Читать книгу: «Седьмой гость»

Это не детектив. Это приглашение.

Вы когда-нибудь замечали, что число семь преследует вас? Седьмой вагон в поезде, седьмое место в кинозале, седьмой этаж, седьмой звонок, седьмая страница, заложенная на середине. Вы думаете, это случайность? Нет. Это знак.

Есть старая, как мир, загадка:

— Было шесть. Пришёл седьмой. И случилось убийство.

Кто убил? Почему? И главное — кто этот седьмой?

Каждый, кто берёт в руки эту книгу, становится гостем. Всего их будет семеро. Шестеро вы узнаете по ходу чтения. Седьмой — вы сами.

Осторожно: история, которую вы собираетесь прочесть, не выдумана полностью. Часть её случилась на самом деле. С кем именно — покажет время. Или его отсутствие.

Запомните:

— если вы вернулись к эпиграфу после финала, значит, игра затянулась и теперь вы в ней — навсегда.— если вы читаете эти строки, значит, дверь уже открыта;— если вы прочли до конца, значит, обратный билет выброшен;

Не говорите, что вас не предупреждали.

АвторВаш седьмой гость,

Глава 1. Приглашение без обратного адреса

Шторм пришёл с моря ровно в полночь.

Он не просто постучался в окна особняка «Чёрные скалы» — он попытался выбить их своим солёным кулаком, завывая в каминных трубах так, будто в аду включили сирену воздушной тревоги. Дождь хлестал по свинцовым стёклам витражей, и в этом безумном ритме было что-то первобытное, музыкальное. Симфония хаоса, написанная специально для одиннадцати человек, которые ещё не знали, что трое из них умрут до рассвета.

Николас Вайс, сорокатрёхлетний владелец этого дома и, по совместительству, самый богатый человек в трёх сотнях миль отсюда, стоял у камина в восточной гостиной. Он смотрел на огонь, но видел не пламя, а длинный коридор времени, который привёл его к этому вечеру. Высокий, с преждевременно седой шевелюрой и глазами, цвет которых менялся от серого до чёрного в зависимости от освещения, он выглядел как человек, который слишком много знает. Или слишком много должен.

— Ты уверен, что они все приедут? — спросила Элен, его сестра, поправляя складку на платье цвета запёкшейся вишни. Ей было тридцать восемь, но в тусклом свете бра, отбрасывавшем тени на её резкие скулы, она выглядела старше. Беспокойство старит быстрее любой косметики.

— Они уже здесь, — ответил Николас, не оборачиваясь. — Я подписал чеки. Заплатил за их такси. За самолёты. За вертолёт для психопата из Лондона. Каждый из них получил сумму, от которой не отказываются. А самое главное... — он сделал паузу, и в этой паузе ветер снаружи словно притих, ожидая продолжения. — ...каждый из них получил конверт. С фотографией.

Элен вздрогнула. Она знала об этих конвертах. В каждом лежал снимок, который гость всю жизнь пытался забыть. Убил кого-то? Сфальсифицировал данные? Предал? Украл? Неважно. Важно, что Вайс знал всё. Он был не просто богачом-затворником. Он был коллекционером чужих тайн.

Первый гость вошёл в холл ровно в 19:30, стряхивая капли с дорогого плаща. Второй — на пять минут позже, с запотевшим кейсом, который не выпускала из рук. Третий приехал на такси, и водитель потом полчаса искал сдачу, а сам гость, маленький сутулый человечек с дрожащими пальцами, всё пересчитывал монеты, словно от этого зависела его жизнь.

К восьми вечера в большой столовой, где стол был накрыт на двенадцать персон (Николас всегда планировал быть тринадцатым, чёртова привычка коллекционеров — бояться числа 13), собрались шестеро.

Они сидели молча, рассматривая друг друга с тем особым выражением, с которым хищники оценивают не добычу, а конкурентов. Здесь были:

Седьмой номер не значился в списке для прислуги, но для каждого из присутствующих он маячил в подсознании, как заноза.

Марк Соломон, пожилой хирург с руками мясника и лицом святого. Его обвиняли в двух смертях на операционном столе, но доказательств не нашли. Обвиняли — и он заплатил, чтобы они исчезли. Той самой суммой, которой владел Вайс.

Ирина Ветрова, тридцатипятилетняя журналистка-расследовательница, чьи статьи разорили три корпорации и убили одного человека — косвенно, но факт остаётся фактом. Она была красива той болезненной, надломленной красотой, которая появляется у людей, переживших собственное предательство.

