, и на его лице было выражение непонимания — такое чистое и растерянное, что оно пробивало даже броню демона.

— Но ведь вы всегда оставляете для тёти Беллы самый вкусный сорт чая. А когда она приходит, даже если вы заняты, вы всегда уделяете ей внимание, — Полукровка говорил это очень растерянным тоном. Для него всё было очевидно: поступки говорили громче любых отрицаний.

В комнате повисла тишина, плотная и тяжёлая, как густой туман. Каэрон застыл, будто окаменев, его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то, что ускользало сквозь них. Изабелла стояла, опустив взгляд, будто боялась, что в её глазах он увидит слишком много. Атмосфера была такой напряжённой, что казалось, достаточно одной искры — и всё вспыхнет. Два существа Нижнего мира застыли, не смея посмотреть друг другу в глаза: они боялись, что если встретятся взглядами, то уже не смогут притворяться, будто ничего не происходит.

— На северной границе опять какой-то идиот попал в полосу разделения, и его засосало, — будничным тоном объявил Зазел, заходя в комнату.

Картина, представшая перед его глазами, заставила его пожалеть, что он вообще решил по своей воле сообщить эту новость именно сейчас. В комнате витало напряжение и неловкость, тяжёлые, как мокрые плащи. А между демоном и дьяволицей стоял мальчуган с выражением искреннего удивления, будто не понимал, почему взрослые делают из такой простой вещи такую большую тайну.

— Господин и тётя Белла любят друг друга, но почему-то не знают об этом, — с обидой в голосе произнёс Полукровка. Такие очевидные вещи казались ему обычными, и то, что взрослые их не видят, ранило его сильнее, чем любая грубость.

— Я всё больше начинаю думать, что этот всё же от Морзака, — устало произнёс Зазел.

Внезапно Изабелла засмеялась. Слова полудемона её повеселили: да, проще было бы поверить, что этот бестактный, непослушный мальчуган появился на свет от Морзака, чем признать, что кто-то смог так просто и ясно увидеть то, что они столько лет прятали даже от самих себя. Каэрон тоже расслабился, будто смех Изабеллы смыл с него часть напряжения. Он поставил на место стул и сел заниматься делами, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Полукровка обратил всё своё внимание на полудемона, требуя рассказать про полосу разделения: что это такое, почему людей туда засасывает и можно ли оттуда выбраться. Уставший Зазел второй раз пожалел, что пришёл с этой новостью, однако терпеливо рассказывал мальчугану то, что тот хотел, уводя его с собой по коридору. Их голоса постепенно затихали, растворяясь в гулком пространстве дворца.

Оставшись наедине с Каэроном, Изабелла прислушалась к себе. Действительно ли она любила демона? Это слово звучало в её голове непривычно мягко, почти чуждо, будто она примеряла чужую одежду. Подойдя к своему любовнику, она положила ему руки на плечи. Каэрон слегка вздрогнул, но отложил бумаги, будто этим жестом признавал: сейчас важнее то, что происходит здесь.

— Спасибо, что оставляешь мне чай, — тихо произнесла Изабелла. — И что всегда находишь на меня время.

Она поцеловала демона в макушку и быстро вышла из комнаты, будто боялась передумать. Каэрон сидел неподвижно некоторое время, осознавая, что он теряет контроль в собственном мире — не в смысле власти, а в смысле того, что привычные опоры вдруг стали зыбкими, а старые правила больше не работали.

На следующий день он привязал Полукровку верёвкой к одной из колонн.

— Раз магия тебя не сдерживает, попробуем методы попроще, — приговаривал он, обматывая мальчугана верёвкой. Тот не сопротивлялся, только смотрел на демона большими глазами, будто пытался понять, зачем нужно ограничивать того, кто просто хочет быть рядом.

Вернувшись к себе, Каэрон с удовлетворением обнаружил, как тишина наполнила его дом, и занялся своими делами. Шли дни. Изабелла не заходила. Зазел заглядывал только утром, коротко докладывал и исчезал. Тишина стала давить на демона. Последний год он прожил в бесконечном шуме смеха, вопросов и требований подарить деревянную фигурку, так напоминающую Изабеллу. А сейчас его оглушала тишина — такая густая, что в ней можно было утонуть. Он ловил себя на том, что прислушивается, ожидая услышать знакомый топот и звонкий голос, который выкрикивает: «Тётя Белла!» — и тут же отгонял эту мысль, будто она была предательством его собственной природы.

Глава 18

Каэрон уже начал привыкать к тишине. Она больше не давила, не звенела в ушах, не заставляла его прислушиваться в ожидании топота маленьких ног. Зазел навещал мальчишку каждый день, чтобы покормить и проверить состояние. Всё шло по отлаженному порядку, как и должно быть в Нижнем мире: чётко, предсказуемо, без лишних эмоций. Демон уже почти не вспоминал про назойливого ребёнка. Изабелла заглядывала к своему любовнику, не упоминала мальчишку. Приходила, развлекалась с Каэроном и исчезала ещё до того, как тот успевал хоть что-то у неё спросить. Перед уходом Изабелла всегда прислушивалась, но в длинных коридорах была нерушимая тишина.

Она даже предположила, что Каэрон убил мальчишку, но тут же отмела это предположение: его нужно было отдать Создателям. В тот вечер, когда эта мысль поселилась в голове дьяволицы, покой покинул её навсегда. Полукровка был искренним и тёплым — он словно носил в себе крошечный, упрямый огонёк, который не гас даже в самой густой тьме. Она не представляла для него такой участи: смерть в двенадцать лет от рук «героя». Когда она осознала, что надо держаться от мальчишки подальше, Изабелла с ужасом обнаружила, что его судьба ей не безразлична. Но она не смела проронить хоть слово или неосторожным взглядом дать понять Каэрону, что ей сложно. Что внутри неё появилась привязанность к этому вечно смеющемуся комочку радости. Она отлично играла свою роль развратной дьяволицы, и Каэрон не замечал подвоха. Зазел, будучи более внимательным к тонкостям, понял, что Изабелла тоскует. Но не смел лезть в дела своего господина или вмешиваться в ход событий.

В один из дней тишина была нарушена громогласным тоном Морзака. Каэрон чуть не выронил кружку, из которой собирался пить.

— О, дружище! — воскликнул Морзак, хлопая демона по плечу так, что по кухне прокатилась волна дрожи, а чашки звякнули друг о друга.

— Ты как всегда без приглашения, — Каэрон с ловкостью удерживал чашку, чтобы чай не расплескался, но в его голосе не было настоящей злости — скорее привычное раздражение, которое он испытывал всякий раз, когда Морзак врывался в его пространство.

— Ну, где этот мальчишка? — поинтересовался Морзак, потирая ладони так, будто собирался не на смотрины, а на пир.

Каэрон и забыл, что его «друг» приходит через семь или восемь лет, чтобы посмотреть на полукровку. Когда выживал и его собственный, он сравнивал, но чаще просто приходил смотреть — будто ему нравилось видеть, как в этом мире появляется что-то новое, пусть и уродливое по меркам Нижнего мира.

— В конце по коридору, — Каэрон махнул головой в нужном направлении.

— Ну ты уж гостя проводи! — Морзак ещё раз хлопнул друга по плечу, и по кухне разлетелся его громогласный смех, такой густой и тяжёлый, что он, казалось, оседал на стенах, как сажа.

Каэрон поморщился, но повёл Морзака к мальчишке.

Отворив дверь в комнату, где пленник должен был быть привязан, демон сначала не нашёл слов. Мальчишка свободно разгуливал по комнате, измеряя её шагами, будто пытался понять, сколько его шагов понадобится, чтобы дойти до края мира. Когда дверь отворилась, он замер, и на лице его был неподдельный испуг — не перед наказанием, а перед тем, что снова расстроит господина.

Морзак хотел что-то сказать, но Каэрон ворвался в комнату, перебивая его:

— Ты почему не привязан? Зазел освободил тебя?!

— Нет, господин. Я сам освободился, — виновато признался мальчишка, опустив глаза, но не прячась.

— Сам? Как давно ты уже не привязан? — с недоверием спросил Каэрон.

— С того дня, как вы меня привязали, — неуверенно проговорил мальчишка, будто боялся, что за эти слова его накажут сильнее, чем за само освобождение.

Каэрон цокнул языком — это были все эмоции, на которые он был способен от изумления. Он не злился, не кричал, не метался по комнате — он просто цокнул, и в этом звуке было больше растерянности, чем гнева.

— И ты не покидал комнаты? — с подозрением спросил демон.

— Нет, — честно и просто ответил мальчуган.

— Почему? — удивлённо спросил Каэрон прежде, чем смог проконтролировать себя. Вопрос вырвался сам, будто его задавало не его сознание, а что-то внутри, что давно молчало.

Полукровка отвернулся к стене, начал тереть глаза и всхлипывать. Каэрон не помнил ни одного дня, когда бы мальчишка плакал. И сейчас это выглядело особенно жестоко — не потому что слёзы были слабыми, а потому что они были настоящими, без притворства, без попытки разжалобить.

— А что происходит? — не выдержал Морзак и подал голос, будто не мог вынести этой тишины, наполненной чужим горем.

— Я очень расстроил господина. Я не хочу его расстраивать, и поэтому не покидаю комнату, — сквозь плач сказал мальчишка, и каждое слово звучало как признание вины, которую он сам на себя возложил.

— Ты расстроил Каэрона? — неуверенно спросил демон, будто сам не верил в то, что говорит. — Чушь! — тут же ответил он на свой вопрос, и в этом отрицании было столько силы, что мальчишка замер, прислушиваясь.

Мальчишка перестал плакать и повернулся к демонам. В его взгляде была надежда, такая чистая и хрупкая, что она могла разбиться от любого резкого слова.

— Каэрон не умеет расстраиваться, — объяснил Морзак, подходя к Полукровке и потрепав его за щёку. Жест был грубоватым, но не жестоким — скорее таким, каким старший товарищ подбадривает младшего.

Мальчишка заулыбался. И хоть Морзак часто нёс откровенную чушь, делал это настолько уверенно, что мог убедить любого. А ребёнка — тем более.

— А вы кто? — с блестящими от восторга глазами Полукровка осматривал неведомое существо, будто перед ним стоял не демон, а ожившая сказка.

— Я самый сильный высший демон! — не скромничал Морзак, расправляя плечи так, что даже воздух вокруг него стал гуще.

И тут произошло странное: Морзак и Полукровка оказались на одной волне. При всём своём низком интеллекте, при всей своей склонности к простым удовольствиям и грубой силе, Морзак понимал мальчишку лучше, чем кто-либо другой в этом дворце. Он не пытался объяснить ему сложные вещи, не пытался заставить его соответствовать каким-то ожиданиям. Он просто протягивал ему руку и говорил: «Давай поиграем».

Не обращая внимания на испепеляющий взгляд Каэрона, Морзак вывел мальчишку за пределы помещений и показал ему Нижний мир.

Восторг Полукровки был таким ярким, что казался почти опасным — как пламя, которое горит слишком чисто для этого места. Он кружился на месте, раскинув руки, будто хотел обнять весь мир, и смеялся так громко, что даже старые стены, привыкшие к стонам, вздрагивали от этого звука. Он тыкал пальцем в летающих тварей, в мерцающие огни, в странных существ, которые кланялись Морзаку, и каждый раз спрашивал: «А это кто? А это что?» — и не ждал от них сложных ответов, а просто хотел знать, как устроен этот мир, который его принял.

Они начали играть, изображая из себя великих, несокрушимых демонов. Морзак рычал, размахивал руками, делал вид, что испепеляет врагов одним взглядом, а мальчишка повторял за ним, стараясь говорить басом и выглядеть грозно, но каждый раз срывался на смех. Они бегали по коридорам, сталкивались с низшими демонами, которые в ужасе разбегались, и хохотали, будто это была самая важная битва в их жизни.

Каэрон скептически смотрел на это представление, скрестив руки на груди и стараясь выглядеть так, будто всё происходящее его нисколько не трогает. Но внутри него, вопреки всему, наступил покой — такой тихий и неожиданный, что он даже не сразу его заметил. Это был не тот покой, который приходит с тишиной, а тот, который рождается из шума, из смеха, из движения, из жизни, которая не спрашивает разрешения, а просто существует. Покой, которого не было, пока его окружала полная тишина.

Глава 19

Подлетая к жилищу Каэрона, Изабелла услышала детский смех — и её сердце забилось чаще, будто пробуждаясь от долгого оцепенения. Морзак и Полукровка во что‑то играли, и дьяволица невольно улыбнулась, наблюдая за ними. Опустившись на землю, она внимательно посмотрела на Каэрона, но так и не смогла разгадать его чувства. Демон стоял вальяжно, расслабленно, плечом опираясь на открытую дверь. В его глазах не было радости или торжества — только спокойствие и равнодушие, как показалось Изабелле.

— Тётя Белла! — воскликнул мальчишка и подбежал к дьяволице, будто она была единственным якорем в этом зыбком мире.

Морзак расхохотался, его смех прокатился по двору, как раскат грома.

— У вас тут настоящий семейный круг! — с хохотом произнёс он и бросился «нападать» на мальчугана.

Тот быстро обнял Изабеллу, выкрутился из её цепких рук и побежал прочь от Морзака со звонким смехом, который звенел, как осколки стекла, слишком чистые для этого места.

Изабелла снова посмотрела на Каэрона — но в дверях уже никого не было. Она расстроилась, не до конца понимая, что всех их ждёт, и в груди у неё поселилось странное, колючее чувство, будто она упускает что‑то важное.

— Тётя Белла, а ты знала, что тут растут дикие красные цветы? — мальчуган схватил Изабеллу за руку, привлекая внимание, и потянул её в сторону узкой щели между скалами, где сквозь камень пробивались тонкие стебли с алыми бутонами.

— Да, я видела их несколько раз. Чудно, что в нашем мире есть место даже для цветов, — улыбнулась Изабелла и не стала отдёргивать руку. Ей вдруг стало важно, чтобы он её держал.

— Да, у вас тут всё поменялось. Ему уже семь? — уточнил Морзак, потирая подбородок, будто пытался прикинуть, сколько ещё времени осталось до неизбежного.

— Да, — спокойно ответила Изабелла, всё ещё блуждая мыслями где‑то между Каэроном и этим ребёнком, который упрямо не хотел становиться частью привычной схемы.

— Осталось пять месяцев, значит, — посчитал демон, щёлкнув пальцами, словно отсчитывал дни до казни.

— Пять месяцев? — спросил мальчуган, переводя свой внимательный взгляд на Морзака. В его глазах читалось любопытство, но уже без прежней беззаботности — он чувствовал, что речь идёт о чём‑то важном.

— Да, через пять месяцев ты отправишься в мир людей для сражения, — пояснил демон.

Глаза мальчишки стали задумчивыми. Он пытался представить себя через пять месяцев большим и сильным, принимающим бой. Но в детской голове сражение представлялось иначе, чем было на самом деле: не как кровавая мясорубка, где выживают лишь те, кто перестал быть человеком, а как великая битва, где он обязательно станет героем.

— Это испытание? — предположил Полукровка.

— Нет, это будет битва, в которой…

Морзак не успел договорить. Изабелла наконец вышла из оцепенения и резко оборвала его:

— Заткнись, — грубо отрезала дьяволица, и слова остались у Морзака на губах. Он даже не сразу закрыл рот — настолько был удивлён её грубостью.

— Ну, если так нужно, — неуверенно согласился мальчуган, сжимая руку дьяволицы. Он чувствовал что‑то, понимал, ощущал, видел тени в чужих взглядах, но не мог сложить картинку целиком.

— Тебе пора, — Изабелла кинула на Морзака взгляд, полный угрозы, и тот, к её удивлению, не стал спорить, лишь пожал плечами, будто сбрасывая с себя ответственность.

— Пусть Каэрон приведёт тебя ко мне. Я тебе покажу настоящее веселье, — обратился демон к Полукровке. Затем расправил свои крылья и, сотрясая воздух, улетел прочь, оставив после себя лишь вихрь пыли и ощущение, что он унёс с собой часть этого хрупкого веселья.

Изабелла отвела Полукровку в его комнату, посидела с ним, пока он не уснул, уткнувшись лицом в подушку, и отправилась на кухню. Заваривая чай, она улыбнулась, вспоминая слова мальчишки о том, что Каэрон всегда оставляет для неё самый вкусный сорт. Нижний мир не смог сломать и испортить этого мальчугана: он не озлобился, не стал грубым, не научился прятать глаза, не научился лгать, не научился ненавидеть. Он оставался открытым, как незаживающая рана, которая не хочет закрываться, потому что боится перестать чувствовать.

Нижний мир было принято считать плохим по меркам Создателей. А Творцы считались чуть ли не безгрешными: якобы обитатели Нижнего мира всё портили, а Создатели и Творцы следили за порядком. Но так ли это? Изабелла смотрела на пар, поднимающийся над чашкой, и думала, что, возможно, зло — это не место, а привычка не замечать, как твои решения ломают чужие жизни.

Изабелла вошла к Каэрону. Тот сидел за столом и смотрел в стену, будто пытался разглядеть в каменной кладке ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Значит, он всё же думает о том, что происходит. Дьяволица села на стол и закинула ногу на ногу, пытаясь вернуть себе привычную небрежность. Каэрон вздохнул и положил свою руку ей на колено. В такие моменты их связь ощущалась острее — не как страсть, а как молчаливое признание, что они понимают друг друга лучше, чем кого‑либо ещё.

— Осталось пять месяцев, — начала Изабелла. Она решилась на этот разговор, хотя боялась услышать то, что уже знала.

Каэрон не смотрел на неё. Он убрал руку с колена, давая понять, что сейчас между ними не будет ни флирта, ни утешения — только факты.

— Через пять месяцев он отправится в мир людей. Всё идёт своим чередом, — пояснил Каэрон. В его глазах была пугающая пустота и спокойствие, будто он уже похоронил этого ребёнка в своих мыслях.

— Ты позволишь этому случиться с ним? — не веря в собственные слова, спросила Изабелла. Её взгляд из мягкого и ищущего стал осуждающим, тяжёлым, как свинец. В нём читалось разочарование, которое она не могла скрыть.

— Не суди меня, Изабелла. Я не грешная душа, — отрезал Каэрон, и в его голосе не было обиды — только усталость от того, что ему снова приходится объяснять очевидное.

— Я не верю, что ты просто отпустишь его, — упорствовала дьяволица.

— Именно так я и сделаю, — Каэрон посмотрел ей прямо в глаза, и его решимость была очевидна. Он не собирался колебаться, не собирался искать лазейки, не собирался притворяться, что у него есть выбор.

— Ты не можешь так поступить, — едва слышно произнесла Изабелла. — Он погибнет, — одними губами прошептала она, будто, если сказать это тихо, слова потеряют силу.

— Он полукровка. Слабак, не нужный в этом мире. У него не будет места, цели или причины. Если он выйдет за пределы моей власти, то умрёт в эту же секунду, — раздражённо ответил Каэрон, будто пытался защититься от её эмоций, которые давили на него сильнее, чем любые угрозы.

— Ты не можешь быть таким, — отрицала Изабелла, будто отказывалась верить в то, что видит перед собой.

— Плохим? — с горькой усмешкой произнёс Каэрон, будто сам удивлялся тому, как легко это слово приклеивается к нему.

Изабелла молчала. В её замешательстве смешались страх, горечь и осознание, что она не может повлиять на Каэрона и его решение. Она вдруг почувствовала себя маленькой и беспомощной, как ребёнок, который кричит в пустой комнате и не получает ответа.

— Я не плохой и не хороший. Есть условия, которые соблюдались множество столетий. И я не нарушу слово, которое дал, — Каэрон не оправдывался. Он лишь объяснял свою позицию, как судья, который зачитывает приговор, не испытывая ни ненависти, ни жалости.

— Ты можешь не давать разрешения на то, чтобы Полукровка покинул Нижний мир. Без этого разрешения Создатели его не заберут, — цеплялась за факты дьяволица, хватаясь за последнюю соломинку.

— Я дал это разрешение шесть месяцев назад, — спокойно произнёс Каэрон. Тон его был ровным, но в нём Изабелла смогла разобрать едва уловимые нотки сожаления — будто он сожалел не о решении, а о том, что приходится его озвучивать.

Каэрон действительно запросил аудиенции с Создателями через месяц после рождения Полукровки. Он сразу создал заклинательную печать с разрешением забрать Полукровку по достижении им двенадцати месяцев. Демон не хотел видеть Создателей лишний раз, а «уродов», рождённых от нелепого союза, тем более. Поэтому по достижении двенадцати месяцев полукровка перемещался к Создателям по его собственному разрешению и заклинанию, которое он завязал собственной кровью. И сейчас повернуть обратно уже было нельзя.

