Читать книгу: «Золотой треугольник»

Maurice Leblanc

LE TRIANGLE D’OR

© Е. В. Морозова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Золотой треугольник

Часть первая
Сверкающий дождь

Глава первая
Матушка Корали

Вечерние тени сгустились, когда часы еще не пробили половины шестого; двое солдат подошли к маленькому, обсаженному деревьями перекрестку, где напротив музея Гальера встречаются улицы Шайо и Пьера Шаррона.

Один военный был в серо-голубой шинели пехотинца; другой, сенегалец, в одежде из некрашеной шерсти: широких шароварах и приталенной куртке, в которые с начала войны обрядили зуавов и африканские войска. У одного была только одна нога – левая; у другого только одна рука – правая.

Они сделали круг по площади, в центре которой высилась симпатичная группа силенов, и остановились. Пехотинец выбросил недокуренную сигарету. Сенегалец подобрал ее, быстро сделал несколько затяжек, сдавил между большим и указательным пальцем, чтобы потушить, и сунул себе в карман.

И все это не проронив ни слова.

Почти одновременно из улицы Гальера вышли еще двое солдат, однако к какому роду войск они принадлежали, сказать было сложно, так как их униформа состояла из разрозненных деталей гражданской одежды. Голову одного украшала феска зуава, а другого – кепи артиллериста. Первый шел на костылях, второй опирался на трости.

Эти двое остановились на краю тротуара возле киоска.

По улицам Пьера Шаррона, Бриньоль и Шайо подошли еще трое, каждый сам по себе: стрелок с искалеченной ногой, прихрамывающий сапер и морской пехотинец из колониальных войск с вывихнутым бедром. Двигаясь целенаправленно, они вышли на перекресток и заняли места под деревьями, прислонившись к стволам.

Они не обменялись ни единым словом. Ни один из семи инвалидов, казалось, не знал своих спутников; более того, похоже, его нисколько не занимало их присутствие, он их словно бы не видел.

Скрывшись за деревьями, за киоском и даже за скульптурами силенов, они стояли не шевелясь. Но редкие прохожие, что в этот вечер 3 октября 1915 года спешили через безлюдный перекресток, освещенный тусклыми фонарями, все же могли заметить их неподвижные силуэты.

Пробило половину шестого.

В этот момент дверь одного из домов, выходивших на площадь, отворилась. Из нее показался человек, закрыл ее за собой, пересек улицу Шайо и обошел эспланаду.

Это был офицер, одетый в хаки. Из-под его красного кепи с тремя полосками из золотого галуна виднелась широкая белая повязка, скрывавшая лоб и затылок. Он был высок и очень худ. Правая нога завершалась деревяшкой с резиновым кружком на конце, поэтому при ходьбе офицер опирался на трость.

Покинув площадь, он сошел на проезжую часть улицы Пьера Шаррона, остановился и внимательно огляделся по сторонам.

Тщательный осмотр местности привел его к одному из деревьев, окружавших эспланаду. Кончиком трости он легонько коснулся выпиравшего из-за ствола живота. Живот втянулся за дерево. Офицер пошел дальше.

На этот раз он решительно двинулся по улице Пьера Шаррона к центру Парижа, дошел до авеню Елисейских Полей и направился вверх по левой стороне.

Впереди, в двух сотнях шагов, высилось здание гостиницы, нынче, как извещал плакат, превращенной в госпиталь. Не дойдя до него нескольких метров, офицер остановился и, заняв такую позицию, чтобы выходящие из госпиталя не смогли его увидеть, принялся ждать.

Пробило три четверти седьмого… затем семь…

Миновало еще несколько минут.

Из госпиталя вышли пять человек. Затем еще двое. Наконец на пороге появилась сестра милосердия в широком голубом плаще с красным крестом.

– Вот она, – прошептал офицер.

