Читать книгу: «Смертельный препарат»

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ

Дождь шёл уже четвёртый час. Он стучал по подоконнику, заливал стёкла, стекал по водосточным трубам глухими неровными ручейками. Ноябрьский Псков мерцал в тусклом свете уличных фонарей — серый, промокший, застывший в ожидании первого снега, который всё не приходил, только слякоть, только ветер с реки Великой, пробирающий до костей. Город древний, низкий, со стенами Кремля, которые темнели на фоне свинцового неба, с пустыми набережными, где даже собаки не гуляли в такую погоду, с промзонами на окраинах, застроенными бетонными коробками складов и гаражей.

На улице Западной, в старом пятиэтажном доме №8, горело всего несколько окон. Одно из них — на втором этаже, квартира №5. Свет был жёлтым, тусклым, как у всех старух, которые экономят на электричестве. Лампочка в прихожей горела уже третий час — Валентина Петровна забыла её выключить, когда вернулась из поликлиники. Она вообще стала забывать многое в последнее время: где положила очки, куда дела ключи, закрыла ли входную дверь на ночь.

Раньше она была другой. Сорок лет проработала бухгалтером на заводе — считала, пересчитывала, ни одной ошибки за всю карьеру. Память была острой, как лезвие. Теперь она запиралась в этой квартире, смотрела в окно на пустую улицу и ждала, когда по телевизору начнутся новости. Дети не звонили. Оксана — дочь, которая жила в другом районе, — появлялась раз в месяц с пакетом продуктов и быстро уходила. Сын из Петербурга звонил по праздникам. Валентина Петровна уже не ждала, что что-то изменится. Она просто ждала, когда придёт смерть.

Но не думала, что это случится сегодня.

Блистер «Кардиоксана» лежал на тумбочке у входа — рядом с телефоном, рядом с очками, рядом с пачкой старых квитанций за квартиру. Поликлиника №3 на улице Мирной выписала ей это лекарство два месяца назад. Участковый терапевт Артём Сергеевич Белов, молодой мужчина с сединой на левом виске, сказал: «Хороший препарат, Валентина Петровна. Импортозамещение. Принимайте два раза в день, не пропускайте». Она слушалась врачей. Всегда слушалась. Только раз пошла против — когда муж заболел, и врачи сказали, что ему нужна операция. Она настояла на операции, он не пережил наркоз. С тех пор она не спорила с врачами. Только кивала и принимала таблетки.

Принимала. И верила.

Но в последние две недели она чувствовала себя всё хуже. Сердце кололо чаще, дыхание перехватывало, ноги отекали к вечеру. Она думала, что это возраст. Что организм сдаётся. На что она ещё могла надеяться? Ей семьдесят четыре. Врачи не скрывали: «Вы — пожилой пациент, Валентина Петровна. С сосудистыми заболеваниями. Осложнения возможны. Это естественный процесс». Она не спорила.

Этим вечером она пила чай с сухарями, когда в груди что-то кольнуло. Она поставила кружку на стол, поднялась с трудом — ноги гудели, колени не разгибались. Вышла в прихожую. Включила свет. Открыла тумбочку. Достала блистер «Кардиоксана». Там оставалась одна таблетка — круглая, белая, с тиснением «К-417» на поверхности. Выдавила её в ладонь.

И вдруг поняла, что нужно позвонить в «скорую». Что-то внутри подсказывало: не глотай её, сначала позови помощь. Она поставила таблетку обратно в ячейку. Взяла трубку. Набрала «103». Слушала гудки.

Ей ответили. Голос диспетчера — ровный, уставший, будничный. «Скорая помощь, слушаю». Валентина Петровна открыла рот, чтобы сказать: «Мне плохо, сердце, улица Западная, дом 8, квартира 5», — но не успела. Потому что в тот момент, когда она начала говорить, за спиной раздался звук.

Глухой, мокрый, тягучий. Капли, падающие на линолеум. Кто-то стоял за ней. В прихожей, куда она никого не впускала. Дверь была заперта на замок. Она помнила — она закрыла её.

Она попыталась повернуться. Грудь сжало — так сильно, что она выронила трубку. Та упала на пол, стукнулась о ножку тумбочки, отлетела в сторону. Голос диспетчера: «Алло? Вас слышно? Вас слышно?» — доносился откуда-то издалека, как сквозь вату.

Валентина Петровна упала. Колени подогнулись, спина ударилась о стену, она скользнула вниз, прямо в лужу, которая уже образовалась на полу. Вода была холодной. Она чувствовала её кожей — последним, что осталось от чувств.

Она смотрела вверх. Над ней стояла фигура. Лица не видно — только тень от лампочки, только чёрный силуэт на жёлтом фоне. Ботинки — чёрные, с широким носком, с каплями воды, стекающими по коже. Мужские или женские — не разобрать. Рука в резиновой перчатке. В руке — шприц. Прозрачный. Без иглы.

Валентина Петровна хотела крикнуть — и не смогла. Только хрип. Только звук, похожий на свист. Она протянула руку к блистеру — он упал рядом, в воду, и одна таблетка выпала на пол. Она хотела взять её, хотела проглотить, хотела, чтобы стало легче. Но пальцы не слушались. Только дрожь. Только холод.

Фигура наклонилась. Рука в перчатке взяла блистер — нежно, аккуратно, будто не хотела повредить. Открыла ячейку, достала таблетку. Опустила её в карман. Потом — пластиковый колпачок от ампулы, который упал на пол. Белый, круглый. Тоже в карман.

Валентина Петровна смотрела на это и не могла понять. Она хотела пить таблетку, а её забрали. Забрали вместе с колпачком. Забрали всё, что могло бы спасти её. Или что могло бы доказать, что это не случайность.

Ботинки развернулись. Шаг. Второй. Третий.

Тело Валентины Петровны лежало на полу. Она больше не дышала. Глаза были открыты, но не видели. Только свет лампочки, которая мигнула дважды и погасла. Будильник на кухне тикал. Дождь стучал в окно.

Дверь открылась. Хлопнула.

На лестничной площадке — шаги. Медленные, ровные. Кто-то спускался вниз. На третьей ступеньке лежал колпачок — тот самый, что упал, когда ботинки проходили мимо. Рука в резиновой перчатке подняла его. Сжала в пальцах. Положила в карман — туда же, где лежал пустой шприц и таблетка «Кардиоксана».

Ботинки вышли на улицу. Дождь. Ветер. Ноябрьская ночь. Тени, длинные и чёрные, тянулись по асфальту, смешиваясь с каплями, стекающими по стеклу подъезда.

Фигура пересекла улицу и скрылась за углом. Плащ колыхнулся на ветру, и на мгновение в свете фонаря блеснула резиновая перчатка. Потом — ничего. Только дождь. Только серый Псков, застывший в ожидании снега.

В квартире №5 на втором этаже было тихо. Тело лежало на полу. Телефонная трубка молчала. Блистер «Кардиоксана» исчез — вместе с таблеткой, вместе с колпачком, вместе со всем, что могло бы рассказать правду.

На столе остыл чай. Сухари остались нетронутыми. Только кружка стояла у края, готовая упасть. Падали занавески качнулись от сквозняка, и в комнате стало темно.

Никто не знал, что в кармане чужого плаща лежала улика, которой больше не существовало. Никто не знал, что через несколько часов, в другой части города, в поликлинике №3 на улице Мирной, Артём Сергеевич Белов — тридцать девять лет, холост, хроническая бессонница, седина на левом виске — откроет свою рабочую папку и найдёт записку.

Он прочитает её и не поймёт, кто её написал. Он начнёт копать и не сможет остановиться. Он войдёт в чужую жизнь и не выйдет из неё прежним.

Но пока — только ночь. Только дождь. И белый колпачок в чужом кармане, который никогда не будет найден.

ЧАСТЬ 1. ПЕРВАЯ СМЕРТЬ

ГЛАВА 1

Артём Сергеевич Белов зашёл в поликлинику ровно в восемь утра, как делал это последние двенадцать лет. Холодный ноябрьский воздух ворвался вместе с ним в вестибюль, и он на мгновение замер, прикрывая дверь, чтобы не пускать сквозняк. Псковское небо было серым, низким, будто город накрыли тяжёлым одеялом. Дождя не было, но воздух был влажным, и асфальт блестел от недавней слякоти.

В приёмной уже толпились старики — человек пятнадцать, все с карточками в руках, все с надеждой в глазах, все с одним и тем же: гипертония, ишемия, одышка, жалобы на сердце. Артём прошёл мимо них, кивая, здороваясь, но не останавливаясь — он знал, что если остановится, то его затянут, и он опоздает в кабинет. Регистраторша Валентина Ивановна, вечно недовольная женщина лет пятидесяти с резким голосом, уже сидела за своим стеклянным окошком и перебирала карточки.

Он работал в поликлинике №3 на улице Мирной, 27, с тех пор как окончил Смоленский государственный медицинский университет. Тогда ему было двадцать семь, он был молод, полон энергии и веры в то, что сможет всех вылечить. Прошло двенадцать лет. Энергия ушла, вера осталась, но притупилась, как старый нож, который ещё режет, но уже не так остро. Он видел смерти. Много смертей. Рак, инфаркты, инсульты, старость. Он научился принимать их как неизбежность. Но сегодняшнее утро обещало быть другим — он это чувствовал кожей, тем холодным предчувствием, которое всегда появляется перед бедой.

Артём снял куртку, повесил её на крючок в своём кабинете. Кабинет был маленьким — четыре на четыре метра, с одним окном, выходящим во двор, с запахом лекарств и старой бумаги, с картотекой, занимающей целую стену, с компьютером, который медленно загружался каждое утро. Он сел за стол, включил настольную лампу. В углу лежала папка с документами — её он открыл вчера вечером и забыл закрыть. Он пододвинул её к себе, открыл, посмотрел на фамилии пациентов. Обычный день, обычные карточки.

Он знал, что его ждёт. Полтора часа приёма, потом вызовы на дом, потом обход, потом отчёты. Рутина. Но рутина — это хорошо, когда она предсказуема. Артём не любил сюрпризов. Он любил, когда всё идёт по плану. Но план рухнул в ту секунду, когда в дверь постучали без паузы, сразу, как только он сел.

Вошла Ирина Викторовна.

Заведующая поликлиникой, женщина пятидесяти пяти лет, с короткой стрижкой, холодным взглядом и голосом, который, казалось, никогда не повышался, но всегда звучал как приказ. Она работала здесь двадцать лет — дольше, чем Артём. Она знала всех пациентов, всех врачей, все схемы и все обходные пути. Она никогда не улыбалась и никогда не спешила, но сегодня она пришла к нему в кабинет раньше, чем обычно, и Артём заметил: её лицо было напряжённым. На левой щеке подёргивалась жилка — он знал этот признак. Ирина Викторовна нервничала.

— Артём Сергеевич, — сказала она, закрывая за собой дверь. — У меня плохие новости.

Он поднял голову. Смотрел на неё, ожидая. Она не тянула.

— За ночь умерли двое твоих пациентов. Валентина Петровна Соколова, семьдесят четыре года. И Степан Ильич Громов, шестьдесят семь лет. Оба от сердечно-сосудистых осложнений.

Артём замер. Он помнил обоих. Валентина Петровна — маленькая, сутулая старуха, которая всегда приходила с одной и той же жалобой: сердце колет, давление скачет. Она жила одна, на Западной, в старом доме. Оксана, её дочь, привозила продукты раз в неделю. Артём помнил, как она смотрела на него, когда он выписывал рецепт. В её глазах была надежда. Степан Ильич — бывший водитель автобуса, крепкий мужик с хриплым голосом, который шутил даже на приёме. Он тоже жил один, жена умерла пять лет назад. Артём помнил, как Степан Ильич подмигивал медсёстрам, когда проходил мимо.

— Оба принимали «Кардиоксан»? — спросил Артём.

Ирина Викторовна кивнула.

— Да. Тот самый препарат, который мы начали выписывать по программе импортозамещения. Оба получали его из одной партии. Ты знаешь, серия К-417.

Артём открыл картотеку. Вытащил карточки пациентов. Пролистал. Валентина Петровна — последняя запись была сделана две недели назад. Он выписал ей «Кардиоксан». Степан Ильич — то же самое. Он смотрел на подписи, на даты, на дозировки. Всё было правильно. Всё по инструкции. И тут он заметил. В истории болезней обоих была запись об аллергической реакции. Кожная сыпь, зуд, лёгкая одышка. Раньше такой реакции не было. Он перечитал ещё раз. Запись сделана одной рукой — почерк принадлежал медсестре Людмиле Павловне, которая вела процедурный кабинет. Она работала здесь пятнадцать лет, всегда была исполнительной, аккуратной, не лезла в начальство. Но эта запись... она была сделана после того, как Артём уже выписал рецепт. Она была вписана задним числом. Артём знал этот почерк — Людмила всегда писала с наклоном вправо, а здесь буквы стояли ровно. Кто-то подделал запись. Или подделал её почерк.

— Ирина Викторовна, — сказал Артём, — у них была аллергическая реакция. Я не выписывал им лекарства с такими побочными эффектами. И запись в карточке... она выглядит подозрительно. Почему это не было отражено в отчётах? Почему я не знал об этом?

Ирина Викторовна отвела глаза. Это был жест, которого Артём никогда не видел у неё раньше. Она не отвечала несколько секунд. Потом сказала:

— Будет вскрытие. Мы узнаем точную причину. Но пока — просто факты. Оба мёртвы, оба принимали «Кардиоксан». Ты должен подготовить отчёты для управления здравоохранения.

Она вышла, оставив дверь открытой. Артём смотрел на пустой дверной проём. Холодный воздух из коридора проникал в кабинет, и он поёжился. Что-то было не так. Не просто не так — неправильно. Аллергия — это не смертельно в большинстве случаев. Но двое за одну ночь? С одинаковым препаратом? С одинаковой реакцией? Это было больше, чем совпадение.