Изабелла спрыгнула на пол. Она поняла, что никто ничего не может сделать. Всё уже решено, и каким‑то образом переиграть ситуацию не выйдет. Дьяволица положила руку на плечо демону. Она хотела поддержать его, но в этом жесте было и извинение.

— Именно за это я тебя и уважаю, Каэрон, — внезапно произнесла она, не сумев удержать при себе эти мысли. — За твою решимость.

Демон молчал. Слова польстили ему, но трезвость от глубокой печали, что всё останется как есть, не давала насладиться комплиментом.

— Прости за этот разговор, — Изабелла поцеловала демона в макушку и вышла, оставив его наедине с тишиной, которая теперь казалась ему тяжелее любого крика.

Как глупо с её стороны было предположить, что Каэрон не хотел бы изменить судьбу Полукровки. Как эгоистично она взвалила своё разочарование и злость на плечи Каэрона, обвинив его в жестокости.

---

Дни в Нижнем мире текли дальше, будто ничего и не происходило. Души продолжали поступать, распределяясь по этажам, как товар на складе. Монстры сражались за территории, и их вой сливался в привычный гул, который обитатели дворца уже не замечали. В коридорах шептались о новых сделках, о старых долгах, о грядущих переменах, но никто не говорил о мальчишке, который скоро покинет эти стены.

Зазел по привычке навещал Полукровку, приносил еду, проверял, не ослабла ли магия, хотя уже знал, что она ему не нужна. Мальчишка встречал его улыбкой и вопросами, на которые полудемон не всегда знал ответы, но терпеливо объяснял, как устроен этот мир. Иногда они сидели молча, слушая, как капает вода где‑то в глубине пещер, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Каэрон вернулся к своим делам: подписывал пергаменты, принимал отчёты, отдавал приказы, и всё это делал с той же невозмутимостью, с которой он делал всё остальное. Только иногда, проходя мимо коридора, где жил Полукровка, он замедлял шаг, будто прислушивался, не раздастся ли звонкий смех, и тут же ускорялся, словно стыдясь этой слабости.

Изабелла старалась не думать о мальчике, но каждый раз, когда она видела, как он тянется к свету, как радуется мелочам, как искренне верит, что мир можно понять и полюбить, она чувствовала, как внутри что‑то сжимается. Она продолжала играть свою роль развратной дьяволицы, но теперь в её играх было меньше огня и больше пустоты, которую она пыталась заполнить смехом и вином.

А Полукровка жил, рос, учился, задавал вопросы и не переставал удивляться. Он находил красные цветы и приносил их Изабелле, будто это были самые драгоценные сокровища. Он смотрел на Каэрона с тем же восхищением, с каким смотрел на звёзды, не понимая, почему в глазах демона столько холода. Он не знал, что его судьба уже решена, и жил так, будто впереди у него вечность.

Всё шло как шло — по заведённому порядку, по старым правилам, по законам, которые никто не смел нарушать. И в этом спокойном течении дней таилась самая страшная сила: сила неизбежности, перед которой даже самые сильные демоны могли лишь склонить голову.

Глава 20

Создатели наблюдали, как прогрессирует их герой. Оставались считанные дни до столкновения, и все были в предвкушении. За два месяца до двенадцатилетия полукровки Создатели раскидывали по миру людей руны, которые даровали силу. Случайные люди находили их, и, если их внутренняя сила была достаточной, магия подчинялась им. В этот раз единственный, кто смог совладать с руной, оказался парнишка двадцати трёх лет — обычный офисный работник, заметивший появившуюся руну среди бумаг на своём столе. Когда он совладал с силой, то получил позже предсказание: в их мир просочится чудище, и ему нужно будет его победить.

Создателям нравилось раскидывать руны и отдавать всё на волю случая. Они вкладывали в руны свою природу силы, словно разбрасывали семена и с нетерпением ждали, какие цветы вырастут. Парнишка овладел магией огня и мечом. Создатели готовили вино и закуски, доставали из тайников припрятанные кулинарные изыски и готовились к шоу. Год — долгий год ожидания ради нескольких часов веселья. Но только так они чувствовали остроту, адреналин, наслаждение и желание прожить следующий день. Велтор едва мог усидеть на своём месте: в этот раз его стихия будет помогать герою в его миссии. Для них это было не спасение мира, а изысканная игра, где ставки делались не на жизни, а на зрелищность.

В Нижнем мире не менялось ничего. Ни ажиотажа, ни ожидания, ни даже шёпота в коридорах. Всё шло своим чередом: стражи менялись на постах, души распределялись по уровням, монстры делили территории, а старые договоры подтверждались новыми клятвами. Здесь не было места волнению — только размеренному течению вечности, которая умела быть безжалостной в своей обыденности.

Изабелла считала не дни, а часы. Её движения стали резче, взгляд — острее, а смех — чуть громче, чем нужно, будто она пыталась заглушить тишину, которая нарастала с каждой минутой. Единственное, что её ещё радовало и отвлекало, — работа. Все свободное время она старалась проводить с Полукровкой. Они сидели в укромном уголке, где сквозь трещины в камне пробивались красные цветы, и она рассказывала ему истории о мире людей — не страшные, не героические, а простые: о чашках чая, о запахе свежей выпечки, о том, как солнце ложится на крыши домов. Полукровка слушал, затаив дыхание, и в его глазах загоралось что-то новое — не страх, а любопытство, которое не знало границ.

Каэрон, наоборот, в последние дни от него отдалился. Он не избегал мальчишку нарочно, но и не искал его общества. Надвигалось неизбежное, предначертанное. Нельзя было предсказать конкретный день или время суток — печать работала по внутреннему ритму Полукровки, по тому моменту, когда его возраст и сила совпадут с условиями договора. Но и точные цифры не облегчили бы утраты. А Полукровка вёл себя как и следует подростку: в нём бурлила энергия, он спорил, смеялся, иногда злился из-за пустяков, а потом тут же забывал обиду. Его сила едва подросла, он её почти не ощущал, будто она была не частью его, а чем-то посторонним, что никак не хотело прижиться. В его умных, внимательных глазах всегда было место доброте и радости. Он словно не терял энергии, не гаснул, не пачкался о Нижний мир, не впитывал его тяжесть, а скользил по ней, как солнечный луч по воде.

Каэрон иногда вспоминал девушку, которая его родила. Как так вышло, что он — полная её противоположность? Её черты уже давно потерялись из памяти, и он не помнил ничего, кроме пустоты, которая словно обволакивала её. Она была живым мертвецом — тихой, покорной, лишённой желаний. И теперь, глядя на Полукровку, Каэрон чувствовал странное, почти забытое чувство: вину за то, что не смог дать ему иной судьбы, и гордость за то, что мальчишка не стал таким, как те, кого Нижний мир перемалывал без остатка.

Изабелла почти не заходила к Каэрону. Напряжение между ними достигло своего предела в последние дни. Оно не было острым, как лезвие, а тяжёлым, как мокрый плащ, который липнет к коже. Он не мог сделать для неё ничего, и это бессилие съедало его изнутри. Время то тянулось, как смола, то пролетало за один миг, оставляя после себя только горькое послевкусие.

Зазел был единственным, кто не ощущал течения дней. Его жизнь не поменялась и не поменяется. Отношение к Полукровке у него было ровное: он не привязался, не испытывал радости при виде него, не ощущал горя по поводу его судьбы. Зазел был единственным, на кого не подействовала магия Полукровки — его доброта, открытость и любознательность. Для полудемона мальчишка был просто частью порядка, который нужно поддерживать. Он приносил еду, проверял, всё ли в порядке, и уходил, не оглядываясь.

Когда случилось то, что должно было случиться, мир не содрогнулся. Не грянул гром, не потемнело небо, не задрожали стены. Всё произошло тихо, почти незаметно. Каэрон вздрогнул, заметив, что едва ощутимая сила Полукровки исчезла. Это было похоже на то, как гаснет далёкий огонёк: сначала ты думаешь, что это просто тень набежала, а потом понимаешь, что света больше нет. Демон медленно опустил перо, которым подписывал очередной приказ, и посмотрел в сторону коридора, ведущего к комнате мальчишки. В этой тишине было что-то окончательное, что нельзя было исправить или отменить.

Изабелла осела на пол, когда открыла дверь в его комнату и не обнаружила там мальчишку. Комната осталась такой же, какой была минуту назад: с разбросанными по полу камнями, которые он собирал, с засохшими красными цветами в треснувшей чаше, с одеялом, смятым так, будто он только что вскочил и выбежал. Но его не было. Дьяволица провела рукой по холодному камню, словно надеялась нащупать хоть какой-то след, хоть искру тепла. Её дыхание стало прерывистым, а в груди образовалась пустота, которую не могли заполнить ни гнев, ни слёзы.

А Зазел? Зазел просто продолжил жить. Он проверил комнату, убедился, что печать сработала, отметил это в своём журнале привычным, ровным почерком и пошёл дальше выполнять свои обязанности. Для него это было не исчезновение, а завершение этапа. Он не испытывал ни облегчения, ни горя — только удовлетворение от того, что всё прошло по плану.

Глава 21

Пространство разламывалось не с грохотом, а с тихим, зловещим хрустом — будто кто‑то медленно разрывал плотную ткань, и края разрыва сочились густой тьмой. Из этой тьмы, словно из трещины между мирами, шагнул Полукровка. На миг он застыл, будто сам не верил, что оказался здесь, а потом реальность обрушилась на него всей своей тяжестью.

Он возник посреди оживлённого жилого района, полного новостроек — стеклянных, острых, одинаковых, как зубы хищника. Вокруг ревели машины, визжали тормоза, гудели клаксоны; над головой скрежетали краны, а где‑то вдалеке ритмично стучал отбойный молоток. Воздух пах бетоном, пылью и выхлопными газами — чужой, мёртвый запах, от которого у мальчишки перехватило дыхание. По тротуарам спешили люди, уткнувшись в экраны телефонов, и никто не замечал, как из пустоты появился ребёнок. Пока не заметил.

Полукровка попятился, споткнулся о бордюр и упал на асфальт, жёсткий и горячий даже сквозь одежду. В груди всё сжалось от ужаса, мир стал слишком громким, слишком ярким, слишком быстрым. Страх ударил в голову, как волна, и тело само откликнулось: кожа потемнела, покрываясь тонкой чешуёй, на спине прорезались короткие, угловатые крылья, а пальцы вытянулись, превращаясь в когти. Лицо исказилось, черты стали резче, острее, глаза вспыхнули янтарным огнём. Его демоническая форма была не величественной и не устрашающей — она была испуганной: существо, которое хотело спрятаться, но вместо этого стало заметнее.

Кто‑то закричал. Кто‑то достал телефон. Камеры защелкали, экраны засветились, и через считанные секунды десятки видео полетели в сеть с подписями: «ОН РЕАЛЬНЫЙ», «ДЕМОН В НАШЕМ РАЙОНЕ», «ЭТО КОСПЛЕЙ?». Толпа начала расти. Люди подходили ближе, чтобы рассмотреть, кто‑то кидал мелкие камни, выкрикивая оскорбления или молитвы — разницы для них не было. Полукровка вздрагивал от каждого звука, каждый крик впивался в уши, как игла. Он закрыл лицо руками, но когти царапнули кожу, и это только усилило панику.

— Не трогайте! — прохрипел он, но его голос утонул в шуме города.

Поддавшись страху, он сорвался с места и побежал, не разбирая дороги. Мимо мелькали фасады домов, вывески магазинов, светофоры, чьи цвета сливались в одно яркое пятно. Он не знал, куда бежит, он просто хотел, чтобы стало тише.

За домами находился небольшой благоустроенный парк — аккуратные дорожки, лавочки, качели, клумбы с цветами. Там гуляли мамы с детьми, подростки играли в мяч, старики кормили голубей. Когда Полукровка вылетел на дорожку, все замерли. Кто‑то вскрикнул, кто‑то схватил ребёнка и прижал к себе. Мальчишка на секунду остановился, глядя на них широко раскрытыми глазами, полными мольбы о понимании, но в ответ увидел только ужас. И снова побежал.

За парком была расчищенная стройплощадка — ровная, голая земля, груды песка, бетонные плиты, брошенные инструменты. Рабочие, которые только что обсуждали график, побросали оборудование и бросились прочь, выкрикивая что‑то про «конец света». Полукровка влетел на площадку, споткнулся и упал на колени, хватая ртом воздух. Наконец наступила тишина — не полная, но хотя бы не оглушающая. Здесь не было людей, не было криков, не было камер. Только ветер, гонявший пыль, и далёкий гул города, который теперь казался чем‑то отдельным, не имеющим к нему отношения.

Он опирался руками о землю, сбивчиво дыша, и пытался унять дрожь. Слезы катились по щекам, смешиваясь с пылью. Он смотрел по сторонам, и в его взгляде читалось отчаяние: вокруг не было ничего знакомого. Ни одной черты, которая напомнила бы о Нижнем мире. Ни камня, ни тени, ни запаха, который мог бы стать якорем. Он так и стоял посреди площадки, сжавшись, когда за его спиной раздался твёрдый, уверенный шаг.

Герой появился, как будто сам город вытолкнул его вперёд — человек, который вдруг стал центром всего. Это был тот самый офисный работник, которому досталась руна. Теперь в нём не осталось ничего от обычного парня, который боялся опоздать на совещание. Его взгляд был сосредоточенным, почти холодным, в нём не было ни восторга, ни страха — только готовность. В руке он крепко сжимал меч, лезвие которого едва заметно мерцало, будто впитывая свет. На плече у него тлел тонкий узор — след от руны, знак его силы. Он двигался плавно, без лишней суеты, как человек, который уже принял свою судьбу и теперь просто шёл по ней.

Полукровка услышал шаги и резко обернулся, инстинктивно выставляя вперёд когти, будто они могли защитить его от этого спокойного, уверенного взгляда. Но прежде чем он успел что‑либо сделать, герой бросился вперёд — не с криком, а с холодной точностью. Удар меча просвистел в сантиметре от лица мальчишки, заставив его отшатнуться. Следующий выпад пришёлся по плечу — не смертельный, но болезненный. Полукровка взвыл, прижимая руку к ране, из которой сочилась тёмная кровь.

Короткий бой был неравным. Герой нападал неистово, но без ярости — как механизм, выполняющий задачу. Каждый его удар был рассчитан, каждый шаг выверен. Полукровка отступал, спотыкался, пытался защищаться, размахивая когтями, но его движения были хаотичными, а сила — неуправляемой. Она вспыхивала и гасла, как капризное пламя, не давая ему ни преимущества, ни контроля. Он был слаб не телом, а духом — страх сковывал его, мешал думать, заставлял реагировать, а не действовать.

Тем временем в Нижнем мире.

Изабелла уверенной походкой подошла к воротам Нижнего мира. Внутри неё тряслась каждая клеточка, но внешний вид этого не выдавал: спина прямая, подбородок приподнят, взгляд острый и насмешливый. Оба стражника заметили её ещё задолго до того, как она приблизилась, и с хищной улыбкой наблюдали, как роскошная дьяволица подходила к ним. Её соблазнительная походка, игривый взгляд и шикарная фигура делали своё дело — даже эти древние чудовища не могли полностью скрыть интерес.

Стражи были существами, которые охраняли ворота с самого создания Нижнего мира. Их тела напоминали сплав камня и плоти: бугристая, серая кожа, похожая на потрескавшийся гранит, массивные плечи, руки, заканчивающиеся не пальцами, а крючьями. Лица их были искажены вековой усталостью и злобой — глубокие морщины, пустые глаза, в которых не было ни капли сочувствия. Они видели всё и всех, и ничто уже не могло их удивить… кроме, пожалуй, Изабеллы.

— Как дела у вас, мальчики? — небрежно обратилась Изабелла к стражам, останавливаясь в нескольких шагах и слегка наклоняя голову, будто искренне интересовалась их самочувствием.

— Хочешь выйти? — спросил один из стражей, и его лицо исказилось жестокой ухмылкой, обнажившей ряды острых зубов.

Да, Изабелла была хороша, но оба уродца точно знали, зачем она пришла, и не собирались этого давать.

— Сразу к делу? — удивлённо спросила она, изображая разочарование, и чуть надула губы, словно обиженный ребёнок. — А я‑то думала, мы поболтаем о жизни, о вечности…

— Мы не выпустим тебя. Никто не покидает Нижний мир, — прорычал второй страж, скрестив свои массивные руки на груди.

— Кроме меня, — Изабелла подмигнула одному из стражей, и тот против воли чуть приподнял уголки губ — ему нравилась её дерзость.

— Ты тоже остаёшься тут, — как отрезал произнёс второй страж, и в его голосе не было ни намёка на уступку.

— Сегодня в мире людей представление, — заманчиво произнесла дьяволица, понизив голос до шёпота, будто делилась тайной. — Я так хочу посмотреть. Хоть немного.

В её голосе звучала просьба и детское лукавство, смешанное с настоящей тоской. Она действительно устала от вечности в этих стенах, от игры, которую приходилось вести каждый день.

— Тебе там делать нечего, — стоял на своём страж.

— Вы такие злые! — воскликнула Изабелла, игнорируя запрет и делая шаг вперёд, но не переступая черту, за которой начиналась их территория. — Вы так давно в Нижнем мире, всё знаете, всё видели. Представьте, каково мне? Я же ничегошеньки не знаю. Я же дьявол! И никак не могу навредить людям. Мне бы одним глазком увидеть эту битву!

В глазах Изабеллы вспыхнул огонь любопытства, хотя внутри всё сжалось от одной мысли о том, что она может увидеть. Но она знала: если не попробует сейчас, потом будет поздно.

— Ладно, — неожиданно уступил один из стражей, тот, которому она подмигнула. Он тяжело вздохнул, будто сам себе не верил.

Изабелла взвизгнула и бросилась обнимать своего покровителя. Страж неохотно отцепил её от себя, ворча что‑то о «бесстыдстве и наглости», и открыл ворота, очерчивая портал резким движением крюка.

— Если Творцы узнают, я тебя лично придушу, — пригрозил второй страж, сверля её взглядом, полным угрозы.

Изабелла воодушевлённо закивала, будто обещала быть самой послушной дьяволицей на свете, и, подарив воздушный поцелуй двум чудищам, ловко исчезла в портале.

Мир людей.

Полукровка тяжело поднялся с земли. Он уже немного освоился и даже нанёс несколько ударов, но не попал ни разу. Человек, атакующий его, молчал, и эта тишина пугала мальчишку даже больше, чем меч. Он не понимал, почему они сражаются, зачем этот человек хочет его ранить. Очередная атака от героя заставила Полукровку отпрыгнуть, и на этот раз он смог увернуться. Вторая атака настигла его — меч скользнул по плечу, и демон взвыл от боли, хватаясь за рану.

В этот момент из портала выпархнула Изабелла. Её крылья раскрылись на долю секунды, чтобы смягчить приземление, а потом сложились за спиной, словно она всю жизнь ходила по земле.

— Полукровка! — воскликнула она, увидев мальчишку в форме демона. В её голосе было столько облегчения, что оно почти заглушило шум города.

Увидев свою тётю Беллу, Полукровка почувствовал, как страх отпускает его, как безумие, охватившее его, отступает, уступая место простому, живому чувству — радости от того, что он не один. Он моргнул, и демоническая форма начала таять: чешуя исчезла, крылья втянулись, когти укоротились, и перед героем стоял мальчуган лет двенадцати, с раной на плече и слезами на щеках.

Герой от удивления чуть не выронил меч. Перед ним стоял не монстр, не угроза миру, а ребёнок. Он замер, переводя взгляд с мальчишки на Изабеллу и обратно, пытаясь осознать, что происходит.

Мальчишка бросился к дьяволице и вцепился в неё так крепко, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Изабелла обняла его так же крепко, словно не видела его несколько лет, и прижала к себе, закрывая от всего мира.

— Тётя Белла, ты заберёшь меня? — с надеждой в глазах спросил Полукровка, уткнувшись ей в плечо. По её взгляду он почти сразу понял, что она не сможет этого сделать, но он был благодарен, что она тут, с ним.

— Ты злодей? — впервые за всё время подал голос герой. Он уже не стоял в боевой стойке, удивлённо рассматривая Изабеллу и понимая, что она не опасна.

— Нет, наверное, — неуверенно произнёс Полукровка, отстраняясь от Изабеллы, но не выпуская её руку. — Я бы не хотел драться.

— Но ты демон, ты проник на землю, чтобы уничтожить её! — поведал свою версию событий герой, всё ещё пытаясь удержать в голове ту картину мира, которую ему показали Создатели.

— Не думаю, — искренне произнёс Полукровка. — Я очень хочу вернуться домой.

Герой оторопел. Он убрал меч в ножны и решил подойти к странным существам, чтобы разобраться, но не успел сделать и шага. Внезапно огненная атака поразила Изабеллу — яркая вспышка, резкий запах горелой кожи. Дьяволицу отбросило в сторону, и от её тела пошёл дым.

