Читать книгу: «Пустой трон»
Пролог
Конец света уже наступил. Давным-давно Старшие Боги сразились с Железными Богами, и с их гибелью на землю спустилась чёрная зима. Люди вынуждены жить в уцелевших городах-оплотах — только их сила пока что способна сдерживать ужасы чёрной зимы.
В далёких пустошах Диких Земель живут последние в этом мире драконы. Когда-то они властвовали над землей, но теперь их род угасает. Чтобы разгадать тайну вырождения своего племени, два юных дракона покидают старика-отца и отправляются в странствия.
В то время далеко на востоке в Золотом Городе умирает король Эдмунд. После его смерти Совет старейшин соберётся, чтобы выбрать нового короля — и у старых кланов уже есть кандидат, который всех устраивает. Но незадолго до праздника происходит трагедия, которая поначалу кажется случайной. Именно она становится первой ниточкой к заговору, последствия которого окажутся куда страшнее одной смерти.
Тем временем сам Золотой Город тоже начинает умирать. И человек, способный его спасти, меньше всего хочет короны. Но очень скоро ему придётся поступиться собственным милосердием.
***
Киневиса задержалась при королеве дольше остальных фрейлин. Когда она наконец вышла в галерею, принц Альберих уже ждал её на каменной скамье возле сада. Рядом лежал свёрток с двумя кусками мясного пирога, один из которых он успел надкусить.
— Я заметил, что вы так и не поели, — сказал он, поднимаясь. — Моя мать совсем не знает пощады.
А ведь за ужином он сидел возле короля и ни разу даже не посмотрел в её сторону. Или всё-таки смотрел?
— Выходит, вы решили поужинать вместо меня?
— Не дождался вас.
Киневиса рассмеялась, села на скамью и взяла целый кусок. Принц сел рядом, разгладил полотно на коленях и обнаружил жирное пятно.
— Вот досада. Я обещал кухарке вернуть его чистым.
— И что же теперь?
— Отнесу ей другое. Я ведь сам попросил завернуть пирог.
Киневиса представила, как сын короля заявляется на кухню с извинениями, и засмеялась ещё сильнее. Принц тоже улыбнулся. Обычно он держался так серьёзно, что она любила поддразнивать его за важность. Он ведь был младше неё на целый год! Но сейчас, когда тёмные волосы упали ему на лоб, а серые глаза смеялись, Киневиса вдруг подумала, до чего же он красив. И поспешила отвернуться, пока принц не заметил, как она на него смотрит.
За перилами цвёл шиповник, среди молодых побегов которого тянулись колючие ветви тёрна. С моря доносился шум прибоя. Киневиса отломила корочку, стараясь придумать, о чём бы ещё сказать.
— Вы могли передать мне ужин со слугой, — сказала она наконец.
— Верно.
— Так зачем сами пришли?
Принц посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.
— Хотел побыть с вами.
Киневиса сразу пожалела, что спросила. Теперь он наверняка ждал от неё ответа, а она, как назло, ничего не могла придумать. Даже пирог держала как-то глупо, вцепившись обеими руками. И чего она так растерялась? Ведь ей ужасно хотелось, чтобы он сказал именно это.
Она подвинулась, освобождая ему место поближе.
— Тогда останьтесь. Я ещё не доела.
Принц улыбнулся и придвинулся к ней. Теперь их плечи почти соприкасались, и Киневиса боялась пошевелиться, чтобы ненароком его не задеть. Хотя ещё больше ей хотелось сделать как раз наоборот.
382 год от высадки Королевы-Морячки
Пир в честь именин королевы был в самом разгаре. Слуги протискивались между скамьями, подливали питьё, уносили блюда; над жарким поднимался пар, из очагов тянуло дымом. Другие фрейлины над чем-то рассмеялись, и шестнадцатилетняя Киневиса Вальхазен тоже улыбнулась, хотя не расслышала ни слова.
Скоро ей придётся покинуть двор, а эти девушки останутся здесь, будут наряжаться к праздникам, делиться сплетнями и шептаться о кавалерах. Как странно было думать об этом, сидя среди них теперь. Хорошо, что никто из дам не расспрашивал её об отъезде. Может быть, они и впрямь думали, что очередная дочь обедневшего клана просто-напросто попала в немилость королевы. Пусть думают так и дальше, только бы не спрашивали.
Киневиса то и дело поглядывала на Альбериха. За соседним столом подхватили припев менестрелей, отбивая ладонями такт по доскам. Принц сидел возле отца и говорил с ним вполголоса. Король слушал сына, нахмурив брови; наконец что-то ответил, но принц, вместо того чтобы умолкнуть, продолжил разговор. За пением не разобрать ни слова из их беседы. Киневиса пыталась угадать по лицу государя, удалось ли его убедить.
Когда Альберих наконец взглянул в её сторону, Киневиса чуть не улыбнулась. Но принц был так серьёзен, что улыбка пропала сама собой. Киневиса поспешила отвернуться, пока кто-нибудь не заметил их переглядки.
Королева показала одной из своих дам подаренную застёжку и протянула её Киневисе. Подарок едва помещался в ладони; на чернённой пластине вились тонкие серебряные стебли с мелкими листьями. Она приняла украшение и замешкалась.
— Убери в ларец, дитя, — королева смотрела на неё холодными серыми глазами.
Киневиса наклонилась к скамье, но туго повязанный над животом пояс больно надавил под рёбра. Пришлось выпрямиться и придвинуть ларец поближе. Она завернула застёжку в полотно и уложила к остальным подаркам. Королева уже разговаривала со следующим гостем. Сегодня она была особенно милостива, охотно слушала поздравления и шутила со своими дамами — впрочем, в смехе её не было ни капли тепла.