Он остался один в кабинете. Смотрел на карточки пациентов. Чувство тревоги нарастало, но он не мог понять, почему. Аллергическая реакция — это не всегда смертельно. Но двое за одну ночь? Совпадение? Или что-то другое? Он провёл рукой по лицу. Под глазами были тени — он давно не спал нормально. Хроническая бессонница мучила его уже полгода, с тех пор как умерла мать. Он не ходил на поминки, не плакал. Просто перестал спать. И сейчас, глядя на карточки, он чувствовал, как в груди разрастается холод.

Он работал до пяти вечера, принимал пациентов, выписывал рецепты, делал записи. Но мысли возвращались к карточкам. К записи об аллергии. К Людмиле. К Ирине. К смерти.

В конце смены, когда он начал собирать бумаги, из его рабочей папки выпал листок. Артём наклонился, поднял его. Бумага была обычной, офисной, белой, без логотипов. На ней было напечатано: «Проверь серию Кардиоксана. Не ту смотришь».

Он перевернул листок. С обратной стороны — ничего. Написал ли кто-то это сегодня? Или записка лежала здесь давно, а он её не замечал? Он проверил папку. Она была закрыта. Он точно закрывал её вчера перед уходом, потому что задвинул её в ящик стола, а ящик запер на ключ. Значит, кто-то открывал его сегодня, пока его не было, и положил эту записку.

Артём сжал бумагу в руке. Посмотрел на дверь. Кабинет был закрыт. Ключ лежал у него в кармане. Но у каждой медсестры был дубликат. У заведующей — тоже. У санитарки — тоже. Он не знал, кто мог это сделать. Но он знал: это не случайность. Записка была адресована ему. Кто-то знал, что он начнёт копать. Кто-то хотел, чтобы он продолжал.

Он смотрел на папку. Она была закрыта. Он точно помнил — закрывал её вчера перед уходом. Ящик был заперт — он проверил замок, и замок был цел. Значит, кто-то вошёл в кабинет после того, как он ушёл. Кто-то, у кого есть ключ. Кто-то, кто знает, что он ищет. Записка лежала сверху — ровно посередине папки, как приглашение, как вызов.

Артём подошёл к двери, открыл её, выглянул в коридор. Там было пусто. Только дежурная лампочка горела в конце, и тени от неё прыгали по стенам. Он закрыл дверь, вернулся к столу, ещё раз перечитал записку. Буквы были ровными, напечатанными на принтере, без ошибок. «Проверь серию Кардиоксана. Не ту смотришь». Что это значило? Какую серию он должен был смотреть? К-417? Или что-то другое? Кто-то знал больше, чем он. Кто-то хотел, чтобы он нашёл правду. Но почему — он не понимал.

Он положил записку в карман. Собрал вещи. Выключил свет. Закрыл дверь на ключ. Спустился по лестнице на первый этаж, прошёл мимо пустой приёмной, мимо вешалки, на которой всё ещё висели чьи-то куртки. На улице было темно, фонари горели жёлтым светом, и снова начинался дождь. Он сел в машину, завёл двигатель. Дворники заработали, разгоняя капли по лобовому стеклу.

Он смотрел на здание поликлиники в зеркале заднего вида. В окне второго этажа, в кабинете Ирины Викторовны, горел свет. Хотя она ушла раньше него.

Артём нажал на газ. Машина тронулась. Он не знал, кто положил записку. Но он знал одно: кто-то следит за ним.

И он должен был узнать, кто.

ГЛАВА 2

Артём вышел из кабинета и направился в процедурный кабинет. Коридор был длинным, с голыми стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, с запахом хлорки и старых тряпок, который въелся в это здание ещё в советские времена и уже никогда не выветривался. Пол был выложен плиткой, местами потрескавшейся, и каблуки его ботинок стучали по ней ровно, мерно, отсчитывая шаги. Он прошёл мимо регистратуры, где сидела вечно недовольная Валентина Ивановна, которая уже собирала сумку, чтобы уйти домой, мимо кабинета терапевта Петрова, который сегодня был на больничном — у него обострился радикулит, и он уже вторую неделю не появлялся, мимо двери в подвал, которая была закрыта на амбарный замок с ржавым ключом, торчащим из скважины. В конце коридора — процедурный кабинет. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился звук перекладываемых ампул — стекло звенело о стекло, и Артём услышал, как кто-то тяжело вздохнул.

Он толкнул дверь, вошёл.

Людмила Павловна стояла у стола, спиной к нему, и перебирала ампулы в пластиковом лотке. Ей было сорок пять лет, она работала в поликлинике пятнадцать лет, с того самого дня, как окончила медучилище. Артём знал её как исполнительную сотрудницу — всегда на месте, всегда аккуратная, всегда с улыбкой. Она никогда не опаздывала, никогда не забывала заполнить журналы, никогда не спорила с врачами. Но сегодня она выглядела иначе. Её плечи были напряжены, голова опущена, она перекладывала ампулы с места на место, будто не могла найти нужную. Её руки дрожали — Артём видел это, когда она брала очередную ампулу и ставила её в лоток. Тонкий тремор, почти незаметный, но для него, врача с двенадцатилетним стажем, это было как сигнал тревоги.

— Людмила Павловна, — сказал Артём, закрывая за собой дверь. — Можно с вами поговорить?

Она вздрогнула. Повернулась к нему. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, каких он раньше не видел. Она не улыбалась, что было странно — обычно она здоровалась с ним, даже если была уставшей. Сегодня она просто смотрела на него, и в её взгляде мелькнул страх. Настоящий, животный страх, который она попыталась скрыть, но не смогла.

— Артём Сергеевич, — сказала она, и её голос был ниже обычного. — Я... да, конечно. Что-то случилось?

— Я хотел спросить про «Кардиоксан». Про серию К-417. Вы выдавали его пациентам?

Она сглотнула. Артём заметил, как напряглись её плечи, как она сжала рукой край стола, будто ища опору.

— Да, я выдавала. По рецептам. Всё по правилам, как положено. Я всегда делаю всё по правилам, Артём Сергеевич, вы же знаете.

— У Валентины Петровны и Степана Ильича была аллергическая реакция, — сказал Артём. — Запись сделана вашей рукой. Почему вы не сообщили мне об этом? Это же стандартная процедура — если у пациента аллергия на препарат, врач должен знать.

Людмила опустила глаза. Она перебирала ампулы, но руки дрожали сильнее, и одна из ампул упала на стол, покатилась, но она успела её поймать.

— Я... я не знаю. Я просто записала то, что было. Я не думала, что это так важно. Пациенты часто жалуются, это же обычное дело, аллергия...

— Обычное дело? — переспросил Артём. — Людмила Павловна, два человека умерли за одну ночь. Это не обычное дело. Это повод для проверки. И я должен понять, почему вы не сообщили мне об этом вовремя.

Она не ответила. Она просто стояла и смотрела в стол, на ампулы, на лоток, на свои руки, которые продолжали дрожать. Артём подошёл ближе. Он увидел на столе журнал учёта выдачи рецептов. Толстая книга в синей обложке, с потёртыми краями. Он лежал закрытый, но одна страница была немного выдвинута, и он заметил — край страницы выглядел неровным, будто её вырывали, а потом вклеивали обратно. Виднелся след клея, желтоватый, засохший.

— Что это? — спросил Артём, указывая на журнал.

Людмила резко закрыла журнал рукой, прижав его к столу.

— Это архив. Его должны были отправить в архив. Я готовила его к сдаче.

— Дайте посмотреть.

— Нельзя, — сказала она слишком быстро, слишком громко. — Там личные данные пациентов. Я не могу его открыть без разрешения заведующей. Это правила, вы знаете.

Артём смотрел на неё. Она врала. Он видел это по тому, как дрожали её руки, как она не смотрела ему в глаза, как сжимала журнал, будто это было что-то очень важное, что она не могла ему показать. Он видел это по тому, как её голос сорвался на полуслове, как она закусила губу, чтобы не сказать лишнего.

— Людмила Павловна, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Я не хочу вас пугать. Но двое моих пациентов умерли сегодня. И если здесь что-то не так, я должен это проверить. Рано или поздно это проверят другие. Вы это понимаете?

Она подняла глаза. На мгновение он увидел в них страх. Настоящий, животный страх, который невозможно скрыть. Потом она отвела взгляд.

— Я ничего не знаю, — сказала она, и голос её был едва слышен. — Я просто медсестра. Я выполняю распоряжения. Пожалуйста, Артём Сергеевич, уходите. У меня ещё много работы.

Артём не двинулся с места. Он смотрел на неё, на её руки, на журнал, который она прижимала к себе. Он знал — она что-то скрывает. Может быть, она не убивала, может быть, она просто боится, что её уволят. Но она знает больше, чем говорит. И он должен был понять, что именно.

— Людмила Павловна, — сказал он. — Я уйду, если вы скажете мне одну вещь. Почему вы скрыли аллергическую реакцию? Вы же медсестра. Вы знаете, что это опасно. Вы знали, что это может привести к смерти. Почему вы ничего не сказали?

Она молчала. Долго. Так долго, что Артём уже подумал, что она не ответит. Потом она тихо сказала:

— Мне сказали не говорить. Мне сказали, что это не моё дело. Я просто выполняла приказ.

— Кто вам сказал?

Она подняла на него глаза. В них было столько страха, что Артём на мгновение отступил.

— Я не могу сказать. Если я скажу... — она запнулась, сглотнула. — Если я скажу, меня уволят. Или что-то похуже. Вы не понимаете, Артём Сергеевич. Здесь всё сложнее, чем вы думаете.

— Я хочу понять. Помогите мне.

Она покачала головой. Её руки снова дрожали. Она взяла журнал, открыла сейф, стоящий под столом, и положила его внутрь. Закрыла сейф на ключ. Повернулась к Артёму.

— Я не могу вам помочь. Пожалуйста, уходите. Я не знаю ничего. Я просто выполняла свою работу. Всё, что было в журнале, — это правда. Но я не могу вам его показать. Не сейчас. Может быть, потом. Но не сейчас.

Артём смотрел на неё. Он чувствовал, что она говорит правду — но только частично. Она действительно боялась. И этот страх был сильнее её воли. Она не хотела ему помогать, потому что боялась последствий. Но она знала больше, чем говорила.

— Людмила Павловна, — сказал он, — если вы передумаете, я буду в своём кабинете.

Она не ответила. Просто стояла и смотрела в пол.

Артём развернулся и вышел из процедурного кабинета. Дверь за ним закрылась, и он слышал, как Людмила щёлкнула замком. Он сделал несколько шагов по коридору и остановился. Он не хотел уходить. Он хотел вернуться, выбить дверь, достать этот журнал, понять, что там написано. Но он знал — это только навредит. Он должен был действовать осторожно.

Он прижался к стене. За дверью процедурного кабинета было тихо. Потом он услышал звук — Людмила Павловна говорила по телефону. Её голос был шёпотом, но в тихом коридоре Артём разобрал несколько слов:

— Он спрашивал. Я ничего не говорила.

Пауза. Людмила слушала. Потом снова:

— Я не знаю, что делать. Он уже видел журнал. Да, тот самый. Он спросил про серию. Я не знаю, что он понял.

Ещё одна пауза. Голос Людмилы стал тише, почти неразборчивым:

— Я не могу. Если он узнает... он не остановится. Я его знаю.

Артём стоял не дыша. Он слышал, как Людмила Павловна положила трубку. Потом — звук шагов. Она подошла к двери. Артём отступил в сторону, в тень, и прижался к стене так, чтобы его не было видно. Дверь приоткрылась, и Людмила выглянула в коридор. Она смотрела в сторону его кабинета. Её лицо было бледным, и она выглядела так, будто вот-вот упадёт в обморок.

Она закрыла дверь. Замок снова щёлкнул.

Артём выдохнул. Он стоял в тени и смотрел на закрытую дверь. Вопрос был не в том, что она знала. Вопрос был в том, кому она звонила. Кто был на том конце провода? Кто отдал приказ? И почему она боялась так, что у неё дрожали руки, когда она перебирала ампулы?

Он медленно пошёл в свой кабинет. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре. Свет в конце коридора мигал, и тени прыгали по стенам. Он вошёл в свой кабинет, закрыл дверь, сел за стол.

Он вытащил из кармана записку — ту, что нашёл сегодня. «Проверь серию Кардиоксана. Не ту смотришь». Теперь он знал, что эта записка была не случайной. Кто-то хотел, чтобы он копал. Кто-то хотел, чтобы он нашёл правду. Но тот же самый кто-то заставил Людмилу Павловну молчать. Или кто-то другой.

Вопросов было слишком много. Ответов — ни одного.

Он сжал записку в руке и посмотрел в окно. На улице темнело, фонари зажигались один за другим, и ноябрьский дождь снова начинал моросить. Где-то в этом городе был человек, который знал всё. И этот человек звонил Людмиле Павловне и приказывал молчать. Артём должен был найти его. Потому что если он не найдёт, умрёт ещё кто-то.

Он не знал, кто звонил. Но он знал одно: он не остановится, пока не узнает.

Телефон на столе завибрировал. Артём посмотрел на экран — пришло СМС-сообщение с незнакомого номера. Он открыл его. Там была фотография. Его квартира. Сделанная изнутри. На подушке лежала ампула без маркировки. Он смотрел на экран и чувствовал, как холодеет спина.

Кто-то был у него дома. Пока он был здесь.

ГЛАВА 3

Артём вернулся в свой кабинет и закрыл дверь на ключ. Сердце билось быстрее обычного — он чувствовал это по тому, как пульс отдавался в висках, как ладони стали влажными. СМС с фотографией его квартиры всё ещё горело на экране телефона, и он не мог отвести от него взгляд. Кто-то был у него дома. Пока он был здесь, в поликлинике, кто-то вошёл в его квартиру, сфотографировал подушку с ампулой и отправил ему это фото. Это было предупреждение. Или угроза. Или и то, и другое.