— Остановись! — прокричал Полукровка, и голос его дрожал, разрываясь между яростью и отчаянием.

— Я ничего не делал! — крикнул герой, поднимая руки и отступая, опасаясь подходить ближе.

Полукровка посмотрел наверх, будто чувствовал вмешательство извне, и в этот момент понял: это не герой, не случайность, не судьба. Это была воля Создателей — они не собирались оставлять никаких лазеек. Затем он посмотрел на своего противника, но тот спокойно стоял, растерянный и беспомощный.

— Значит, у этого сюжета нет другого исхода, — спокойно произнёс Полукровка, и в его словах прозвучала не детская покорность, а горькое понимание взрослого человека, который слишком рано узнал, как работает мир.

— Ты о чём? — уточнил герой, не понимая, что говорит парнишка.

— Не трогайте тётю Беллу, — чётко произнёс Полукровка и сам подошёл к герою, глядя ему прямо в глаза.

— Я не собирался, — честно признался герой, чувствуя, как земля уходит из‑под ног.

— Я не тебе, — пояснил мальчишка. — Убей меня.

Он встал на колени и склонил голову, словно принимал приговор, который был вынесен задолго до его рождения.

Герой отшатнулся от него, будто слова обожгли его сильнее любой магии.

— Ты спятил? Зачем мне это?

— Ты же напал на меня, не раздумывая. Нужно закончить начатое.

Герой достал меч и демонстративно бросил его на землю с глухим стуком. Металл звякнул, и этот звук прозвучал как отказ.

— Уходите отсюда, — попросил он, и в его голосе было столько усталости, что казалось, будто он проиграл битву ещё до того, как она началась.

Поле битвы застыло, словно кто‑то наложил на мир невидимый слой льда. Растерянный герой замер, будто пытался удержать равновесие на краю пропасти. Смирившийся Полукровка стоял неподвижно — не из храбрости, а из полного отсутствия сил сопротивляться тому, что должно было случиться. Раненая Изабелла лежала на земле, от её опалённых крыльев поднимался лёгкий дым, а перья, когда‑то отливавшие алым и золотом, теперь были чёрными и ломкими, как перегоревшие спички.

Время словно замерло, и никто не двигался. Один смирился с судьбой, другой пошёл против неё, бросив меч. В этой тишине слышался только слабый, прерывистый свист ветра, гулявшего между бетонных плит.

Внезапно с неба хлынула сокрушительная энергия — не молния, не пламя, а чистый, безжалостный поток силы, который будто разрывал саму ткань пространства. Он нацелился на Полукровку, и воздух вокруг мальчишки задрожал, как над раскалённым камнем. Герой вскинул голову вверх, оценил силу атаки — и со всех ног бросился прочь, не думая ни о достоинстве, ни о том, как это выглядит. Он просто хотел выжить.

А Полукровка даже не дёрнулся. Он стоял, глядя прямо перед собой, будто уже видел то, что должно произойти, и не мог — или не хотел — ничего изменить.

Изабелла видела всё слишком мутно: мир превратился в акварель, где краски растеклись и смешались. Она протянула руку к мальчишке, но не смогла удержать даже собственный вес — ладонь бессильно упала на землю, и сознание погасло, как фитиль, залитый водой.

Удар был сокрушительный. Земля под ногами Полукровки вспучилась, а затем провалилась, будто её втянуло внутрь. Магические щиты, которые успели вспыхнуть вокруг героя и Изабеллы, рассыпались снопом искр, не выдержав напора, но сами они не пострадали.

Герой, всё ещё дрожа от страха, в шоке смотрел на мальчугана. Тело Полукровки было словно вбито в землю, плечи утонули в рыхлой почве, а вокруг него расходились трещины, как круги по воде. Переборов страх, герой почти подполз к нему, ожидая новой атаки, готовый в любую секунду снова сорваться с места.

Полукровка взглянул на героя, и в его глазах офисный работник не увидел ни злости, ни ненависти, ни даже обиды на весь мир. Там была не ярость, а тихая, почти незаметная горечь — обида не на конкретного человека, а на несправедливость, которая не спрашивала ни его мнения, ни его желания. В этих глазах читалось: «Я ведь ничего плохого не сделал. Почему со мной так?»

Полукровка протянул герою сжатую ладонь, а потом раскрыл её. На грязной, дрожащей ладони лежала маленькая деревянная статуэтка. Грубовато вырезанная, но в ней безошибочно угадывались черты Изабеллы: изгиб шеи, линия плеч, даже то, как будто она слегка наклоняла голову, когда смеялась. Герой невольно глянул в сторону дьяволицы, словно хотел убедиться, что это не иллюзия.

— Она жива, — успокоил мальчишку герой, сам не зная, правда ли это, но чувствуя, что сейчас важнее всего дать ему хоть какую‑то опору.

Полукровка слегка улыбнулся — так слабо, что улыбка больше походила на попытку удержать слёзы. Он закрыл глаза, будто погружаясь в глубокий сон, где не было ни боли, ни страха, ни чужих решений.

Герой подобрал статуэтку и спрятал к себе в карман, словно она могла стать доказательством того, что всё это ему не приснилось. Он не верил в то, что происходит. У этих существ не было желания убивать или разрушать. Они просто хотели быть в безопасности, хотели домой.

«Герой ли я сам?» — этот вопрос ударил изнутри, как тяжёлый кулак, и к горлу подступила тошнота. Он вдруг почувствовал себя не спасителем, а частью машины, которая ломает жизни, не замечая этого.

В этот момент прямо над площадкой открылся портал — не плавный, не изящный, а резкий, как разрыв ткани. Из него вышел Создатель со стихией огня. Его фигура пылала, но не сгорала: вокруг него воздух дрожал и плавился, а одежда казалась сотканной из языков пламени. В его взгляде не было ни интереса, ни любопытства — только скука и раздражение.

— Чёрт, испортили всё веселье, — процедил он, и в голосе было разочарование с примесью злости, будто ему не дали досмотреть любимый спектакль. Он недовольно цокнул языком, подошёл к Изабелле и небрежно подобрал её с земли, словно мешок картошки, не заботясь о том, что её крылья хрустят, а тело безвольно свисает.

— Зачем вы это сделали?! — со злостью крикнул герой, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой оглушительной тишине.

Создатель обернулся и посмотрел на мужчину так, как смотрят на противно ползущую тварь по земле — с брезгливым, холодным безразличием, будто герой был не человеком, а пятном, которое портит вид.

— Забудь, — коротко бросил Создатель, и это слово прозвучало как заклинание, стирающее воспоминания.

Он шагнул обратно в портал, унося с собой Изабеллу, и пространство сомкнулось за ним, будто его и не было. И в тот самый миг, когда силуэт Создателя растворился в переливах перехода, тело Полукровки начало таять. Сначала исчезли очертания рук, потом расплылись черты лица, а следом и всё остальное превратилось в мерцающую дымку, похожую на утренний туман, который сгоняет первый луч солнца. Частицы света кружились в воздухе, словно пытаясь задержаться, но их неумолимо затягивало в закрывающийся разлом. Через несколько секунд на том месте, где лежал мальчишка, осталась лишь вмятина в земле да тонкий слой серебристой пыли, которую тут же подхватил ветер и разнёс по площадке.

Герой некоторое время постоял, покачиваясь, словно после сильного удара. Он озирался по сторонам, не понимая, почему он в разгар рабочего дня находится на строительной площадке, среди бетонных плит и песка, где ещё минуту назад бушевала магия. В голове звенело, а реальность казалась слишком плоской и серой, как старая фотография.

Нужно было выбраться с этого объекта, вернуться в офис, сделать вид, что ничего не случилось. Но в груди оставалось странное, колючее чувство — будто он только что прошёл через что‑то важное и не смог этого удержать.

Глава 22

Каэрон заваривал чай, когда пространство вдруг дрогнуло — словно воздух над кружкой пошёл рябью, и в этой ряби проступил знак. Он был не из света и не из тьмы, а будто соткан из тишины: тонкие линии сплетались в спираль, которая то сжималась, то раскрывалась, будто дышала. По краям знака мерцали крошечные искры, похожие на застывшие мгновения, и от них по коже бежали мурашки. Это был знак призыва — прямой, бесцеремонный, не терпящий отказа.

Демон поморщился. Ему казалось, что он уже всё принял, смирился, пережил и даже научился жить с горечью на языке. Меньше всего сейчас хотелось видеть создателей, слышать их голоса, чувствовать их взгляды, в которых всегда сквозило что-то вроде насмешливого любопытства. В его глазах они давно стали отвратительными — как и эта бесконечная игра, как и он сам в ней.

Пустая кухня его жилища будто подчёркивала эту тишину: стол, пара стульев, полка с жестяными банками, на стене — треснувшее зеркало, в котором мелькала тень. Кружка, над которой поднимался пар, казалась единственным живым предметом в комнате. Каэрон смотрел на неё, и внезапная грусть накрыла его тяжёлым покрывалом. Это была не острая боль, а тихая, тягучая потеря — будто из мира вынули что-то важное, и теперь всё звучало чуть глуше, смотрелось чуть тусклее. Внутри он уже решил: больше никаких игр. Ни одной. Пусть мир рушится, пусть боги смеются — он больше не будет частью этого спектакля.

Когда он появился в зале создателей, то зачем-то поправил свои длинные волосы — жест, выдававший внутреннее напряжение. Здесь всё было чужим: холодный камень, мерцающие сферы, в которых кружились обрывки чужих судеб, и сами создатели, каждый из которых был чем-то занят с преувеличенной сосредоточенностью. Атмосфера была угнетающей, тяжёлой, словно воздух пропитался усталостью и разочарованием. И это даже немного порадовало Каэрона. Значит, его Полукровка не стал развлекать повседневность создателей, не скрашивал их скуку. Мысль об этом принесла странное, горькое удовлетворение.

— У нас для тебя кое-что есть, — с неприязнью произнёс Ксентор, не поднимая глаз.

Каэрон подошёл ближе. За Оком Судеб, на холодном полу, лежала Изабелла. Её волосы рассыпались тёмным веером, одежда была изодрана, будто её швыряло сквозь острые грани миров. Лицо было бледным, почти прозрачным, а на коже виднелись тонкие серебристые линии — следы чужой силы, которая пыталась её сломать. Она не была ранена в привычном смысле, но выглядела так, будто из неё вынули стержень, основу, на которой держалась её воля.

Страх и гнев смешались в демоне, сплетаясь в тугой узел. Он ринулся к дьяволице, не чувствуя под собой пола. Изнутри начала подниматься энергия — дикая, первозданная, готовая стереть этот зал, этих создателей, весь мир, если понадобится. Но внезапно Изабелла пришла в себя. Её глаза открылись, в них плескалась усталость и какая-то детская, беспомощная просьба.

— Хочу домой, — из последних сил тихо произнесла она.

Эта простая фраза, такая человеческая, такая уязвимая, отрезвила Каэрона, словно ведро ледяной воды. Гнев рассыпался, оставив после себя только острое, болезненное осознание того, как близко он был к краю. Он аккуратно взял её на руки, чувствуя, как дрожит её тело, и переместился в нижний мир.

В его обители, укрытой от чужих глаз и чужих игр, он уложил Изабеллу на кровать, укутал в тяжёлые ткани, которые хранили тепло, и сел рядом, не зная, что делать дальше. Удар создателей повредил её внутреннюю силу — не тело, а саму суть, ту искру, что делала её собой. Она долго приходила в себя, то проваливаясь в забытье, то открывая глаза с растерянным взглядом, будто не узнавая комнату, не узнавая его.

Каэрон не знал, как и чем её лечить. Он пытался понять природу их силы, искал ответы у других дьяволов, стучался в двери тех, кто знал больше, чем следовало. Но каждый ответ был неполным, каждый совет — лишь половинчатым решением. Он едва спал, забывал поесть, дни сливались в одно бесконечное ожидание, когда она наконец откроет глаза и скажет что-то кроме «хочу домой». Зазел не отходил от него ни на шаг — молчаливый, верный, он приносил воду, менял ткани, тихо сидел в углу, когда Каэрон опускал голову на руки и сжимал кулаки, пытаясь сдержать дрожь.

С того момента Каэрон больше ни разу не принял участия в игре. Он словно вышел из неё, оставив за спиной все правила и все ставки. Со временем он стал спокойнее, сдержаннее, будто сбросил с себя тяжёлую броню, которая раньше была ему необходима. Изабелла заметила, что в нём пропало то демоническое, что всегда витало вокруг него — острые края, вспышки ярости, холодная отстранённость. Теперь он был просто Каэроном: внимательным, терпеливым, иногда задумчивым, но уже не тем разрушителем, каким был раньше.

Потеря Полукровки стала для него сильным ударом, тихой раной, которая не кровоточила, но ныла при каждом воспоминании. А мысль о том, что он чуть не потерял Изабеллу, до сих пор наводила на него ужас — такой глубокий, что иногда по ночам он тихо вставал, подходил к её кровати и просто смотрел, убеждаясь, что она дышит, что она здесь, что этот хрупкий мир всё ещё держится.

Глава 23

В глубине пещеры находились просторные покои Каэрона — зал с высоким потолком, тёмными стенами и колоннами, которые, в отличие от верхних, уцелели. Здесь схватка двух высших демонов не оставила ни трещины — словно сама пещера знала, что это место не трогают. Но Каэрон редко бывал в этих покоях. Они были слишком большими, слишком пустыми, слишком безличными — как парадный зал, в который никто не приходит. Ему больше нравилась другая комната — та, что наверху, где спальня соединялась с кабинетом. Там стоял стол, за которым он работал. Там было окно — узкое, но настоящее. Там Изабелла однажды села на край стола, болтая ногами, и сказала что-то, от чего он — он, демон, — рассмеялся. Слишком много приятных воспоминаний оставалось именно там.

А сейчас то место было разрушено.

Интересно, Изабелла ощущала пустоту, когда видела руины вместо этой комнаты? Чувствовала ли она, как что-то важное превратилось в пыль, — или для неё это были просто камни, просто стройматериалы, просто повод подшутить над Зазелом?

Однако сейчас Каэрон не задавался этим вопросом.

Он был опьянён. Одурманен. Не ядом и не вином — чем-то более глубоким, более древним, тем, что не имеет названия на языке людей и на языке демонов. Это было как жар, как лихорадка, как пожар, который начинается не снаружи, а изнутри — из костей, из крови, из самой сути. Он хотел ломать. Уничтожать. Подавлять. Вдавливать. Рвать. Каждый импульс был острее предыдущего, каждый — настойчивее, и они накатывали волнами, и между волнами не было затишья — только короткая пауза, чтобы набрать воздуха перед следующей.

Покой ушёл. Хладнокровие ушло. То, что годами служило ему бронёй — ровный голос, неторопливые движения, взгляд, от которого хотелось отвести глаза, — всё это осыпалось, как штукатурка со стены, и под ним обнажалось что-то дикое, голодное, первобытное.

Лиэрия лежала на просторной кровати.

Голая. Всё её тело — в укусах, ссадинах, синях. Тёмные следы на светлой коже, как тени на снегу. Крылья — те, что были её ангельской гордостью — безвольно раскинуты, одно чуть подогнуто, перья спутаны, кончики опалены. Она не двигалась. Дышала — часто, мелко, как загнанный зверёк, — но не двигалась.

Каэрон сидел на полу рядом с кроватью.

Спиной к ней, на холодном камне, ноги вытянуты, руки — на коленях. Он делал глубокие вдохи. Медленные. Осознанные. Каждый вдох — как попытка удержать стену, которая рушится. Каждый выдох — как капля воды на раскалённый камень: шипит, испаряется, не помогает.

Сладкий аромат был повсюду.

Он исходил от неё — от Лиэрии, от её кожи, от её дыхания, от каждого синяка, от каждой ссадины, будто сама боль выделяла его. Он был густой, тягучий, обволакивающий — не запах в обычном смысле, а нечто, что проникало глубже носа, глубже лёгких. Казалось, он проник даже в органы демона — в то, что заменяло Каэрону сердце, печень, желудок. Он ощущал его везде: в горле, в груди, в животе, в кончиках пальцев. Аромат, который звал, тянул, обещал — не словами, а самим своим существованием.

Ангел не сопротивлялась. Не пыталась убежать. Может быть, не могла, а может быть — не понимала, что нужно бежать. Свет внутри неё, казалось, совсем ослабел. Раньше он горел ровно — мягко, тепло, как свеча за стеклом. Теперь он мерцал, дрожал, то вспыхивал, то почти гас. Несколько раз — и погаснет окончательно. И тогда...

Совсем скоро она станет падшим ангелом.

Однако Лиэрия этого не понимала. Её разум находился в тумане — плотном, вязком, похожем на молоко. Она не до конца понимала, где она, что с ней, плохо это или хорошо. Туман был повсюду: и в мыслях, и в ощущениях, и в самой душе. Он был не страшным — скорее тёплым, сонным, обнимающим. Сильная демоническая аура Каэрона подавляла её — не агрессивно, не злобно, а как тяжесть воды на глубине: всё давит, всё глушит, и нет сил сопротивляться. У Лиэрии не было опыта. Не было сил. Она была молодым ангелом, светлой душой, никогда не встречавшейся с тьмой такого порядка. Ей не с чем было сравнить, не на что опереться.

Каэрон пытался успокоиться. Вернуть себе контроль.

Он дрожал. Не мелко, не как от холода — крупно, всем телом, как дрожит натянутая струна, которую отпустили. Его руки уже имели демоническую форму: пальцы — длинные, чёрные, с суставами, как у паука; когти — острые, тонкие, полупрозрачные на концах, будто вырезанные из тёмного хрусталя. На голове виднелись рога — изогнутые, тёмные, тёплые на ощупь, как живая кость. Он был на полпути к своей истинной форме. Ещё немного — и форма возьмёт своё, и тогда...

Тогда он поглотит её душу. Он это знал. Не думал — знал, так же как знает голодный, что откроет рот. После этого скорей всего поглотит душу ангела — мягкую, тёплую, светящуюся, как плод, который сам упал в руку.

Каэрон сопротивлялся сам себе.

Он изо всех сил подавлял в себе собственную сущность. Давил, как давят огонь — накрывая, перекрывая воздух, забивая мокрыми тряпками. Но сущность не огонь. Она не боится мокрых тряпок. Она — он сам. И как ни дави себя, себя не задавишь — можно лишь на время утопить, а потом всё равно вынырнешь.

Как он умудрялся оставаться хладнокровным несколько лет?

Этот вопрос мелькал в голове, как брошенная монета, и Каэрон не мог его поймать. Он даже не выходил из себя. Не испытывал гнева. Не испытывал желания поглощать души. Годами — ни разу. После смерти Полукровки Каэрон словно лишился своего демонического начала. Что-то оборвалось — не снаружи, а внутри, — как будто нить, которая тянула голод за собой, перерезали. Он срезал волосы — длинные, тёмные, которые носил со времён, о которых не хотел помнить. Срезал — и словно отрезал часть себя. И не поглотил ни одной души после. Ни одной. Голод спал — глубоко, мёртвым сном, как зверь в спячке, — и Каэрон думал, что это навсегда.

А сейчас он дышал открытым ртом.

С губ стекали слюни. Тонкие, тёмные, вязкие — и он вытирал их тыльной стороной ладони, и они тут же появлялись снова. Чёрные пальцы подрагивали и сжимались — то в кулак, то разжимались, — будто пытались схватить что-то невидимое. Изнутри бушевал голод — не желудочный, не телесный, а тот, который живёт в сути демона, в самом ядре, который нельзя утолить едой, водой, сном. Голод, который ест души. Который ест свет.

Каэрон поднялся.

Лиэрия дрогнула.

Не от звука — он встал тихо, бесшумно, как встают кошки. Она дрогнула от чего-то другого. Она чувствовала, что Каэрон изменился. Не видела — чувствовала. Аура, которая раньше давила на неё, как вода, вдруг стала другой — плотнее, тяжелее, горячее. Это была не тяжесть, не давление. Это было присутствие — абсолютное, подавляющее, как будто сам воздух в комнате стал темнее и гуще от того, что в ней стоял.

Страх окутал девушку.

Не резкий, не острый, а медленный, ползучий — как туман, который поднимается с земли и обволакивает ноги, потом колени, потом поясницу, потом грудь. Он заползал в неё постепенно, и с каждым мгновением становился всё гуще, всё холоднее, всё неотвратимее. Лиэрия медленно, тяжело отодвинулась к стене — прижалась к ней спиной, вжалась, словно стена могла защитить её. Холодный камень на голой коже — и это был единственный холод, который сейчас был на её стороне.

Ангел не смотрела в сторону демона.