Алексей Гордин, бывший следователь, ныне частный детектив с репутацией человека, который продал свою последнюю порядочность за квартиру в центре. Он не сводил глаз с Николаса. В отличие от других, Гордин не взял денег. Он пришёл из любопытства. И это делало его самым опасным в комнате.

Леонид Шварц, адвокат. Сорок пять лет. Идеальный костюм, идеальная улыбка, идеально отсутствующая совесть. Он защищал тех, кто не заслуживал защиты, и выигрывал там, где проигрывал бы сам дьявол. Говорили, что одной из его клиенток была мать Николаса. Говорили также, что после той сделки мать Николаса покончила с собой.

Анна Крамер, домработница Вайса с двадцатилетним стажем. Её присутствие среди гостей было самым странным. Она сидела в дальнем углу, сложив руки на коленях, и её лицо было непроницаемым, как маска из папье-маше. Раз в минуту она косилась на лестницу, ведущую на второй этаж, где находилась комната, в которую ей было запрещено входить уже двадцать лет.

И наконец, Майкл Фрост, молодой человек — никто не мог сказать точно его возраст, но между двадцатью пятью и тридцатью пятью, — одетый во всё чёрное, с родимым пятном на левой щеке, напоминавшим карту неизвестного острова. Он работал на Николаса. Ассистент. Помощник. Шестёрка. Но в его глазах читалось спокойствие человека, который держит в руках все козыри.

Шестеро.

А стол был накрыт на двенадцать. Шесть пустых приборов таращились на них пустыми тарелками, как мёртвые глаза.

— Где остальные? — спросил наконец Марк Соломон. Его голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Вайс обещал вечер. Я прилетел из Цюриха, чёрт возьми. И я хочу знать, ради чего.

Николас не ответил. Он продолжал стоять у камина, но теперь в его позе появилось напряжение. Он ждал. Все они ждали.

И дождь за окном стихал. Не постепенно, а резко, словно кто-то повернул ручку громкости на пульте вселенной. Тишина наступила такая оглушительная, что Алексей Гордин невольно потянулся к поясу — там, где раньше висела кобура. Пустая привычка.

А потом раздался звонок в дверь.

Колокольчик в особняке «Чёрные скалы» был старым, викторианским. Он издавал не звон, а протяжный, печальный вздох, будто кто-то умирал прямо на пороге. Один вздох. Второй. Третий.

Анна Крамер встала первой, но Николас жестом остановил её.

— Нет, — сказал он тихо. — Я открою сам.

Он прошёл через холл — его шаги тонули в персидском ковре, — положил руку на бронзовую ручку двери, обитую дубом. За дверью было темно. Фонарь над крыльцом погас — не перегорел, а именно погас, словно ветер поцеловал его и выпил свет.

Николас открыл дверь.

На пороге стоял человек.

Он был в длинном чёрном плаще, капюшон наброшен на голову, и вода стекала с него не каплями, а целыми ручьями, хотя дождь закончился уже минуту назад. Он держал в руке небольшую шкатулку из эбенового дерева, инкрустированную перламутром.

— Вы опоздали, — сказал Николас. В его голосе не было злости. Было облегчение. И страх.

— Седьмой всегда опаздывает, — ответил гость. Голос был низким, и в нём не было ни одной интонации живого человека. Он звучал как запись, прокрученная задом наперёд. — Таковы правила.

Он переступил порог, и в ту же секунду свет в холле мигнул. Не погас — именно мигнул, как веко огромного больного глаза. Когда свечение восстановилось, Николас стоял уже один. Гость исчез.

Но шкатулка осталась. Она лежала на полу, на том самом персидском ковре, и из-под её крышки сочилась тонкая струйка тёмной жидкости.

Николас поднял шкатулку. Его руки не дрожали — такие люди, как он, не позволяют себе роскоши демонстрировать слабость. Он открыл её.

Внутри, на бархатной подушке алого цвета, лежал человеческий палец.

Без кольца. Без крови — аккуратно, хирургически отчленённый. Указательный. С мужского руки. На нём была старая татуировка — якорь, символ моряков и тех, кто никогда не находит покоя.

— Чей? — спросила Ирина, появившаяся в дверях холла. Она видела всё.