Закрыв ларец, Киневиса расправила складки зелёного платья. Утром она нарочно выбрала его ради принца, а теперь ей было досадно за эти старания. Для Киневисы у Альбериха с утра не нашлось ни минуты. Почему он медлит? Пусть хотя бы выйдет из чертога — она найдёт предлог последовать за ним.
Закончив разговор с отцом, Альберих поднялся и направился к выходу. Гости подбирали ноги, пропуская принца, а слуга с блюдом жаркого посторонился. Киневиса ждала, что Альберих обернётся, но тот вышел из чертога, ни разу не взглянув назад. Киневиса осталась на месте, дожидаясь паузы в разговоре королевы с гостем. Только бы он не ушёл далеко. Если сейчас не удастся поговорить, другого случая перед отъездом может и не представиться.
Из открытых дверей тянуло прохладой. Слуга наклонился над столом королевы, собирая обглоданные косточки на опустевшее блюдо. Как только гость умолк, Киневиса наклонилась к королеве.
— Государыня, принести вам накидку?
— Да, дитя. Я начинаю мёрзнуть.
Киневиса вышла из чертога, стараясь не торопиться. В галерее разгорячённых щёк коснулась вечерняя прохлада; с моря тянуло сыростью, от сада — сладковатым запахом шиповника. В сумерках ещё можно было различить бледные лепестки вдоль ограды; дальше темнел густой тёрн. Ветер шуршал молодой листвой, где-то в ветвях пел дрозд. Здесь голоса пирующих звучали глуше.
Шаг, другой, третий… Тёмные балки над головой, огонёк в глиняном светильнике, тяжёлая дверь с железными скобами. Киневиса вдруг вспомнила тот день. Сигмунд, брат Альбериха, обещал устроить им встречу — разве могла она заподозрить дурное? Как она благодарила его, торопливо открывая дверь… В покоях никого не было, а Сигмунд вошёл следом…
Не надо об этом думать сейчас. Киневиса стиснула зубы и пошла быстрее.
…Альберих ждал возле каменной скамьи, высокий и темноволосый. В полумраке его юное лицо казалось бледной маской; серые глаза смотрели на неё с мукой. Киневисе стало страшно, и упрёк за долгое ожидание так и остался невысказанным. Он шагнул навстречу, притянул её к себе и уткнулся лицом в её волосы.
Она прижалась к нему и обхватила руками. Юноша сжал её так крепко, что стало больно. Киневиса шевельнулась, и он ослабил объятие, но не отпустил. Пока он держал её, ещё можно было верить, что всё как-нибудь устроилось.
— Что сказал его величество?
Принц перехватил её ладонь.
— Отец согласился с матерью. Тебе придётся вернуться домой.
Сердце Киневисы упало. Она по-детски всё надеялась, что он сумеет уговорить короля. Но если уж его не послушали, ей самой едва ли стоило просить.
— Я просил помочь тебе, — продолжил юноша. — Корона уплатит долг твоего клана. Весь, до последней монеты. Всё, что осталось от твоих родителей тебе и твоему брату. Поля останутся у вашего рода.
Киневиса смутилась. Она и не думала просить его о деньгах. Брат её, сэр Креода, конечно, обрадуется, ведь больше не придётся думать, что ещё они могут продать. Она опустила глаза. В щели между плитами росла трава. Зачем же принц заговорил о долге сейчас?
— Спасибо, — сказала она. — А… ты?
Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы. Киневиса замерла, ожидая ответа. Он не отпускал её, и она осторожно провела ладонью по его щеке. Принц прикрыл глаза.
— Не надо, — попросил он и прижался щекой к её ладони.
Киневиса не успела ничего сказать. Он опустил её руку, но ещё несколько мгновений держал за пальцы.
— Прости меня. Я с самого начала не должен был подвергать тебя такой опасности. Не стоило мне вообще это начинать, дожидаться в тот день в саду, когда мать отпустит тебя… — Она сжала его руку в ответ, но он уже разнял их пальцы и выпрямился. — Ты останешься под покровительством короны. Но нам не стоит больше видеться.
Киневиса растерянно смотрела на него. Как же это — больше не видеться? Уйти отсюда и больше никогда не остаться с Альберихом наедине? Она попыталась представить такое, но у неё не получалось.
— Этого тоже хочет твоя мать? — Она отчаянно пыталась понять, что заставило его так говорить. — Или твой отец?
— Это уже моё решение. — Голос его прозвучал учтиво и не по летам строго — с нею он давно так не говорил.
Вечерний ветер пробрался под ворот платья, и Киневиса зябко повела плечами. Она лихорадочно пыталась сообразить, что ещё сказать, чем его переубедить. Если он сам так решил, то мог и передумать. Попросить подождать? Хотя бы до конца осени… А потом они могли бы видеться реже. Ей и не нужно было видеться постоянно, она сумеет ждать. Только бы он не прощался с нею сейчас.
— Я уеду. — Киневиса взяла его за руку. — Но ты можешь приезжать ко мне сам. — Он крепко сжал её пальцы, и она поспешила добавить: — Мы и прежде виделись тайно. Мне не нужно ничего…
Пусть дом у неё был небогатый, и земли немного, но там она сама была госпожой. По вечерам ветер с полей доносил запах травы, в саду до темноты пели птицы. Там не придётся придумывать каждый раз, под каким предлогом задержаться ещё ненадолго.
— Мы в самом деле виделись тайно, — с горечью отозвался принц. — И всё-таки Сигмунд узнал об этом. Знаешь ли, мы с братом враждовали задолго до тебя, но отец полагает, что причиной стала ты. И что после твоего отъезда мы с братом…
Киневиса опустила голову, чувствуя, как горит лицо. Принц осёкся. Она теребила край рукава, ей вспомнилось, как в тот день она пряталась в переходе и всё вытирала щёки, прежде чем решилась вернуться к королеве. Тогда ей казалось, что стоит кому-нибудь взглянуть на неё — и всё станет понятно.