Глаза были опущены, ресницы дрожали, но она не смотрела. Не могла. Не смела. Но она чувствовала — всем телом, каждой клеткой — как прогибается кровать, когда демон медленно, словно кошка на охоте, переставлял по ней руки и колени. Материалец скрипел, матрас проминался под весом — и каждый звук был ближе, тяжелее, горячее. Каэрон двигался не спеша. Не потому что наслаждался — потому что так двигается хищник, когда добыча никуда не денется. Быстрота не нужна. Спешка не нужна. Нужна только тяжесть, только близость, только время.

Лиэрия ощущала эту ауру.

Ауру смерти. Не метафора, не образ — реальная, физическая аура, которая исходила от демона в истинной форме. Она пахла пеплом и тёмной смолой. Она давила на свет внутри ангела — давила ровно, без рывков, неумолимо, как вода давит на пузырёк воздуха на дне. Свет сопротивлялся — дрожал, мерцал, пытался гореть, — но воды было больше, и она была тяжелее, и она не отступала.

Сердце её билось так сильно, что, казалось, вырвется из груди.

Не в переносном смысле — в прямом. Каждый удар отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев. Каждый удар был как стук в дверь, за которой — тьма. Стук. Стук. Стук. И дверь с каждым ударом поддавалась.

Кровать прогнулась сильнее. Тень легла на Лиэрию — не от света, а от присутствия. Каэрон был рядом. Ближе, чем минуту назад. Ближе, чем мгновение назад. Его дыхание — тяжёлое, хриплое, с присвистом — коснулось её кожи, и она почувствовала жар. Не от дыхания — от него самого, от его ауры, от той температуры, которую излучает демон, когда голод берёт верх.

И где-то в самой глубине его — под голодом, под дрожью, под дымом и смолой — ещё теплилось что-то. Маленькое. Слабое. Как та свеча, которую он когда-то не задул.

Не задул. Пока.

Каэрон склонился над телом ангела и вдохнул сладкий аромат, словно ему было недостаточно того, что он был всюду. Лиэрия не реагировала. Туман в ее голове становился все гуще и разум не работал. Она ничего не понимала, подчиняясь каждому навязанному действию. Каэрон положил свою руку на ее бедро, царапая кожу. Одним рывком он подтянул к себе ангела, проводя языком по шее. Демон пытался перекрыть голод похотью. Лиэрия спрятала крылья, испытывая боль, когда они сгибались под тяжестью их веса. Каэрон полностью наваливался на девушку, перекрывая ей воздух и возможность сбежать. На мгновение демон отстранился, но лишь для того, чтобы насладиться видом. Измождённый ангел с раскинутыми в сторону руками. Ее грудь беззащитно приглашала демона и тот не отказал. Он провел языком по соску, в затем сильно укусил, заставляя ангела прогибаться в спине и кричать. Она не пыталась остановить его, зная, что будет наказана за это. Каэрон переключился на второй сосок, и девушка запрокинула голову от бессилия.

— Сама. — Коротко произнес он хриплым голосом и лег на спину.

Лиэрия осторожно поднялась, нащупала член демона и неуклюже нависая, пыталась вставить его в себя.

— Нет. — Коротко выкинул демон и в голосе послышалось раздражение.

Тогда девушка развернулась спиной к Каэрону и он удовлетворительно кивнул, но она этого уже не увидела. Она осторожно медленно насаживалась, направляя член рукой, и демон потерял терпение. Он обхватил ее талию и одним рывком вошёл на всю длину. Лиэрия вскрикнула, выгибаясь всем телом.

— Двигайся. — Скомандовал Каэрон.

Ангел изо всех сил поднималась и опускалась на член снова и снова. Она уже знала, что как только демон кончит, будет небольшой перерыв, но ей не хватало знаний и опыта, чтобы заставить его делать это быстро. Она двигала бедрами и чувствовала, как член словно разрывает ее изнутри. В этой позе он ощущался особенно голубоко. Из нее текла смазка и, когда член снова проникал внутрь, из вагины раздавался громкий хлюпающий звук.

— Крылья. — Едва слышно произнес демон, увлеченный тем, как девушка старается.

Лиэрия призвала свои крылья и расправила их. Каэрон тут же схватил их и потянул на себя. Девушка забилась быстрее, от боли и страха, что он может и оторвать их. В какой-то момент она привстала слишком высоко и член выскользнул из нее. Лиэрия быстро сориентировалась и попыталась вставить обратно, но взбешённый демон одним ударом сбил ее на пол. Он сел на кровати, поставив ноги на пол, девушка не шевелилась, боясь разозлить демона ещё сильнее.

— Ползи сюда. — Приказал Каэрон.

Ангел аккуратно поднялась и на четвереньках приблизилась к демону. Тот схватил ее за волосы и притянул к члену.

— Открой свой рот. — С насмешкой произнес Каэрон. - Широко. - Уточнил он и с наслаждением наблюдал, как милое личико искажается ужасом.

Лиэрия попыталась вырваться, но Каэрон сильно тряхнул рукой, и девушка осознала, что из этой мертвой хватки ей не хватит сил .... Она закрыла глаза и послушно открыла рот. Некоторое время ничего не происходило, и Лиэрия снова открыла глаза. Именно этого демон и ждал.

— Ты должна смотреть. — Он медленно потянул за волосы, и член по миллиметру не спеша проникал внутрь.

Демон хотел сорваться в бешеный ритм, хотел как можно скорее кончить и заставить ангела все проглотить. Но наслаждение моментом взяло верх. Он видел её испуганные глаза, смотрел, как меняется выражение ее лица, когда член заполняет рот. Когда он вошёл на половину, она все же зажмурилась. И, разозлившись, он резко толкнулся вперёд. Лиэрия била ее по ляшкам, старалась отстраниться, но это не помогало. Уверенными движениями демон насаживал ее ртом на свой член снова и снова. Она стонала, шумно вдыхала носом воздух, пыталась замедлить темп, вцепившись в его руку. Несколько долгих мгновений и сперма обожгла ей горло. Каэрон полностью вошёл, запрокидывая голову назад и наслаждаясь. Лиэрия изо всех сил пыталась вырваться или отстраниться. Солено-горькая вязкая жидкость неприятно обволакивала рот. Она попыталась проглотить, но вкус был столь отвратительный, что тело отвергло сперму обратно. Девушка закашлялась, а сперма не переставала заполнять ее рот. Наконец, демон одним резким движением отшвырнул ангела. Лиэрия упала на бок, откашливась, из ее рта текла сперма. Она быстро перевернулась на живот и поднялась, пытаясь как можно больше жидкости счистить изо рта. Как только оргазм отпустил Каэрона, он поднялся и, схватив девушку за волосы, поставил на ноги. Он смотрел ей прямо в глаза, и она хотела убежать и спрятаться. Сперма испачкала все ее лицо, а во рту ещё оставалось немного жидкости и больше всего она хотела её сплюнуть и прополоскать рот.

— Проглоти. — Лицо демона стало острее, оно немного потяло человеческое очертание. - Или я кончу ещё раз и заставлю тебя проглотить все разом.

Лиэрия замерла, ярко представляя себе ещё один такой процесс. Она собрала все свои силы, чтобы подавить рвоту. Шумно сглотнув, девушка почувствовала, как вязкая текстура медленно спускалась внутри нее. Каэрон остался доволен, наблюдая, как на лице Лиэрии выступает неподдельное отвращение.

Глава 24

В глубине пещеры находились просторные покои Каэрона — зал с высоким потолком, тёмными стенами и колоннами, которые, в отличие от верхних, уцелели. Здесь схватка двух высших демонов не оставила ни трещины — словно сама пещера знала, что это место не трогают. Но Каэрон редко бывал в этих покоях. Они были слишком большими, слишком пустыми, слишком безличными — как парадный зал, в который никто не приходит. Ему больше нравилась другая комната — та, что наверху, где спальня соединялась с кабинетом. Там стоял стол, за которым он работал. Там было окно — узкое, но настоящее. Там Изабелла однажды села на край стола, болтая ногами, и сказала что-то, от чего он — он, демон, — рассмеялся. Слишком много приятных воспоминаний оставалось именно там.

А сейчас то место было разрушено.

Интересно, Изабелла ощущала пустоту, когда видела руины вместо этой комнаты? Чувствовала ли она, как что-то важное превратилось в пыль, — или для неё это были просто камни, просто стройматериалы, просто повод подшутить над Зазелом?

Однако сейчас Каэрон не задавался этим вопросом.

Он был опьянён. Одурманен. Не ядом и не вином — чем-то более глубоким, более древним, тем, что не имеет названия на языке людей и на языке демонов. Это было как жар, как лихорадка, как пожар, который начинается не снаружи, а изнутри — из костей, из крови, из самой сути. Он хотел ломать. Уничтожать. Подавлять. Вдавливать. Рвать. Каждый импульс был острее предыдущего, каждый — настойчивее, и они накатывали волнами, и между волнами не было затишья — только короткая пауза, чтобы набрать воздуха перед следующей.

Покой ушёл. Хладнокровие ушло. То, что годами служило ему бронёй — ровный голос, неторопливые движения, взгляд, от которого хотелось отвести глаза, — всё это осыпалось, как штукатурка со стены, и под ним обнажалось что-то дикое, голодное, первобытное.

Лиэрия лежала на просторной кровати.

Голая. Всё её тело — в укусах, ссадинах, синях. Тёмные следы на светлой коже, как тени на снегу. Крылья — те, что были её ангельской гордостью — безвольно раскинуты, одно чуть подогнуто, перья спутаны, кончики опалены. Она не двигалась. Дышала — часто, мелко, как загнанный зверёк, — но не двигалась.

Каэрон сидел на полу рядом с кроватью.

Спиной к ней, на холодном камне, ноги вытянуты, руки — на коленях. Он делал глубокие вдохи. Медленные. Осознанные. Каждый вдох — как попытка удержать стену, которая рушится. Каждый выдох — как капля воды на раскалённый камень: шипит, испаряется, не помогает.

Сладкий аромат был повсюду.

Он исходил от неё — от Лиэрии, от её кожи, от её дыхания, от каждого синяка, от каждой ссадины, будто сама боль выделяла его. Он был густой, тягучий, обволакивающий — не запах в обычном смысле, а нечто, что проникало глубже носа, глубже лёгких. Казалось, он проник даже в органы демона — в то, что заменяло Каэрону сердце, печень, желудок. Он ощущал его везде: в горле, в груди, в животе, в кончиках пальцев. Аромат, который звал, тянул, обещал — не словами, а самим своим существованием.

Ангел не сопротивлялась. Не пыталась убежать. Может быть, не могла, а может быть — не понимала, что нужно бежать. Свет внутри неё, казалось, совсем ослабел. Раньше он горел ровно — мягко, тепло, как свеча за стеклом. Теперь он мерцал, дрожал, то вспыхивал, то почти гас. Несколько раз — и погаснет окончательно. И тогда...

Совсем скоро она станет падшим ангелом.

Однако Лиэрия этого не понимала. Её разум находился в тумане — плотном, вязком, похожем на молоко. Она не до конца понимала, где она, что с ней, плохо это или хорошо. Туман был повсюду: и в мыслях, и в ощущениях, и в самой душе. Он был не страшным — скорее тёплым, сонным, обнимающим. Сильная демоническая аура Каэрона подавляла её — не агрессивно, не злобно, а как тяжесть воды на глубине: всё давит, всё глушит, и нет сил сопротивляться. У Лиэрии не было опыта. Не было сил. Она была молодым ангелом, светлой душой, никогда не встречавшейся с тьмой такого порядка. Ей не с чем было сравнить, не на что опереться.

Каэрон пытался успокоиться. Вернуть себе контроль.

Он дрожал. Не мелко, не как от холода — крупно, всем телом, как дрожит натянутая струна, которую отпустили. Его руки уже имели демоническую форму: пальцы — длинные, чёрные, с суставами, как у паука; когти — острые, тонкие, полупрозрачные на концах, будто вырезанные из тёмного хрусталя. На голове виднелись рога — изогнутые, тёмные, тёплые на ощупь, как живая кость. Он был на полпути к своей истинной форме. Ещё немного — и форма возьмёт своё, и тогда...

Тогда он поглотит её душу. Он это знал. Не думал — знал, так же как знает голодный, что откроет рот. После этого скорей всего поглотит душу ангела — мягкую, тёплую, светящуюся, как плод, который сам упал в руку.

Каэрон сопротивлялся сам себе.

Он изо всех сил подавлял в себе собственную сущность. Давил, как давят огонь — накрывая, перекрывая воздух, забивая мокрыми тряпками. Но сущность не огонь. Она не боится мокрых тряпок. Она — он сам. И как ни дави себя, себя не задавишь — можно лишь на время утопить, а потом всё равно вынырнешь.

Как он умудрялся оставаться хладнокровным несколько лет?

Этот вопрос мелькал в голове, как брошенная монета, и Каэрон не мог его поймать. Он даже не выходил из себя. Не испытывал гнева. Не испытывал желания поглощать души. Годами — ни разу. После смерти Полукровки Каэрон словно лишился своего демонического начала. Что-то оборвалось — не снаружи, а внутри, — как будто нить, которая тянула голод за собой, перерезали. Он срезал волосы — длинные, тёмные, которые носил со времён, о которых не хотел помнить. Срезал — и словно отрезал часть себя. И не поглотил ни одной души после. Ни одной. Голод спал — глубоко, мёртвым сном, как зверь в спячке, — и Каэрон думал, что это навсегда.

А сейчас он дышал открытым ртом.

С губ стекали слюни. Тонкие, тёмные, вязкие — и он вытирал их тыльной стороной ладони, и они тут же появлялись снова. Чёрные пальцы подрагивали и сжимались — то в кулак, то разжимались, — будто пытались схватить что-то невидимое. Изнутри бушевал голод — не желудочный, не телесный, а тот, который живёт в сути демона, в самом ядре, который нельзя утолить едой, водой, сном. Голод, который ест души. Который ест свет.

Каэрон поднялся.

Лиэрия дрогнула.

Не от звука — он встал тихо, бесшумно, как встают кошки. Она дрогнула от чего-то другого. Она чувствовала, что Каэрон изменился. Не видела — чувствовала. Аура, которая раньше давила на неё, как вода, вдруг стала другой — плотнее, тяжелее, горячее. Это была не тяжесть, не давление. Это было присутствие — абсолютное, подавляющее, как будто сам воздух в комнате стал темнее и гуще от того, что в ней стоял.

Страх окутал девушку.

Не резкий, не острый, а медленный, ползучий — как туман, который поднимается с земли и обволакивает ноги, потом колени, потом поясницу, потом грудь. Он заползал в неё постепенно, и с каждым мгновением становился всё гуще, всё холоднее, всё неотвратимее. Лиэрия медленно, тяжело отодвинулась к стене — прижалась к ней спиной, вжалась, словно стена могла защитить её. Холодный камень на голой коже — и это был единственный холод, который сейчас был на её стороне.

Ангел не смотрела в сторону демона.

Глаза были опущены, ресницы дрожали, но она не смотрела. Не могла. Не смела. Но она чувствовала — всем телом, каждой клеткой — как прогибается кровать, когда демон медленно, словно кошка на охоте, переставлял по ней руки и колени. Материалец скрипел, матрас проминался под весом — и каждый звук был ближе, тяжелее, горячее. Каэрон двигался не спеша. Не потому что наслаждался — потому что так двигается хищник, когда добыча никуда не денется. Быстрота не нужна. Спешка не нужна. Нужна только тяжесть, только близость, только время.

Лиэрия ощущала эту ауру.

Ауру смерти. Не метафора, не образ — реальная, физическая аура, которая исходила от демона в истинной форме. Она пахла пеплом и тёмной смолой. Она давила на свет внутри ангела — давила ровно, без рывков, неумолимо, как вода давит на пузырёк воздуха на дне. Свет сопротивлялся — дрожал, мерцал, пытался гореть, — но воды было больше, и она была тяжелее, и она не отступала.

Сердце её билось так сильно, что, казалось, вырвется из груди.

Не в переносном смысле — в прямом. Каждый удар отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев. Каждый удар был как стук в дверь, за которой — тьма. Стук. Стук. Стук. И дверь с каждым ударом поддавалась.

Кровать прогнулась сильнее. Тень легла на Лиэрию — не от света, а от присутствия. Каэрон был рядом. Ближе, чем минуту назад. Ближе, чем мгновение назад. Его дыхание — тяжёлое, хриплое, с присвистом — коснулось её кожи, и она почувствовала жар. Не от дыхания — от него самого, от его ауры, от той температуры, которую излучает демон, когда голод берёт верх.

И где-то в самой глубине его — под голодом, под дрожью, под дымом и смолой — ещё теплилось что-то. Маленькое. Слабое. Как та свеча, которую он когда-то не задул.

Не задул. Пока.

Каэрон склонился над телом ангела и вдохнул сладкий аромат, словно ему было недостаточно того, что он был всюду. Лиэрия не реагировала. Туман в ее голове становился все гуще и разум не работал. Она ничего не понимала, подчиняясь каждому навязанному действию. Каэрон положил свою руку на ее бедро, царапая кожу. Одним рывком он подтянул к себе ангела, проводя языком по шее. Демон пытался перекрыть голод похотью. Лиэрия спрятала крылья, испытывая боль, когда они сгибались под тяжестью их веса. Каэрон полностью наваливался на девушку, перекрывая ей воздух и возможность сбежать. На мгновение демон отстранился, но лишь для того, чтобы насладиться видом. Измождённый ангел с раскинутыми в сторону руками. Ее грудь беззащитно приглашала демона и тот не отказал. Он провел языком по соску, в затем сильно укусил, заставляя ангела прогибаться в спине и кричать. Она не пыталась остановить его, зная, что будет наказана за это. Каэрон переключился на второй сосок, и девушка запрокинула голову от бессилия.

— Сама. — Коротко произнес он хриплым голосом и лег на спину.

Лиэрия осторожно поднялась, нащупала член демона и неуклюже нависая, пыталась вставить его в себя.

— Нет. — Коротко выкинул демон и в голосе послышалось раздражение.

Тогда девушка развернулась спиной к Каэрону и он удовлетворительно кивнул, но она этого уже не увидела. Она осторожно медленно насаживалась, направляя член рукой, и демон потерял терпение. Он обхватил ее талию и одним рывком вошёл на всю длину. Лиэрия вскрикнула, выгибаясь всем телом.

— Двигайся. — Скомандовал Каэрон.

Ангел изо всех сил поднималась и опускалась на член снова и снова. Она уже знала, что как только демон кончит, будет небольшой перерыв, но ей не хватало знаний и опыта, чтобы заставить его делать это быстро. Она двигала бедрами и чувствовала, как член словно разрывает ее изнутри. В этой позе он ощущался особенно голубоко. Из нее текла смазка и, когда член снова проникал внутрь, из вагины раздавался громкий хлюпающий звук.

— Крылья. — Едва слышно произнес демон, увлеченный тем, как девушка старается.

Лиэрия призвала свои крылья и расправила их. Каэрон тут же схватил их и потянул на себя. Девушка забилась быстрее, от боли и страха, что он может и оторвать их. В какой-то момент она привстала слишком высоко и член выскользнул из нее. Лиэрия быстро сориентировалась и попыталась вставить обратно, но взбешённый демон одним ударом сбил ее на пол. Он сел на кровати, поставив ноги на пол, девушка не шевелилась, боясь разозлить демона ещё сильнее.

— Ползи сюда. — Приказал Каэрон.

Ангел аккуратно поднялась и на четвереньках приблизилась к демону. Тот схватил ее за волосы и притянул к члену.

— Открой свой рот. — С насмешкой произнес Каэрон. - Широко. - Уточнил он и с наслаждением наблюдал, как милое личико искажается ужасом.

Лиэрия попыталась вырваться, но Каэрон сильно тряхнул рукой, и девушка осознала, что из этой мертвой хватки ей не хватит сил .... Она закрыла глаза и послушно открыла рот. Некоторое время ничего не происходило, и Лиэрия снова открыла глаза. Именно этого демон и ждал.

— Ты должна смотреть. — Он медленно потянул за волосы, и член по миллиметру не спеша проникал внутрь.

Демон хотел сорваться в бешеный ритм, хотел как можно скорее кончить и заставить ангела все проглотить. Но наслаждение моментом взяло верх. Он видел её испуганные глаза, смотрел, как меняется выражение ее лица, когда член заполняет рот. Когда он вошёл на половину, она все же зажмурилась. И, разозлившись, он резко толкнулся вперёд. Лиэрия била ее по ляшкам, старалась отстраниться, но это не помогало. Уверенными движениями демон насаживал ее ртом на свой член снова и снова. Она стонала, шумно вдыхала носом воздух, пыталась замедлить темп, вцепившись в его руку. Несколько долгих мгновений и сперма обожгла ей горло. Каэрон полностью вошёл, запрокидывая голову назад и наслаждаясь. Лиэрия изо всех сил пыталась вырваться или отстраниться. Солено-горькая вязкая жидкость неприятно обволакивала рот. Она попыталась проглотить, но вкус был столь отвратительный, что тело отвергло сперму обратно. Девушка закашлялась, а сперма не переставала заполнять ее рот. Наконец, демон одним резким движением отшвырнул ангела. Лиэрия упала на бок, откашливась, из ее рта текла сперма. Она быстро перевернулась на живот и поднялась, пытаясь как можно больше жидкости счистить изо рта. Как только оргазм отпустил Каэрона, он поднялся и, схватив девушку за волосы, поставил на ноги. Он смотрел ей прямо в глаза, и она хотела убежать и спрятаться. Сперма испачкала все ее лицо, а во рту ещё оставалось немного жидкости и больше всего она хотела её сплюнуть и прополоскать рот.