Николас закрыл шкатулку. Повернулся к ней. В его глазах теперь была не просто тьма — в них была бездна, которая смотрела на неё в ответ.

— Нашего восьмого гостя, — сказал он. — Но не волнуйся. Он всё равно не успел бы к ужину.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент за его спиной, в большой столовой, раздался крик.

Одновременно кричали трое — Соломон, Элен и Анна Крамер. Крик был не паническим. Он был тем криком, которым встречают то, что невозможно объяснить, но невозможно и отрицать.

Гордин вылетел в столовую первым.

Стол был по-прежнему накрыт. Свечи горели ровным, не колеблющимся пламенем. Но на том месте, где минуту назад сидел Леонид Шварц — идеальный адвокат в идеальном костюме, — сидела теперь лишь лужа.

Лужа тёмной, почти чёрной крови. Она растекалась по белому льняной скатерти, впитывалась в неё, как вода в промокашку. И в центре этой лужи лежал золотой перстень с печаткой, который Шварц никогда не снимал.

Самого Шварца не было.

— Окна заперты изнутри, — сказала Анна Крамер, и в её голосе впервые за вечер пробилась не истерика, а странное, пугающее спокойствие. — Дверь в холл вы видели. Никто не входил. Никто не выходил.

— Кроме седьмого гостя, — прошептал Майкл Фрост, бледнея.

Николас Вайс вошёл в столовую со шкатулкой в руках. Он поставил её на стол, прямо напротив пустого стула, где только что сидел человек, превратившийся в кровь.

— Первый тост, господа, — сказал он. Его голос звучал так, будто он озвучивал похороны собственной матери. — За упокой души Леонида Шварца. И за здравствующих... пока что.

Он поднял бокал, который никто не наполнял, но в котором уже было вино цвета той самой лужи.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжил он. — Я не пригласил вас сюда, чтобы убивать. Я пригласил вас сюда, потому что один из семи гостей — убийца. И он уже в этой комнате.

Гордин медленно обвёл взглядом лица: испуганного Соломона, побледневшую Ирину, застывшую Анну, парализованного Фроста, свою собственную руку, которая снова потянулась к пустой кобуре.

— Вы сказали — шесть гостей, — хрипло произнёс он. — Плюс седьмой, который пришёл. Итого семь. Плюс вы, Вайс. Восемь. Но Шварц был девятым.

Николас медленно покачал головой.

— Шварц не был гостем, Гордин. Шварц был приправой. Приманкой. Слишком жирным куском, чтобы его не проглотили. — Он поставил бокал на стол. — Настоящих гостей — семеро. Седьмой гость — тот, кто вошёл последним. И он не человек. По крайней мере, уже не совсем.

В этот момент тишину взорвал третий удар колокольчика — протяжный, леденящий душу вздох с того света.

— Оставайтесь здесь, — сказал Николас и направился к двери.

— Ни за что, — выдохнул Гордин и пошёл за ним.

Но когда они вышли в холл, дверь в особняк была распахнута настежь. Ночной ветер, вернувшийся вместе с дождём, трепал занавески. На пороге никого не было.

Зато на полу, там, где минуту назад стояла шкатулка с пальцем, теперь лежал конверт.

Чёрный конверт. Без марок. Без адреса. С единственной надписью, выведенной серебряной пастой:

«ДЛЯ СЕДЬМОГО ГОСТЯ. ВСТАВИТЬ ПАЛЕЦ В ОТВЕРСТИЕ»

Николас медленно наклонился, поднял конверт — и улыбнулся. Это была не улыбка живого человека. Это был оскал приговорённого, который только что понял: казнь отменяется. Потому что палач ошибся камерой.

Он повернулся к Гордину.

— Хотите узнать, что было в моём конверте, когда я получил приглашение? — спросил он. — Фотография. Самая старая в моей коллекции. На ней — я. Собственной рукой... — он запнулся, словно слово застряло в горле, как рыбья кость, — ...закапывающий седьмого гостя. Двадцать лет назад.

— Но вы сказали, он только что вошёл, — прошептал Гордин.

— Он входит каждую ночь, — ответил Вайс. — Семьдесят седьмого марта. В полночь. И всегда забирает того, чьё имя написано кровью на стене за вашей спиной.

Гордин резко обернулся.

На стене за его спиной, на старых дубовых панелях, алыми, ещё не просохшими буквами было выведено одно слово.

«Алексей».