Он убрал телефон в карман и заставил себя сосредоточиться. Сейчас было не время для паники. Сейчас было время для действий. Он подошёл к столу, открыл ящик, достал журнал назначений «Кардиоксана» за последние два месяца. Толстая книга в твёрдой обложке, с потёртыми углами и пожелтевшими страницами. Он сел, открыл её на первой странице и начал листать.

Пальцы пробегали по строчкам, по фамилиям, по датам, по дозировкам. Тридцать пять пациентов. Все получали «Кардиоксан» по программе импортозамещения. Артём проверил каждую запись, каждую подпись, каждую серию. Большинство были из разных партий — К-401, К-405, К-409, К-412. Но две записи выделялись. Валентина Петровна Соколова — серия К-417. Степан Ильич Громов — серия К-417. Те же две фамилии, что и в списке умерших.

Артём перечитал ещё раз. К-417. Только они двое. Никто больше из тридцати пяти пациентов не получал эту серию. Это не могло быть случайностью. Кто-то целенаправленно дал именно им препарат из этой партии.

Он закрыл журнал, встал и вышел из кабинета. Коридор был пуст — почти все сотрудники уже разошлись по домам. Только дежурный свет горел в конце, да в процедурном кабинете ещё горела лампа, хотя Людмила Павловна ушла. Артём прошёл по коридору, свернул в боковой проход и оказался у двери в мусорную комнату. Маленькое помещение без окон, с бетонным полом и двумя большими контейнерами для медицинских отходов. Запах кислоты, старой крови и хлорки ударил в нос, заставив его на мгновение зажмуриться.

Он открыл крышку первого контейнера. Там лежали пустые упаковки, использованные шприцы, ватные шарики, бумажные салфетки. Он запустил руку внутрь, нащупал блистер, вытащил его. Нет, не то. Другой. Третий. Четвёртый. Он перерыл почти всё содержимое, прежде чем пальцы наткнулись на знакомый контур. Блистер «Кардиоксана». Он вытащил его, поднёс к тусклому свету лампочки под потолком.

Сразу было видно — это не оригинал. Шрифт на упаковке был мельче, буквы казались сжатыми, будто их печатали на старом принтере. Голографической защиты не было — только гладкая поверхность без блеска. Номер серии был напечатан не чёрным, а тёмно-синим цветом, и последняя цифра — семь — была чуть смещена вверх, как будто её допечатывали отдельно. Артём перевернул блистер. На обратной стороне не было штрих-кода, не было даты производства, не было названия производителя. Только пустота и белый пластик.

Он сжал блистер в руке. Это была подделка. Чистая, очевидная, грубая подделка. Кто-то напечатал эти упаковки на обычном принтере, наполнил их таблетками неизвестного происхождения и выдал за оригинальный препарат. И кто-то в поликлинике принял эту партию, не проверив документы. Или проверил, но промолчал.

Артём вышел из мусорной комнаты, прошёл в свой кабинет, сел за стол. Он достал телефон, нашёл номер склада и нажал на вызов. Гудки были долгими — один, второй, третий. Он уже хотел сбросить, когда на том конце взяли трубку.

— Алло, — раздался голос. Уставший, хриплый, мужской.

— Михаил, это Артём Белов. У меня вопрос.

— Артём, — голос на мгновение стал напряжённым. — Что-то случилось?

— Серия К-417. «Кардиоксан». Ты знаешь, что это за партия?

На том конце повисла тишина. Артём слышал, как Михаил перекладывает бумаги, как скрипит его стул. Потом:

— Артём, — сказал он медленно. — К-417? Я не отгружал эту серию. Её нет в документах.

Артём замер.

— Как это нет? Она есть у нас в поликлинике. Я держу её в руках. Это подделка, Михаил. Я сравнил с оригиналом.

— Я не знаю, что тебе сказать, — голос Михаила стал тише. — Я проверил журналы сегодня утром, когда ты звонил. К-417 нет ни в одной бумаге. Ни в журнале поставок, ни в электронной базе. Её не существует официально.

— Тогда откуда она взялась?

Михаил молчал. Артём слышал, как он дышит в трубку — тяжело, прерывисто.

— Я не знаю, Артём, — сказал он наконец. — Я не знаю. Кто-то принёс её на склад, и её приняли. Но я не подписывал эти бумаги. Меня не было в тот день.

— Когда это было?

— Две недели назад. Я был на больничном. Когда я вернулся, партия уже лежала в журнале. К-417. С подписью моей фамилии. Но я её не ставил.

Артём сжал трубку. Его пальцы побелели от напряжения.

— Михаил, ты должен сказать мне правду. Ты знаешь, кто мог это сделать?

— Я не могу, Артём. Я просто... я не могу.

— Михаил!

— Я сказал тебе всё, что знаю, — голос Михаила сорвался. — Не звони мне больше. Пожалуйста.

И он бросил трубку.

Артём смотрел на телефон. Гудки прервались. Он набрал номер снова — трубку не брали. Ещё раз — та же история. Михаил отключил телефон. Артём положил трубку на стол и посмотрел на блистер, который лежал перед ним. Поддельный «Кардиоксан». Партия, которой не существовало официально. Два мёртвых пациента. Медсестра, которая боялась говорить. Фармацевт, который отключил телефон.

Он провёл рукой по лицу. Вопросов было слишком много, ответов — ни одного. Но одно он знал точно: кто-то врал. Или Михаил, или Людмила. Или оба.

Артём сидел в тишине. За окном начинался дождь, редкие капли стучали по стеклу. На столе лежал блистер с поддельным препаратом, рядом — журнал назначений с записью о серии К-417. Две улики, которые не складывались в одну картину.

Он взял телефон и ещё раз набрал номер Михаила. Трубку не взяли. Он набрал снова. Гудки шли, но никто не отвечал.

Артём отложил телефон и посмотрел в окно. Дождь усиливался. В кабинете было тихо, только редкие капли стучали по стеклу. Он сжал в руке блистер с поддельным препаратом.

Кто-то врал. Или Михаил, или Людмила. Или оба. Вопрос был только в том, кто из них был замешан в убийствах — и кто будет следующим.

Он не знал, сколько ещё у него времени. Но он знал одно: он должен был найти правду, пока кто-то не умер снова.

Телефон на столе завибрировал. Артём посмотрел на экран — пришло новое СМС-сообщение с того же незнакомого номера. Там была только одна строка: «Ты задаёшь слишком много вопросов».

Артём сжал телефон в руке. Он посмотрел на дверь, которая была закрыта на ключ. Кто-то знал, что он копает. Кто-то следил за ним. И кто-то хотел, чтобы он остановился.

Он не остановится.

ГЛАВА 4

Артём не стал ждать. Он вышел из поликлиники, сел в машину и завёл двигатель. Дождь усиливался, капли барабанили по крыше, дворники едва справлялись с потоком воды. Он выехал на Мирную, повернул на Ленина, потом на объездную, направляясь в промзону за городом. Дорога заняла чуть больше получаса — пробки, светофоры, грязь на колёсах, которая разлеталась во все стороны. Псковские окраины выглядели серо и уныло: пустые цеха, ржавые заборы, бетонные коробки складов. Склад лекарств находился в самом конце, за старым кирпичным зданием, которое когда-то было заводом. Сейчас там пахло картоном и пылью.

Артём припарковался у ворот, вышел из машины, нырнул под козырёк и толкнул тяжёлую металлическую дверь. Внутри было холодно — отопление здесь, видимо, не работало, или работало через раз. В воздухе витал запах лекарств, смешанный с запахом сырого бетона и старой бумаги. Вдоль стен стояли стеллажи с коробками, на которых маркером были написаны названия препаратов и серии. Где-то в глубине гудел холодильник.

Артём прошёл по центральному проходу, свернул в боковой коридор и оказался у кабинета Михаила. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её, вошёл.

Михаил сидел за столом, заваленным бумагами. Он выглядел уставшим — глаза красные, на лбу морщины, плечи опущены. На столе стояла чашка с остывшим чаем, рядом лежала раскрытая папка с документами. Когда Артём вошёл, Михаил поднял голову. В его глазах мелькнула досада, раздражение, почти гнев.

— Артём, — сказал он, и голос его был резче, чем по телефону. — Ты зачем приехал? Я же сказал, что знаю только то, что знаю.

— Михаил, я должен разобраться, — сказал Артём, закрывая за собой дверь. — Два человека умерли. Ещё два, если считать Наталью и Галину. Ты понимаешь, что это значит?

— Я понимаю, что это не моя проблема, — сказал Михаил. Он отодвинул папку в сторону, опёрся локтями на стол. — У меня здесь завал. Мне нужно закрыть квартальный отчёт до пятницы. У меня нет времени на расследования.

— Михаил, — Артём шагнул вперёд, — партия К-417. Ты сказал, что её нет в документах. Но она есть у меня. Я держал её в руках. Это подделка. И кто-то ввел её в систему. Ты знаешь, кто это сделал.

Михаил тяжело вздохнул. Он провёл рукой по лицу, будто пытался снять усталость.

— Артём, я не знаю. Я уже говорил тебе по телефону. Меня не было, когда эта партия пришла. Я был на больничном. Кто-то внёс её в базу, и я не знаю, кто.

— А ты проверял? — спросил Артём. — Ты смотрел логи доступа? Ты смотрел, кто входил в систему в тот день?

Михаил замялся. Он посмотрел в сторону, на компьютер, потом снова на Артёма.

— Я не смотрел. У меня не было времени.

— Михаил, — Артём подошёл к столу, опёрся руками на край, навис над ним, — это вопрос жизни и смерти. Я не шучу. Кто-то убивает пациентов. Кто-то подменяет препараты. И ты — последний, кто мог видеть эти документы.

Михаил поднял на него глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх, который он не мог скрыть.

— Знаешь, Артём, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не лезь ты в это. У нас тут свои порядки. Я тебя предупреждаю.

— Что это значит? — спросил Артём.

— Это значит, что здесь всё не так просто, как ты думаешь. Есть люди, которые не хотят, чтобы ты копал. И если ты продолжишь, они найдут способ тебя остановить.

— Кто они?

Михаил не ответил. Он отвел взгляд, снова посмотрел на компьютер.

— Я не могу тебе сказать. Если я скажу, меня уволят. Или что-то похуже.

— Михаил, — Артём сжал кулаки, — я не дам тебе уйти от ответа. Ты знаешь, кто это. Ты знаешь, кто ввёл эту партию в систему. Ты знаешь, кто тебе угрожает. Скажи мне.

Михаил долго молчал. Потом он тихо сказал:

— Я не знаю, кто именно. Но я знаю, что эта партия пришла от заведующей складом. Её зовут Валентина Степановна. Она работает здесь пятнадцать лет. Она сказала, что это срочная поставка, что документы придут позже. Я поверил ей. Я не стал проверять.

— И что потом?

— Потом документы не пришли. А серия осталась в базе. Я хотел удалить её, но Валентина Степановна сказала, что это не нужно. Что всё в порядке. Что я не должен ничего предпринимать.

— Ты знаешь, кто за ней стоит?

Михаил покачал головой.

— Не знаю. Но она боится. Я видел, как она разговаривает с кем-то по телефону. Она называла имя — Ирина.

Артём замер. Ирина. Ирина Викторовна. Заведующая поликлиникой. Она была здесь. Она была частью системы.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен, — сказал Михаил. — Она говорила с ней несколько раз. Я слышал. Она называла её Ирина Викторовна. И она говорила о партии К-417.

Артём отступил от стола. Он смотрел на Михаила и видел в его глазах страх и усталость.

— Михаил, — сказал он, — если ты что-то ещё знаешь, скажи мне. Я защищу тебя.

— Не сможешь, — сказал Михаил. — Ты не сможешь защитить меня. Никто не сможет. Они везде.

— Кто — они?

Михаил покачал головой.

— Уходи, Артём. Пожалуйста. Уходи, пока не поздно.

Артём смотрел на него. Он видел, что Михаил больше не скажет ни слова. Он развернулся и вышел из кабинета. На выходе он обернулся — Михаил уже сидел за столом, опустив голову. Он что-то писал в блокноте. Артём не мог видеть, что именно, но он видел, как рука Михаила двигалась быстро, нервно.

Он вышел на улицу, сел в машину. Дождь всё шёл. Он завёл двигатель и посмотрел в окно склада. Михаил уже подошёл к окну своего кабинета. Он смотрел в спину Артёма. В руке он держал телефон. Артём видел, как Михаил поднёс его к уху. Он начал говорить — быстро, прикрывая рот рукой, чтобы никто не услышал.

Артём не мог разобрать слов. Но он видел, как лицо Михаила менялось — он бледнел, потом краснел, потом снова бледнел. Он говорил кому-то о том, что Артём был здесь. Что он спрашивал о К-417. Что он начал копать.

Артём смотрел на него через залитое дождём стекло. Он знал, что Михаил предупредил кого-то. Кого-то, кто был связан с убийствами. Кого-то, кто теперь знает, что Артём близок к правде.

Он нажал на газ и выехал со склада. Дождь усилился, дворники едва справлялись. Он смотрел в зеркало заднего вида и видел, как Михаил всё ещё стоит у окна, сжимая телефон в руке.

Артём сжал руль. Он знал, что теперь времени осталось мало. И он должен был найти правду, пока кто-то не остановил его навсегда.

ГЛАВА 5

Артём вернулся в поликлинику через час. Дождь стих, но небо оставалось серым, низким, и воздух был влажным и тяжёлым. Он прошёл через приёмную, мимо Валентины Ивановны, которая что-то печатала на старой клавиатуре, мимо пустых кресел в коридоре, поднялся на второй этаж и остановился у двери кабинета заведующей. Он не постучал. Он просто вошёл.

Ирина Викторовна сидела за большим дубовым столом, спиной к окну, и листала какие-то бумаги. Она подняла голову, когда он вошёл. Её лицо было спокойным, даже слишком. Ни тени удивления, ни тени беспокойства. Она смотрела на него так, будто ждала его.

— Артём Сергеевич, — сказала она, откладывая бумаги в сторону. — Ты ко мне? Что-то случилось?