— Проглоти. — Лицо демона стало острее, оно немного потяло человеческое очертание. - Или я кончу ещё раз и заставлю тебя проглотить все разом.

Лиэрия замерла, ярко представляя себе ещё один такой процесс. Она собрала все свои силы, чтобы подавить рвоту. Шумно сглотнув, девушка почувствовала, как вязкая текстура медленно спускалась внутри нее. Каэрон остался доволен, наблюдая, как на лице Лиэрии выступает неподдельное отвращение.

Глава 25

Ваэлор медленно вошёл в трапезную залу — и бурные обсуждения, которые до этого гудели, как рой разъярённых ос, резко стихли. Голоса оборвались на полуслове, звон кубков и тарелок стал неловким, будто каждый звук выдавал чью‑то вину.

Трапезная была устроена просто, но внушительно: в центре — длинный общий стол, за которым сидели Творцы. Кто‑то склонялся над свитком, кто‑то жестикулировал, доказывая свою правоту, кто‑то просто слушал, постукивая пальцами по столешнице. По периметру залы стояли отдельные столы — на них теснились блюда с едой: горячие пироги с пряными травами, ломти запечённого мяса, миски с тушёными овощами, корзины с хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Рядом — столы с напитками: кувшины с вином, кувшинами с медовухой, графины с настоем из трав, чаши с молоком, бутылки с тёмным соком. Всё это выглядело изобильно, почти празднично — и оттого тишина, накрывшая залу, казалась ещё тяжелее.

Никто не смел побеспокоить Ваэлора, пока он сидел в своих апартаментах. Даже самые срочные вопросы откладывали, словно само его отсутствие было знаком: не трогайте, не спрашивайте, не напоминайте. Творцы умели отворачиваться от действительно важных проблем — будто если долго не смотреть на трещину, она перестанет расти. Но трещина росла. И теперь она была у всех на виду.

Ваэлор прошёл к столу с напитками — медленно, не спеша, будто каждое движение требовало отдельного усилия. На него смотрели. Не открыто, а боковым зрением, исподволь, как смотрят на того, кто вот‑вот сорвётся. Он взял кувшин, стакан, налил себе морс. Черничный — его любимый. Когда‑то этот морс был для него особенным: терпкий, чуть кисловатый, с глубоким ягодным послевкусием, он напоминал ему о лете, о простых радостях, о времени, когда мир казался понятным. Сейчас морс казался безвкусным, пресным, будто кто‑то выжал из него всю суть, оставив только цвет и форму. Ваэлор сделал один глоток, поставил стакан — так и не допив — и так же медленно покинул трапезную.

Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком, похожим на удар колокола.

В зале повисла тишина. Творцы сидели, переглядывались, но не спешили возвращаться к беседе. Никому не хотелось говорить первым. Всем было не по себе.

Дочь Ваэлора — Лиэрия — в плену в нижнем мире. И никто не может помочь ей.

Это было не просто горе одного из них — это был удар по самой их уверенности, по их картине мира. Все, кто попадает в нижний мир, принадлежат демонам. Если демон не откажется добровольно, ничто и никто не сможет забрать «собственность» демона из нижнего мира. Кто бы мог предположить, что однажды великим Творцам понадобится разрешение Каэрона?

Они относились к демонам как к неизбежному, всегда существовавшему злу — как к шторму, пожару, землетрясению: неприятно, разрушительно, но не достойно уважения. Они не признавали силу демонов, потому что это означало бы признать, что не всё подвластно Творцам. Убеждённость в собственном превосходстве ослепляла их. И они сами сожгли все мосты, по

которым можно было выстроить диалог с нижним миром. Теперь они остро жалели об этом — но только сейчас, только когда им самим понадобилась услуга от демона.

---

Когда дверь трапезной закрылась, Ваэлор призвал портал.

Он не остановился в коридоре, не оглянулся, не задумался. Вся его жизнь потеряла краски: еда была пресной, разговоры — пустыми, решения — бессмысленными. Он наконец решился.

Убить дочь будет самым гуманным решением.

Эта мысль не приходила к нему как внезапное озарение — она зрела, как тёмный плод, тяжёлый и горький. Рано или поздно Лиэрия станет падшим ангелом. Или уже стала. Тьма поглотит её душу, и свет станет для неё чужим. Обычно после такого душа ангела угасала, не находя себя ни в одном из миров, и оказывалась в полосе разделения — среди неупокоённых душ, блуждающих между границами, где нет ни света, ни тьмы, ни покоя, ни движения. Просто бесконечное ожидание, которое никогда не заканчивается.

Ваэлор поморщился, вспоминая отчёт, который когда‑то читал с презрением. В нём говорилось об ангеле, который был поглощён тьмой нижнего мира. Ангел этот, как выяснилось, был влюблён в дьяволицу. Он добровольно спустился в нижний мир, несмотря на запрет, и смог пройти через печать, закрывавшую проход. Его чистая душа не выдержала. Она была растоптана, поглощена, растворена в чужой стихии — так же, как капля воды растворяется в кислоте.

Тогда Ваэлор не понимал, как можно отдать своё предназначение, свою суть за мимолётное увлечение дьяволицей. Он читал отчёт с холодным недоумением, почти с отвращением: как можно быть настолько слепым? Настолько слабым?

Теперь он вдруг понял его.

Понял не умом, а чем‑то глубже — тем, что сжимается в груди, когда ты знаешь, что должен сделать то, что уничтожит тебя. Ваэлор понял этого ангела, как только уверенно шагнул в портал, не испытывая ни сомнений, ни страха, ни надежды.

Любовь к дочери не оставляла ему выбора.

И пусть он даже сейчас не мог до конца допустить, что тот ангел руководствовался столь глубоким чувством — в глубине души он наконец увидел его. Увидел не слабость, а ту самую силу, которая заставляет идти туда, где тебя уничтожат, лишь бы не оставить того, кого любишь, в одиночестве.

Портал искрился перед ним, переливаясь тёмными и серебристыми нитями, будто ткань пространства была натянута до предела и вот‑вот порвётся. Ваэлор смотрел на него, но мысленно всё ещё копался в прошлом, в том отчёте, в тех строках, которые когда‑то казались ему свидетельством глупости, а теперь — исповедью.

А потом он шагнул вперёд.

Без колебаний. Без оглядки. В нижний мир. Туда, где тьма ждала.

Глава 26

Зазел с гордостью осматривал результаты своего труда, медленно шагая вдоль восстановленных стен и касаясь пальцами каменной кладки, будто проверяя, не исчезнет ли всё это от лёгкого прикосновения. Он смог восстановить жильё господина полностью — и даже больше: вернул всё, как было раньше, до последней трещины в камне, до едва заметного узора на косяке, и при этом внёс что‑то своё, едва уловимое, но важное. Массивные двери, вырубленные прямо в горе, снова стояли тяжёлой преградой, не пускающей внутрь ни ветер, ни чужие взгляды. Длинный коридор уходил вглубь, разветвляясь на ответвления к каждой комнате, и каждый поворот, каждый угол теперь снова дышал тем самым мрачным достоинством, которое Каэрон ценил.

— Это выглядит великолепно! — с восторгом произнесла Изабелла, и её голос прозвучал чуть громче обычного, будто она хотела заглушить что‑то внутри себя.

С каждым разом она появлялась всё чаще. Сначала раз в несколько дней, потом через день, затем каждый день. А теперь вот проведывала Каэрона уже второй раз за день. Зазел расцвёл в улыбке — и эта улыбка выглядела странно на его полудемоническом лице, где привычнее были ухмылки, скептические изгибы губ или усталое равнодушие. Улыбка вышла неловкой, будто он примерял чужую маску: уголки рта поднимались неуверенно, глаза щурились не от веселья, а от старания выглядеть радостным, а когда он наконец расслабил лицо, на нём ещё несколько мгновений оставалось это непривычное выражение, словно улыбка не хотела уходить.

Он видел печаль в глазах своего объекта восхищения. Изабелла ни разу не спросила про Каэрона, ни разу не прошла по длинному коридору в его большую спальню. Иногда она даже нарочно не смотрела в ту сторону, будто направление туда могло выдать её мысли. Она спрашивала Зазела об отвлечённых вещах: о том, как он добывал обсидиановое стекло, о теневых прислужниках, о смесях для раствора — о чём угодно, лишь бы не о господине. Но полудемон всё же догадался: Изабелла ревновала. Это чувство съедало её изнутри, разъедало, как кислота разъедает металл, но она хоронила его так глубоко, как могла, прятала за насмешливыми фразами и показным равнодушием.

Зазел был уверен, что, если бы она зашла к господину, тот бы отвлёкся от ангела. Возможно, он бы даже оставил Лиэрию в покое хоть на мгновение. Неужели Изабелла не была уверена в том, что она Каэрону дороже? И поэтому ни разу не побеспокоила его своим присутствием — будто боялась услышать тишину вместо ответа.

— Я заварю вам чай, мисс Изабелла, — предложил Зазел и бодро отворил тяжёлую дверь, стараясь, чтобы его движения выглядели непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от предвкушения маленькой хитрости.

Он решил столкнуть этих двоих друг с другом. Пусть госпожа сама увидит господина, пусть Каэрон увидит её — и пусть всё встанет на свои места.

Как только дверь отворилась, из коридора донёсся запах похоти и секса — тяжёлый, густой, пропитанный чужой страстью, с примесью сладкого, почти липкого аромата ангела. Этот запах вырвался из глубины дома, как тёмный дым, и ударил в ноздри, лишая воздуха.

Изабелла отшатнулась от двери так резко, будто её толкнули. Её лицо на мгновение потеряло всякую маску: глаза расширились, губы дрогнули, а в выражении проступила такая острая, обнажённая боль, что Зазел даже не сразу понял, что видит. Потом она попыталась скрыть это — поджала губы, опустила ресницы, сделала шаг назад, будто хотела притвориться, что ничего не случилось. Но было поздно: боль уже мелькнула, яркая и настоящая, и полудемон успел её заметить.

Зазел захлопнул дверь с глухим стуком, который прозвучал в тишине почти как извинение. Он хотел сказать что‑то — хоть что‑нибудь, способное стереть этот взгляд с её лица, — но не мог найти верных слов. «Простите», «Это не то, что вы подумали», «Он не всегда такой» — все фразы казались пустыми, неуместными, жалкими.

Пространство рядом с ними заискрилось, воздух загустел, словно стал вязким, и из появившегося портала, разбрасывая вокруг себя искры, вышел Ваэлор.Атмосфера вокруг сгустилась до предела — она стала почти осязаемой, тяжёлой, как влажный предгрозовой воздух, когда небо уже почернело, но молния ещё не ударила. Тени в коридоре легли резче, углы стали острее, звуки — тише, будто само пространство затаило дыхание. Даже привычный гул нижнего мира — скрежет камней, шёпот ветра в расщелинах, далёкий рёв подземных потоков — словно приглушили, оставив только стук трёх сердец: одного — решительного, двух — ошарашенных.

Ваэлор стоял неподвижно, и в его глазах горела та самая ледяная решимость, которая бывает у человека, уже переступившего внутреннюю черту: он знал, что обратного пути не будет. Но в голосе, когда он произнёс: «Я пришёл забрать свою дочь», — прозвучало не торжество, а отрицание — будто он сам пытался убедить себя, что это возможно, хотя душа кричала об обратном. В этом голосе слышалась мука отца, который вынужден притворяться сильнее, чем он есть.

Изабелла и Зазел застыли в недоумении, как фигуры, вырезанные из камня, но даже камень не умеет так напрягаться. Зазел, ещё секунду назад полный планов и хитростей, вдруг осознал всю глубину того, что сейчас произойдёт: он понял, зачем на самом деле пришёл Ваэлор. И от этого понимания у него внутри всё сжалось, а пальцы невольно вцепились в край двери, будто она могла удержать мир от падения.

Поняла это и Изабелла. Она едва сдержала улыбку — не злую, не торжествующую, а горькую, почти судорожную. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с виной: смерть ангела вернёт всё на прежние места, вернёт равновесие, вернёт Каэрона. Но облегчение тут же потонуло в стыде — она не имела права радоваться чужой трагедии. И всё же где-то глубоко внутри шевельнулась надежда, что тьма снова отступит, а свет не успеет окончательно погаснуть в этом месте.

Зазел исчез за дверью, метнувшись внутрь, как тень, которую сдуло порывом ветра. Он направился за господином — торопливо, но бесшумно, потому что сейчас любой звук казался кощунством.

А Изабелла, не сводя глаз с Ваэлора, начала ходить кругами вокруг Творца, бесстыдно рассматривая его, будто пыталась прочесть на его лице то, что он не мог произнести вслух. Её улыбка стала шире, но в ней не было веселья — только нервное напряжение, желание скрыть дрожь. Ваэлор словно не видел её: он смотрел в одну точку, будто перед ним уже разверзалась бездна, и держал в голове лишь одну мысль — чтобы рука не дрогнула, чтобы в решающий миг не подвела та самая сила, которой он так гордился.

Изабелла услышала шум за дверью и, не раздумывая, взмыла вверх, рассекая воздух крыльями, как лезвиями. Она поспешила взлететь на вершину горы, чтобы Каэрон её не заметил — ей не хотелось оказаться между двух огней, не хотелось видеть, как рушится то, что она так долго пыталась сохранить.

Тяжёлые двери распахнулись, словно игрушечные, будто их вес был лишь иллюзией. Демон появился быстро, стремительно, без пафоса — просто возник, как возникает тень, когда гаснет свет. Ваэлор сжался от неожиданности, в душе он надеялся, что Каэрон появится позже. Как можно позже. Пусть хоть ещё минуту мир будет прежним.

Лиэрия шла за демоном, едва переставляя ноги. Её взгляд был затуманен, словно она не понимала, кто она и где находится, будто её личность рассыпалась на мелкие осколки, и собрать их обратно было некому. Но с каждым шагом, приближаясь к отцу, она будто цеплялась за его ауру — ту самую, родную, знакомую с детства, и подавляющая аура Каэрона понемногу отступала, как туман под натиском солнца. Взгляд Лиэрии понемногу прояснялся, в нём проступали узнавание и слабая искра надежды.

Ваэлор осознал, что воля дочери подавлена, а свет внутри неё становится слабее с каждым мгновением. Падшего ангела ждёт ужасная судьба — тьма поглотит её, и она станет чужой и себе, и миру. Он не желал своей дочери такого испытания. Не хотел, чтобы её душа скиталась между мирами, потерянная и одинокая.

— Мне передали, что ты пришёл забрать то, что принадлежит мне, — с неким пренебрежением произнёс Каэрон, будто речь шла о забытой вещи, а не о живой душе. Он знал, что это невозможно. И ещё с прошлой встречи он знал, что, когда Ваэлор вернётся, целью его будет лишь смерть дочери. Да, не «если» он вернётся, а «когда». В его голосе не было злорадства — только холодная уверенность в собственной силе и в законах нижнего мира, которые он воплощал.

— Совершенно верно. Лиэрия, подойди, — спокойно произнёс Ваэлор, и в этой спокойной интонации прозвучала стальная нить. Ему нужно было выманить дочь вперёд, чтобы нанести удар прежде, чем демон сможет его отразить. Только один шанс, упустив который, Творец потеряет возможность исполнить свой долг — и, возможно, навсегда потеряет себя.

Ангел послушно пошла на голос отца. Что-то внутри неё словно пробудилось — крошечный, но упрямый огонёк, который не хотела гаснуть. С каждым шагом она всё сильнее чувствовала ауру Творца, и подавляющая аура Каэрона отступала, растворяясь, как лёд под горячим ветром. В её глазах мелькнуло понимание, и на мгновение в них отразилась вся боль и страх, которые она не могла выразить словами.

Глава 27

Лиэрия уверенно шла к отцу — шаг за шагом, и с каждым шагом туман в её голове рассеивался, обнажая узнавание: отца, детство, свет, который был её домом. На лице стала появляться улыбка — робкая, но настоящая, как будто она совсем вернулась в сознание, как будто весь этот кошмар был дурным сном, и вот сейчас она просыпается, и всё снова хорошо.

Но лицо Ваэлора было пустым.

Безжизненным. Его взгляд был убийственно спокойным — тем спокойствием, которое бывает у человека, уже принявшего решение и больше не способного отступить. Он смотрел на дочь и не видел её улыбки. Видел только то, что должен был видеть: слабеющий свет, затуманенный взгляд, тьму, которая уже въелась в её суть и не отступит. Он смотрел — и убивал её в мыслях, снова и снова, чтобы в реальности рука не дрогнула.

Всё произошло быстро.

Ваэлор вскинул руку — не резко, не яростно, а с той размеренной точностью, с которой Творцы повелевают стихиями, — и небо откликнулось. Над нижним миром, в его вечном сумраке, вспыхнули звёзды. Они не были здесь гостями — нижний мир не знал звёздного света, — но Ваэлор заставил их явиться, вырвал из чужого неба, собрал в ладони и обрушил вниз. Поток звёздной энергии хлынул на Лиэрию — ослепительный, белый, испепеляющий, — и в нём не было ни жалости, ни колебания, только чистая, направленная воля Творца.

Лиэрия замерла.

Она не верила тому, что видела собственными глазами. Улыбка ещё не успела сойти с её лица — и от этого застывшая улыбка выглядела страшнее любого крика. Глаза были широко открыты, зрачки сжаты до точек, и в них отражался надвигающийся свет — яркий, обжигающий, безжалостный. Папа? — это слово не прозвучало, но оно было в её взгляде, в каждой черте лица, в каждой клетке тела, которое отказывалось понимать.

Каэрон возник перед ней моментально — не вышел, не появился, а именно возник, как будто пространство между ними не существовало и никогда не существовало. Он даже усмехнулся — коротко, почти рассеянно, поражаясь наивности Творца. Один взмах руки, ленивый, небрежный, будто он отгонял муху, — и звёздный поток рассёлся, разделился надвое, обтёк демона и ударил в стены горы, выбивая из камня фонтаны искр и пыли. Атака была отражена. Просто. Без усилий. Без напряга.

И Ваэлор осознал, что проиграл.

Это осознание пришло не как мысль — как удар. Тупой, тяжёлый, в самое нутро, выбивающий из груди воздух и смысл одновременно. Он готовился к этому — к тому, что будет трудно, что Каэрон силён, что шанса мало. Но он не готовился к тому, что будет настолько мало. Что демон отразит его атаку, как отмахиваются от назойливого ветра. Что всё, ради чего он пришёл, — вся решимость, весь гнев, вся любовь, вся ненависть к себе — рассыплется за один взмах.

Ваэлор вышел из себя.

Не постепенно, не волной — взрывом. То, что годами служило ему бронёй — выдержка, достоинство, хладнокровие Творца, — всё это разом треснуло, как лёд, по которому прошёл тяжёлый шаг, и из трещин хлынуло всё: отчаяние, боль, ярость, страх — настоящие, голые, не прикрытые ни словом, ни жестом. Он закричал — не словами, а звуком, рвущимся из самого нутра, — и небо нижнего мира услышало его.

Небосвод изменился.

Тёмный, вечный, беззвёздный купол над нижним миром вдруг пошёл трещинами — не физическими, а смысловыми, как будто сама ткань реальности не выдержала силы Творца, потерявшего контроль. Трещины светились — не звёздным светом, а белым, обжигающим, болезненным, — и расползались, как паутина по разбитому стеклу. Облака, которых здесь не было, появились из ниоткуда — тёмные, тяжёлые, набухшие энергией, — и закрутились спиралью, будто нижний мир вдруг обзавёлся собственной грозой. Ветер ударил снизу, потом сверху, потом со всех сторон, как будто воздух не знал, куда деваться.

Ваэлор нападал неистово.

Он обрушивал на Каэрона всё, что у него было: звёзды, энергию неба, сырую силу Творца, которая не знает формы и направления, а просто рвётся наружу, как вода из прорванной плотины. Удар за ударом — белые вспышки, потоки света, копья энергии, которые он формулировал на лету, не думая, не выбирая, просто бил и бил, и каждый удар был криком: «Отдай мне мою дочь! Дай мне её убить! Не отнимай у меня это право!»

Каэрон отбивал.