В коридоре погас свет. Раздался звук шагов — но не от порога, а изнутри, из самой глубины дома, там, где не было ни дверей, ни окон, ни выхода. Только тьма.

И в этой тьме кто-то очень тихо, почти нежно, спросил:

— Это игра? Я люблю игры.

Свечи в столовой погасли в тот же миг. И когда через десять секунд Гордин зажёг зажигалку, он увидел, что на месте Анны Крамер остался только её платок. Белый. И пустой.

Шесть гостей превратились в четырёх за одну минуту. Седьмой гость только начинал.

А до рассвета оставалось ещё семь часов.

Гордин вытер со щеки кровь Шварца, которая попала на него неизвестно откуда, и сжал зубы так сильно, что хрустнула эмаль. Он не был хорошим человеком. Он был сыщиком. А сыщик знает только одно правило: когда приходит седьмой гость, не важно, кто ты — жертва или палач. Важно лишь то, сколько тайн ты готов убить, чтобы остаться в живых.

Тьма в коридоре сделала ещё один шаг вперёд.

И лестница, ведущая на второй этаж, вдруг стала уходить вверх... бесконечно. Ступенька за ступенькой, пока последняя не скрылась в такой черноте, из которой никто никогда не возвращался.

Гордин сделал шаг к этой лестнице.

И в тот же момент все часы в доме — от напольных до карманных — пробили час ночи. Один удар. Один гул. Один всхлип где-то там, наверху, где в комнате без окон кто-то плакал детским голосом и звал по имени человека, который умер двадцать лет назад.

Или только что.

— Я принимаю игру, — сказал Гордин в пустоту.

И пустота ответила ему смехом.

Тихим. Влажным. Седьмым.

Глава 2. Голоса из стен

В ту секунду, когда смех седьмого гостя растворился в стенах особняка «Чёрные скалы», Алексей Гордин ощутил то, что не чувствовал уже много лет: настоящий, животный страх. Не тот липкий, знакомый холодок, который сопровождает полицейского на месте заурядного убийства. А глубокий, первобытный ужас, когда мозг отказывается верить глазам, но ноги уже готовы бежать без команды.

Он не побежал. Он присел на корточки и поднял с пола платок Анны Крамер — белый, накрахмаленный, с вышитой монограммой «А.К.». Ткань была сухой. Не было ни крови, ни запаха. Только слабый аромат апельсиновой корки — её любимых духов. Словно она растворилась в воздухе за мгновение до того, как молекулы могли зафиксировать преступление.

— Это не фокус, — сказал Николас Вайс за его спиной. Голос хозяина дома лишился всякой театральности. Теперь в нём звучала усталость человека, который слишком долго жил с чудовищем под кроватью. — Не иллюзия. Не массовый психоз. Анны больше нет. Шварца больше нет. И если мы не поймём правила, к утру никого из нас тоже не будет.

— Правила? — переспросил Гордин, поднимаясь. Платок он машинально сунул во внутренний карман пиджака — улика. Всё, что осталось. — Ты говоришь об этом так, будто участвуешь в игре, Вайс. А не в бойне.

Николас усмехнулся. Усмешка вышла кривой — правый уголок губ опустился ниже левого, обнажая клык.

— Потому что это игра, Гордин. Самая старая игра человечества. Хозяин и гость. Истерика и разгадка. — Он щёлкнул пальцами, и в тот же миг люстра в холле зажглась снова — мягко, без миганий, будто и не гасла. — Прошу всех в гостиную. Я расскажу то, что должен был рассказать ещё до ужина. Вопросы — потом.

Маленькая передышка перед следующей пропастью

Гостиная, в которую Вайс привёл выживших, находилась в северном крыле особняка — самом старом, построенном ещё прадедом Николаса, чудаковатым коллекционером редких смертей. Стены здесь были обиты тёмно-зелёным сукном, напоминавшим бильярдное, а вместо картин висели чучела животных: волк с оскалом, ворона с наполовину выщипанными перьями, рысь с одной стеклянной глазницей. В углу тикали напольные часы работы забытого мастера — у них была странная особенность: они всегда показывали без пяти двенадцать. Двадцать лет назад они остановились именно в этот момент, и никто так и не решился их завести.