Артём закрыл за собой дверь. Он подошёл к столу, но не сел. Остановился в метре от неё, положил руки на спинку стула и посмотрел ей прямо в глаза.

— Ирина Викторовна, — сказал он. — Я был на складе. Я говорил с Михаилом. Партия К-417 не существует официально. Её нет в документах. А у нас в поликлинике она есть. И два человека умерли после её приёма. Я хочу знать, откуда она взялась.

Ирина Викторовна подняла бровь. Её лицо осталось невозмутимым, но Артём заметил, как на мгновение сжались её пальцы, лежащие на столе.

— Артём, — сказала она спокойно, почти с лёгкой улыбкой. — Ты слишком много думаешь. Смертность растёт, зима на пороге, ковидные последствия. Такое бывает. Не ищи проблем там, где их нет.

— Ирина Викторовна, — Артём шагнул ближе, — я держал в руках поддельный препарат. Шрифт другой, нет голограммы, номер серии напечатан не тем цветом. Это не совпадение. Это подделка. И кто-то её сюда принёс.

Она покачала головой, будто говорила с неразумным ребёнком.

— Артём, ты врач, а не следователь. Твоя задача — лечить пациентов, а не расследовать поставки. Оставь это тем, кому положено.

— Ирина Викторовна, — сказал он, — если я не буду расследовать, умрут ещё люди. Вы это понимаете?

Она не ответила. Она просто смотрела на него тем же спокойным взглядом, и это спокойствие начинало его раздражать.

Артём оглянулся по сторонам. В углу кабинета, за шкафом, стояла коробка — картонная, без опознавательных знаков, но он узнал её. Это была упаковка «Кардиоксана». Он подошёл, наклонился, поднял её. Коробка была не запечатана. Он открыл её и увидел внутри несколько блистеров. Он вытащил один и поднёс к свету. Серия К-417. То же, что и у него.

— Ирина Викторовна, — сказал он, поворачиваясь к ней, — откуда эта коробка?

Она побледнела. Впервые за всё время разговора её лицо изменилось — на мгновение она потеряла контроль. Потом она быстро встала, подошла к нему и закрыла коробку, почти вырвав её из его рук.

— Это образец, — сказала она. — Не твоего ума дело.

Артём смотрел на неё. Её руки дрожали — он видел это. Она пыталась сохранить спокойствие, но уже не могла.

— Образец для чего? — спросил он.

— Для проверки качества. Мы обязаны хранить образцы каждой партии. Это стандартная процедура.

— Тогда почему вы прячете её в углу, а не в специальном шкафу для образцов?

Она не ответила. Она просто стояла и смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он раньше не видел. Угроза.

— Артём, — сказала она тихо. — Я советую тебе забыть об этом.

— Я не могу забыть, — сказал он. — Два человека умерли. И вы это знаете.

Она ничего не сказала. Она просто стояла у стола, сжимая коробку в руках, и смотрела на него. Артём ждал. Но она молчала.

Он развернулся и вышел из кабинета. Закрыл дверь за собой. Он не пошёл сразу к себе. Он остановился в коридоре, прижался к стене, прислушался.

За дверью было тихо. Потом — звук. Ирина Викторовна говорила по телефону. Её голос был шёпотом, но в пустом коридоре Артём слышал почти каждое слово.

— Он начал копать. Да. Он был у Михаила. Он знает про К-417. Я сказала, что не знаю. Нет, я не думаю, что он поверил.

Пауза. Она слушала.

— Я не знаю, что делать. Если он продолжит, он всё выяснит. Нам нужно его остановить.

Артём замер. Он слышал, как она говорила. Как просила кого-то остановить его. Кто-то, кто был на том конце провода, был важнее её. Он стоял у стены, сжимая кулаки, и слушал.

Ирина продолжала:

— Я сделаю всё, что могу. Но если он не остановится... мы должны будем принять меры.

Она положила трубку. Артём слышал, как она тяжело вздохнула. Потом шаги — она подошла к двери.

Он быстро отошёл в сторону, спрятался за колонной в конце коридора. Дверь открылась. Ирина Викторовна выглянула наружу. Она посмотрела в обе стороны коридора. Он видел её лицо — бледное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами. Она была напугана. Но не так, как Людмила. Она боялась не того, что её раскроют. Она боялась того, что не сможет скрыть правду.

Она закрыла дверь. Артём выждал ещё минуту, потом вышел из-за колонны и пошёл в свой кабинет. Он закрыл дверь на ключ, сел за стол. Его руки дрожали.

Ирина Викторовна была частью системы. Она знала о подделке. Она покрывала убийцу. И она только что позвонила кому-то, кто был выше её, и попросила остановить его.

Артём посмотрел на блистер, который лежал на столе. Серия К-417. Поддельный «Кардиоксан». Два мёртвых пациента. Медсестра, которая боялась говорить. Фармацевт, который предупреждал. Заведующая, которая звонила неизвестному.

Он сжал блистер в руке. Он знал, что времени осталось мало. И он знал, что должен найти правду, пока кто-то не остановил его.

Телефон на столе завибрировал. Артём посмотрел на экран — снова тот же незнакомый номер. Он открыл сообщение. Там было написано: «Ты на правильном пути. Но будь осторожен».

Он смотрел на экран. Кто-то следил за ним. Кто-то знал, что он делает. И кто-то предупреждал его.

Он убрал телефон в карман и посмотрел в окно. В кабинете Ирины Викторовны горел свет. Он не знал, сколько ещё у него времени. Но он знал одно: он должен был действовать быстро.

ГЛАВА 6

Артём вышел из поликлиники и направился к машине. Дождь прекратился, но небо оставалось серым, тяжёлым, будто вот-вот рухнет на город. Он сел за руль, завёл двигатель и выехал на Мирную, затем повернул на улицу Труда. Оксана, дочь Валентины Петровны, жила в панельной пятиэтажке на окраине — типичный спальный район с серыми домами, пустыми детскими площадками и редкими прохожими, кутающимися в куртки.

Он припарковался у подъезда, поднялся на третий этаж и постучал в дверь. За дверью было тихо. Он постучал снова. Наконец послышались шаги, и дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Оксаны — женщина лет сорока, с красными, опухшими глазами, в домашнем халате, под которым виднелась ночная рубашка. Она явно не спала уже несколько ночей.

— Артём Сергеевич? — сказала она, приоткрывая дверь шире. — Вы... зачем вы приехали?

— Оксана, можно войти? — спросил он. — Мне нужно поговорить с вами о вашей маме.

Она посторонилась, пропуская его. Квартира была маленькой, но чистой. В гостиной стоял диван, на котором лежала раскрытая книга, на кухонном столе — чашка с остывшим чаем, рядом с ней пачка сигарет. Оксана закурила, даже не спросив разрешения. Её руки дрожали, когда она подносила зажигалку к сигарете.

— Вы знаете, что мама умерла? — спросила она, садясь на диван. — Я уже оформила все документы. В полиции сказали, что это сердечный приступ. Но я не верю.

— Почему не верите? — спросил Артём, садясь напротив.

— Потому что она была крепкой, — сказала Оксана, затягиваясь. — Она всегда была крепкой. Даже когда болела, она не жаловалась. А последние две недели она жаловалась постоянно. На слабость, на то, что сердце колет. Она говорила, что после приёма «Кардиоксана» ей становится хуже. Я просила её пойти к врачу, но она отмахивалась. Говорила, что это нормально, что организм привыкает.

Артём слушал, и внутри у него холодело. Он знал, что «Кардиоксан» не должен вызывать таких побочных эффектов. Это был новый препарат, но он прошёл все клинические испытания. Если пациенты жаловались на ухудшение после приёма — это был верный признак того, что препарат был поддельным.

— Оксана, — сказал он, — она принимала «Кардиоксан» каждый день? Утром и вечером?

— Да. Она никогда не пропускала. Она доверяла врачам. Она говорила, что вы хороший доктор, что вы не выписали бы ей плохое лекарство.

Артём почувствовал укол вины. Он действительно выписал ей это лекарство. Он думал, что помогает. А оказалось — принёс смерть.

— Оксана, — сказал он, — вы не знаете, не покупала ли она препарат где-то ещё? Может быть, в другой аптеке? Или кто-то давал ей другие таблетки?

— Нет, — сказала Оксана, качая головой. — Она брала только в поликлинике. Только по рецепту. Она всегда говорила, что надо брать там, где выписали. Она не доверяла аптекам.

Артём кивнул. Это подтверждало его подозрения — поддельный препарат поступал только в поликлинику. Кто-то внутри системы подменял лекарства. И этот кто-то убивал пациентов.

Он оглянулся по сторонам. На столе, рядом с кухонной плитой, лежал блистер «Кардиоксана». Он взял его, поднёс к свету. Тот же шрифт, та же маркировка, что у матери. Тот же тёмно-синий цвет на месте чёрного. Та же подозрительная серия К-417.

— Оксана, — сказал он, — вы принимаете это лекарство?

— Да, — сказала она. — Мне тоже выписали. Я уже две недели пью.

Артём резко повернулся к ней.

— Оксана, — сказал он. — Не пейте это. Пожалуйста. Ни в коем случае не пейте.

Она смотрела на него испуганно, опуская сигарету в пепельницу.

— Что?.. Что вы хотите сказать?

— Это лекарство поддельное, — сказал он, сжимая блистер в руке. — Я не знаю, кто его подменил, но это не «Кардиоксан». Это другое вещество, которое убивает людей. Ваша мать умерла от него. Понимаете? Если вы будете продолжать пить, вы тоже умрёте.

Она побледнела так, что стала похожа на бумагу. Её руки задрожали, и она схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Вы шутите, — сказала она. — Это невозможно. Это же государственная программа. Как такое может быть?

— Я не знаю, как, — сказал Артём. — Но я узнаю. И я остановлю это. Но вы должны мне пообещать — не пейте больше это лекарство. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Оксана кивнула. Она не могла говорить. Она просто смотрела на блистер в его руке и на свои руки, которые только что держали эту таблетку. Она не знала, сколько ещё осталось в её крови. Но она знала, что если бы Артём не приехал, она могла бы стать следующей жертвой.

Артём положил блистер в карман. Он подошёл к двери, уже готовый уйти, но остановился.

— Оксана, — сказал он. — Если вы что-нибудь вспомните — если мать говорила что-то странное о лекарстве, если она видела что-то подозрительное в поликлинике — позвоните мне. Это очень важно.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я позвоню.

Он вышел из квартиры, спустился по лестнице и вышел из подъезда. Дождь начинался снова — мелкий, холодный, противный. Он остановился у машины и вдруг замер.

На другой стороне улицы стояла фигура. Тёмная, в плаще с капюшоном, лицо скрыто в тени. Стояла неподвижно и смотрела прямо на него. Артём не мог разглядеть ни лица, ни даже роста — капюшон скрывал всё. Но он знал: это не случайный прохожий. Эта фигура стояла там и ждала его.

Артём сделал шаг вперёд. Фигура не двинулась. Он сделал ещё шаг. Фигура развернулась и пошла в переулок. Быстро, но не бегом. Будто хотела, чтобы он её догнал.

Артём побежал. Он влетел в переулок, но там было пусто. Только мокрый асфальт, следы от ботинок, которые вели к глухой стене. Он остановился, оглядываясь. Никого. Только ветер, только дождь, только тишина.

Он стоял, сжимая блистер в кармане, и чувствовал, как холодеет спина. Кто-то следил за ним. Кто-то знал, где он будет. И этот кто-то хотел, чтобы он знал — за ним наблюдают. Он вернулся к машине, сел за руль и долго сидел, глядя на дождливое стекло. Он не знал, кто это был. Но он знал одно: он должен был найти правду.

Он достал телефон и написал сообщение на тот же незнакомый номер: «Кто ты?»

Через минуту пришёл ответ: «Тот, кто хочет, чтобы ты выжил».

Артём смотрел на экран. Его руки дрожали. Он не знал, кому можно верить. Но он знал, что должен продолжать.

Он завёл двигатель и выехал с улицы Труда. В зеркале заднего вида он видел пустой переулок, из которого только что вышла тёмная фигура. Она стояла на тротуаре и смотрела ему вслед. Он хотел остановиться, выйти, догнать её. Но она уже скрылась за углом, оставив только мокрый асфальт и тени.

Артём сжал руль. Он знал, что теперь времени осталось мало. И он должен был найти правду, пока кто-то не остановил его навсегда.

ГЛАВА 7

Поздний вечер опустился на Псков, плотный и холодный, как мокрое одеяло. Дождь стих, но воздух оставался влажным, и фонари на улице Мирной горели жёлтым, расплывчатым светом, отражаясь в лужах на асфальте. В поликлинике №3 было пусто — только дежурный свет в коридорах да гул вентиляции, которая работала круглосуточно, прогоняя застоявшийся воздух через старые трубы. На втором этаже горела только одна лампа — в процедурном кабинете.

Зоя Дмитриевна вошла в поликлинику через чёрный ход. У неё был ключ — она сделала дубликат месяц назад, когда поняла, что её план требует доступа в ночное время. Она прошла по тёмному коридору, ступая бесшумно, привычно, будто делала это каждый день. Ей было пятьдесят восемь лет, из них тридцать пять она проработала в системе здравоохранения. Она начинала медсестрой в районной больнице, потом перешла в кардиологию, потом стала старшей медсестрой. Она знала всё о лекарствах, о дозировках, о том, как действуют препараты на организм. Она знала, как убивать, не оставляя следов.

Она остановилась у двери процедурного кабинета. Прислушалась. Внутри было тихо — только гул вентиляции и редкие капли воды, падающие с потолка где-то в углу. Она вставила ключ в замок, повернула. Дверь открылась без звука — она смазывала петли вчера вечером.

Она вошла в кабинет, закрыла за собой дверь. Свет включать не стала — ей хватило тусклого света из коридора, падающего через стеклянную вставку в двери. Она прошла к шкафу с препаратами, достала из кармана ключ, открыла замок. Внутри стояли ряды ампул «Кардиоксана» — ровно, аккуратно, как солдаты на линейке. Она провела пальцем по упаковкам, нашла ту, что искала, и вытащила её.