Атаку за атакой — спокойно, методично, с той же ленивой точностью, которая сводила с ума. Он не отвечал на ярость яростью, не кричал, не усиливал — просто отбивал, как отбивают мяч, без интереса, без злости, без участия. Но при этом наносил и свои удары — точные, короткие, выверенные: удар в бок, в плечо, в колено — не смертельные, но болезненные, замедляющие, сковывающие. Ваэлор умудрялся сдерживать их — едва, на грани, — и каждый раз отдача бросала его назад, заставляя делать шаг, два, три, чтобы удержаться на ногах.

Бой был беспощадным.

Не из-за Каэрона — тот дрался с тем же холодным равнодушием, с каким восстанавливал разрушенное жильё или разговаривал с непрошеными гостями. Беспощадным его делал Ваэлор — не своими ударами, а своей болью, которая была в каждом взмахе, в каждом крике, в каждом импульсе силы. Он бил по демону всем, что у него было, — и всем, чем он был: отцом, Творцом, существом, которое пришло в нижний мир, чтобы совершить то, что разрушило бы его, и теперь не могло даже это сделать. Это было хуже проигрыша. Это было издевательство вселенной.

Внезапно Каэрон призвал тени.

Они вылезли из земли — чёрные, вязкие, как живые щупальца, — и опутали ноги Творца, обвивая лодыжки, колени, бёдра, стягивая, стискивая, фиксируя. Ваэлор дёрнулся — и не смог. Тени держали крепко, как кандалы, вросшие в камень. Он попытался ударить их энергией — но тени лишь поглотили свет, втянули его, как вода втягивает ink.

Каэрон ринулся к нему.

Быстро, стремительно — и на этот раз без усмешки. Один удар, смертельный, направленный в грудь, в то место, где у Творца бился источник его силы. Удар, который должен был завершить всё.

Когда пыль осела, улыбка сползла с лица демона.

Перед Творцом стояла Лиэрия.

Её крылья были расправлены — широко, напряжённо, каждое перо на месте, и каждое перо горело. Не огнём — светом. Чистым, ярким, таким, какого в ней не было уже давно. Она стояла между Каэроном и Ваэлором, и её тело было преградой, и её свет был щитом. Тёмная энергия демона, направленная на убийство Творца, была отражена — не отбита, а поглощена и перенаправлена, как зеркало отражает луч, — и разряд ударил в сторону, вырывая из земли кусок камня и осыпая всех пылью.

Взгляд Лиэрии был твёрдым. Решительным. В нём не было тумана, не было затуманенности, не было покорности. Она смотрела на Каэрона — прямо, без страха, без дрожи — и в её глазах было то, чего не было уже давно: осознание. Понимание. Воля.

Зазел от удивления распахнул рот, не веря своим глазам. Он стоял у двери — забытый всеми, никем не замеченный, — и смотрел, как ангел, который ещё минуту назад бродил в тумане, не отличая верха от низа, теперь стоит перед высшим демоном, как равная. Полудемон моргнул. Потом ещё раз. Потом закрыл рот, потому что понял, что выглядит глупо.

Изабелла, наблюдавшая с вершины горы, презрительно фыркнула.

Ангел смогла отразить тёмную энергию демона своим светом. Это было... невозможно. Или возможно — но не для ангела такого уровня, не для того, чей свет ещё вчера мерцал, как свеча на ветру. И всё же она это сделала. Свет, который Каэрон так долго подавлял, душил, выдавливал, — не погас. Он ждал. Копился. И когда настал момент — вспыхнул.

Ваэлор воспользовался ситуацией.

Быстро, не теряя ни мгновения, — будто часть его всегда знала, что этот шанс будет и нужно только дотянуть до него, — он рванулся из теневых пут. Тени ослабли: удар Лиэрии разрезал воздух, и отзвук светлой энергии задел их, заставил распадаться, терять хватку. Ваэлор избавился от них одним движением — просто шагнул вперёд, и они осыпались, как гнилая верёвка, — и собрал всю свою силу.

Всё, что у него было. Без остатка. Без запаса. Без оглядки.

Он нанёс удар по дочери.

Сила была столь велика, что самого Творца отбросило на несколько метров — как пушинку, как лист, как ничто. Его тело пролетело по воздуху, ударило о каменный выступ и сползло, оставив на камне мокрый след. Из груди вырвался хрип — не крик, а именно хрип, потому что на крик уже не осталось воздуха.

От удара всё было окутано тёмным туманом.

Он поднялся с места удара — густой, непроницаемый, чёрный, как будто сама тьма нижнего мира решила вмешаться и спрятать то, что произошло. Туман клубился медленно, лениво, без спешки, будто время в этом месте вдруг решило никуда не торопиться. Звуки пропали: ни дыхания, ни ветра, ни эха. Только туман.

Он медленно, лениво рассеивался.

Первым проступил силуэт — высокий, прямой, стоящий между Ваэлором и Лиэрией. Не ангел. Не демон. Полудемон. Зазел. Он принял удар на себя.

От плеча до груди на его теле была глубокая рваная рана — не чистая, не ровная, а рваная, с неровными краями, будто кто-то вырвал из него кусок и бросил на землю. Из раны сочилась густая бордовая кровь — тёмная, почти чёрная, медленная, тяжёлая. Она стекала по коже, по руке, капала на камень, и каждая капля звучала в тишине, как удар.

Зазел стоял, покачиваясь, и смотрел на Ваэлора взглядом, в котором не было ни упрёка, ни злости — только усталость и тихое удивление, будто он сам не до конца понимал, почему только что сделал то, что сделал.

Ваэлор осознал, что больше попыток у него не будет.

Сил не осталось — ни на удар, ни на защиту, ни на ещё один портал. Тело было пустым, как выжатый сосуд. Он поднялся — медленно, с трудом, цепляясь за камень, — отряхнулся с тем странным спокойствием, которое приходит, когда уже нечего терять, будто не участвовал в битве, а просто споткнулся на прогулке. Очертил портал — и порталь открылся, дрожащий, неровный, едва держащийся, как и сам Творец.

Лиэрия видела.

Видела, как отец уходит, оставляя её. Как он стоит спиной к ней, не оборачиваясь, не замедляя шага. Как его силуэт уменьшается, приближаясь к порталу, и как портал уже начинает закрываться, стягивая края, как рана, которая не хочет заживать. Она отказывалась верить. Не могла. Не имела права. Вспоминала: отец был рядом всегда. Всегда. Когда она родилась, когда впервые расправила крылья, когда училась летать, когда падала и он подхватывал. Когда боялась темноты и он садился рядом и не уходил, пока она не засыпала. Всегда. А теперь он уходил. Не оборачиваясь. Без слова. Без взгляда.

— Папа!

Пронзительно кричит Лиэрия, когда Творец без раздумий шагает в портал.

Крик разрезал тишину, как нож разрезает ткань, — и остался висеть в воздухе, не желая затихать. Он был такой силы, что, казалось, его слышали все миры разом: и верхний, и нижний, и тот, что между ними. В нём было всё: недоумение, ужас, боль, мольба. И вопрос — один, единственный, на который не было ответа: за что?

Портал схлопнулся.

Ангел падает без чувств — как подрезанный цветок, как марионетка, у которой обрезали нити. Тело ударяется о камень, крылья подгибаются, подворачиваются, свет гаснет, и она лежит — неподвижная, тихая, маленькая на фоне огромных каменных стен.

Рядом на колено оседает Зазел, едва не теряя сознание. Глубокая рана забирает его силы — с каждой секундой всё больше, будто кто-то открытый кран, через который уходит жизнь. Бордововая кровь продолжает сочиться, собирается на камне тёмной лужицей. Полудемон прижимает руку к ране, но кровь уходит между пальцев, и он уже не чувствует ни руки, ни пальцев, ни раны — только холод, который ползёт от плеча к груди, от груди к животу.

Каэрон подхватывает своего подчинённого — быстро, бережно, с той неожиданной нежностью, которую демоны проявляют только к своим, — и, исчезая, переносит его в свои покои. Зазел висит на нём, как тряпичная кукла, и последний звук, который издаёт полудемон, — тихий, почти неслышный стон.

Изабелла пользуется моментом.

Она спускается с вершины горы — плавно, бесшумно, как тень, скользящая по склону. Её крылья сложены за спиной, волосы развеваются, глаза прикованы к неподвижному телу на земле. Она подлетает к ангелу, опускается рядом, смотрит сверху вниз — и в её взгляде нет ни жалости, ни сострадания. Только холодная, выверенная ненависть.

— Я заставлю тебя исчезнуть, — произносит она.

И расправив крылья — широко, угрожающе, будто каждая перо было лезвием, — бросает на девушку взгляд, полный ненависти. Ненависти не к Лиэрии — к тому, что она означает. К тому, что изменила. К тому, что отняло. К тому, чего Изабелла боялась с первого дня, с первого запаха ангела, проникшего в дом, который она считала своим.

Лиэрия лежала без сознания и не слышала ни слова, ни угрозы, ни ненависти. Она лежала в тишине, и тишина не защищала.

Когда Каэрон возвращается за Лиэрией, вокруг только пустота.

Следы от битвы повсюду: выбоины в камне, оплавленные стены, трещины в горе, обломки, пыль, чёрные пятна от теневых пут, бордовая кровь Зазела на полу — уже не алая, а тёмная, засыхающая. Энергия всё ещё витает в воздухе — остатки, осколки, эхо: тёмная и светлая, сплетённые, не желающие растворяться. Небосвод нижнего мира понемноги становится прежним — трещины затягиваются, облака рассеиваются, звёзды, которых здесь не должно быть, гаснут одна за другой, возвращаясь в чужое небо.

Как и положение вещей.

Глава 28

Рана Зазела затягивалась медленно — словно сама ткань его полудемонической сущности сопротивлялась тому, что в неё проникло. Частицы души Творца въедались в него, как заноза, которую не вытащить, и Зазел, даже находясь без сознания, дёргался, морщился, будто во сне отбивался от невидимого врага. Каэрон не переживал. Он знал, что полудемон придёт в себя — просто нужно время. И время у них было.

Каэрон вернулся к своему спокойному состоянию, к той невозмутимости, которая раньше казалась почти неестественной, а теперь ощущалась как возвращение домой. Голос рассудка снова был звонким, чистым, без помех, без криков, без голода, который рвал изнутри. Он снова вернул себе свою сущность — не подавил её, не загнал в угол, а именно вернул, как возвращают клинок в ножны, зная, что он всё ещё острый и готов служить. И потому незамедлительно отправился к Морзаку.

---

Высший демон уже давно оправился после схватки и теперь с видимым удовольствием выслушал рассказ Каэрона — не столько ради новостей, сколько ради того, чтобы видеть, как друг снова становится собой. Потом поделился и своими: девушка, данная ему для продолжения игры, должна была быть изъята, поскольку всё скрылось. Морзак с каким‑то мрачным удовлетворением поведал, как поглотил её душу прямо на глазах у новых Создателей — будто хотел стереть из их памяти саму мысль о том, что могут ему что‑то приказывать.

— Они выбрали новых? — без особого интереса спросил Каэрон, будто речь шла о смене стражи у ворот.

— Да, — кивнул Морзак, — они будут посильнее, но всё же им чего‑то не хватает.

— Теперь ты остался без душ. Или печать они не забрали?

— Забрали, — с досадой признал Морзак, и в этом коротком слове прозвучало столько горечи, будто у него отобрали не магический артефакт, а часть собственной силы.

И Каэрон почувствовал его разочарование. Быть демоном без возможности охотиться на души — всё равно что быть живым мертвецом. Душа — единственное, что по‑настоящему будоражит демона, выводит его из равновесия. Её запах, аромат, притягательность, её близость и в то же время полная недоступность… Такие чувства у него вызывает лишь…

Глаза Каэрона распахнулись.

Изабелла!

Демон аж вскочил со своего места, резко, порывисто, как будто под ним взорвалась земля. Морзак от неожиданности вздрогнул и пролил чай из кружки — горячая жидкость брызнула на стол и на его лапу, но он этого почти не заметил.

— Ты пугаешь! — воскликнул демон, стряхивая с себя капли и глядя на Каэрона с упрёком.

— Ты видел Изабеллу? — не скрывая волнения, спросил Каэрон. Слова прозвучали так, будто от ответа зависело что‑то большее, чем просто новости.

— Нет, она ко мне не заходит, — пожал плечами Морзак, будто это было самое обычное дело, будто не было ничего странного в том, что дьяволица избегает одного из высших демонов.

— Мне нужно идти, — быстро проговорил Каэрон и сорвался с места, даже не дослушав, не допив, не попрощавшись.

Морзак цокнул языком и уставился куда‑то вдаль, в пустоту между камнями и дымом. Он завидовал Каэрону. Его жизнь казалась ему интереснее, живее, насыщеннее. По крайней мере, у него в плену был ангел, а это уже многое меняет.

---

Каэрон ворвался в собственный дом так, словно собирался ловить там воров — резко, шумно, с тем самым звуком, который заставляет тени прятаться по углам. Но было тихо. Только из кухни доносился лёгкий звон посуды — не тревожный, не угрожающий, а какой‑то почти домашний, от которого становилось не по себе.

Он направился туда быстрым шагом, почти бегом, и, заходя на кухню, почему‑то очень надеялся увидеть Изабеллу. Представлял, как она лёгкой походкой цокает каблуками, как небрежно ставит чайник, как улыбается чему‑то своему, тихому. Но его встретила Лиэрия.

Она обернулась на шум его шагов, оценила демона взглядом — спокойно, без страха, будто перед ней стоял не высший демон, а просто кто‑то, кто слишком громко вошёл. Потом отвернулась и снова занялась чаем, будто ничего не произошло.

На ней была короткая туника, простая, без украшений, и крылья больше не красовались за её спиной — они исчезли, будто их никогда и не было. Приторно‑сладкий запах был очень сильным и ужасно раздражал Каэрона. Он поморщился и провёл пальцем по переносице, возвращая себе контроль, заставляя себя не реагировать на этот запах, как не реагируют на шум ветра.

— Какого чёрта? — злобно процедил демон, и в его голосе прозвучала не просто злость, а раздражение от того, что реальность не совпала с ожиданием.

— Я захотела что‑нибудь выпить, — пожав плечами, ответила ангел. В её голосе не было ни извинений, ни оправданий — просто факт, как будто она имела на это право.

— Убирайся. Это тебе не дом. Ты в плену, в моём подчинении, — напомнил демон, почти прорычав эти слова, будто хотел, чтобы они ударили, чтобы она наконец поняла своё место.

— Понятно, — просто произнесла Лиэрия и продолжила заниматься чаем, не глядя на него, не дрогнув, не отступив ни на шаг.

Демон подскочил к ней одним прыжком — быстро, резко, так, что воздух между ними будто сжался. Он схватил её за плечо и круто развернул к себе. В его огненных глазах явно выражалась злость — она быстро закипала в нём, как смола на огне, становясь горячей, вязкой, опасной. Он хотел увидеть страх, хотел увидеть, как она отведёт взгляд, как дрогнет её голос.

Но Лиэрия не дрогнула. Она как будто больше не боялась. Точнее, она действительно больше не боялась — не притворялась, не храбрилась, а просто перестала ощущать этот страх как что‑то обязательное, как что‑то, что должно быть рядом.

— Я коснулась твоей души, Каэрон, — спокойно произнесла она, и от собственного имени, сказанного её голосом, демона передёрнуло. Только Изабелла позволяла себе называть его по имени. Или он ей позволял? Он уже не знал, где заканчивается его позволение и начинается её дерзость.

— Ты? — с презрительной ухмылкой уточнил демон, будто хотел этим словом стереть её слова, превратить их в нелепость.

— Ты показал мне всё, когда я поглотила ту атаку, — уверенно продолжила Лиэрия, глядя прямо в его глаза, будто видела там не пламя, а что‑то другое, что ей было важнее огня.

— Например? — спросил Каэрон с усмешкой, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности — она стала тоньше, как лезвие, которое вот‑вот сломается.

— Я знаю про Полукровку и про то, что его смерть оставила на твоей душе огромную рану. Ещё я знаю, что, как только мой аромат перестал действовать на тебя, ты думаешь только об Изабелле. О том, что она ещё ни разу не приходила, о том, придёт ли она. И да, — Лиэрия злобно ухмыльнулась, будто хотела ударить именно туда, где больнее, — ты так переживаешь, любит ли она до сих пор того ангела, который спустился ради неё в нижний мир, нарушив все правила и предав здравый смысл. Ведь ты действительно…

Взгляд Каэрона изменился. Злость, которая была в нём, вдруг перестала быть просто гневом — она стала чем‑то большим, чем‑то тяжёлым, почти осязаемым. В его глазах вспыхнуло то, что бывает, когда задевают не кожу, а кость: ярость, острая, чистая, без примесей. Лиэрия поняла: если она закончит предложение — она умрёт. Взаправду. Без оговорок, без пощады, без второго шанса.

— И к чему всё это? — поинтересовался демон, и голос его вдруг стал спокойным. Не потому что гнев ушёл, а потому что он его взял под контроль — так берут в руку раскалённый клинок, зная, что обожжёшься, но не позволяя себе выронить.

Лиэрия вздрогнула, оценивая, как спокоен Каэрон. Она ожидала крика, удара, вспышки, чего угодно, но не этого ледяного спокойствия. Он стоял перед ней, высокий, тёмный, с изогнутыми рогами и огненными глазами, и казался не просто демоном — а чем‑то древним, вечным, тем, что не боится ни правды, ни своих чувств. А она была встревожена — её сердце билось так сильно, что казалось, оно вот‑вот пробьёт рёбра. Она только что пересекла черту, которую нужно было обходить как можно дальше, и уже жалела об этом.

— К тому, что я тебя больше не боюсь, — заключила ангел, глядя демону прямо в глаза, будто хотела доказать себе, что это правда.

В этом она ошиблась, но не понимала. Душа демона отличалась от души человека, и в силу маленького опыта Лиэрия не могла знать этого. Демон не боялся своих чувств, не боялся правды. Да, он мог не кричать об этом, но уж точно его не пугало то, что с ним происходит. Слова о том, что Лиэрия его не боится, заставили Каэрона расхохотаться.

Это был не весёлый смех, не добрый, не снисходительный. Это был смех, в котором слышалась вся тяжесть его существования, вся ирония над её смелостью, над её незнанием. Чем громче становился хохот, тем больше Лиэрия чувствовала дрожь по всему телу — дрожь, которая начиналась где‑то в груди и растекалась по рукам, по ногам, по спине. Она только что бросила вызов тому, кто не воспринимает вызов как угрозу, а воспринимает как забаву. И теперь ей было страшно — не от гнева, а от этого смеха, от того, как легко он её перечёркивал.

Дверь в спальню распахнулась и демон с силой швырнул девушку на кровать. Сейчас все было по-другому: Лиэрия полностью понимала, что происходит. А Каэрон не утолял голод, он демонстрировал власть. Когда демон навис сверху, ангел упёрлась руками в его грудь, желая оттолкнуть демона. Но он лишь резко наклонился к ее лицу, и ангелу пришлось убрать руки, опасаясь переломов. Лицо Каэрона было невозмутимо спокойным, словно ничего необычного не происходило. Но аура, которая давила на Лиэрию, пугала. Она требовала безропотного подчинения и девушка зажмурила глаза, пытаясь найти в себе смелость противостоять ей.

— Ты не можешь делать это со мной. — С надрывом произнесла ангел.

— Ты - моя собственность. Я могу делать всё, что посчитаю нужным. — Пояснил демон и в его голосе звучала угроза.

Когда демон задрал тунику и одним движением развел ноги ангела в стороны, девушка стала вырываться изо всех сил. Она била по демону кулаками, но он словно не замечал ударов. В комнате смешался ужас, похоть и адреналин. Сладкий аромат ангела, конечно, был сильнее всего этого, но Каэрон не зацикливался на нем. Член быстро встал, предвкушая веселье. Лиэрия билась изо всех сил, не желая принимать правила новой игры, она неистово сопротивлялась, царапая демона ногтями. Каэрон не чувствовал боли, но такая активность раздражала. Он резко с силой схватил девушку за горло сжал руку. Лиэрия испугалась и замерла. Член входил медленно и тяжело, поскольку девушка была почти сухой. Каэрон проталкивал его внутрь, чувствуя сопротивление. Наконец он полностью вошёл и облегчённо выдохнул. Процесс ему не сильно нравился, и демон хотел уже прервать его. Своего он добился - ангел осознала свое место.

— Ты ее любишь. — Произнесла Лиэрия, глядя демону в лицо. Она словно выплюнула этот факт.