Элен Вайс, сестра хозяина, опустилась в кресло с такой осторожностью, будто под ним мог открыться люк. Её лицо, ещё час назад спокойное и даже надменное, теперь напоминало восковую маску — идеальную и пустую. Марк Соломон стоял у камина, растирая пальцы — те самые, что держали скальпель, когда на операционном столе умирала третья жертва его небрежности. Ирина Ветрова села ровно, не касаясь спинки стула, готовая в любой момент сорваться с места. Майкл Фрост, ассистент, забился в самый тёмный угол, и его глаза быстро-быстро моргали, как у зверька, угодившего в капкан.

Гордин встал у двери, спиной к выходу. Он не доверял никому из них. Включая самого себя.

— Итак, — начал Николас. Он встал перед камином, спиной к огню, так что его лицо оставалось в тени, а длинные тени от рук падали на стены, превращая его в жуткого марионеточного паука. — Вы хотите знать, кто такой седьмой гость. Хорошо. Седьмой гость — это имя. Ритуал. Проклятие. Выбирайте определение, которое вам удобнее.

Он выдержал паузу, обводя всех взглядом. Огонь в камине вдруг дёрнулся — на секунду пламя стало неестественно зелёным, но тут же вернулось к обычному оранжевому.

— Двадцать лет назад я был богатым молодым человеком без совести, но с огромной страстью к тайнам других людей. Я собирал компромат. Шантажировал. Разорял. Я думал, что власть — это информация. До тех пор, пока не собрал досье на одного человека. Его звали Элиас Фогель.

При этом имени Элен вздрогнула. Губы её сжались так сильно, что побелели.

— Фогель был... странным. Он не боялся шантажа. Не торговался. Не платил. Вместо этого он однажды ночью явился в этот самый дом. Без приглашения. Без стука. Седьмым гостем за моим столом, на котором сидели шестеро моих партнёров по бизнесу. Тогда тоже исчез первый человек. Прямо с кресла. Осталась только лужа крови и его обручальное кольцо.

— Что произошло дальше? — спросила Ирина. Голос её звучал ровно — профессиональная привычка брать интервью у тех, кто вот-вот заплачет или убьёт.

— Дальше? — Николас усмехнулся. — Дальше я испугался впервые в жизни. И сделал то, что умел лучше всего. Я купил его. Не деньгами. Я предложил Фогелю то место за столом, которое он занимал по праву рождения. Я отдал ему часть своей империи. И он согласился. После этого он ушёл. Но перед этим сказал фразу, которую я помню каждую ночь последних двадцати лет.

Николас медленно вытащил из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Старая, пожелтевшая бумага, исписанная аккуратным каллиграфическим почерком. Он развернул её и прочитал вслух:

— «Ты подарил мне место. Но каждый подарок требует платы. В тот вечер, когда ты снова соберёшь шесть гостей, я приду седьмым и заберу самых дорогих. Не всех. Одного за каждую смерть, которую ты купил своей безнаказанностью».

— Сколько смертей? — спросил Гордин тихо.

— Семь, — ответил Николас. — Ровно семь. Фогель ушёл, а я думал, что это метафора. Но спустя год, ровно в ту же дату, исчез мой младший брат. Томас. Просто вышел в сад и не вернулся. Потом — моя жена. Потом — лучший друг. Всего за двадцать лет пропало шесть человек. Шесть гостей с того самого ужина. Вчера пропал седьмой — Роберт, мой личный водитель. Но он был один. А сегодня я собрал шестерых новых. Шестерых, чьи тайны я знал. И Фогель пришёл снова. Потому что теперь в его шкатулке лежит палец восьмого — того, кто должен был быть на месте исчезнувшего. Счёт не закрыт.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Марк Соломон, — что этот... Фогель... каким-то образом материализуется из воздуха и заставляет людей превращаться в лужи крови? Это не детектив. Это чёртова чертовщина.

— Это логика, — возразил Николас. — Просто логика на другом уровне. Фогель не дух. Он человек. Но он изучил законы, которым подчиняется реальность лучше, чем любой квантовый физик. Он умеет делать так, что некоторые места становятся... пористыми. И основные пространства «Чёрных скал» — одно из них. Тени здесь могут быть дверями. Звуки — ключами. И если он объявил игру, значит, у нас есть шанс. Ровно до рассвета. Мы должны найти способ остановить его или отдать ему то, чего он хочет.

— Чего же он хочет? — спросила Ирина.

Николас посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. И ответил:

— Правды. Не той правды, которую вы рассказываете на исповеди. А той, которую вы закопали так глубоко, что сами забыли, где могила. Фогель забирает не тела. Он забирает ложь. И когда лжи не остаётся, тело становится ненужным.