Будь она дочерью другого клана, тех же Хадубрандингов, королева ещё подумала бы, прежде чем отсылать её домой. Пришлось бы отвечать перед её родными. А за неё некому было спросить — вот король и счёл всё обычной ссорой двух мальчишек, которым давно пора помириться.
— Когда между нами всё кончится, Сигмунд оставит тебя в покое. Ему нужно знать, что я тебя потерял. — Он помолчал и продолжил мягче: — Тебе всего шестнадцать. Ты ещё захочешь выйти замуж. Забудешь меня… А об этой истории тебе будут напоминать.
— Значит, твой брат получит всё, чего хотел.
Она сказала это слишком громко. У дверей чертога послышались шаги, и Киневиса испуганно обернулась. Сейчас кто-нибудь выйдет подышать воздухом, пройдёт через галерею в сад — и им придётся отойти друг от друга, заговорить о чём-нибудь другом. А после он уже не останется с нею.
Принц тоже посмотрел на двери. Шаги удалились. Киневиса придвинулась к нему, торопясь заговорить, пока они ещё одни. Но губы задрожали; она закусила нижнюю и несколько мгновений только смотрела на него.
— Прошу тебя, позволь мне видеться с тобой. Хотя бы иногда…
Последние слова она едва выговорила. Он сразу подался к ней, коснулся её щеки. Киневиса прижалась к его ладони, прикрыла глаза. Пусть обнимет, пусть хоть ненадолго перестанет говорить с нею так учтиво.
Его ладонь легла ей на затылок. Он наклонился, почти касаясь лбом её лба, и замер. Она чувствовала его дыхание и всё ждала, что он притянет её ближе. Но он медленно убрал руку. Киневиса открыла глаза; принц смотрел на неё, стиснув губы, и ей стало стыдно за то, как охотно она потянулась к нему, как мало ей понадобилось, чтобы снова поверить.
— Ты носишь под своим сердцем дитя, — глухо произнёс он. — А я даже не знаю, мой ли он. Или…
Она отступила. От стыда и злости потемнело в глазах. Он ведь сам говорил тогда, что она ни в чём не виновата. А она всё боялась, что после случившегося он уже не сможет смотреть на неё по-прежнему. Даже спросила однажды — и теперь ей было стыдно, что он знал и об этом страхе.
Она ненавидела его за эти слова — и за то, что ещё мгновение назад готова была простить его снова. Ей хотелось причинить ему такую же боль. Пусть когда-нибудь сам унизится до просьбы — и не дождётся даже жалости.
— Пусть он окажется твоим. — Она услышала свой голос будто со стороны — низкий, непривычно ровный. Слова прозвучали как проклятие, и на мгновение она сама поверила, что они сбудутся. — Пусть ты полюбишь его так, как я люблю тебя. А когда он отвернётся от тебя, вспомни, что ты сказал мне сегодня.
Он стоял перед ней совсем бледный. В его лице больше не было той учтивой холодности; она увидела стыд и горе. Киневиса испугалась собственных слов. Ей хотелось взять их обратно, и она едва не попросила прощения.
Она отвернулась и пошла прочь.
В покоях она забрала королевину накидку. В галерее пахло цветущим шиповником и сырой травой из сада. Молодые листья тёрна шелестели за столбами; из открытых дверей доносились голоса гостей. Она возвращалась к королеве, чувствуя, как вечерний воздух холодит мокрые от слёз щёки.
Глава I
Белая Пророчица
«Много писано о драконах, однако о том, как выводили они потомство, достоверного знания у нас нет. В огнелеса человеку пути нет, ибо воздух там губителен, и потому всякий, кто пишет о драконьих гнёздах, пишет с чужих слов.
В старых уставных книгах упоминаются кладки, из которых по двадцать и тридцать лет не выходило ни одного детёныша. Иные яйца оставались целы дольше человеческой жизни. Но случалось, что после долгих лет над огнелесом вставало зарево и до самого утра слышался драконий рёв. После некоторых старых тварей больше не замечали в небе, зато спустя время появлялись молодые.
Одни летописцы полагали, что старых драконов убивала собственная стая. Другие писали, что те сами шли на смерть. Почему их гибель так часто предшествовала рождению молодняка и что совершалось в глубине огнелеса, людям доныне неизвестно».
Из «Книги о тварях Пустоши», составленной достопочтенным братом Радульфом Вульфгарингом
382 год от высадки Королевы-Морячки
Шадра рухнула на каменный склон, выпустив из когтей ночного певца. Её протащило боком по щебню и развернуло головой вниз, к расщелине. Она взревела от боли и вцепилась задними когтями в склон, раздирая землю, пока её не перестало тащить вниз. Ночной певец покатился дальше и затих у валуна.
Шадра тотчас попыталась встать. Левое крыло лежало под её боком; она подтянула задние лапы и упёрлась правой кистью в склон, чтобы приподняться и вытащить его. Но едва грудь оторвалась от земли, в левом плече хрустнуло и обожгло так, что Шадра рухнула обратно с разинутой пастью. Вдохнуть не получалось. Она скребла камень когтями, захлёбываясь хрипом, и уже хотела вцепиться зубами в собственное крыло — лишь бы перестало так болеть.
Снизу пахло ночным певцом. Ещё мгновение назад она услышала его крик под скальным ребром, увидела серое четырёхрукое тело среди камней — и уже не собиралась упускать. Вцепиться зубами, прижать ногами и тянуть, пока мясо не оторвётся; потом утащить оставшееся в логово. Певец уже бился под её когтями, когда ветер прижал её к склону. Шадра удержала добычу, уверенная, что успеет выправить крыло, и задела выступ почти у самого плеча. Крыло вывернулось, а тело понесло дальше.