Женщина выбрала тот же путь, которым пришел сюда офицер: дошла до улицы Пьера Шаррона и, следуя по правой стороне улицы, направилась к перекрестку с улицей Шайо.

Она шла легко, ровным, плавным шагом. Ветер, пытавшийся задержать ее, раздувал длинную голубую накидку, развевавшуюся вокруг ее плеч. Несмотря на ширину плаща, под ним угадывалось ритмичное движение бедер, присущее молодой походке.

Рассеянным шагом, помахивая тросточкой, словно он совершал вечернюю прогулку, офицер на расстоянии следовал за ней.

Сейчас в этой части улицы не было никого, кроме них двоих, только она и он.

Но когда сестра милосердия пересекла авеню Морсо и еще до того, как подоспел офицер, автомобиль, припаркованный у обочины, заурчал и покатил в ту же сторону, куда направлялась женщина, не приближаясь к ней, но и не отставая.

Ничем необычным этот таксомотор не отличался. Но офицеру бросились в глаза две вещи: во-первых, в нем сидели двое мужчин, а во-вторых, один из них, чье перечеркнутое усами лицо с венчавшей его серой фетровой шляпой он сумел разглядеть, постоянно высовывался из окна и переговаривался с шофером.

Тем временем сестра милосердия шла, не оглядываясь. Офицер перешел на другую сторону улицы и ускорил шаг: ему показалось, что чем ближе к перекрестку подходила женщина, тем быстрее ехал автомобиль.

С того места, где он находился, офицер мог одним взором окинуть маленькую площадь, но, сколь ни остро было его зрение, ему не удалось различить в потемках семерых инвалидов. Вокруг ни единого прохожего. Ни единого автомобиля. И только вдалеке, где тонули в полутьме скрещенные авеню, тишину нарушало дребезжание двух трамваев с зашторенными окнами.

Если предположить, что молодая женщина тоже всматривалась в уличный сумрак, то она вроде бы также не видела ничего, что могло бы ее обеспокоить. Во всяком случае, она не выказывала признаков волнения. Следовавший за ней автомобиль вряд ли ее встревожил, ибо она шла, не оглядываясь.

Авто тем временем нагоняло ее. На подступах к площади их разделяло уже не пятнадцать, а скорее десять метров. Когда же девушка, поглощенная собственными мыслями, дошла до первых деревьев, авто подъехало к ней еще ближе и, прижавшись к тротуару, покатило вплотную к нему, а со стороны улицы, иначе говоря – слева, один из двоих пассажиров, тот, кто часто выглядывал в окошко, открыл дверцу и встал на подножку.

Офицер снова быстро пересек проезжую часть. Он не опасался, что его заметят, поскольку люди в машине (по крайней мере, в тот момент) не интересовались ничем, кроме собственных маневров. Офицер поднес ко рту свисток. Без сомнения, ожидаемое событие должно было вот-вот произойти.

Действительно, автомобиль резко остановился.

Дверцы распахнулись, и оба мужчины выпрыгнули на тротуар.

Испуганный крик женщины прозвучал одновременно с пронзительным свистком офицера, раздавшимся, когда неизвестные, подскочив к девушке, схватили ее, словно два стервятника, и потащили к машине. В ту же минуту семеро солдат-инвалидов, казалось появившихся из самой гущи деревьев, их скрывавших, бросились на похитителей.

Схватка не заняла много времени. Собственно, схватки как таковой и не произошло. Шофер такси, увидев, что похитители столкнулись с сопротивлением, немедленно запустил двигатель и стремительно уехал. А оба мужчины, оказавшись перед угрожающе поднятыми палками и костылями и дулом наставленного офицером револьвера, поняли, что их замысел провалился, и, отпустив молодую женщину, бросились бежать в разные стороны. Петляя, чтобы в них неудобно было целиться, они затерялись в сумерках улицы Бриньоль.

– Беги за ними, Муабон¹, – скомандовал офицер однорукому сенегальцу, – и притащи мне кого-то из них за шиворот.