Каэрон внешне оставался спокойным. Он почему-то вспомнил Полукровку, который утверждал нечто похожее. Но он делал это искренне, с уважением. А ангел словно хотела продемонстрировать превосходство. В её тоне звучала поедвзятость: демон не должен испытывать любовь, это абсуд. Внезапно на лице Каэрона возникла улыбка. Но Лиэрия почувствовала, что навлекла на себя его гнев. И не ошиблась. Каэрон с силой сжимал её горло, перекрывая доступ к воздуху. Он агрессивно двигал бедрами, проникая все глубже с каждым толчком. Лиэрия не кричала, она хватала воздух руками и беззвучно шевелила губами. В ее глазах был неподдельный ужас, смешавшийся с болью и унижением. Каэрон не останавливался, а рука сжималась все сильнее и сильее. Его лицо обрело демоническую форму, покрывшись черной дымкой, а глаза горели ярко красным оттенком. Лиэрия замерла в страхе, ее руки безвольно упали на простынь. Больше она не сопротивлялась, ужас сковал все ее тело. Она чувствовала боль внизу, но отдаленно, страх перекрыл все другие ощущения. Каэрон бешено трахал ее, тело ангело двигалось само в такт, а грудь поднималась и опускалась в том же рваном ритме. Наконец Каэрон замер. Он прорычал, осознав, что не может кончить. Одним движением он вышел и резко перевернул девушку на живот.

— Начинай умолять меня, чтобы я залил тебя спермой, иначе умрёшь с моим членом внутри.

По голосу демона Лиэрия поняла, что он не преувеличивает. Каэрон резко вошёл в ангела снова и натянул ее темные волосы, заставляя запрокинуть голову. Вернув бешеный ритм, демон ни на секунду не прекращал свои движения. То небольшое количество смазки, которое было внутри у Лиэрии, высохло, и она отлично чувствовала боль при каждом движении.

— Я умоляю тебя, заполни меня своей спермой. — Простонала Лиэрия, понимая, что Каэрон не собирался останавливаться.

Демон одобрительно прорычал и натянул волосы сильнее. Девушка продолжила умолять своего мучителя. С каждой просьбой голос становился тише, силы действительно покидали ее. Наконец Каэрон задрожал всем телом и кончил. Он отпустил волосы девушки и та упала на кровать

Глава 29

Когда Зазел пришёл в себя, он первым делом нащупал место раны. Кожа там была стянутой, горячей, будто её скрепили раскалёнными нитями, а не магией и временем. Рана почти затянулась, но ещё болела — тупой, настойчивой болью, которая напоминала о себе при каждом вдохе, при каждом движении. Он медленно повернул голову и увидел: за столом в спальне сидел Каэрон.

Зазел мысленно был благодарен, что господин тут. Не потому, что боялся остаться один, а потому что присутствие Каэрона означало: всё под контролем. Даже если мир рушился, даже если земля трескалась, даже если души сгорали в чужих руках — пока Каэрон сидел за столом, будто разбирал скучные отчёты, а не судьбы миров, можно было дышать.

— Очнулся? — уточнил демон, не отворачиваясь от бумаг. Его голос звучал ровно, буднично, как будто речь шла не о полудемоне, который едва не умер, а о чашке остывшего чая.

— Вроде того, — тихо произнёс Зазел, и собственный голос показался ему чужим — хриплым, слабым, будто он долго кричал в пустоту, и никто не слышал.

— Тогда вали к себе. Я тоже хочу спать, — произнёс Каэрон шутливым тоном, но в этой шутке не было веселья. В ней была усталость, которую он не хотел показывать, и облегчение, которое не хотел признавать.

Зазел улыбнулся. Нижний мир не менялся. Здесь всегда было темно, холодно и опасно, но именно в этой неизменности было что‑то успокаивающее. На тумбочке рядом с кроватью он увидел множество открытых стеклянных флаконов — тонких, изящных, с остатками тёмных и янтарных жидкостей. Значит, Каэрон сам обрабатывал его рану? А теперь делал вид, что ничего особенного не происходило. Делал вид, что это просто ещё одна царапина, ещё один день, ещё одна битва, которую можно забыть.

Зазел медленно поднялся. Голова кружилась — не так, как бывает от высоты, а тяжело, мутно, будто мысли плавали в густом сиропе, не желая собираться в слова. Первое, что он сделал, — принюхался. Сладкий аромат был всюду, тонкий, но настойчивый, въедающийся в ноздри, в память, в саму суть воздуха. Значит, ангел была тут.

Он помнил, что заслонил её собой. Помнил вспышку силы, удар, который прошёл сквозь него, как сквозь тонкую ткань. Но сделал он это не из благородства, не из внезапной любви к ангелам и не из желания спасти чью‑то душу. Он сделал это с одной лишь целью: чтобы Каэрон её отпустил. Чтобы понял: она не стала падшим ангелом, она могла вернуться в свой мир, если бы господин позволил этому случиться. Но Каэрон был словно ребёнок, который заполучил игрушку и не собирался её уступать — не из благородства, которое ему было не известно, а из упрямства, из привычки владеть, из нежелания признавать, что иногда лучше отпустить.

Зазел медленно дошёл до двери и, открыв её, застыл на мгновение. Голова сильно кружилась, и мир перед глазами дрожал, как отражение в воде, по которой бросили камень.

— Изабелла приходила, пока я был… Пока я был с ангелом? — с лёгким волнением спросил Каэрон, и в этом вопросе прозвучало не любопытство, а надежда, которую он пытался спрятать за безразличием.

Зазел мутно вспоминал: да, Изабелла приходила. Постоянно. Сначала раз в несколько дней, потом каждый день, потом дважды в день. Он помнил её взгляд, в котором смешивались ревность, обида и отчаянное желание быть замеченной. Помнил, как она старалась не смотреть в сторону спальни Каэрона, как прятала глаза, как делала вид, что ей всё равно. Но она не могла скрыть это. Ни дрожь в голосе, ни то, как она вздрагивала, когда кто‑то упоминал ангела.

Но он не знал, вправе ли он выдавать её тайну. Изабелла не просила его хранить молчание, но и не просила рассказывать. А Зазел понимал: иногда молчание — это тоже форма защиты.

Весь поток мыслей длился несколько долгих секунд — секунд, в которых уместилось больше, чем в иных разговорах.

— Я понял, — с печалью в голосе произнёс Каэрон. В этом «я понял» не было упрёка, не было злости, не было даже обиды. В нём была тишина, которая наступает после того, как закрылась дверь, и ты понимаешь, что стучать бесполезно.

Зазел не нашёл в себе сил переубедить господина. В конце концов, он не обязан раскрывать чувства мисс Изабеллы только ради спокойствия своего господина. Полудемон медленно покинул комнату, прикрыв за собой дверь чуть тише, чем следовало бы, будто боялся нарушить ту тишину, которая осталась после слов Каэрона.

Когда дверь за Зазелом закрылась, Каэрон одним резким движением скинул со стола бумаги. Они взлетели в воздух, закружились, как испуганные птицы, и упали на пол, рассыпавшись по камню, потеряв свою важность, свою значимость. Образ Изабеллы представлялся ему мутным, расплывчатым, как отражение в грязной воде, и лишь только её игривые глаза были ясными — яркими, насмешливыми, живыми. Он разозлился. Сильно. Эта злость была не на Изабеллу, не на её молчание, не на её отсутствие. Она была на самого себя — за то, что ждал, за то, что надеялся, за то, что позволял себе думать, будто её приход что‑то значит.

Теперь он знал ответы на все свои вопросы. Если она не желает к нему приходить, значит, он не нуждается в её обществе. Он сам себе это сказал, и слова прозвучали как приказ, как заклинание, которое должно было стереть боль.

Каэрон быстро поднялся и направился в большую спальню. Вымещать свою злость на ангеле было удобно. Смотреть, как она сопротивляется, наблюдать, как ломается её характер, как в глазах появляется то бунт, то страх, то смирение. Он чувствовал наслаждение и удовольствие от этих пыток над ней — от того, как она пыталась сохранить достоинство, как цеплялась за остатки гордости, как каждый раз, даже падая, старалась подняться.

Но, признаваясь самому себе, он не получал удовлетворения. Это было как пить солёную воду: жажда становилась только сильнее, а внутри оставалось только жжение. Каждый раз, когда он видел в её глазах не покорность, а вызов, когда она поднимала голову, даже когда колени дрожали, он чувствовал не торжество, а пустоту. И эта пустота была страшнее любой боли.

Зазел восстанавливался. Понемногу он возвращался к делам, хотя последствия ранения его беспокоили: не столько сама рана — она уже стянулась тёмной, жёсткой коркой, — сколько то, как она отзывалась в теле. Иногда, стоило ему сделать резкий шаг или наклониться, боль вспыхивала изнутри, как угли, которые вроде бы погасли, но от малейшего движения снова разгораются. Как только он смог перемещаться достаточно уверенно, полудемон тут же направился к Изабелле.

Дьяволица спустилась к нему лёгкой, игривой походкой, как делала это всегда. Сейчас она была на своей территории, и её маска была непроницаема: улыбка — идеальная, чуть насмешливая, глаза — ясные, блестящие, будто в них отражался не сумрак нижнего мира, а солнечный свет. Она смеялась и ловко накручивала волосы на палец, будто вся её тревога умещалась в этом жесте — в том, как прядь скользила между пальцами, то затягиваясь, то освобождаясь. Зазел даже на мгновенье подумал, что он сам придумал ревность Изабеллы, и мысленно похвалил себя, что не сказал ни слова о её приходах Каэрону.

После милой беседы, в которой не прозвучало ничего важного, но было сказано всё, что нужно, чтобы не выдать себя, Изабелла улыбнулась — так, как делала всегда: притягательно, соблазнительно, будто эта улыбка была её щитом и её оружием одновременно.

— Я рада, что ты в порядке, — искренне произнесла дьяволица, и в её глазах промелькнуло беспокойство — быстрое, как тень птицы, пролетевшей над водой. Она заметила, что иногда Зазел морщится от боли, и это её тревожило, хотя она ни за что не призналась бы в этом вслух.

— Был рад видеть вас, мисс Белла, — полудемон поклонился, выражая своё уважение к этой роскошной женщине, к её силе, к её умению быть одновременно везде и нигде, заметной и незаметной.

В ответ Изабелла кивнула и сделала милый реверанс — так легко, словно готовилась к этому всю жизнь, будто каждый её жест был отрепетирован до совершенства. Она ловко развернулась на каблуках и направилась к лестнице. Сделав несколько шагов, она замерла, но не оборачивалась. Плечи её едва заметно дрогнули, а ладони сжались в кулаки, будто она пыталась удержать внутри себя вопрос, который рвался наружу.

— Он отпустил её? — вопрос прозвучал с надеждой в голосе, тонкой, звенящей, как натянутая струна. Сейчас решалось всё для Изабеллы.

— Нет, — Зазел опустил голову, сокрушаясь внутри, что не может дать другой ответ. Он не поднял головы даже когда стук каблуков возобновился, мерный, чёткий, равнодушный. Он стоял так, пока шаги не стихли совсем.

Стук каблуков уходил по коридору, отзвуки становились всё тише, растворялись в камне, в воздухе, в тишине, которая после них казалась ещё тяжелее. И каждый удар каблука по полу отзывался в Зазеле глухой болью от раны — не физической, а той, что глубже: болью понимания, что он не может никому помочь, не может изменить ничьих решений. Стук становился всё тише, и вместе с ним затихала и эта боль — не исчезала, а пряталась, как прячется огонь под слоем пепла, готовый вспыхнуть снова, стоит только подуть ветру.

---

Каэрон держал в руке кусок дерева, а в другой сжимал свой инструмент, которым вырезал фигурки. Он искал ту фигурку, что вырезал много лет назад, и не смог найти. Вероятно, она потерялась после того, как они с Морзаком разнесли часть его дома, — в той бессмысленной, яростной схватке, которая казалась тогда важной, а теперь выглядела просто как растрата сил. Он то бросал кусок древесины на стол, то снова брал его в руку, будто надеялся, что дерево само подскажет ему форму, которую нужно придать. Образ Изабеллы расплывался перед глазами, как отражение в мутной воде, и только её игривые глаза оставались чёткими — яркими, насмешливыми, живыми.

В дверь постучали, и демон вздрогнул. Зазел никогда не стучал. По усилившемуся сладкому аромату Каэрон понял, что это ангел.

— Что нужно? — грубо спросил демон, внимательно разглядывая кусок древесины, будто в нём было спрятано всё, что ему нужно знать.

Лиэрия вошла. Она сделала это уверенно, но осторожно, будто шла по тонкому льду и знала, что один неверный шаг может всё разрушить. Каэрон не поднял на неё взгляд, он гипнотизировал деревяшку, как будто она могла дать ему ответы, которых он не находил в себе. Лиэрия бросила на неё быстрый взгляд, но понимала, что лучше начать говорить, пока Каэрон не потерял терпение.

— Ты сказал, что я не являюсь падшим ангелом. Да и я не чувствую изменений, — бодро начала девушка, и в её голосе прозвучала не просто просьба, а потребность — та, что рождается, когда ты долго лишён того, что составляло твою суть.

Каэрон закрыл глаза. На самом деле он собирался с мыслями и подавлял желание приложить об стену это бесполезное существо, чтобы напомнить, где её место. Но вместо этого он просто сдерживал себя, как сдерживают бурю, которая рвётся наружу.

— И? — нетерпеливо спросил демон, едва сохраняя хладнокровие, будто каждое слово стоило ему усилия.

— Могу я посещать мир людей? Я хочу продолжить миссию, которую на меня возложили, когда я только стала ангелом, — произнесла Лиэрия, и в этих словах прозвучало не желание свободы, а желание смысла.

Атмосфера в комнате стала плотной, тяжёлой, как перед грозой. Казалось, даже воздух замер, прислушиваясь к тому, что сейчас произойдёт. Лиэрия замерла в ожидании, её поза была напряжённой, но не испуганной — она стояла прямо, готовая принять любой ответ. По лицу Каэрона ничего нельзя было понять: оно было неподвижным, словно вырезанным из камня. Его короткие рыжие волосы, обычно ровно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, будто он много раз проводил по ним рукой, пытаясь собрать мысли. Огонь в его глазах чуть угас, уступив место печали — не той, что приходит от слабости, а той, что приходит от понимания: мир не станет таким, каким ты хочешь его видеть.

Когда смысл просьбы медленно дошёл до него, демон удивился, что ангелу так важно выполнять свою функцию. Ему казалось, что после всего, что она пережила, миссия должна была стать для неё пустым словом, далёким воспоминанием. Но для Лиэрии это было не воспоминание — это была её суть.

— Печать творцов на тебя не действует, — произнёс Каэрон, отложил занимавшие его руки предметы, взял пергамент и перо. Что‑то быстро написав, он отложил перо. Поднеся руку ко рту, он закрыл глаза, и его резцы медленно превратились в длинные клыки. Каэрон проткнул ими руку, и капли крови потекли на пергамент, образуя его печать — такую нельзя было подделать.

Лиэрия осторожно забрала пергамент. Её рука немного дрожала, но не от страха, а от напряжения, от того, что она держала в руках не просто кусок бумаги, а разрешение на возвращение к себе.

— Спасибо, — искренне произнесла она.

— Ты всё ещё моя собственность. Не глупи и не пытайся сбежать, — в голосе слышался упрёк, словно ему приходилось объяснять очевидное, будто он устал повторять одни и те же слова.

— Да! — почему‑то ангел улыбнулась и произнесла это короткое слово с такой радостью, что оно прозвучало как победа. Для неё было важно вернуться в мир людей и закончить то, что она начала. И воодушевление от этой возможности перечёркнуло все страдания, которые она испытала до этого момента. Даже её положение больше не казалось ей чем‑то трагическим — оно было лишь преградой, которую она преодолела.

Зазел как раз проходил по коридору, когда Лиэрия направлялась к выходу. Он увидел пергамент и почувствовал на нём кровь своего господина — тяжёлый, густой, узнаваемый запах, который говорил о том, что печать настоящая, что решение принято. Впервые в жизни полудемон испытал надежду — чувство, которое было ему почти незнакомо. Оно было не ярким, не ослепительным, а тихим, осторожным, как первый луч солнца, который пробирается сквозь щели. Это была надежда не на счастье, не на лёгкую жизнь, а на то, что что‑то может измениться, что не всё застыло в одной точке, что даже в нижнем мире есть движение.

Он зашёл к Каэрону и застал того за разглядыванием деревянного бруска.

— Вы отпустили её? — в голосе был слышен восторг, лёгкий, почти детский, будто Зазел увидел чудо.

— С чего бы это? — с раздражением спросил Каэрон, не отрывая взгляда от дерева.

Зазел словно получил пощёчину. Он резко пришёл в себя, будто кто‑то сбросил на него ведро ледяной воды. Реальность вернулась мгновенно, со всей своей тяжестью.

— Предположил, — коротко ответил он и вышел, закрыв за собой дверь чуть тише, чем следовало бы, будто боялся нарушить ту тишину, которая осталась после его слов.

Глава 30

Ваэлор сидел неподвижно, будто высеченный из камня, и смотрел в одну точку — в тёмный угол комнаты, где тени сплетались в причудливые узоры, словно пытались сложить из себя чьи‑то забытые лица. В его взгляде не было ни гнева, ни отчаяния — только холодная, почти механическая сосредоточенность, за которой пряталась буря. Желание найти души прежних Создателей и измываться над ними, вымещая всю накопившуюся злость, пульсировало внутри, как вторая сердцевина, но он гнал эти мысли прочь, едва они начинали обретать форму. Это желание, о котором он боялся думать всерьёз, потому что оно нарушало все возможные законы мироздания, с каждой минутой становилось сильнее — не как пламя, что разгорается быстро, а как лёд, что медленно сковывает реку: незаметно, неотвратимо, беспощадно. Оно пробиралось под кожу, шептало, что справедливость — это не свет, а тьма, в которой можно разглядеть истину.

В дверь стукнули — негромко, но резко, так, что звук вонзился в тишину, как игла в плотную ткань. Ваэлор вздрогнул, путаясь в своих мыслях, будто его выдернули из глубокого сна, где он уже почти поверил в собственную правоту. Он медленно повернул голову, и в этом движении было столько тяжести, словно шея не хотела подчиняться, сопротивляясь возвращению в реальность.

---

Каэрон почти не спал этой ночью. Он лежал на своей кровати, не расправив её, как будто знал заранее, что сегодня он не будет спать, что сон — это роскошь, которую он себе не может позволить. Одеяло сбилось в бесформенный комок, подушки были отброшены куда‑то в сторону, а сам он то и дело переворачивался с боку на бок, будто пытался найти положение, в котором мысли перестанут кружиться, как стая встревоженных птиц.

Он упорно пытался вспомнить образ Изабеллы — не тот, что был нарисован в его памяти аккуратными штрихами, а настоящий, живой: тот момент, когда она приходила внезапно, неожиданно, будто сама реальность делала шаг в сторону, чтобы пропустить её. Она дарила ему всю себя — иронию, дерзость, вспышки смеха, которые звучали как вызов всему нижнему миру, — и исчезала, словно её никогда и не было. И теперь ему казалось, что без этих вспышек мир стал темнее, гуще, тяжелее.

Он перевернулся на бок и теперь испепелял взглядом стену, будто надеялся, что она треснет и откроет ему путь туда, где она сейчас. Мысль о том, что ему её не хватает, аккуратно погрузилась в голову — не грубо, не навязчиво, а именно так, как нужно: не слишком рано, чтобы не отпугнуть, и не поздно, чтобы не пожалеть. Да, он был бы рад, если бы она снова появилась. Просто. Как обычно. Но так, видимо, уже не будет, и он не понимал, почему. Смутно помнил, что видел её, когда был под действием аромата ангела, и от этого воспоминания становилось только горче: будто всё, что он чувствовал тогда, было не его истиной, а чужой иллюзией.

Каэрон закатил глаза: его размеренная жизнь превратилась чёрт знает во что. Хотя он пытался, он же не играл по правилам Создателей, всеми силами давал понять, что ему неинтересно, что ему ничего не нужно. Но они всё равно каждый раз отправляли ему девушку. Каждый раз вызывали к себе. Каждый раз.

Злость и обида поднимались откуда‑то из глубины, тяжёлые, маслянистые, тягучие, как смола, что долго копилась в расщелинах скал. Если бы Зазел не притащил этого ангела к нему тогда в жилище, то ничего бы этого не было. Но винить полудемона было глупо. Если бы он потащил её к Морзаку, тот сошёл бы с ума и убил бы девушку, поглотив её душу. Каэрон поднялся, провёл рукой по лицу, будто стирая с него остатки ночи. Да, по‑другому ничего бы не вышло. Но сейчас он словно столкнулся со стеной, которую не может обойти.

Он не отпустил ангела, хотя мог. Отношения с Изабеллой совсем сошли на нет, и он не знал, как их восстановить, не знал даже, стоит ли. Что‑то внутри не позволяло ему отпустить Лиэрию. Хотя он мог бы выгодно её обменять на что угодно, но ему было ничего не нужно. Ничего, кроме Изабеллы. Сейчас он остро ощущал это, и от собственной ясности становилось только тяжелее: признать, что ты чего‑то хочешь, — значит стать уязвимым. Возможно, он мог бы снизойти до Творца и продемонстрировать свою щедрость, но Каэрон не хотел этого. Его воротило от одного воспоминания о Ваэлоре, от его холодной уверенности, от того, как он смотрел на мир, будто имел на него полное право.