Тишина, которая говорит громче крика

В гостиной стало так тихо, что Гордин услышал, как волчиное чучело скрипит на своём кронштейне — словно ему тоже было не по себе.

Он сделал шаг вперёд.

— Вы сказали, что пропало шесть человек за двадцать лет. Плюс ваш водитель — семь. А сегодня уже двое — Шварц и Анна. Итого девять. Где логика?

Николас покачал головой:

— Фогель забирает только тех, кто косвенно причастен к его истории. Шварц был адвокатом моей матери. Анна работала здесь в ночь, когда умерла мать. Они знали то, что должны были забыть. Он чистит периметр. Но главные цели — вы. Шестеро за столом. С каждым часом по одному. Или по два, если торопится.

— Так нас было шестеро? — уточнил Гордин. — А Элен?

— Элен не была в приглашении, — ответила она сама, впервые подав голос. Голос её звучал металлически, как натянутая струна. — Я приехала без спроса. Узнала, что брат затеял. Сегодня мой день рождения, между прочим. Но Фогель, похоже, не делает скидок на именинниц.

Николас бросил на неё острый взгляд, в котором смешались благодарность и раздражение.

— Она говорит правду. Шестеро приглашённых: Марк Соломон, Ирина Ветрова, Алексей Гордин, Леонид Шварц (мёртв), Анна Крамер (мёртва), Майкл Фрост. — Он кивнул в сторону ассистента, который всё ещё трясся в углу. — Фрост здесь, потому что в его семейном архиве хранится последняя запись Элиаса Фогеля. Кассета, на которой он объясняет, как остановить ритуал. Фрост не знает, где именно она. Но он — ключ.

Майкл поднял голову. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с обидой.

— Вы сказали, я нужен вам как помощник, мистер Вайс. Вы не говорили ни о каких кассетах! Я не знаю никакого Фогеля.

— А я не знал, что вы его знаете, — парировал Николас. — Но он знает вас. Ваш дед, профессор Фрост, был другом Фогеля в университете. После исчезновения Элиаса ваша семья хранила его бумаги. И где-то в этом доме, среди вещей, которые привезли вы, есть подсказка.

— Я ничего не привозил! — почти выкрикнул Майкл. — Только чемодан с одеждой и ноутбук.

— Тогда подсказка в чемодане, — отрезал Николас. — Или в ноутбуке. Или у вас в голове. Фогель не оставляет следов случайно.

Прежде чем кто-либо успел возразить, в коридоре снова раздался звук. На этот раз не звонок в дверь и не смех. Это были шаги. Тяжёлые, медленные, с приволакиванием левой ноги. Так ходит человек с повреждённым позвоночником или тот, кто давно привык к цепи на лодыжке.

Все замерли. Гордин вытащил из кармана маленький складной нож — единственное оружие, которое он носил с тех пор, как сдал лицензию. Бесполезная железка против того, кто материализуется из теней, но рука сама нашла знакомую тяжесть.

Шаги приблизились к двери гостиной. Остановились.

— Откроете? — спросил голос за дверью. Голос был низким, хриплым, с той особенной модуляцией, когда человек говорит через плотную ткань. — Я потерял ключ от входной двери. А мне сказали, что здесь собираются старые знакомые.

Николас побелел. Не просто побледнел — его лицо приобрело цвет свежего снега.

— Фогель? — прошептал он.

— Зачем же так официально, — ответил голос. — Для своих — Элиас. Я же для вас — седьмой гость.

Дверь медленно, без скрипа, открылась сама собой.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с идеально выбритым лицом и живыми, насмешливыми глазами. Он был одет в тёмно-синий костюм-тройку, при галстуке, и в руке держал трость с набалдашником из слоновой кости. Никакого плаща. Никакой крови. Никакой таинственности — только спокойствие человека, который знает, что умереть ему не суждено.

— Добрый вечер, — сказал он, входя. — Извините за опоздание. Пробки на том свете. — Он оглядел комнату, остановил взгляд на Гордине и улыбнулся — открытой, почти детской улыбкой. — О, Алексей. Я так рад, что вы здесь. Вы мне всегда нравились. Честный человек среди лжецов. Жаль, что честность — тоже разновидность лжи. Самая опасная, потому что её никто не проверяет.

Николас сделал шаг к нему, сжав кулаки.