Поддерживая дрожащую женщину, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание, он заботливо сказал:

– Не бойтесь ничего, матушка Корали, это я, капитан Бельваль… Патрис Бельваль.

– А, это вы, капитан, – прошептала она.

– Да, а это ваши друзья, собравшиеся, чтобы защитить вас. Все ваши бывшие раненые из госпиталя, которых я повстречал в доме для выздоравливающих.

– Спасибо… спасибо… – И добавила дрожащим голосом: – А другие? Те двое мужчин?

– Упорхнули. Муабон отправился за ними в погоню.

– Но что они от меня хотели? И каким чудом здесь очутились вы?

– Об этом позже, матушка Корали. А сейчас давайте поговорим о вас. Куда вас проводить?.. Хотя нет, пока вам никуда идти не следует, сначала вы должны немного отдохнуть и набраться сил.

С помощью одного из солдат он ласково повел ее к дому, из которого три четверти часа назад вышел сам. Молодая женщина повиновалась его воле.

Все вместе они вошли в квартиру в цокольном этаже. В гостиной жарко горел огонь в камине; офицер зажег электрические лампы.

– Садитесь, прошу вас.

Она опустилась на стул, и капитан распорядился:

– Ты, Пулар, иди в столовую и принеси оттуда стакан. А ты, Рибрак, поищи на кухне графин с водой… Шатлен, в буфетной ты найдешь графинчик с ромом… Хотя нет, она не пьет ром… Тогда…

– Тогда, – с улыбкой произнесла она, – дайте мне просто воды.

К щекам ее, бледным от природы, прилила кровь. Губы порозовели, доверчивая улыбка оживила лицо.

Лицо это, исполненное кротости и очарования, отличали чистота форм, матовость кожи и поразительная изысканность черт, а также то простодушное выражение, какое бывает у ребенка, который, широко раскрыв глаза, с удивлением смотрит на окружающий его мир. Однако грациозность и деликатность образа сочетались с некоей энергичностью, придаваемой ему, вне всякого сомнения, блеском темных глаз и двумя черными прядями, выбившимися из-под белой косынки.

– Ах, – весело воскликнул капитан, когда она выпила стакан воды, – мне кажется, теперь вам уже лучше, матушка Корали?

– Гораздо лучше!

– Прекрасно! Но что за жуткие минуты мы недавно пережили! Какое приключение! Надо бы нам объясниться и во всем разобраться, не так ли? А пока, друзья, поздоровайтесь с матушкой Корали как подобает. Давайте же, мои храбрецы! Разве могли вы вообразить, когда она вас утешала, когда поудобнее взбивала подушку, чтобы ваша голова утопала в ней, так разве могли вы, говорю я, вообразить, что настанет час – и вам придется позаботиться о ней, детям придется ухаживать за матушкой?

Они толпились вокруг нее: однорукие, хромые, увечные – все были рады ее видеть. И она с чувством пожимала им руки.

– Как ваша нога, Рибрак?

– Она больше не болит, матушка Корали.

– А ваше плечо, Ватинель?

– Совсем не дает о себе знать, матушка Корали…

– А вы, Пулар? А вы, Жорис?

Эта встреча очень взволновала ее: ведь она называла их своими детьми.

– Ах, матушка Корали, вы плачете! – воскликнул Патрис Бельваль. – Матушка, матушка, вот почему вам принадлежат наши сердца. Сжимая зубы на ложе страданий, чтобы не кричать от боли, мы видели, как из ваших глаз потоком лились слезы. Матушка Корали плакала о своих детях. И мы стойко терпели все муки.

– А я плакала еще горше оттого, – сказала она, – что вы боялись причинить боль мне.

– Однако сегодня вы снова плачете. Ах нет, довольно нежностей! Вы нас любите. Мы вас любим. Жаловаться не на что. Давайте же, матушка Корали, улыбнитесь… Смотрите-ка, сюда идет Муабон, а Муабон всегда смеется.