Теперь выступ чернел над ней. Ветер рвал на нём клочья пара.
— Лежи!
Ингрод был ещё в воздухе. Вместе с приказом Шадра ощутила его испуг — и разозлилась ещё сильнее. Ей и без него было больно. Буро-красный дракон прошёл над нею, отвернул от склона и сел на широкой полке ниже. Сложил крылья и полез к ней, выбивая щебень из-под когтей.
— Вытащи моё крыло! — потребовала она.
Он обошёл её со стороны спины. Шадра не видела, что он делает; когда его морда задела перепонку, боль снова обожгла плечо. Она круто выбросила шею и щёлкнула зубами у его горла, едва не задев морду рогатой короной.
Ингрод отпрянул. Шадра ощутила его злость, и ей захотелось укусить всерьёз. Она открылась ему — пусть почувствует, каково это, когда крыло выворачивается под собственным весом, а при каждом движении в плече трутся обломки кости. Пусть знает, прежде чем трогать снова.
Ингрод закрылся от неё.
— Угомонись. Ты ещё сильнее рвёшь его.
Шадра прижала морду к камням. Ингрод склонился над её плечом, и она напряглась, ожидая, что сейчас он потянет крыло. Но он не трогал её. Она ощутила его страх и сама испугалась: что же он там увидел, если теперь боится даже прикоснуться?
— Покажи.
— Кровь нужно остановить. Сначала…
— Я велела показать!
Она с яростью вторглась в его сознание. Он мог злиться сколько угодно, но сейчас ей нужно было его зрение. Ингрод уступил, и Шадра увидела собственный бок в алом отсвете огнелеса. Кровь стекала между белыми чешуями. Из глубокой раны у плеча торчал острый край сломанной кости.
Шадра сразу начала искать второй конец. Соединить их, удержать, заставить кость срастись — это она умела. Ингрод опустил морду ближе к ране, и она увидела мелкие костяные осколки в раздавленной плоти. От округлого конца кости, которым крыло соединялось с плечом, почти ничего не осталось. Часть его вырвало вместе с мясом. Она ещё пыталась разглядеть обломки под кровью, когда Ингрод повернул голову к расщелине и рана исчезла из виду.
Шадра могла остановить кровь, залечить разорванную плоть. Крыло останется при ней, рана затянется. Но для исцеления нужно было хоть что-то уцелевшее, а здесь ей пришлось бы вырастить недостающее заново. Такого она не умела.
— Ещё, — потребовала Шадра.
— Ты уже всё увидела.
Его ответ разозлил её, и от злости на мгновение стало легче. Хотелось заставить его снова склониться над раной, посмотреть с другой стороны: вдруг она ещё разглядит под кровью что-нибудь, что можно срастить.
Над расщелиной шумели кроны. Ветер подхватил край правого крыла, и Шадре на миг захотелось оттолкнуться от склона, расправить оба крыла и уйти вверх, над огнедревами. Под левым плечом тянуло и жгло. Она взревела, но от усилия так свело грудь, что рёв оборвался хрипом. Шадра уткнулась мордой в щебень и зарычала сквозь стиснутые зубы.
— Я больше никогда не полечу.
Ингрод потянулся мордой к её шее. Шадра оскалилась, не давая прикоснуться, но, когда он отстранился, сама позвала его мысленно. Он сразу ответил, и она вновь ощутила его гнев и страх. Пусть сердится — только бы больше не закрывался.
— Ты истекаешь кровью. Останови её, если можешь. Я пока освобожу крыло.
По боку потекла тёплая кровь. Когда Ингрод снова потянулся к крылу, Шадра велела ему не приподнимать её: она уже попробовала, и кость хрустнула в плече. Он убрал морду, отступил и стал подбираться к крылу с другой стороны. Шадра тем временем сосредоточилась на ране.
Ингрод позволил ей снова смотреть его глазами. Видя, откуда течёт кровь, Шадра заставляла разорванные сосуды срастаться. Боль и усталость мешали сосредоточиться; она стискивала челюсти и упрямо продолжала, а Ингрод поворачивал голову, показывая места, где ещё кровило. Наконец кровь перестала стекать по чешуе, и он велел ей поберечь силы.
Шадра приподняла голову. Выше по склону темнел ствол великого огнедрева. Под его корнями было их логово, где беспробудным сном спали их дети. Она вглядывалась под деревья, пытаясь разглядеть проход между валунами. До логова было далеко.
— Я хочу домой.
— Я принесу пищу сюда. Дай ране закрыться.
Ветер снова донёс запах ночного певца, и Шадра сглотнула слюну. Ей хотелось сейчас же вцепиться в тушу, наесться до отвала и улечься в логове, чувствуя рядом Ингрода. А он уже выбирал место на этом проклятом склоне, собираясь устроить её поудобнее и заставить лежать. Шадра царапала землю когтями, едва удерживаясь от новой попытки встать; под придавленным крылом жгло, и от необходимости ждать хотелось укусить Ингрода, прогнать, самой добраться до дома. Может быть, он прав и ей не добраться обратно. От этого она злилась ещё сильнее.
— Пищу принесёшь в логово. Сейчас помоги вытащить крыло. Я должна понять, смогу ли ползти.
***
К вечеру Шадра уже лежала в логове, возле каменного лотка с водой. Пока Ингрод помогал ей с левым крылом, она рычала и требовала оставить её в покое. Теперь он ушёл, а ей хотелось, чтобы вернулся. Шадра напилась и положила голову на камень, стараясь не шевелить больным плечом. Наконец можно было закрыть глаза. Вот бы он ещё принёс мяса и лёг рядом.
Из хода, ведущего к кладке, донёсся скрежет когтей. Шадра сразу потянулась к сознанию Ингрода.
— Ложись со мной.
— С детёнышами всё хорошо. Я осмотрел кладку.