Её руки не дрожали. Они были уверенными, спокойными, почти ритуальными. Она знала, что делает. Она знала, что это правильно. Она достала шприц из внутреннего кармана халата — уже заполненный, с тонкой иглой, с прозрачной жидкостью внутри. Калий хлорид. Микродоза. Достаточная, чтобы вызвать аритмию у пожилого человека с ослабленным сердцем. Недостаточная, чтобы оставить следы в крови после вскрытия, если только патологоанатом не будет знать, что искать.

Она вскрыла блистер. Аккуратно, чтобы не повредить упаковку. Достала ампулу. Ввела иглу через резиновую пробку — тонкий прокол, почти незаметный. Впрыснула содержимое шприца. Прозрачная жидкость смешалась с препаратом внутри ампулы. Зоя закрыла ампулу, вернула её в блистер. Запечатала упаковку так, чтобы никто не заметил вскрытия. Поставила её обратно в шкаф, на то же место, которое она занимала раньше.

Она делала это не в первый раз. Она делала это уже трижды — для Валентины Петровны, для Степана Ильича, для Галины Викторовны. Каждый раз она выбирала пациентов старше шестидесяти пяти, с сердечно-сосудистыми заболеваниями, с ослабленным организмом. Тех, чья смерть не вызовет вопросов. Тех, кто и так уже был на грани. Она не считала это убийством. Она считала это помощью.

Её лицо, освещённое тусклым светом из коридора, было безразличным. Почти усталым. Она не чувствовала ни злости, ни ненависти, ни даже радости. Только пустоту. Она делала это, потому что должна была. Потому что кто-то должен был остановить эту систему. Потому что врачи убивали её мужа — выписали ему «Кардиоксан», который оказался бесполезным, и он умер через неделю. Она не могла простить этого. Она не должна была прощать.

Она закрыла шкаф, заперла его на ключ. Спрятала шприц в карман. Развернулась и направилась к выходу.

На пороге она столкнулась с Людмилой.

Людмила Павловна стояла в дверях, держа в руках журнал учёта. Она задержалась допоздна — забыла его на столе, когда уходила. Её лицо было бледным, глаза расширенными. Она смотрела на Зою, на шкаф с препаратами, на ключ, который Зоя держала в руке. Она поняла всё. Она поняла, что Зоя не просто зашла проверить запасы.

— Зоя Дмитриевна? — сказала Людмила, и её голос дрожал. — Что вы здесь делаете?

Зоя улыбнулась. Улыбка была спокойной, почти тёплой.

— Забыла журнал, — сказала она. — Пришла забрать.

Людмила смотрела на неё. Она видела шприц в кармане халата. Она видела, как Зоя закрывала шкаф. Она видела, как ключ лежал в её руке.

— Я... я не видела вас, — сказала Людмила. — Я ничего не видела.

Зоя шагнула к ней. Людмила отступила на шаг, прижавшись спиной к стене.

— Не видела меня, поняла? — сказала Зоя, и её голос был тихим, но твёрдым. — Ты меня не видела. Ты не видела меня здесь. Ничего не видела.

Людмила кивнула. Она не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на Зою с ужасом, который она не могла скрыть.

— Я... я ничего не видела, — сказала она наконец. — Я просто ухожу.

Она развернулась и быстро пошла по коридору, почти бегом. Зоя смотрела ей вслед. Она не торопилась. Она стояла и смотрела, как Людмила скрывается за углом, как исчезает в темноте.

Потом она достала телефон. Набрала номер Ирины. Сообщение было коротким: «Людмила видела меня. Не паникуй. Всё под контролем».

Она посмотрела на экран, проверила, что сообщение отправлено. Потом убрала телефон в карман и медленно пошла к выходу. Её шаги были бесшумными, ритмичными, почти гипнотическими. Она знала, что Людмила не скажет никому. Она слишком боится. Она видела это по её глазам — тот же страх, который Зоя видела у других. Тот же страх, который она внушала всем, кто мог помешать её плану.

Она вышла из поликлиники через чёрный ход. На улице снова начинался дождь, мелкий и противный. Она подняла капюшон, засунула руки в карманы и пошла к остановке. Ей нужно было домой. В её квартире на улице Гагарина уже ждал её блокнот с записями. Она перечитает его сегодня. И будет решать, кто следующий.

Она не знала, сколько ещё пациентов осталось в списке. Но она знала, что должна продолжать. Должна остановить эту систему любой ценой.

Зоя шагала по мокрому асфальту. Дождь стучал по капюшону, стекал по лицу. Она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту. И холодную, твёрдую решимость.

Она шла по ночному городу, оставляя за спиной пустую поликлинику, мёртвых пациентов и испуганную медсестру, которая уже никогда не расскажет правду.

ГЛАВА 8

Артём пришёл в поликлинику раньше обычного — без четверти восемь, когда в здании было ещё пусто и тихо. Он хотел осмотреть процедурный кабинет до того, как начнётся рабочий день. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым, и в коридорах было сумрачно. Он прошёл по пустому коридору, мимо кабинета Ирины Викторовны, где ещё не горел свет, мимо регистратуры, где Валентина Ивановна ещё не появилась, и остановился у двери процедурного кабинета.

Дверь была приоткрыта. На секунду он замер, прислушиваясь. Внутри было тихо. Он толкнул дверь и вошёл.

Свет в процедурном кабинете не горел, но из окна пробивался серый утренний свет, падая на стол, на шкафы с препаратами, на металлическую стойку с лотками. Артём подошёл к шкафу и замер. Дверца шкафа была приоткрыта. Не заперта. Это было нарушение — по правилам шкаф с препаратами должен быть закрыт на ключ в любое время суток. Он открыл дверцу шире, заглянул внутрь. Ампулы «Кардиоксана» стояли в строгом порядке — ряд за рядом, упаковка за упаковкой. Всё выглядело так, будто их не трогали.

Артём провёл рукой по упаковкам. Пальцы наткнулись на одну ампулу, которая была влажной на ощупь. Он вытащил её, поднёс к окну, повернул на свет. Стекло блестело, прозрачная жидкость внутри казалась чистой. Но он заметил на корпусе микроскопический прокол. Едва заметное отверстие, почти незаметное — если бы он не искал, он бы его не увидел. Игольный прокол. Кто-то вводил что-то в эту ампулу.

Артём достал телефон, навёл камеру, сфотографировал ампулу. Крупным планом, с разных ракурсов. Он не знал, что внутри, но он знал — это та самая ампула, которая могла убить его пациентов.

В этот момент он услышал шаги в коридоре. Он обернулся — в дверях стояла Людмила Павловна. Она была в халате, с сумкой через плечо, явно только что пришла на работу. Она смотрела на него расширенными глазами. Её лицо побледнело так, что стало почти серым. Она смотрела на ампулу в его руке и на шкаф, который был открыт.

Артём не сказал ни слова. Он просто смотрел на неё, зажав ампулу в руке. Людмила не сказала ни слова. Она пятилась назад, не сводя с него глаз. Её губы дрожали, но она не произнесла ни звука. Она развернулась и выбежала из кабинета, почти спотыкаясь. Артём услышал, как её шаги застучали по коридору — быстро, прерывисто, будто она убегала от чего-то страшного.

Он остался один в кабинете. Он смотрел на ампулу в своей руке. Стекло было холодным, прозрачным, но он знал — внутри могло быть вещество, которое убивает людей. Он не знал, что именно, но он знал — если он сдаст её на анализ, он сможет доказать, что препарат поддельный. И что кто-то в поликлинике подменяет его.

Он спрятал ампулу в карман, закрыл шкаф на ключ и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Людмила исчезла. Он не знал, куда она побежала. Но он знал, что она испугалась не того, что он нашёл ампулу. Она испугалась того, что он может найти правду.

Артём дошёл до своего кабинета, закрыл дверь и сел за стол. Он вытащил ампулу из кармана, положил перед собой. Она была холодной, гладкой, прозрачной. Он перевернул её — на дне осталась небольшая капля жидкости. Он не знал, что это. Он знал только одно — если он сдаст её на анализ, он сможет доказать, что препарат поддельный. Но анализ займёт несколько дней. А за эти дни кто-то может умереть снова.

Телефон завибрировал. Он достал его — пришло сообщение с незнакомого номера: «Ты нашёл то, что искал. Но будь осторожен. За тобой следят».

Он смотрел на экран. Кто-то знал, что он нашёл ампулу. Кто-то знал, что он в процедурном кабинете. Кто-то следил за ним. Он сжал телефон в руке и посмотрел в окно. На улице было пусто. Но он знал — за ним наблюдают. И он должен был действовать быстро.

Он взял ампулу, завернул её в бумагу и положил в карман. Он знал, что сегодня ему нужно будет найти лабораторию, которая сможет провести анализ. Он не мог ждать несколько дней. Он должен был узнать правду сегодня. Или завтра будет уже поздно.

Он подошёл к двери, приоткрыл её, выглянул в коридор. Там было пусто. Только гул вентиляции и запах хлорки. Он вышел из кабинета и направился к лестнице. Он должен был успеть.

ГЛАВА 9

Артём вернулся в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и сел за стол. Ампула лежала перед ним, завернутая в бумагу, — маленькая стеклянная улика, которая могла стать ключом к разгадке. Он достал телефон, нашёл номер регионального центра контроля качества лекарств и нажал на вызов. Гудки были долгими — один, второй, третий. Наконец на том конце взяли трубку.

— Центр контроля качества, — раздался голос. Уставший, безразличный, будто он слышал этот вопрос сотни раз.

— Здравствуйте, — сказал Артём. — Меня зовут Артём Белов, я терапевт из поликлиники №3 города Пскова. У меня есть подозрение, что партия препарата «Кардиоксан» серии К-417 является поддельной. Я хочу сдать образец на анализ.

На том конце повисла тишина. Потом голос сказал:

— Поддельной? У вас есть доказательства?

— У меня есть ампула с проколом. Я подозреваю, что в неё было введено постороннее вещество. И два пациента умерли после приёма этого препарата.

Снова тишина. Голос на том конце вздохнул.

— Мы можем провести анализ, — сказал он, — но это займёт время.

— Сколько? — спросил Артём.

— Десять дней. В очереди триста заявок. Мы не можем сделать быстрее.

— Десять дней? — Артём сжал телефон. — Но у меня пациенты умирают. Каждый день кто-то может умереть. Я не могу ждать десять дней.

— Извините, — сказал голос. — Это регламент. Ничего не могу сделать.

— Ускорите. Пожалуйста. Я прошу вас.

— Мы не можем. В очереди триста заявок. Ждите.

И голос исчез. Артём смотрел на телефон. Гудки прервались. Он перезвонил — никто не взял трубку. Он перезвонил снова — та же история. Он положил телефон на стол и провёл рукой по лицу.

Десять дней. Десять дней, за которые могут умереть ещё люди. Он не мог ждать десять дней. Он должен был найти другой способ.

Он сидел за столом, сжимая ампулу в руке. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Каждая минута приближала новую смерть.

Он перевел взгляд на стол. Там лежала карточка Галины Викторовны — пациентка пятьдесят двух лет, с гипертонией и ишемической болезнью сердца. Последняя запись была сделана три дня назад: «Жалобы на слабость, одышку. Рекомендовано продолжить приём «Кардиоксана»». Артём смотрел на свои слова. Он сам выписал ей этот препарат. Он сам подписал рецепт. Он не знал, что он поддельный. И теперь она могла быть следующей.

Он взял карточку в руки, перечитал запись. Галина Викторовна, пятьдесят два года, живёт одна на первом этаже старого дома на улице Ленина. Приходила на приём две недели назад, жаловалась на слабость и одышку. Он выписал ей «Кардиоксан», сказал принимать утром и вечером. Теперь она могла быть в опасности.

Артём посмотрел на часы. Было половина девятого утра. Она должна была быть дома. Он достал телефон, нашёл её номер и нажал на вызов. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Никто не брал трубку. Он набрал снова. Та же история. Он набрал в третий раз. Гудки шли, но никто не отвечал.

Он положил телефон на стол. Холод пробежал по спине. Она могла быть мёртвой. Она могла уже принять поддельный препарат и умереть во сне, как Валентина Петровна. Или она могла просто не слышать телефон — но что-то внутри подсказывало ему, что это не так.

Он набрал номер в четвёртый раз. Гудки. Пятый раз. Шестой. Седьмой. Каждый раз — тишина на том конце. Он чувствовал, как холод распространяется по телу, как сердце начинает биться быстрее.

Он набрал номер в восьмой раз. Девятый. Десятый. Никто не брал трубку.

Артём встал из-за стола. Он должен был поехать к ней. Немедленно. Он не мог ждать. Если она ещё жива, он должен был успеть. Если она уже мертва, он должен был найти причину.

Он схватил куртку, выбежал из кабинета, по коридору, вниз по лестнице, мимо приёмной, где сидела Валентина Ивановна, которая смотрела на него с удивлением. На улице снова начинался дождь. Он не обратил на него внимания. Он бежал к машине, завёл двигатель, выехал на Мирную и нажал на газ.

В голове стучала одна мысль: «Она может быть мёртвой. Я мог спасти её, но не успел». Он вдавил педаль газа в пол. Время играло против него.

Он не знал, что найдёт в её квартире. Но он знал — он должен был успеть.

ГЛАВА 10

Артём припарковался у старого дома на улице Ленина, выскочил из машины, даже не выключив двигатель. Дождь снова начинал моросить, мелкий и противный, холодный, как ноябрьский ветер, который пронизывал до костей. Он захлопнул дверцу, на ходу застегивая куртку, и вбежал в подъезд. Старый дом пах сыростью и плесенью — здесь текли трубы, и стены покрывались грибком уже много лет.