Она резко встала:

– Как вы думаете, сумел он догнать кого-нибудь из этих двоих?

– Конечно, иначе и быть не может! Я велел ему приволочь одного из них за шиворот. И он непременно приволочет. Боюсь только, как бы…

Все вышли в вестибюль. Сенегалец уже поднимался по ступеням. В своей единственной руке он нес перед собой человека, в настоящий момент более всего напоминавшего безвольную марионетку.

– Оставь его, – приказал капитан.

Муабон разжал пальцы. Человек рухнул на плиточный пол вестибюля.

– Вот этого-то я и боялся, – пробормотал офицер. – У Муабона всего одна рука, но хватка у нее такая, что спастись от нее можно лишь чудом. Боши об этом кое-что знают.

Муабону – черному колоссу с блестящей, словно кусок антрацита, кожей, курчавой головой и несколькими завитками на подбородке, с пустым рукавом, закрепленным на левом плече, и двумя украшавшими доломан медалями – война оставила одну щеку, половину челюсти, половину рта и раздробленное взрывом снаряда нёбо. Другую половину его лица ото рта до уха рассекала вечная улыбка, вызывавшая удивление прежде всего потому, что изуродованная часть лица, кое-как заштопанная и прикрытая лоскутом пересаженной кожи, не улыбалась никогда.

Ко всему прочему Муабон утратил дар речи. Самое большее, что он мог произнести, походило скорее на невнятное ворчанье, в котором слышалось только многократное повторение его прозвища – Муабон.

Вот и сейчас негр с довольным видом издал несколько звуков, поглядывая то на хозяина, то на жертву, словно воспитанный охотничий пес, гордящийся принесенной им дичью.

– Хорошо, – похвалил его офицер, – однако в следующий раз будь немного помягче.

Склонившись над лежащим на полу человеком, он убедился, что тот всего лишь потерял сознание, и повернулся к сестре милосердия:

– Вы его знаете?

– Нет, – без промедления ответила матушка Корали.

– Вы уверены? Уверены, что никогда и нигде не видели этого типа?

«Типа» отличали чрезмерно большая голова, черные напомаженные волосы и седеющие усы. Отличного покроя костюм цвета глубокого ультрамарина свидетельствовал о состоятельности незнакомца.

– Никогда… никогда… – повторила молодая женщина.

Капитан порылся у типа в карманах. Никаких бумаг.

– Хорошо, – промолвил он, – дождемся, пока он очнется, и допросим его. Муабон, свяжи ему руки и ноги и оставайся здесь, в вестибюле. А вам, товарищи, пора возвращаться в дом для выздоравливающих. У меня ключ есть. Попрощайтесь с матушкой и рысью отсюда.

Когда церемония прощания завершилась, он выставил приятелей за дверь, вернулся к молодой женщине и отвел ее в гостиную.

– А теперь, матушка Корали, давайте поговорим, – предложил он. – И для начала выслушайте меня. Я буду краток.

Они сидели перед камином, где весело горел огонь, рассыпая сверкающие искры. Патрис Бельваль подложил под ноги матушки Корали подушку, выключил электрическое освещение, которое, похоже, ее смущало, и, убедившись наконец, что матушка Корали устроена со всеми удобствами, начал свой рассказ:

– Как вам известно, неделю назад меня выписали из госпиталя, и сейчас я живу на бульваре Майо, в Нейи, в доме для выздоравливающих, где каждое утро мне делают перевязку и куда я каждый вечер возвращаюсь к себе в комнату. В остальное время я брожу по улицам, завтракаю и обедаю, где придется, навещаю старых друзей. Вот и сегодня утром я ждал одного из них в зале большого кафе-ресторана на бульваре и случайно подслушал конец разговора… Надо сказать, зал там разделен пополам перегородкой высотой в человеческий рост; с одной стороны располагаются посетители кафе, а с другой клиенты ресторана. Я сидел один, на стороне ресторана, а двое посетителей – в кафе, да еще спиной ко мне, так что я никак не мог их видеть. Они полагали, что никто их не слышит, а потому говорили довольно громко, так что я кое-что услышал… и даже занес к себе в записную книжку.