Ингрод поделился с ней воспоминанием о том, как проверял кладку. Шадра словно сама коснулась знакомой скорлупы и различила слабые отклики детёнышей. Все живы, все на месте. Пока она лежала на склоне, ей представлялось разорённое гнездо. Теперь хотя бы за детёнышей можно было не бояться.
— Не двигайся. Я сам.
Он подался ближе и вытянул шею рядом с её шеей. Шадра прижалась основанием рога к нему под челюстью. От его чешуи пахло её кровью. Она нашла место, где можно было упереться сильнее, не тревожа плечо, и прикрыла глаза. Если он теперь вздумает встать, она почувствует сразу.
— Завтра принесу добычу. Поешь и будешь спать. Когда захочешь, помогу тебе перебраться к кладке.
Шадра хотела есть сейчас. Она сглотнула, представив, как вгрызётся в ночного певца и захрустит мелкими костями. Ингрод опять потянулся мордой к её плечу. Шадра заворчала, и он оставил рану в покое. Она прижалась рогом к его шее, удерживая возле себя. Пусть лежит. За пищей успеет.
Он любил её, дурак. Будет охотиться за двоих, помогать ей ползать по логову и радоваться, что она жива. А она позволит. Уже хотелось потребовать двух певцов вместо одного, наесться и уснуть под его крылом. Рана заживёт, боль пройдёт, а пищу он так и будет приносить ей до конца жизни, пусть она и никогда больше не поднимется в небо. Она станет ждать его с охоты, стеречь кладку и надеяться, что ещё увидит молодняк. За сотни лет ни один дракон так и не вылупился, но Ингрод всякий раз находил, чем её обнадёжить, а она охотно ему верила.
Сёстры тоже надеялись увидеть новорождённых. Одна за другой они сжигали себя, отдавая детёнышам собственную жизнь. После смерти каждой Шадра чувствовала, как крепли спящие в яйцах детёныши. Она не отходила от кладок, пыталась разбудить их, но проходили годы, а яйца оставались целы.
«Я не боюсь смерти, — сказала ей сестра перед тем, как сжечь себя. — Мы все спим глубоким сном перед тем, как родиться. Сначала в лоне матери, затем — в яйце. А значит, огонь не убьёт меня, — я просто снова усну».
Сёстры берегли её, убеждали, что учить молодняк должна Белая Пророчица. Шадра соглашалась: ей хотелось верить, что она ещё увидит новорождённых, пусть своих и не уберегла. Обе её кладки погибли, а она всё лежала возле яиц, пыталась связаться с детёнышами и не давала Ингроду унести ни одного. Он приносил мясо к гнезду и уговаривал её поесть. Она ела, понемногу набиралась сил и всё охотнее слушала, как будет нужна тем, кто ещё родится.
Ингрод начал поднимать голову. Шадра сильнее прижалась к нему, и он снова лёг. Ей захотелось спрятать морду у него под крылом, как прежде, но пришлось бы повернуться на больной бок. Она осталась лежать, чувствуя под рогом его чешую. Стоило попросить, и он укрыл бы её сам.
Шадра убрала голову с его шеи.
Почему она решила, что ей тоже не хватит сил? Сёстры были слабее неё; перед волей Белой Пророчицы склонялись целые стаи и трепетали древние колдуны человеческого племени. Шадра могла отдать кладке больше, чем любая из её родственниц.
Шадра уже потянулась мыслью к детёнышам — и остановилась. Ингрод лежал рядом, касаясь её шеи. Почует, что она задумала, и никуда не уйдёт. Будет теснить её, загораживать проход, а она даже оттолкнуть его теперь не сможет. Шадра прикрыла глаза. От его чешуи пахло её кровью, и ей всё ещё хотелось забраться к нему под крыло. Пусть лучше летит за мясом, пока она не передумала.
Когти задней лапы заскребли по камню. Ингрод сразу отозвался, спрашивая, что ей нужно.
— Ступай и принеси мне парочку ночных певцов.
— Сначала помогу тебе лечь в дальней камере. Всё равно придётся вставать.
— Я только устроилась, — отозвалась она с гневом. — Ты хочешь снова меня таскать? Принеси певцов. Я хочу есть.
Он не поднимался. Шадра чувствовала его недовольство и упрямую тревогу. Она подпустила его ближе к своему сознанию, позволила ощутить голод, боль и то, как ей хорошо с ним. Его морда коснулась её шеи; Шадра ответила на прикосновение и едва удержалась, чтобы не попросить остаться. Мысль об огне она оставила при себе.
— Ты не уйдёшь в камни?
В стенах логова хранились каменные воспоминания. В них мир был чистым и простым, каким он был до Железного Рока. Там её тело было по-прежнему молодым, древние Белые Пророчицы дышали полной грудью, а мир ещё не угодил в объятия чёрной зимы. Однажды её любимый брат ушёл в воспоминания и не сумел вернуться обратно. Ей пришлось выжечь его сердце из каменного плена.
— Не уйду, — ответила Шадра.
Ингрод ещё немного полежал, прижавшись мордой к её шее, потом тяжело поднялся. Сложенное крыло заслонило от Шадры выход; она проводила его взглядом, пока он не скрылся в проходе. Двух ночных певцов. Она едва не позвала его, чтобы напомнить, и сглотнула слюну. Ей вдруг стало страшно: она уже представляла, как он вернётся, как она вцепится в принесённую тушу и станет рвать мясо.
Скрежет когтей затих в наружном ходе. Шадра ещё немного прислушивалась, потом упёрлась правой кистью в пол и с рычанием опёрлась на ноги. Повреждённое крыло потянуло плечо. Она пригнула шею, оскалившись от боли, и замерла. Хотелось опустить грудь на камень, вытянуться возле воды и больше не шевелиться. Шадра постояла, тяжело дыша, затем неловко развернулась к проходу и поползла к кладке.