Он поднялся на первый этаж, остановился у двери квартиры Галины Викторовны. Дверь была старой, обитой дерматином, с облупившейся краской и почтовым ящиком, из которого торчала какая-то бумага. Артём нажал на звонок — внутри раздался дребезжащий звук, но никто не ответил. Он нажал снова. Тишина. Он постучал кулаком в дверь — гулко, требовательно, так, что эхо разнеслось по всему подъезду. Никто не открыл. Он приложил ухо к холодному металлу двери. Внутри было тихо. Только гул вентиляции где-то в стенах да редкие капли воды, падающие с потолка.

Он постучал снова. На лестничную площадку вышла соседка — женщина лет шестидесяти, в старом халате, с бигудями на голове и сигаретой в руке. Она смотрела на него с подозрением, но, увидев его халат врача, слегка расслабилась.

— Вы к Галине? — спросила она, затягиваясь и выпуская дым в сторону потолка.

— Да, — сказал Артём. — Я её врач. Она не отвечает на звонки. Вы не видели её сегодня?

— Не видела, — сказала соседка, поправляя бигуди. — Она уже два дня не выходила. Я приносила ей продукты вчера утром — постучала, она сказала «оставьте у двери». Голос был слабый, будто она болела. Сегодня я стучала — никто не открыл. Дверь заперта, я проверяла.

— У вас есть ключ?

— Нет. Она никогда никому не давала ключ. Она вообще не любила, когда кто-то заходит. Говорила, что у неё порядок, и она не хочет, чтобы его нарушали.

Артём почувствовал холод в груди. Он знал, что Галина была одинокой женщиной, без семьи, без близких друзей. Если она заболела, никто не мог помочь ей. И если она умерла, никто не мог её спасти. Он достал телефон и вызвал полицию. Через пятнадцать минут приехал наряд — двое полицейских в мокрых плащах, с усталыми лицами и тяжёлыми шагами. Один из них, капитан с сединой в волосах и глубокими морщинами на лбу, выслушал объяснения Артёма, кивнул и повернулся к напарнику.

— Вскрывай, — сказал он коротко.

Полицейский достал лом, вставил его между дверью и косяком, нажал. Раздался хруст — старая дверь сдалась, замок вылетел из паза, и дверь распахнулась. Внутри было темно. Полицейский вошёл первым, за ним — Артём.

В квартире пахло застоявшимся воздухом, лекарствами и ещё чем-то сладковатым, что он не мог сразу определить. Гостиная была маленькой, тесной, с диваном, покрытым пледом, старым телевизором на тумбочке и креслом у окна. В кресле сидела Галина Викторовна.

Она была мертва.

Артём подошёл ближе, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как холод распространяется по телу. Её голова была откинута назад, рот приоткрыт, глаза широко раскрыты, словно она видела что-то страшное в последний момент. На лице застыла гримаса ужаса — будто она пыталась вдохнуть, но не могла, и воздух застрял в горле. Её руки лежали на подлокотниках, пальцы были сжаты в кулаки. В правой руке она сжимала блистер «Кардиоксана». Почти пустой. Одна таблетка осталась.

Артём наклонился, разжал её пальцы, вытащил блистер. Знакомый шрифт, знакомая маркировка. Серия К-417. Тот же препарат, что убил Валентину Петровну и Степана Ильича. Теперь — Галина Викторовна. Третья жертва. Он смотрел на блистер, сжимая его в руке, и чувствовал, как внутри нарастает холодная ярость. Он не спас её. Он не пришёл раньше. Он не знал, что она была в опасности, и теперь она была мертва.

Он посмотрел на пульт от телевизора, который лежал на тумбочке рядом с креслом. На нём было тёмное пятно, почти незаметное в тусклом свете. Артём поднёс лицо ближе, присмотрелся. Кровь. Он узнал её по запаху, по цвету, по тому, как она засохла на пластике. Это был не просто след — это был отпечаток пальца. Чужой. Больше, чем мог быть у Галины. Мужской или женский — он не мог определить. Но он знал: кто-то был здесь после её смерти. Кто-то дотронулся до пульта. Кто-то оставил след.

Артём поднял голову и огляделся. В гостиной всё было на своих местах. Никакого беспорядка. Никаких следов борьбы. Только тело в кресле, блистер в руке и чужой след крови на пульте. Он подошёл к окну — оно было закрыто, но не заперто. Стекло было мокрым от дождя, на подоконнике — лужа воды. Он посмотрел на ручку — на ней не было следов, но она была влажной. Кто-то открывал окно. Возможно, сегодня ночью.

— Доктор, — сказал капитан, подходя к нему. — Вы знали её?

— Да, — сказал Артём. — Она была моей пациенткой. Я выписывал ей «Кардиоксан». Тот же препарат, что убил двух других моих пациентов.

— Вы думаете, это связано?

— Я уверен, — сказал Артём. — Это поддельный препарат. Серия К-417. Кто-то подменил его. И кто-то убивает моих пациентов.

Капитан посмотрел на него, потом перевёл взгляд на тело.

— Мы проведём вскрытие, — сказал он. — Узнаем причину смерти.

Артём кивнул. Но он уже знал причину. Калий хлорид. Тот же самый яд, что убил Валентину Петровну. И кто-то был здесь сегодня ночью. Кто-то, кто знал, что Галина Викторовна умрёт. Или кто-то, кто пришёл проверить, что она действительно мертва.

Он посмотрел на пульт — на кровь, на отпечаток пальца. Он хотел снять его, но он знал — он не мог. Это должно было быть уликой для полиции. Но он мог запомнить его. Он запомнил его форму, размер, расположение. Он мог сравнить его с теми, что были у Людмилы, у Ирины, у Зои. Он мог найти того, кто оставил его.

Артём вышел из квартиры и остановился на лестничной площадке. Дождь всё шёл. Он смотрел в окно на улицу, на пустой двор, на серое небо. Он чувствовал, как холод проникает в его тело, как страх смешивается с гневом. Кто-то был здесь. И этот кто-то знал, что Галина Викторовна умрёт. Кто-то убивал его пациентов. И он должен был найти этого человека, пока не стало слишком поздно.

Телефон завибрировал. Он достал его — пришло сообщение с незнакомого номера: «Ты нашёл её. Теперь ты знаешь, что это не случайность. Следующим будешь ты».

Артём смотрел на экран. Его руки дрожали. Он не знал, кто это. Но он знал — он должен был найти правду. И он должен был сделать это быстро, пока кто-то не остановил его навсегда. Он сжал телефон в руке и посмотрел в окно. На улице, под фонарём, стояла фигура. Тёмная, в плаще с капюшоном. Она смотрела на него.

Он сделал шаг вперёд. Фигура развернулась и пошла в переулок. Артём побежал за ней, но, когда он выбежал на улицу, там было пусто. Только дождь, только мокрый асфальт и следы от ботинок, ведущие в никуда.

Он остановился, сжимая телефон в руке. Он знал — за ним следят. Он знал — кто-то хочет его остановить. Но он знал и другое: он не остановится. Пока он жив, он будет искать правду.

ГЛАВА 11

Артём сидел на скамье в коридоре полицейского участка уже час. Запах табака и старых бумаг смешивался здесь с запахом сырых курток и дешёвого кофе. Стены были выкрашены в бледно-голубой цвет, местами облупившийся, пол был выложен старой плиткой, на которой темнели следы от мокрой обуви. Он сжимал в руке пластиковый стаканчик с остывшим чаем, который ему дала дежурная, но не пил. Мысли крутились вокруг одного: Галина Викторовна. Третья смерть. Третий пациент. Третья жертва поддельного препарата. Он смотрел на свои руки, на часы, на грязный пол, и чувствовал, как внутри нарастает холод. Он должен был найти того, кто это делал. Он должен был остановить его, прежде чем умрёт ещё кто-то.

Наконец дверь кабинета открылась, и следователь — мужчина лет сорока пяти с уставшим лицом, глубокими морщинами и седыми висками — вышел и жестом пригласил его войти. Артём встал, поставил стаканчик на подоконник и вошёл. Кабинет был маленьким, заваленным папками. На столе стоял компьютер с пыльным монитором, рядом лежала пепельница, полная окурков. Следователь сел напротив, открыл блокнот, взял ручку. Его движения были медленными, будто каждое действие стоило ему огромных усилий.

— Доктор Белов, — сказал он, не поднимая глаз. — Расскажите всё сначала. С самого начала. Не пропускайте детали.

Артём начал рассказывать. Про Валентину Петровну, про Степана Ильича, про подозрительную партию «Кардиоксана» серии К-417, про ампулу с проколом, про записку, про Людмилу, про Михаила, про Ирину Викторовну. Он говорил быстро, чётко, стараясь не упускать деталей. Он рассказал про свою бессонницу, про провалы в памяти, про чувство, что за ним следят. Он рассказал про тёмную фигуру, которая появлялась у дома Оксаны, у дома Галины Викторовны, у поликлиники. Он не скрывал ничего. Следователь записывал, иногда поднимал голову и задавал уточняющие вопросы, и Артём чувствовал, что его слова не проходят зря — каждая деталь ложилась на бумагу, превращаясь в улику.

— Вы говорите, это поддельный препарат? — спросил он, отрываясь от блокнота. Его взгляд был внимательным, и Артём понял, что следователь действительно слушает.

— Да, — сказал Артём. — Я держал его в руках. Маркировка отличается. Голограммы нет. И я нашёл ампулу с проколом. Кто-то вводил в неё постороннее вещество. Я не знаю, что именно, но я знаю, что это убивает людей.

— Почему вы думаете, что это убийство, а не случайность? В конце концов, у пациентов были сердечные заболевания. Они могли умереть от естественных причин.

— Три смерти за две недели. Все от одного препарата. Все с одинаковыми симптомами. Это не случайность. Это не совпадение. Кто-то целенаправленно убивает моих пациентов. Я не знаю, кто, но я знаю, что это происходит.

Следователь посмотрел на него долгим взглядом. Потом нажал кнопку селектора.

— Попросите врача-криминалиста зайти, — сказал он в трубку.

Через несколько минут в кабинет вошёл мужчина в белом халате, с очками на кончике носа и папкой в руках. Он был худым, сутулым, с бледным лицом и красными глазами — явно работал без отдыха, и его движения были немного неуклюжими. Он открыл папку, пролистал несколько страниц и начал говорить, глядя в бумаги.

— Смерть Галины Викторовны, — сказал он ровным, бесстрастным голосом, — наступила в результате анафилактического шока. Аллергическая реакция, но она была внезапной и крайне острой — не похоже на обычную аллергию. В крови мы нашли остатки «Кардиоксана» и примесь, которую пока не можем идентифицировать. Мы предполагаем токсическое воздействие. Это не похоже на естественную реакцию организма. Это может быть результатом постороннего вещества, введённого в препарат.

Артём впился взглядом в криминалиста. Он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

— Вы можете определить, что это за примесь?

— Пока нет. Нам нужно провести дополнительный анализ. Это займёт время.

— Сколько времени? — спросил Артём.

— Несколько дней. Может быть, неделя. Мы работаем с ограниченными ресурсами.

Артём сжал кулаки под столом. Он знал, что времени нет. Три смерти, и он не мог ждать, пока анализ будет готов. Он должен был действовать.

— Спасибо, — сказал он сухо.

Следователь закрыл блокнот. Его лицо оставалось усталым, но в глазах появилась задумчивость.

— Мы будем держать вас в курсе, — сказал он. — Но пока у нас нет оснований для возбуждения уголовного дела. Это может быть несчастным случаем. Я не могу начать расследование на основании подозрений.

— Это не несчастный случай, — сказал Артём, вставая. — Это убийство. И я найду того, кто это сделал. Я не собираюсь сидеть сложа руки, пока умирают мои пациенты.

Он вышел из кабинета, прошёл по коридору и толкнул тяжёлую дверь на улицу. Дождь наконец перестал, но воздух был влажным и холодным. Он стоял на крыльце полицейского участка, вдыхая свежий воздух, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Он смотрел на серое небо, на пустую улицу, на мокрый асфальт, и чувствовал, как холод проникает в его тело.

Он перевёл взгляд на другую сторону улицы. И замер. Под фонарём, который отбрасывал жёлтый круг света на мокрый асфальт, стояла фигура. Тёмное пальто, капюшон, скрывающий лицо. Она стояла неподвижно и смотрела прямо на него. Артём не мог разглядеть лица, но он чувствовал — это тот же человек, который следил за ним у дома Галины Викторовны. Тот же, кто стоял напротив дома Оксаны. Тот же, кто смотрел на него из тени на улице Западной.

Он сделал шаг вперёд. Фигура не двинулась. Он сделал ещё шаг. Фигура развернулась и пошла в переулок — быстро, но не бегом. Она двигалась уверенно, будто знала, что он пойдёт за ней. Артём рванул за ней, не раздумывая.

Он вбежал в переулок, но там было пусто. Только мокрый асфальт, грязные стены, брошенная коробка и следы от ботинок, ведущие к глухой стене. Он остановился, тяжело дыша. Он смотрел в пустой переулок, вслушиваясь в тишину. Ни звука. Ни шагов. Только где-то далеко шумели машины. И вдруг он почувствовал — на него смотрят. Он обернулся. Из тени, в углу переулка, где стоял мусорный бак, кто-то смотрел на него. Он не видел лица. Только тень. Только очертания фигуры, которая стояла неподвижно и наблюдала за ним. Артём сделал шаг в сторону бака. Фигура не двинулась. Он сделал ещё шаг. И вдруг фигура исчезла. Просто растворилась в темноте, будто её никогда и не было.

Он стоял посреди пустого переулка, сжимая кулаки, и смотрел в темноту. Он знал — за ним следят. Он знал — кто-то хочет его остановить. Но он знал и другое — он не остановится. Он не мог остановиться. Он вышел из переулка, сел в машину и долго сидел, глядя в лобовое стекло. Дождь начинался снова, капли стучали по крыше. Он знал, что времени осталось мало. И он должен был найти правду, пока кто-то не остановил его навсегда.