Вытащив книжку из кармана, он продолжил:

– Фразы, привлекшие мое внимание по причинам, которые вы сейчас поймете, являлись продолжением разговора, где речь шла об искрах, о сверкающем дожде, дважды пролившемся перед войной; этот своеобразный ночной сигнал мог повториться вновь, и его следовало не пропустить, чтобы начать действовать как можно скорее. Эти речи ни о чем вам не говорят?

– Нет… А почему вы спрашиваете?

– Сейчас поймете. А, забыл сказать: оба собеседника говорили по-английски, причем совершенно правильно, однако интонации их позволяют утверждать, что ни один, ни другой англичанами не были. Вот их слова в точном переводе.

«– Итак, подведем итог, – произнес один из них. – Все улажено, и сегодня вечером, около семи часов, вы с ним придете в указанное место.

– Мы там будем, полковник. Автомобиль будет ждать нас.

– Отлично. Напоминаю вам, что малышка выходит из госпиталя в семь.

– Не волнуйтесь. Ошибки быть не может, она всегда возвращается одной и той же дорогой, по улице Пьера Шаррона.

– У вас есть четкий план?

– Расписан как по нотам. Все случится на площади, куда выходит улица Шайо. Даже если предположить, что рядом окажется несколько прохожих, у них не хватит времени помочь даме, – так быстро мы намерены действовать.

– Вы уверены в вашем шофере?

– Уверен, мы платим ему столько, что он не может нас подвести.

– Отлично. Буду ждать вас в оговоренном месте в автомобиле. Вы передадите мне малышку. И тогда мы станем хозяевами положения.

– Признаюсь, полковник, эту крошку невзрачной не назовешь, она чертовски мила.

– Чертовски. Я давно за ней наблюдаю, однако мне ни разу не удалось ей представиться… Так что, пользуясь случаем, я очень рассчитываю исправить это упущение…»

И полковник добавил: «Возможно, будут слезы, крики, заламывание рук… Тем лучше! Обожаю, когда мне оказывают сопротивление… если, разумеется, я сильнее».

И он грубо расхохотался. Другой последовал его примеру. Так как они уже расплатились, я незамедлительно встал и направился к выходу на бульвар, но из этой двери появился только один из них: мужчина с густыми усами в форме подковы и в серой фетровой шляпе. Другой собеседник вышел на улицу, перпендикулярную бульвару. В ту минуту на проезжей части оказался всего один таксомотор, в который мужчина и запрыгнул, так что мне пришлось отказаться от преследования. Однако же… однако же… я знал, что каждый вечер вы выходите из госпиталя в семь и идете по улице Пьера Шаррона, вот я и подумал…

Капитан умолк. Молодая женщина о чем-то размышляла.

– Почему вы меня не предупредили? – наконец спросила она.

– Предупредить вас? – воскликнул он. – А если бы оказалось, что речь шла о ком-то другом? К чему вам лишние волнения? Ну а если, напротив, они говорили именно о вас, то предостережение не было бы полезным. Ведь в случае неудачи ваши враги снова подстроили бы вам ловушку, и, не зная о ней, мы не смогли бы обезвредить ее. Нет, лучше вступить в борьбу. Я собрал команду из ваших бывших пациентов, которых уже перевели в дом для выздоравливающих, а так как друг, которого я ждал, живет здесь, на этой площади, я на всякий случай попросил его предоставить свою квартиру в мое распоряжение с шести часов и до девяти. Вот что я сделал, матушка Корали. И теперь, когда вы знаете столько же, сколько я, скажите, что вы об этом думаете?