За широким поворотом пахло сырой землёй и корнями. Шадра остановилась перед гнездом и вытянула шею к яйцам, не сходя с камня. В темноте она нашла знакомое яйцо, коснулась скорлупы и позвала нерождённого дракона.
Детёныш едва почуял её. Шадра позвала настойчивее, желая разбудить его, заставить узнать себя, но испугалась, что навредит несформировавшемуся разуму. Он ещё не умел отвечать. Она прекратила тщетные попытки, только тихо урчала, прижавшись мордой к яйцу, и ждала, хотя знала, что ответа никогда не будет.
Ей бы увидеть, как её собственные детёныши расправят крылья и впервые поднимутся с земли. Наверняка полезут взлетать с верхних уступов, прежде чем научатся садиться, и станут огрызаться, когда она погонит их вниз. Она могла бы научить их читать воздушные потоки над расщелиной, показала бы им все опасные выступы и места для первых посадок.
Шадра переступила правой кистью ближе к гнезду. Возле гнезда можно было лечь, вытянуть шею и дремать. Ингрод нашёл бы её здесь и принёс певцов прямо к кладке. Она представила, как он положит перед ней добычу, и опять сглотнула.
Разворачиваться пришлось медленно — при каждом шаге крыло тянуло больное плечо. Она выбралась из гнездового зала и поползла к нише за поворотом.
В нише не было ничего, что могло загореться; кладка осталась за поворотом каменного хода. Шадра доковыляла до дальней стены и стала ложиться. Крыло пронзило огнём, и она с шипением опустилась на пол. Ещё немного пошевелилась, устраиваясь больным боком к стене, сложила правое крыло и вытянула шею к выходу. Из трещины под сводом тянуло холодным воздухом. Шадра лежала с открытой пастью, дожидаясь, когда утихнет боль.
Ингрод помог бы ей. Одной мысли хватило бы, чтобы он бросил охоту и вернулся. Шадра смотрела в проход и вслушивалась: не заскребут ли по камню его когти? Звать его она не стала.
Над Шадрой парил призрак мёртвого дракона. «Ты просто снова уснёшь, милая дочь», — пустые глазницы смотрели на Шадру с невыразимым состраданием. Даже спустя сотни лет она узнала мать и теперь пыталась поверить ей. Шадра прижалась к камню и на миг больное плечо перестало болеть. Гнев не позволил ей уйти в воспоминания. Шадра коснулась мыслью спящих детёнышей, одного за другим, и начала собирать силы.
***
Вторая луна поднялась над огнелесом, когда Ингрод увидел пары Дымной Расщелины. Два ночных певца раскачивались в его челюсти; он перехватил их зубами покрепче и пошёл ниже, к огнедреву.
За это время он успел убить четверых. Верещащая тощая мерцальница, которой он закусил, чтобы забить чувство голода. Кожистые крылья её Ингрод отрыгнул — они были подобны бесвкусной сухой листве и оставляли неприятное чувство в пищеводе.
Потом был молодой иглоклык. Он метался в панике, когда мать и братья разбежались в стороны, завидев в небе чёрный силуэт дракона. В отличие от мерцальницы кабан почти полностью удовлетворил аппетиты Ингрода. Дракон не побрезговал даже его клыками — они хрустнули, когда он начал лакомиться поджаренной плотью. Другие хищники избегали клыков — из-за выделяемой наконечниками отравы. Для дракона яд иглоклыка был лишь сладкой приправой к ужину.
И вот теперь он волок двух мёртвых ночных певцов. Шадра особенно любила их мясо, и Ингрод не поленился разыскать их тайную лёжку и разорить. Этой добычи Шадре хватит на день.
Великое огнедрево приветствовало Ингрода тёмным пламенем своих плодов. Ингрод издал торжествующий клич, чтобы воздать ему свою благодарность, и спикировал вниз как орёл, падающий на добычу. Давным-давно огнелеса породили драконов, и Ингрод почитал их как родную мать.
Он не успел войти внутрь, но уже почуял запах гари. Воняло горелой плотью и серой. Это не был запах, спустившийся в огнелес с краёв Дымной Расщелины. Древний вулкан давно спал и Ингрод почувствовал бы его пробуждение задолго до того, как жить здесь стало бы опасно.
Ингрод сел у входа и разжал челюсти. Два мертвеца кубарем покатились по склону, подпрыгивая и ударяясь о каждый встречный камешек. Ингроду не было до них дела — он сосредоточенно принюхивался к смраду, который сочился из входа в пещеру.
Ингрод чуял Шадру, но не мог достучаться до её разума. Она захлопнула ворота в тот момент, когда он отправился на охоту. Он не стал ей прекословить — лишь потребовал одно-единственное обещание.
Принюхиваясь, Ингрод свернул в боковой ход. Запах горелой плоти привёл его к нише. Шадра лежала на каменном полу; как жертва на алтаре она вытянула длинное тело. Почерневшие рога её короны и пустые глазницы с вытекшими глазами были обращены в сторону выхода.
Рёв разнёсся по каменным коридорам. Голос сорвался на хрип, а Ингрод всё звал Шадру. Он хотел, чтобы она почувствовала его ярость и ответила своей.
Шадра сдержала обещание. Она не стала прятаться от боли в каменных воспоминаниях.
Вместо этого она выбрала огонь.
Ингрод опустился на камень возле обугленного тела своей супруги, всё ещё не веря своим глазам. По привычке он стремился нащупать сознание Шадры, отыскать её в великом потоке жизни. И всякий раз натыкаясь на пустоту, он мало-помалу начинал осознавать действительность.
Безутешный, онемевший и оглохший, он пролежал у останков Шадры целую ночь. Лишь когда сквозь густой сумрак пещеры пробилось сияние рассвета, Ингрод стал возвращаться к реальности.