Каэрон вышел прогуляться. Он шагал по коридорам, потом по улицам нижнего мира, не выбирая пути, просто позволяя ногам нести его туда, где воздух чуть чище, где тьма не такая плотная.

Рассвет в нижнем мире наступал не как торжество света, а как тихое, почти стыдливое просачивание. Здесь не было солнца — лишь бледный, пепельный свет, который рождался не из небесной высоты, а из самой земли: из трещин в камне, из древних жил минералов, из невидимых источников, что тлели где‑то глубоко под ногами. Он поднимался вверх, как туман, только не белый, а серо‑фиолетовый, с редкими прожилками бледно‑золотого, будто кто‑то рассыпал по тьме щепотку звёздной пыли.

Небо оставалось тёмным — не чёрным, а густо‑синим, почти бархатным, и в нём не зажигались звёзды, потому что они здесь не жили. Вместо этого по своду медленно тянулись тонкие нити света — как трещины в тёмном стекле, через которые пробивался иной мир. Воздух становился чуть прохладнее, и эта прохлада не была освежающей: она была строгой, собранной, будто сама реальность подтягивала пояса перед новым днём. Тени не исчезали — они лишь меняли форму, становились менее плотными, более прозрачными, открывая то, что днём было скрыто.

Новый день. А значит, следует принимать новые решения. Каэрон остановился на краю обрыва, откуда открывался вид на бесконечные террасы нижнего мира — ступени из тёмного камня, уходящие вниз и теряющиеся в дымке. Ветер здесь был особенным: он не приносил запахов, не шевелил волосы, а просто проходил сквозь, проверяя, насколько ты крепок. Демон глубоко вдохнул, будто хотел вобрать в себя этот рассвет, сделать его частью себя, чтобы не забыть, что даже в вечной тьме бывает свет — пусть и такой тихий, что его можно не заметить, если не смотреть внимательно.

День начинался. И вместе с ним начинался выбор.

Глава 31

На выходе из Нижнего Мира Лиэрия показала пропуск стражам. Те развернули пергамент, переглянулись — молча, но красноречиво, одними бровями и уголками губ, — и пропустили её. Печать Творцов не распространялась на ангелов, только на нечисть, поэтому Лиэрия прошла сквозь неё свободно, даже не ощутив покалывания, о котором столько рассказывали. Для неё барьер был не стеной, а так — досадной мелочью, прозрачной занавеской, которую можно отодвинуть рукой.

Открыв портал к своей подопечной, ангел обернулась на ворота Нижнего Мира.

Ворота стояли в толще горы, словно вросшие в неё, — огромные, чёрные, отполированные временем до матового блеска. Они не были украшены ни резьбой, ни барельефами, ни узорами: только гладкая поверхность, и в этой гладкости было больше устрашения, чем в любом орнаменте. Казалось, что сами врата вырублены не из камня, а из тьмы, уплотнённой до состояния металла, и если присмотреться, можно увидеть, как по их поверхности медленно текут, пульсируют тёмные прожилки, будто ворота живые и дышат. Высотой они уходили куда-то вверх, теряясь в тени скального свода, и от этого казалось, что они не просто закрывают вход, а держат на себе тяжесть всего Нижнего Мира, как Атланты держат небо. И одновременно навевали восхищение: своей масштабностью, своей древностью, своей безапелляционностью. Эти ворота не просили войти и не запрещали. Они просто стояли. И каждый, кто проходил мимо, сам решал, что они для него — преграда или портал.

Уверенно шагнув в свой портал, Лиэрия не могла поверить, что добровольно вернётся в Нижний Мир. Не потому, что боялась. А потому, что это было неправильно. Ангел, который приходит и уходит, как ему вздумается, из обители демонов, — это противоречило всему, чему её учили, всему, что она знала. И всё же она шла обратно. По своей воле.

---

Зазел заметил это первым. Он не сказал ничего, не поделился наблюдением, просто отметил про себя, как отмечают явление, которое не помещается в привычную картину мира. Сходство Лиэрии и Полукровки было очевидным, и полудемон не ошибся.

Нижний Мир не смог перекроить их под себя. Не смог заразить своей жизнью, своими грехами, своей тьмой, которая въедается в душу, как ржавчина в железо, и меняет её до неузнаваемости. И Лиэрия, и Полукровка — они оба прошли сквозь эту тьму и остались теми, кем были. Сохранили чистоту помыслов, верность свету, цельность духа, незапятнанность намерений. Нижний Мир ломал сильных, corrupted мудрых, разъедал волю закалённых, но перед этими двумя он был бессилен. Будто в их душах было что-то, что не поддавалось тьме, не впитывало её, не принимало, — как камень, который не растворяется в кислоте, потому что его состав не позволяет.

---

В мире людей ничего не изменилось. Глобально. Были видны последствия бушевавших стихий: разрушенные дома, побитые поля, высохшие русла рек, которые нашли новые пути, обвалившиеся мосты и дороги, которые заросли травой, потому что по ним перестали ходить. Но люди такие существа — быстро приспосабливаются и так же быстро восстанавливают всё вокруг себя. Там, где полгода назад стояли руины, теперь теснились свежие постройки. Там, где была выжженная земля, зеленели новые всходы. Люди не забывали, но они откладывали горе на потом, сначала возводя стены, потом засевая поля, потом плача по ночам, когда работа закончена и воспоминания нечем заглушить.

Лиэрия с восхищением смотрела на свою подопечную. Будущей королеве удалось избежать отправки в Монастырь — той участи, которая ждала бы её, если бы прежние Создатели разбирались с её судьбой. Нет, девушка не просто выстояла: она предложила брату использовать её для политического союза с выгодным соседом, как только это будет необходимо. Не из самопожертвования, нет — из расчёта. Она понимала, что её положение шатко, что брат не вечен, что Монастырь всё ещё маячит на горизонте, и лучше быть полезной, чем опасной.

Сама же она искала себе союзников. Будущая королева понимала, что вся сила — в армии, и нужно переманить её на свою сторону. Точнее, её генералов. Но это было не просто. Генералы были людьми дела, не слова. Они не верили обещаниям, не велись на лесть, не доверяли красноречию. Они верили силе, выгоде и доказательствам, а у неё пока не было ни того, ни другого, ни третьего.

Лиэрия включилась в помощь быстро. Она усиливала настойчивость подопечной, когда та шла на переговоры и колебалась. Усиливала её честолюбие, когда оно притухало под тяжестью неудач. Усиливала её откровенность, когда та пыталась играть в загадки, вместо того чтобы говорить прямо. Подливала решительности, когда руки опускались, и выдержки, когда хотелось сорваться. Но ничего не помогало. Генералы уходили из кабинетов, не переходя на сторону женщины, вежливо кивали, обещали подумать и исчезали, и за их спинами закрывались двери, которые не открывались снова.

Лиэрия решила не расстраиваться, понимая, что это будет сложно и долго. Кропотливый труд, в котором нет места чудесам и внезапным озарениям. Шаг за шагом, генерал за генералом, разговор за разговором.

---

Возвращение в Нижний Мир было тихим. Лиэрия снова прошла сквозь печать, снова показала пергамент стражам, и те снова удивлённо переглянулись, будто ожидали, что в первый раз им привиделось, а теперь убедились: ангел действительно ходит туда-сюда, и это не сон, не ошибка, не галлюцинация. Один из стражей даже проводил её взглядом, чего раньше никогда не делал, и в его взгляде было что-то похожее на уважение или, по крайней мере, на любопытство, которое при ближайшем рассмотрении могло оказаться уважением.

Лиэрия вернулась к Каэрону. Он выделил ей дальние комнаты и давно её не беспокоил. Не приходил, не звал, не напоминал о себе. Дверь её комнаты была закрыта, и за ней было тихо, и в этой тишине Лиэрия обживала пространство, будто оно было её собственным, а не тюремным. Она разложила вещи, которые у неё не было, расставила книги, которых ей не дали, и пыталась чувствовать себя дома там, где домом не пахло.

И Лиэрия сделала то, что сделало бы любое существо с чистыми намерениями, — забеспокоилась сама. Не о себе. О нём. О демоне, который держал её в плену, который ломал её волю, который... который выделил ей комнаты и не беспокоил. И не приходил. И не напоминал. И было в этом молчании что-то, что тревожило её больше, чем крики и удары.

У дверей в комнату демона она застыла. Слова не приходили на ум. Что следует сказать? «Привет, я вернулась»? «Надеюсь, у тебя всё хорошо»? «Спасибо, что не трогаешь меня»? Каждая фраза звучала глупо, неуместно, фальшиво. Их отношения были довольно странными. Вернее, подобные отношения были для Лиэрии внове, а потому она считала их странными, даже не имея точки отсчёта. Пленница и тюремщик, которые не разговаривают неделями, и при этом пленница приходит проверить, всё ли в порядке с тюремщиком. Да, странно.

— Хватит там стоять! — из комнаты донёсся раздражённый голос, и Лиэрия вздрогнула, будто её прошибло током.

Она быстро вошла, почти вбежала, словно промедление могло обернуться чем-то неприятным.

Каэрон стоял у стеллажей с книгами, спиной к двери. Когда Лиэрия вошла, он развернулся к ней, вопросительно на неё смотря. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки — только вопрос, спокойный и прямой, как взгляд существа, которому некогда играть в прятки.

— Я давно тебя не видела, хотела узнать, как ты, — честно призналась ангел, подбирая слова с осторожностью, с которой выбирают ступени на скользкой лестнице.

Демон хмыкнул и поманил её пальцем. Жест был ленивым, небрежным, будто он звал не ангела, а кота. Лиэрия неуверенно подошла к нему, замедляя каждый следующий шаг, стараясь не подходить слишком близко, будто между ними была невидимая линия, которую нельзя переходить.

— Ты очень странная, — почти шепотом произнёс демон, наклоняясь к девушке. Он наклонился так, что его лицо оказалось рядом с её, и от этого близкого дыхания, от этого тёмного тепла Лиэрия покраснела и замотала головой, не зная, что ответить и нужно ли вообще.

В этот момент дверь в комнату открылась и на пороге появилась Изабелла.

Каэрон замер, словно дикий зверь, которого заметили крадущимся в траве. Всё тело напряглось, взгляд застыл, движения остановились, будто кто-то нажал на паузу. Лиэрия обернулась и, не понимая, что ей нужно сделать, улыбнулась. Не потому что хотела, а потому что не знала, что ещё делать с лицом.

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно, как меняется погода, когда солнце заходит за тучу. Воздух стал тяжёлым, густым, почти осязаемым. Изабелла не двигалась. Ничего не говорила. Она смотрела. Сложно было прочитать по её лицу мысли: оно было гладким, безупречным, как маска, вырезанная из фарфора, и за этой маской кипело что-то, о чём можно было только догадываться. Но Каэрон отметил пугающий факт: Изабелла была спокойна. А она никогда не бывала спокойной. Игривой — да, злой — бывала, любопытной — часто, язвительной, насмешливой, дерзкой, непредсказуемой, яростной, обольстительной. Но спокойной — никогда. Спокойствие не было её стихией, оно было ей противопоказано, как лёд противопоказан огню.

— Я пойду, завтра много работы, — непринуждённо произнесла ангел. Она чувствовала, что в комнате тяжело находиться, не понимала, почему, и решила покинуть это место, пока решение ещё было в её руках.

Когда она почти дошла до двери, Изабелла подвинулась, уступая ей проход. Она не смотрела на Лиэрию. Её взгляд гипнотизировал Каэрона, и тот не смел двинуться с места, будто между ним и дьяволицей протянулась невидимая нить, и любой шаг с его стороны мог либо порвать её, либо затянуть петлю.

Когда шаги в коридоре стихли, Изабелла захлопнула дверь так же быстро и неожиданно, как открыла её. Она бросилась прочь к выходу, и тяжёлые двери распахнула словно они были из пластика. Оказавшись снаружи, она тут же оторвалась от земли, часто махая крыльями, желая улететь так быстро, как только можно. Она не оглядывалась. Дьяволица боялась увидеть, что Каэрон следует за ней, но больше всего она боялась не увидеть его, если оглянется.

Когда она поднялась на гору, то чуть не упала от неожиданности: Каэрон ждал её там.

Их взгляды встретились. В его глазах было то, что он не умел прятать, как ни старался: вопрос, тоска, упрямство и что-то ещё, что он не разрешал себе назвать. В её глазах была буря, которую она загоняла внутрь с каждой секундой всё глубже: ревность, обида, страх и вызов, и ещё что-то, что она не разрешала себе признать.

— Как ты тут оказался? — осматриваясь, спросила Изабелла. Он не мог её обогнать. Она летела, а он шёл. Или бежал. Или.

— Пробил дыру в потолке и в горе, — буднично произнёс Каэрон, пожимая плечами, будто это было обычным делом, будто он не пробивал камень голыми руками, чтобы оказаться здесь первым.

Возникло молчание. Они часто молчали рядом друг с другом, и это молчание было привычным, тёплым, как старое одеяло, в которое заворачиваешься зимой. Но сейчас это было совсем по-другому. Сейчас молчание было натянутым, как струна, и от каждого лишнего слова могло лопнуть. Изабелла пыталась избавиться от ревности и обиды, но эти чувства снова и снова пульсировали по всему её телу, как яд, который уже разнесло кровью и который не вывести никаким противоядием. Каэрон старался напустить на себя непринуждённый вид, хотя больше всего ему хотелось спросить, почему она не приходит, как раньше, что изменилось, что он сделал не так. Казалось, что они так и будут стоять друг напротив друга целую вечность, и вечность эта будет состоять из одного-единственного мгновения, в котором всё сказано и ничего не произнесено.

Но в их пространство внезапно вторглись.

— Не думал, что найду вас именно тут! — громогласный голос Морзака эхом раскатился по двум застывшим фигурам, и это было как удар гонга в тишине библиотеки.

— Морзак, — едва слышно шепнула Изабелла, и было не ясно, благодарна она ему за спасение от этого мучительного молчания или раздражена тем, что он разрушил момент, в котором что-то могло решиться.

— Вас не было в доме, вот я и решил глянуть окрестности, — пожал плечами демон, широко размахивая крыльями. Его крылья были огромными, грубыми, и каждое движение их создавало ветер, который трепал волосы и одежду.

Он приземлился, и теперь они вместе образовывали какой-то странный треугольник: Каэрон, Изабелла и Морзак, три вершины, между которыми натянулись невидимые линии напряжения, любопытства и недосказанности.

— Ты искал нас? — уточнил Каэрон, делая акцент на «нас», будто пробуя слово на вкус и находя его одновременно сладким и горьким.

— Ну да, Изабелла почти всегда у тебя, — Морзак говорил просто, без подоплёки, без подтекста, без двойного дна. Он был из тех, кто говорит то, что думает, и думает то, что говорит, и не видит в этом ни добродетели, ни недостатка.

— Точно, — согласился Каэрон и взглядом прожёг дьяволицу. Демон чувствовал злость и обиду, но больше всего его тяготила неясность. Он не понимал, почему Изабелла изменилась, куда пропало всё то, что было между ними, как это вернуть, и можно ли вернуть вообще. Он не спрашивал, потому что не умел просить, и не просил, потому что не знал, как. Незаметно, чтобы никто и не понял, что он нуждается. Так мог только Каэрон: стоять с каменным лицом и гореть изнутри.

— Мисс Изабелла! — воскликнул Зазел и тоже приземлился на гору, словно по невидимому сигналу.

— Зазел, — почти прорычал Каэрон, чувствуя, что теперь он точно потерял возможность что-то узнать, а Изабелла только что обзавелась союзником.

— Я увидел дыру в потолке, решил проверить, куда это вы так спешили, господин, — с иронией произнёс полудемон, и Изабелла хихикнула. Звук был коротким, лёгким, почти детским, и от этого казался неуместным, как смех на похоронах.

Она вдруг почувствовала поддержку. Опору. Надёжность. К ней вернулась её уверенность, та самая, которую она носила как вторую кожу, и которая на мгновение, там, наедине с Каэроном, чуть не слетела с неё, как маска в шквале.

— Очень жаль твоего труда, Зазел, — с причитанием произнесла дьяволица. — Ты вложил много сил в восстановление.

Изабелла глянула на Каэрона, и в её взгляде читались осуждение и превосходство. Она не даст ему и шанса увидеть истинное положение дел. Не даст увидеть, что ей больно. Что она ревнует. Что ей страшно. Он увидит только то, что она позволит: насмешку, иронию, лёгкое презрение. И ничего больше.

— А зачем ты пришёл, Морзак? — игнорируя Изабеллу, спросил Каэрон у своего друга, и в этом игнорировании была не грубость, а инстинкт: если не смотреть на огонь, он не обожжёт.

Демон молча, про себя, решил, что раз Зазел — союзник Изабеллы, то Морзака он впишет на свою сторону. И очень ошибся.

— Я слышал, ты отпускаешь ангела в мир людей? — с неподдельным любопытством спросил демон, и его глаза загорелись тем живым, почти детским блеском, который появлялся у Морзака всегда, когда речь шла о чём-то действительно интересном.

Каэрон как смотрел на Морзака, так и застыл. И время словно застыло вместе с ним, будто кто-то снова нажал на паузу, но на этот раз остановил не только его, а весь мир. Он не видел Изабеллу. Он чувствовал её взгляд — обжигающий, тяжёлый, как раскалённое железо, — но не поворачивал головы. Ему стоило бы перебороть свой страх и посмотреть разъярённой дьяволице в глаза, но он не стал. Он смотрел на Морзака и молчал.

— Она что, гуляет туда-сюда, как в доме отдыха на каникулах? — уточнила Изабелла. Её голос был ровным, слишком ровным, натянутым, как струна, которая вот-вот лопнет. Она стояла прямо, крылья были сложены за спиной, но кончики перьев подрагивали, выдавая то, что лицо и голос держать уже не могли. Её глаза были ярче обычного, зрачки сужены, и в них горел огонь, который не имел ничего общего с тёплым светом. Она едва держала себя в руках, и все это видели.

Зазел испытал странное восхищение, увидев такую дьяволицу. Где-то внизу живота заиграл адреналин, а ноги подкосились, будто на него внезапно навалилась тяжесть, которую он не ожидал. Да, она действительно была опасна. В её взгляде он впервые увидел угрозу. Желание убить, уничтожить, стереть, раздавить. Но он не понял, к кому именно она испытывает это желание. К ангелу? К Каэрону? К самой себе? Или ко всем сразу, потому что не могла выбрать одного адресата, и от этого было ещё страшнее.

— Да, так вышло, что она не стала падшим ангелом, поэтому я отпускаю её в мир людей. У неё там подопечная, — Каэрон пытался придать своему голосу непринуждённость и уверенность, но он не до конца понимал, удалось ему это или нет. Слова звучали ровно, но где-то в середине фразы голос чуть дрогнул, на долю секунды, и только тот, кто очень внимательно слушал, мог это заметить. Он так и смотрел на Морзака, словно всё его тело свела судорога и он более не мог никуда смотреть, не мог повернуться, не мог пошевелиться.

Изабелла взмахнула крыльями и улетела прочь. Быстро, молча, без единого слова, без единого взгляда назад. Просто исчезла, будто её не было.

Зазел почувствовал опасность. Угрозу. Она была реальной, осязаемой, почти физической, как запах гари перед пожаром. Она исходила от создания, чьи пытки и уловки сводили с ума не одну душу, чья месть была не яростной, а выверенной, не горячей, а холодной, и от этого в сто крат страшнее. Зазел понял: Изабелла отомстит. Она сделает так, как захочет, и никто её не остановит, потому что дьяволица, которая мстит, не ведёт переговоров и не принимает извинений.

— Господин, это надо уладить, — коротко произнёс Зазел и исчез так же внезапно, как появился, будто его и не было.

— Так а чего ты не отпустишь ангела? — в недоумении спросил Морзак. Он не сильно следил за происходящими интригами, а даже если следил, то ничего не понял. Для него всё было просто: есть ангел, ангелу нечего делать в Нижнем Мире, ангел должен уйти. Какой смысл держать?

— Я не знаю, — честно произнёс Каэрон, и в этих двух словах было больше правды, чем во всех его монологах, во всех его репликах, во всех его действиях за последние месяцы. Он не знал. Не знал, почему держит. Не знал, почему отпускает. Не знал, что чувствует. Не знал, чего хочет. Он просто не знал.

И одним движением прыгнул в отверстие в горе, скрываясь от вопросов и ответов, от Морзака, от себя, от всего, что требовало ясности, которой у него не было.