Она протянула ему руку:

– Думаю, что вы спасли меня от опасности, неведомой, но грозной, и я благодарна вам за это.

– Нет-нет, – воскликнул он, – не благодарите меня. Я так рад, что мне это удалось! И просто хочу услышать ваше мнение об этом деле.

Ни секунды не колеблясь, она решительно ответила:

– У меня его нет. Ни единое слово, ни единый поступок из того, что вы мне рассказали, не пробуждает во мне идей, способных прояснить ситуацию.

– Вы не знаете, кто ваши враги?

– Нет.

– А человек, которому двое нападавших должны были вас передать и который претендует на то, что знает вас?

Слегка покраснев, она ответила:

– Но ведь каждая женщина встречает в своей жизни мужчин, которые преследуют ее более или менее открыто, разве нет? Так что сказать, кто это, я не могу.

Довольно долго капитан молчал, а потом проговорил:

– Значит, нам остается только надеяться на разъяснения, которые мы получим при допросе нашего пленника. Если он откажется отвечать… что ж, тем хуже для него… Я сдам его полиции, и пусть она разбирается с этим делом.

– Полиции? – с дрожью в голосе спросила молодая женщина.

– Разумеется. Что еще я могу сделать с этим типом? Он не имеет ко мне никакого отношения и, следовательно, принадлежит полиции.

– Нет-нет! – живо воскликнула она. – Ни за что на свете! Они начнут копаться в моей жизни!.. Начнется следствие… мое имя будет замешано в историю…

– Но, матушка Корали, я не могу…

– Ах, прошу вас, умоляю, друг мой, найдите способ оградить меня от этого! Я не хочу, чтобы обо мне говорили!

С изумлением наблюдая за тем, в какое сильное возбуждение пришла молодая женщина, капитан произнес:

– Хорошо, матушка Корали, мы не станем вас упоминать, обещаю вам.

– А как вы поступите с этим человеком?

– Бог ты мой, – усмехнулся капитан, – да очень просто. Для начала я почтительно попрошу его ответить на мои вопросы, а потом поблагодарю за оказанную вам любезность и предложу удалиться. – Бельваль встал. – Хотите взглянуть на него, матушка Корали?

– Нет, – ответила она. – Я устала! Если я вам больше не нужна, допрашивайте его сами. А потом все мне расскажете…

Она выглядела совершенно измученной: новые волнения и новая усталость, внезапно на нее навалившиеся, прибавились к повседневным тяготам жизни сестры милосердия. Капитан не стал настаивать и вышел, закрыв за собой дверь гостиной.

Она услышала, как он обратился к Муабону:

– Ну как, Муабон, ты хорошо стоял в карауле? Ничего нового? А твой пленник? Ну что, очнулись, товарищ? Начали дышать? Да уж, рука у Муабона не слабенькая… А? Что? Вы не отвечаете… Черт, да что ж это с ним? Он не шевелится… Дьявольщина, он же…

И он не удержался от вскрика. Молодая женщина бросилась в вестибюль и столкнулась с капитаном, преградившим ей путь.

– Не ходите туда, – взволнованно произнес он. – Вам это ни к чему.

– Но вы ранены! – воскликнула она.

– Я?

– На вас кровь, вот, на рукаве.

– Действительно… Но это ничего, это кровь того человека, я всего лишь запачкался.

– Так он ранен?

– Да, по крайней мере, изо рта у него текла кровь. Какие-то сосуды лопнули…

– Но как же это? Неужели Муабон так сильно сдавил его…

– Это не Муабон.

– А кто тогда?

– Сообщники.

– Значит, они вернулись?

– Да, и задушили его.

– Задушили?! Нет, это невозможно, давайте проверим.

Ей удалось проскользнуть мимо капитана и подбежать к пленнику. Он не шевелился. Лицо его побелело, как и положено у мертвецов, а шею обвивал тонкий красный шнурок сложного плетения, с кольцом на каждом конце.