— Ты мёртв, Фогель. Я сам видел твоё тело в гробу. Я заплатил за похороны.

— Видел тело, — согласился Элиас, поправляя запонку. — Но тело — это всего лишь одежда для души. А моя душа, Николас, давно живёт в этом доме. В каждой трещине. В каждом скрипе половиц. Я — дом. А вы — просто временные жильцы.

Он повернулся к камину, протянул руки к огню и, к ужасу присутствующих, пламя послушно легло на его ладони, не обжигая. Он играл с огнём, как ребёнок с песком, перепуская его между пальцев.

— Начнём раунд второй, — спокойно сказал Фогель. — Первый я забрал Шварца и Анну. Второй... второй будет особенным. Я даю вам десять минут. Кто-то один из вас должен подняться на третий этаж, в комнату без номера, и принести мне синюю статуэтку слона. Того самого, с отколотым ухом. Если никто не принесёт — через десять минут я заберу не одного, а двоих. Прямо на ваших глазах.

— Почему слон? — спросила Ирина хрипло.

— Потому что слон, дорогая, — ответил Элиас, отпуская пламя, которое тут же погасло в камине, оставив лишь тлеющие угли, — никогда не забывает. А я хочу проверить, помните ли вы, что сделали в ту ночь, когда погасли все звёзды.

Он щёлкнул пальцами — и часы в углу, которые двадцать лет показывали без пяти двенадцать, вдруг начали тикать. Громко, неумолимо, отсчитывая десять минут.

— Время пошло, господа, — сказал Фогель и исчез.

Не ушёл — именно исчез. Просто перестал быть. В воздухе осталось только лёгкое эхо его улыбки и запах озона, как после грозы.

Десять минут на спасение

Первым сорвался с места Майкл Фрост. Он рванул к выходу, но Гордин перехватил его за локоть.

— Ты знаешь, где эта комната?

— Я живу в этом доме три года, — выдохнул Майкл. — Здесь нет никакой комнаты без номера. Третий этаж — это чердак и три спальни для гостей. Все с номерами.

— Элиас не врал, — тихо сказал Николас. — Комната есть. Она появляется только в ночь игры. В конце коридора, где обычно глухая стена. Там дверь. Я видел её двадцать лет назад. Но я не могу туда войти — он не пустит меня.

— Почему? — спросил Гордин.

— Потому что я хозяин. А игра для гостей.

— Я пойду, — сказал вдруг Марк Соломон. Все повернулись к нему. Пожилой хирург выглядел так, будто только что принял решение, от которого зависит всё: не его жизнь, а его самоуважение. — У меня есть опыт. Я ходил туда, куда боялись другие. В операционную, когда пациент уже умер на столе. Я не боюсь статуэток.

— Дело не в статуэтке, — возразила Элен. — Дело в том, что Фогель никогда не просит просто так. Если вы принесёте этого слона... может случиться что-то похуже, чем исчезновение.

— Девять минут, — сказал Гордин, взглянув на часы. — Я пойду с ним.

— Нет, — отрезал Николас. — Фогель сказал «кто-то один». Это правило. Если пойдут двое, он может забрать всех.

— Тогда иди ты, Марк, — кивнул Гордин. — Но возьми это.

Он протянул хирургу свой нож. Тот на секунду заколебался, потом взял. Пальцы его, дрожавшие минуту назад, теперь были твёрдыми, как сталь.

— Ждите здесь, — сказал Соломон и вышел в коридор.

Тишина длилась целую вечность. Гордин слышал, как бьётся сердце Элен — слишком часто для женщины её возраста. Как Ирина тихо шепчет что-то на русском — молитву или проклятие. Как Майкл грызёт ноготь большого пальца.

Через семь минут с лестницы донёсся крик.

Он был недолгим — один сдавленный всхлип. А затем — глухой удар, словно что-то тяжёлое упало на ковёр. И следом — цоканье. Медленное, металлическое, ритмичное. Как будто кто-то катает по полу шарики для пинг-понга, только шарики эти были размером с человеческие глаза.

Николас бросился в коридор. Остальные — за ним.

Марк Соломон лежал у основания лестницы на второй этаж. Он был жив — шевелился, стонал. В его левой руке, сжатой в кулак, была синяя статуэтка слона. Правая рука... правой руки не было. Кровавое месиво вместо кисти, и по полу раскатились пять пальцев, похожие на те самые шарики.