Он завёл двигатель и выехал на дорогу. В зеркале заднего вида он видел пустой переулок, из которого только что вышла тёмная фигура. Он сжал руль и нажал на газ. Он должен был успеть.

ГЛАВА 12

Артём вернулся в поликлинику через час. Дождь снова прекратился, но небо оставалось серым, тяжёлым, и воздух был влажным и холодным. Он прошёл через приёмную, не глядя на Валентину Ивановну, которая что-то печатала за своим стеклянным окошком, поднялся на второй этаж и остановился у двери кабинета Ирины Викторовны. Он не постучал. Он просто вошёл.

Ирина Викторовна сидела за своим большим дубовым столом, спиной к окну, и перебирала какие-то бумаги. На столе лежала открытая папка, рядом с ней — чашка с остывшим чаем, на блюдце — надкушенное печенье. Она подняла голову, когда он вошёл. Её лицо было спокойным, но Артём заметил, как на мгновение сжались её пальцы, лежащие на столе. Она явно не ждала его в этот час, и её спокойствие было наигранным — он видел это по тому, как она задержала дыхание, когда он закрыл за собой дверь.

— Артём Сергеевич, — сказала она, откладывая бумаги в сторону. — Я слышала, ты был у Галины Викторовны. Я знаю, что она умерла. Мне очень жаль. Я уже распорядилась, чтобы её документы передали в архив.

— Ирина Викторовна, — сказал Артём, закрывая за собой дверь и делая шаг вперёд. — Это уже третья смерть за две недели. Третья. И все от одного препарата. Я хочу знать, что вы собираетесь делать.

Ирина Викторовна откинулась на спинку стула. Её лицо оставалось спокойным, но Артём заметил, как дрогнула её верхняя губа — едва заметно, почти незаметно, но он увидел это.

— Артём, — сказала она, и голос её был ровным, почти безразличным, — я понимаю, что ты переживаешь. Но ты накручиваешь себя. Случайности случаются. Три смерти — это много, но это не значит, что кто-то убивает. Это может быть совпадение. В конце концов, у всех троих были серьёзные сердечные заболевания. Они могли умереть в любой момент.

— Совпадение? — Артём шагнул ближе к столу, опёрся руками о край. — Ирина Викторовна, я держал в руках поддельный препарат. Я нашёл ампулу с проколом. Я видел отпечатки пальцев на пульте у Галины Викторовны — чужой отпечаток, который не принадлежит ей. Это не совпадение. Это убийство. Кто-то убивает моих пациентов, и я хочу знать, почему вы ничего не делаете.

Ирина Викторовна посмотрела на него холодным взглядом. Она не отвела глаз, но Артём заметил, как на её лбу выступила тонкая испарина.

— Я делаю всё, что в моих силах, — сказала она. — Я проверяю документы, я разговариваю с сотрудниками, я слежу за поставками. Но я не могу обвинять людей без доказательств. Ты же понимаешь это, Артём. Ты же врач.

— Тогда смотрите, — сказал Артём.

Он достал из кармана ампулу, завернутую в бумагу, и положил её на стол перед Ириной. Ампула покатилась по гладкой поверхности, остановилась у края папки. Ирина смотрела на неё, не двигаясь. Её лицо не изменилось, но Артём видел — она задержала дыхание на несколько секунд. Потом он достал телефон, открыл фотографию и показал ей. Крупный план ампулы с микроскопическим проколом на корпусе. След от иглы, едва заметный, но отчётливый на снимке.

Ирина взяла телефон, приблизила изображение, рассматривая его с неестественной тщательностью. Она крутила изображение, увеличивала, рассматривала под разными углами. Её лицо не изменилось, но Артём заметил, как она задержала дыхание на несколько секунд, как её пальцы слегка дрогнули. Она слишком долго молчала. Слишком долго рассматривала.

— Я выясню, — сказала она наконец, возвращая телефон. — Дай мне время. Я проверю все поставки. Я поговорю с Людмилой, с Михаилом. Я выясню, что происходит. Но тебе нужно дать мне время.

Артём смотрел на неё. Он видел, что она не удивлена. Она знала. Она знала об ампуле, о проколе, о поддельном препарате. Она знала, что пациенты умирают. И она ничего не делала.

— Ирина Викторовна, — сказал он, не сводя с неё глаз, — вы знали об этом. Вы знали о поддельном препарате. Почему вы ничего не сказали? Вы должны были сообщить в управление здравоохранения. Вы должны были начать проверку. Вместо этого вы молчали.

Она подняла на него глаза. Её взгляд был холодным, непроницаемым, как стена.

— Я ничего не знала, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я только что узнала об этом от тебя. И я разберусь с этим. Но тебе нужно успокоиться. Ты не можешь обвинять людей без доказательств. Ты не можешь ходить по кабинетам и запугивать сотрудников. Это не поможет.

Артём хотел сказать что-то ещё, но он понял — это бесполезно. Она не скажет ему правду. Она не признается. Она будет стоять на своём до конца, даже если это будет означать новые смерти. Он развернулся и вышел из кабинета, не закрывая за собой дверь. Он слышал, как она что-то сказала ему вслед, но не остановился.

Он прошёл по коридору, свернул к своему кабинету, открыл дверь и вошёл. Он сел за стол, провёл рукой по лицу. Руки дрожали. Он не знал, что делать. Он знал, что Ирина Викторовна знает больше, чем говорит. Он знал, что она покрывает кого-то. Но он не знал, как доказать это.

Он перевёл взгляд на стол и замер. На столе лежала записка, сложенная пополам. Он не клал её туда. Он точно помнил, что уходя, убрал все бумаги в ящик.

Он взял её, развернул. Внутри было напечатано: «Ты копаешь не туда. Перестань».

Артём смотрел на записку. Почерк был печатным, ровным, без единой ошибки. Тот же шрифт, что и первая записка. Тот же размер букв. Тот же интервал. Он сжал бумагу в руке, снова посмотрел на дверь. Она была закрыта. Он точно закрывал её, когда уходил. Он помнил, как повернул ключ в замке. Он помнил, как проверил ручку.

Он встал, подошёл к двери, открыл её, выглянул в коридор. Там было пусто. Только гул вентиляции и редкие шаги где-то вдалеке. Он проверил камеру в коридоре — она была направлена на его дверь. Он знал, что записи хранятся сутки. Он прошёл в комнату охраны, попросил показать запись за сегодня. Охранник, пожилой мужчина с седой щетиной, открыл архив, прокрутил. На записи было видно, что никто не входил в его кабинет. Весь день. С утра до вечера. Он смотрел на экран, на пустой коридор, на запертую дверь. Никто не входил.

Артём смотрел на экран. Записка появилась на столе, хотя никто не входил. Это было невозможно. Он чувствовал, как внутри растёт холод. Кто-то хотел запугать его. Кто-то хотел, чтобы он остановился. И этот кто-то знал, как проникнуть в его кабинет, не оставляя следов.

Он вернулся в свой кабинет, сел за стол и снова посмотрел на записку. «Ты копаешь не туда. Перестань». Он сжал её в руке и посмотрел в окно. На улице темнело, фонари зажигались один за другим. Он чувствовал, как холод проникает в его тело. Он знал, что не остановится.

Телефон завибрировал. Он достал его — пришло сообщение с того же незнакомого номера: «Ты был предупреждён. Остановись, пока не поздно».

Артём смотрел на экран. Его руки дрожали. Он не знал, кто это. Но он знал — он должен был найти правду. И он должен был сделать это быстро, пока кто-то не остановил его навсегда.

ГЛАВА 13

Артём сидел в своём кабинете, сжимая в руке записку, и смотрел в стену. Бессонница мучила его уже несколько дней, под глазами залегли тёмные круги, голова гудела от напряжения, и каждое движение давалось с трудом. Он знал — он должен был действовать. Записка появилась на столе, хотя никто не входил в кабинет. Это значило, что кто-то имеет доступ к его кабинету, доступ, о котором он не знает. Или кто-то умеет проходить сквозь стены. Но он знал — это не мистика. Это кто-то из своих. Кто-то, кто работает в этой поликлинике, кто знает каждый уголок, каждый коридор, каждый замок. Он должен был найти этого человека.

Он встал, вышел из кабинета и направился в комнату охраны. Коридор был пуст, только дежурный свет горел в конце, отбрасывая длинные тени на стены. Его шаги гулко разносились по пустому зданию. Он спустился на первый этаж, прошёл мимо пустой приёмной, мимо регистратуры, где горел экран монитора, и остановился у двери комнаты охраны.

Комната охраны находилась у чёрного входа — маленькое помещение, заставленное старыми мониторами, от которых исходил слабый гул. Воздух здесь был спёртым, пахло табаком и старой электроникой. Охранник, мужчина лет пятидесяти с седой щетиной, уставшими глазами и мятым кителем, сидел за столом и смотрел в телефон. Он поднял голову, когда Артём вошёл, и его лицо выразило лёгкое удивление. Он явно не ждал посетителей в этот час.

— Доктор Белов, — сказал он, откладывая телефон. — Что-то случилось? Вы здесь так поздно.

— Мне нужен доступ к архиву видеозаписей за последнюю неделю, — сказал Артём, закрывая за собой дверь. — Особенно ночные записи. Коридор второго этажа, процедурный кабинет.

Охранник посмотрел на него с подозрением, но кивнул. Он повернулся к старому компьютеру, который гудел, как старый трактор, и начал открывать программу. Пальцы его были толстыми, неуклюжими, он несколько раз промахивался мимо нужных кнопок, но наконец открыл архив.

— У нас есть камеры в коридорах, на входе, на лестнице, — сказал он, показывая на экран, где высветился список дат и камер. — Что именно вы хотите посмотреть?

— Процедурный кабинет. Коридор второго этажа. Ночь перед смертью Валентины Петровны. С четырнадцатого на пятнадцатое ноября.

Охранник ввёл дату, нажал Enter. На экране появилось изображение — серое, с низким разрешением, но разборчивое. Коридор второго этажа. Пустой. Только дежурный свет в конце, который тускло освещал старые стены и плиточный пол. Время на записи — 22:10. Артём приблизился к монитору, вглядываясь в картинку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Каждая секунда записи тянулась бесконечно.

Он смотрел, как секунды сменяют друг друга, как тени прыгают по стенам. В 22:15 на записи появилось движение. Кто-то прошёл по коридору — фигура в тёмном плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Она двигалась уверенно, без колебаний, будто знала, куда идёт. Фигура остановилась у двери процедурного кабинета, достала из кармана ключ, открыла дверь и вошла внутрь.

Артём смотрел на экран, чувствуя, как внутри нарастает холод. Он приблизил изображение, но лицо было скрыто капюшоном. Он не мог разглядеть, кто это. Только тень, только очертания фигуры, которая исчезла в процедурном кабинете.

— Можете увеличить? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана.

Охранник нажал несколько клавиш, изображение увеличилось, но стало более размытым. Фигура была высокой, худощавой, в тёмном плаще. Рост — выше среднего. Мужчина или высокая женщина. Артём не мог определить. Он смотрел на фигуру, пытаясь уловить какие-то детали — походку, осанку, жесты. Но качество записи было слишком низким. Он видел только контуры, только тени.

— А что с камерой в конце коридора? — спросил он, поворачиваясь к охраннику. — Она не работает?

Охранник переключил на другую камеру. На экране появилось изображение того же коридора, но с другого ракурса. На записи были видны помехи — рябь, искажения, чёрные полосы, которые периодически перекрывали картинку. Время на записи — 22:05, хотя на самом деле было 22:15. Сбито на десять минут. Ровно на десять минут.

— Что это? — спросил Артём, указывая на экран.

— Не знаю, — сказал охранник, пожимая плечами. — Камера иногда барахлит. Может быть, проблемы с проводкой. Старое здание, вы же знаете.

Артём смотрел на экран. Он знал, что это не проблемы с проводкой. Это была попытка скрыть улики. Кто-то знал, что камера записывает, и специально повредил её, чтобы его не опознали. Он перемотал запись вперёд, до 22:35. Фигура вышла из процедурного кабинета. В руке она держала шприц — пустой, без иглы. Она прошла по коридору, затем свернула к лестнице и скрылась из виду.

— Стоп, — сказал Артём, резко поднимая руку. — Верните назад. На этом моменте.

Охранник перемотал. Фигура стояла у двери процедурного кабинета, повернувшись боком, будто проверяя, закрыта ли дверь. Артём приблизил изображение, насколько это было возможно. На левой руке фигуры, чуть выше запястья, блеснул металл. Браслет. Серебряный, с каким-то узором. Он не мог разглядеть, что именно — камера давала слишком низкое разрешение, — но он запомнил его. Он запомнил, как он блеснул в свете дежурной лампочки.

— Можете увеличить здесь? — спросил он, указывая на руку.

Охранник увеличил изображение, но качество было слишком низким, чтобы разглядеть детали. Артём смотрел на экран, запоминая форму браслета, его отблеск, его положение на руке. Он закрыл глаза и мысленно представил его.

Он вышел из комнаты охраны, сел в свой кабинет и записал в блокноте: «Браслет, серебряный, левая рука. Ночь перед смертью Валентины Петровны. 22:35». Он смотрел на запись и чувствовал, как внутри нарастает холод. Кто-то убивает его пациентов. И этот кто-то носит серебряный браслет. Он должен был выяснить, кто это. Он должен был найти этого человека, прежде чем умрёт ещё кто-то.

Он снова посмотрел на записку. «Ты копаешь не туда. Перестань». Он сжал её в руке и знал, что не остановится. Телефон завибрировал. Он достал его — пришло сообщение с того же незнакомого номера: «Ты слишком близко. Остановись».

Артём смотрел на экран. Он не знал, кто это. Но он знал — он должен был найти правду. Он сжал телефон в руке и посмотрел в окно. Начинался новый день, и он должен был продолжить поиски.