А затем раздался писк.
Глава II
Иглоклык
«Кузен,
Я говорил с братом об Ивовых лугах. Он обещал заступиться за твоего рыцаря, если дело дойдёт до тяжбы. Узнай, что помнит твой младший брат о прежнем разделе. Он ведь присутствовал при оглашении условий и вправе свидетельствовать о том, что слышал сам. О прочем пусть судят другие.
Доплату за вдовий цвет я велел выдать. Надеюсь, теперь ничто не помешает доставить всю партию до Жатвы. Передай твоему посреднику, что я помню о его просьбе и рассчитываю на такую же исправность с его стороны.
Мне бы хотелось покончить с обоими делами до конца осени. Не вижу причин, по которым это было бы невозможно».
Из частного письма, написанного незадолго до праздника Жатвы
396 год от высадки Королевы-Морячки
— За короля Эдмунда! — взревел Рихер и врезал Оссе деревянным мечом по лбу.
Оссе отпрянул и вскинул щит, сердито моргая: от боли выступили слёзы. Ещё старый ублюдок решит, что он плачет! Ведь видел же, как тот замахнулся, зачем стоял и ждал?
Старший воин сэра Годрика уже отводил руку, оставляя плечо открытым. Нарочно, конечно. Оссе терпеть не мог этих подачек, но ещё обиднее было бы не попасть даже сейчас. Он стиснул рукоять и поспешно шагнул вперёд.
Рихер принял его меч на щит и тут же ударил по плечу, которое Оссе снова оставил открытым. Мальчик отступил; подошва скользнула по влажной земле, но он удержался на ногах. Хорошо хоть не свалился.
— Держи грёбаный щит, — прошипел старый солдат. На загрубевшем от ветра лице читалось явное разочарование.
Они упражнялись между конюшней и оградой. Оссе угрюмо поправил щит; ремень натёр кожу возле локтя. На прошлой неделе ему удалось достать старика по боку. Тот признал удар, хотя и бурчал потом, что в настоящем бою Оссе уже лежал бы с распоротым брюхом.
После Жатвы сэр Годрик должен был со своими людьми заступить в конный дозор у могильника — развалин мёртвого города. Эту королевскую повинность рыцари несли по очереди. Оссе ужасно хотелось поехать с ним. Почти полгода в оруженосцах — пора бы доверить ему что-нибудь и за пределами конюшенного двора. Поэтому сегодня ему следовало особенно постараться. Разумеется, именно сегодня Рихер и колотил его без всякого труда.
За спиной наставника фыркнул конь и звякнула пряжка. Оссе покосился на распахнутые двери конюшни: конюх Вигмар выводил господского жеребца, осторожно проводя его мимо колоды с водой. На коне уже было седло, а за седлом конюх приторочил дорожные сумки.
— Ты куда глазеешь? — Солдат поддел край его щита деревянным клинком, заставляя поднять руку выше.
Оссе вспыхнул и поспешно повернулся к наставнику.
— Не надо мне поддаваться, — возмущённо сказал он. — Я могу тебя достать.
— Так достань! — загоготал Рихер. — Я тебе плечо подставил! Ногами подойди, воитель, у тебя меч, не копьё! И щит подними, забери тебя ржавый бог, не то я до обеда тебе всю дурь повыколочу.
Не хватало ещё до обеда тут проторчать. Оссе шагнул ближе, уже жалея, что заговорил о подачках. Но взять слова назад после этого хохота он бы ни за что не согласился.
Рихер снова выставил левую ногу и чуть повернулся боком. В этот раз Оссе подойдёт как следует.
Он замахнулся, но вовремя заметил, что щит опять пополз вниз.
— Стой, — сказал Рихер.
Оссе замер, уныло ожидая очередной ругани.
— Вот так и держи. Теперь покажи выпад. Не спеши.
Мальчик заставил себя шагнуть медленно, не опуская щита, и выпрямил руку с мечом. Теперь удалось дотянуться до плеча Рихера, не подаваясь всем телом вперёд.
— Ещё раз.
Оссе повторил движение. На этот раз щит не опустился вслед за замахом. Снова заныло правое плечо, но он довёл выпад до конца.
— Ну вот, — сказал Рихер. — А теперь попробуй ударить.
На этот раз солдату пришлось отвести корпус и переставить ногу, чтобы не пропустить удар. Оссе невольно засмотрелся: как ловко старик уклонился, хотя только что стоял совсем близко!
Оссе поспешно отдёрнул руку и поднял щит. Ещё получит по голове и всё испортит.
— Видал? — вырвалось у него.
— Видал, как ты опять чуть щит не бросил. На кой ляд ты его таскаешь? — На лице старого солдата гуляла премерзкая улыбочка.
Оссе самодовольно усмехнулся. Отступил ведь, как ни крути.
— Давай ещё раз, — попросил он. — Только теперь быстрее.
Рихер хмыкнул, однако поднял меч. Оссе приготовился встретить удар и даже успел решить, что на сей раз начнёт с обманного выпада, когда со стороны ворот донёсся громовой голос сэра Годрика Эльфгаринга:
— Довольно. Убирайте оружие.
Ржавые боги! Сердце Оссе упало, и он нехотя обернулся. Сэр Годрик уже стоял возле коня в дорожном плаще; светлые волосы рыцаря лежали на плечах. Вигмар проверял подпругу.
Господин выбрал неудачное время. Ещё немного, и Оссе сумел бы повторить выпад перед ним. Пусть тогда попробует сказать, что ему ещё рано в дозор.
— Сэр Годрик, позвольте ещё раз! — попросил он с плохо скрытым нетерпением. — Я теперь понял, что делал неправильно.
— Рад слышать. Убирай оружие. — На гладко выбритом лице сэра Годрика не было и намёка на одобрение.