ГЛАВА 14

Артём не стал ждать. Он снова сел в машину и поехал на улицу Труда. Дождь прекратился, но небо оставалось серым, тяжёлым, и воздух был влажным и холодным. Он припарковался у того же подъезда, поднялся на третий этаж и постучал в дверь Оксаны. На этот раз она открыла сразу, будто ждала его. Её лицо было бледным, под глазами — тени, волосы нечёсаные. Она явно не спала несколько ночей, и в её взгляде читалась смесь страха и надежды.

— Артём Сергеевич, — сказала она, отступая в сторону. — Проходите. Я думала, вы не придёте.

Он вошёл. В квартире было тихо, только часы тикали на стене — старые, с маятником, которые когда-то принадлежали её матери. Оксана прошла на кухню, достала из шкафа блистер «Кардиоксана» и положила его на стол. Её руки дрожали, когда она протягивала его Артёму.

— Вот. Я не пила их. Сделала, как вы сказали.

Артём взял блистер в руки. Три таблетки — ровно столько, сколько осталось после того, как он сказал ей перестать пить. Он поднёс блистер к свету, рассматривая маркировку. Шрифт был мельче, чем на оригинале, буквы чуть сжаты, как будто их печатали на старом принтере. Голограммы не было — только гладкая поверхность без блеска, без защитного слоя, без серийного номера. Цвет упаковки был бледнее, чем у настоящего «Кардиоксана», словно краска выцвела или была нанесена неправильно. Номер серии — К-417 — был напечатан тёмно-синим, а не чёрным, и последняя цифра была чуть смещена вверх, будто её допечатывали отдельно.

Артём достал из кармана образец, который принёс из поликлиники, и положил их рядом на стол. Разница была очевидна даже невооружённым глазом. Оригинал — чёткий шрифт, голографическая защита, яркий цвет упаковки, ровный номер серии. Подделка — всё иначе. Буквы были размытыми, цвет тусклым, защита отсутствовала. Он сжал блистер в руке. Это была не просто подделка. Это была грубая, небрежная подделка, которую любой фармацевт с опытом мог бы отличить. Но кто-то в поликлинике принял её, не проверив, или проверял, но промолчал.

— Оксана, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Вы уверены, что ваша мать брала препарат только в поликлинике? Она никогда не покупала его в других местах? Может быть, кто-то давал ей лекарства? Соседи, знакомые?

— Никогда, — сказала Оксана, качая головой. — Она доверяла только поликлинике. Она говорила, что там всё настоящее. Она не любила аптеки, говорила, что там дорого и неизвестно, что продают. Она всегда брала только по рецепту, только в поликлинике.

Артём кивнул. Он знал, что это правда. Подделка поступала только в поликлинику. Кто-то внутри системы подменял препараты. И этот кто-то убивал пациентов. Три смерти — и это только те, о ком он знал.

— Я хочу, чтобы вы сохранили этот блистер, — сказал он, возвращая его Оксане. — Это улика. Если кто-то спросит, скажите, что вы его не выбрасывали. Не отдавайте его никому, кроме меня или полиции.

Оксана кивнула, сжимая блистер в руках. Её пальцы побелели от напряжения.

— Что мне делать? — спросила она, и голос её дрожал. — Я боюсь. Если этот препарат поддельный, то кто-то убивает людей. Кто это? Кто убил мою мать?

— Я не знаю, — сказал Артём. — Но я узнаю. Я обещаю вам.

Он вышел из квартиры, спустился по лестнице и сел в машину. Он достал телефон, нашёл номер фармацевтической компании «Кардиоксан» и нажал на вызов. Гудки были долгими — один, два, три. Потом женский голос ответил: «Здравствуйте, компания «Кардиоксан», чем я могу вам помочь?»

— Здравствуйте, — сказал Артём. — Меня зовут Артём Белов, я терапевт из поликлиники №3 города Пскова. Мне нужно связаться с отделом качества по поводу партии К-417.

На том конце повисла тишина. Потом голос сказал: «Соединяю».

Артём ждал. Секунды тянулись бесконечно. Он сжимал телефон в руке, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Наконец в трубке раздался мужской голос — усталый, сухой, безразличный, будто он слышал этот вопрос сотни раз.

— Отдел качества, слушаю. Что у вас?

— Меня зовут Артём Белов. Я терапевт из Пскова. У меня есть подозрение, что партия «Кардиоксана» серии К-417 является поддельной. Я держу её в руках. Маркировка отличается, голограммы нет. Я хочу подтвердить, выпускали ли вы эту серию.

На том конце снова повисла тишина. Потом голос сказал:

— Партия К-417? Мы её не выпускали.

Артём замер. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как холод пробегает по спине.

— Не выпускали? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет, — сказал голос. — У нас нет записей о серии К-417. Мы не выпускали эту партию. Скорее всего, это подделка. Я советую вам обратиться в правоохранительные органы и не распространять этот препарат.

— Вы уверены? — спросил Артём, хотя уже знал ответ.

— Абсолютно. Серия К-417 не существует в нашей базе данных. Если у вас есть такой препарат, это подделка. Мы не можем гарантировать его безопасность.

Голос замолчал. Артём смотрел на телефон. Гудки прервались. Он положил трубку на колени и посмотрел в окно. Подделка. Чистая, очевидная подделка. Кто-то напечатал упаковки, наполнил их неизвестным веществом и выдал за оригинальный препарат. И кто-то в поликлинике принял эту партию, не проверив. Или проверил и промолчал.

Он поднял голову и посмотрел на Оксану, которая стояла у окна и смотрела на него испуганными глазами. Она не произнесла ни слова, но её лицо говорило за неё — она боялась. Она боялась за свою жизнь.

— Кто подделал лекарство? — прошептала она.

Артём не знал, что ответить. Он смотрел на блистер в её руках, на поддельный номер серии, на бледную упаковку. Кто-то в поликлинике знал о подделке. Кто-то принял её, не проверив. И этот кто-то убивал пациентов. Три смерти — и это только те, о ком он знал.

Он взял блистер из её рук, положил в карман. Он чувствовал, как пластик касается его пальцев, как он холодит кожу.

— Я выясню, — сказал он. — Я обещаю вам. Я не остановлюсь, пока не найду того, кто это сделал.

Он вышел из квартиры и спустился по лестнице. На улице снова начинался дождь — мелкий, холодный, противный. Он сел в машину, завёл двигатель и выехал на дорогу. В голове стучала одна мысль: «Кто подделал лекарство?» Он должен был найти правду. Он должен был найти того, кто убивает его пациентов. И он должен был остановить его, прежде чем умрёт ещё кто-то.

Он нажал на газ и направился в сторону поликлиники. Дождь стучал по крыше, дворники едва справлялись. Он смотрел на дорогу, но видел только лица мёртвых пациентов — Валентины Петровны, Степана Ильича, Галины Викторовны. Он должен был остановить это.

ГЛАВА 15

Артём вернулся в свой кабинет и закрыл дверь на ключ. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, заливая серый двор, превращая его в грязное месиво. Где-то вдалеке сверкнула молния, но грома не было — только тишина, нарушаемая шумом воды. Он сел за стол, положил перед собой блистеры — один с подозрительной маркировкой, другой, оригинальный, из поликлиники. Он разложил их рядом, сравнивая детали, и чувствовал, как внутри нарастает холод. Это была не просто подделка. Это была система. Кто-то целенаправленно подменял препараты, и этот кто-то работал в поликлинике. Он знал это, чувствовал каждой клеткой тела.

Он взял чистый лист бумаги и начал писать. Он перебирал в уме всех, кто имел доступ к процедурному кабинету и к препаратам. Он сам — Артём Сергеевич Белов, тридцать девять лет, терапевт. Он знал, что он не убивал, но он не мог исключить себя из списка — он работал с этими препаратами, он выписывал их. Вторая — Ирина Викторовна, заведующая, пятьдесят пять лет, работает двадцать лет. Она имела доступ ко всему. Третья — Людмила Павловна, медсестра процедурного кабинета, сорок пять лет, работает пятнадцать лет. Она была нервной, она боялась, она явно что-то скрывала. Четвёртая — Наталья Кузьмина, медсестра, сорок один год, работает восемь лет. Она видела кого-то в процедурном кабинете. Пятая — Антонина, санитарка, пятьдесят два года, работает десять лет. Она была незаметной, тихой, но у неё тоже был доступ.

Пятеро. Пятеро человек, которые могли подменить препараты. Артём смотрел на список и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Кто-то из них убивал его пациентов. Кто-то из них был убийцей. Он сжимал ручку, вписывая фамилии, проверяя, не пропустил ли кого-то. Он не мог ошибиться. Каждый из этих людей мог быть тем, кто стоял за смертями.

Он смотрел на бумагу, на фамилии, на даты, на серии. Три смерти — три пациента, которые доверились ему. Валентина Петровна, Степан Ильич, Галина Викторовна. И ещё двое свидетелей — Наталья и Михаил, которые могли знать правду, но один уже был мёртв, а другой — запуган до полусмерти. Михаил Казанцев, фармацевт со склада, — он знал о подделке, он предупреждал Артёма, но теперь он молчал. Его телефон молчал уже несколько дней. И на стене его кабинета появилась надпись: «Я знал». Артём не знал, что это означало, но он знал, что Михаил был в опасности.

Артём смотрел на список и думал о каждом из них. Людмила Павловна — она боялась, она прятала глаза, она звонила кому-то после его ухода. Ирина Викторовна — она знала, она покрывала убийцу, она звонила кому-то, когда Артём ушёл из её кабинета. Наталья — она видела кого-то, но боялась говорить. Антонина — она была тихой, незаметной, но у неё был доступ к препаратам. И он сам — он тоже был в этом списке. Он знал, что он не убивал, но он не мог доказать это. Вопрос был в том, кто из них пятерых был тем, кто подменял препараты. Или все они были частью одной системы.

Он взял телефон, открыл список контактов и нашёл номер Натальи Кузьминой. Он хотел позвонить ей, спросить, не видела ли она чего-то ещё. Но он не успел нажать на вызов. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, откладывая телефон.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Наталья. Она была бледной, её руки дрожали, и она не смотрела ему в глаза. Она стояла у порога, будто боялась переступить через него. На ней был старый халат, волосы были собраны в неаккуратный пучок, и под глазами залегли тёмные круги. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.

— Артём Сергеевич, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я... я хотела поговорить с вами.

Артём смотрел на неё, и он видел — в её глазах был страх. Настоящий, животный страх, который он уже видел у Людмилы. Она знала что-то, и она боялась сказать. Он кивнул, показывая на стул напротив себя.

— Проходите, Наталья. Садитесь.

Она подошла к столу, села на стул. Её пальцы сжимали край стола, и она смотрела в пол. Она молчала несколько секунд, собираясь с духом.

— Я не знаю, как сказать это, — начала она, запинаясь. — Но я видела кое-что. Я должна была сказать вам раньше, но я боялась. Я думала, что это не моё дело. Но после смерти Галины Викторовны... я поняла, что не могу молчать.

Артём смотрел на неё, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Что вы видели, Наталья?

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживала их.

— В ночь смерти Валентины Петровны я задержалась на работе. Я забыла журнал в процедурном кабинете. Я вернулась, чтобы забрать его. Когда я подошла к двери, я услышала внутри шаги. Кто-то был там. Я открыла дверь, но никого не увидела. Только шкаф с препаратами был открыт.

— Вы видели, кто это был?

— Нет. Но я видела, что на столе лежал шприц. Пустой. И какая-то ампула была влажной. Я не знала, что это значит. Я подумала, что медсестра забыла его. Но потом я вспомнила, что Людмила Павловна ушла раньше меня. А Ирина Викторовна была на совещании. И я поняла, что кто-то был там. Кто-то, кто не должен был там быть.

Артём смотрел на неё. Он знал, что она говорит правду. Он чувствовал это по её голосу, по её дрожащим рукам, по страху в её глазах.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Я боялась, — сказала она, сжимая руки на коленях. — Я подумала, что мне показалось. Но потом умерла Валентина Петровна. Потом Степан Ильич. Потом Галина. И я поняла, что это не случайность. Кто-то убивает людей. И я боюсь, что этот кто-то знает, что я видела. Что он придёт за мной.

Артём смотрел на неё. Он видел страх в её глазах. Он знал, что она может быть следующей жертвой. Он должен был защитить её.

— Наталья, — сказал он, — вы должны рассказать это полиции. Это единственный способ остановить убийцу.

— Я боюсь, — сказала она. — Если он узнает, что я сказала, он убьёт меня. Вы не знаете, на что он способен.

— Я не дам ему убить вас, — сказал Артём. — Но вы должны мне помочь. Вспомните, вы видели что-то ещё? Какие-то детали, которые могли бы помочь?

Она задумалась. Её руки дрожали, и она смотрела в пол. Потом она подняла глаза.

— Я помню, — сказала она наконец. — Когда я вошла в процедурный кабинет, я услышала запах. Запах спирта. И ещё что-то. Я не знаю, что это было, но этот запах я запомнила. Он был странным.

— Какой запах?

— Я не знаю, как объяснить. Как будто... как будто что-то горело. Или химия. Я не уверена. Но я запомнила его.

Артём записал это в блокнот. Он не знал, что это может значить, но он запомнил. Запах — это могла быть улика. Он посмотрел на Наталью и почувствовал, что она больше не скажет. Она была напугана, и её страх был сильнее её воли.

— Спасибо, Наталья, — сказал он. — Если вы что-то ещё вспомните, позвоните мне. И будьте осторожны. Не ходите одна по вечерам, запирайте дверь.

Она встала, кивнула и вышла из кабинета. Артём смотрел на закрывающуюся дверь. Он чувствовал, что они приближаются к разгадке. Но он также знал, что опасность всё ещё рядом. И Наталья была в опасности.

Телефон завибрировал. Он достал его — пришло сообщение с того же незнакомого номера: «Ты думаешь, что близок к разгадке. Ты ошибаешься. Ты не знаешь, кто стоит за этим».

Артём смотрел на экран. Его руки дрожали. Он не знал, кто это. Но он знал — он должен был найти правду.