Господину было всего лет двадцать пять, но угодить ему было куда труднее, чем вечно матерящемуся старику Рихеру.
— Он и впрямь стал лучше, господин, — сообщил старый солдат. — За пять месяцев хоть научился щит поднимать. Жаль только, что соображать начинает после того, как я ему по башке съезжу.
Ответом ему послужил испепеляющий взгляд Оссе.
— Что ж, твой дядюшка сэр Креода будет доволен. Недаром хлопотал, пристраивая тебя ко мне. — Годрик оглядел мальчика. — Щит поднял — уже похвалы дожидаешься? Научись ещё держать язык за зубами. И ступай к лошадям.
Лучше бы господин сообщил об этом самому Креоде. Оссе уже дважды просил у дяди разрешения поехать в дозор и, кажется, перечислил в письмах всё, чему успел научиться. К его величайшей досаде, ответа до сих пор не было. Может, словам сэра Годрика дядя поверит охотнее.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Оссе с запоздалой холодностью.
Годрик уже отвернулся к Вигмару. Оссе пошёл к навесу, сердясь, что вообще стал объяснять. Господин решил, будто он выпрашивает похвалу. Теперь даже удачный выпад вспоминать было неприятно.
Рихер пошёл следом и принял у него меч.
Отсыревший ремень туго выходил из пряжки. Оссе придержал щит коленом и потянул правой рукой; боль отдалась почти до локтя. Он сердито засопел.
— Давай сюда, не дери, — сказал Рихер.
Оссе нехотя позволил ему взяться за ремень:
— Тебе бы в палачи податься. С такой рукой далеко пойдёшь.
— Палачу одного удара довольно. А с тобой я с самого утра маюсь.
Оссе с подозрением посмотрел на его довольную рожу.
— Стало быть, тебе до палача ещё учиться.
Рихер расхохотался и высвободил ремень. Оссе невольно улыбнулся, хотя и не собирался доставлять старику такое удовольствие.
От конюшни окликнул сэр Годрик. Вигмар уже держал коней. Оссе торопливо повесил щит и подошёл за поводом. В дороге спросит про дозор. Ещё вчера он мысленно собрал всё необходимое и с удовольствием обнаружил, что сумка получится совсем небольшой. Разрешения у него, правда, пока не было.
Он поблагодарил Вигмара и погладил коня по шее. Начнёт с того, что господскому коню и в дороге потребуется уход. С лошадьми он справлялся хорошо и мог сказать об этом без всяких преувеличений. Оссе украдкой посмотрел на сэра Годрика. Только бы тот ещё не подыскал ему замену на время отъезда. Тогда придётся выяснять, кому досталось его место.
***
До Северного Дозора ехать пришлось шагом. Подводы везли жерди и свёрнутые полотнища для станов в Птичьем Лесу. Концы шестов торчали далеко за борта; прохожие жались к плетням, пропуская груз. Оссе пристроил своего коня рядом с господским, пока между ними снова не вклинилась телега.
— Сэр, когда поедете к постам у могильника, я мог бы смотреть за вашим конём. — Он постарался сказать это небрежно.
Сэр Годрик оглянулся.
— Ты хоть понимаешь, куда просишься? — Рыцарь приподнял верхнюю губу в презрительной усмешке. — Это мёртвый город. Воздух дрянь, воду придётся везти с собой. Напьёшься из тамошнего колодца — обратно повезём поперёк седла. — Он снова повернулся к дороге. — А из Пустошей может забрести тварь, которой весь наш отряд окажется на один зуб. Вот там и покажешь, как хорошо умеешь смотреть за конём. Если удержишь.
— Мне ведь всё равно придётся там служить, сэр. Осенью мне будет четырнадцать. Я и хочу первый раз поехать с вами, чтобы вы поручили мне дело по силам. Не всё же мне возле конюшни топтаться.
Годрик оглянулся, но Оссе выдержал его взгляд. Он считал свой довод вполне разумным и не собирался отказываться от него только потому, что господин терпеть его не мог.
— Мне и в Оплоте прекрасно видно, чего ты стоишь. В объезде Рихеру придётся бросить своё место, чтобы тебя выручить, а его работу свалят на другого. Хорош помощник — сам ещё не взялся за дело, а двоих уже от него оторвал.
Оссе почувствовал, что краснеет, и от этого разозлился ещё больше.
Перед ними разворачивалась подвода. Оссе придержал коня и невольно посмотрел на Рихера. Тот ехал позади; просить его вмешаться было бы последним делом.
— Если я провинюсь, с меня и спрашивайте, сэр.
— Уж спрошу, не сомневайся, — мрачно отозвался сэр Годрик. — Только прежде придётся спасти твою шкуру. Не явлюсь же я к твоему дяде со словами, что его племянник сам себя погубил, залюбовавшись на мерцальницу. Я ведь знаю, чему тебя научил. Возьму с собой — значит, сочту, что справишься. Если ошибусь в тебе, будет и моя вина. И даже если ты нарочно ослушаешься, я всё равно останусь твоим господином. Господину мало отдать приказ, а потом взыскать за непослушание. За своего человека придётся отвечать и тогда, когда тот всё сделал наперекор. Объявить его дураком и умыть руки было бы слишком удобно.
Годрик ненадолго умолк.
— Ты тоже однажды будешь распоряжаться людьми, если мозгов хватит дожить. Вот и подумай: велел ты человеку оставаться на месте, а он ушёл и угодил в беду. Виноват сам, но выбираться без твоей помощи не сможет. Как поступишь с ним?
Оссе уставился на поводья. Можно подумать, он оставил бы своего человека подыхать.
— Сам за ним пойду, сэр, — ответил он с сердитой уверенностью. — Если надо, за шиворот приволоку. Пусть потом доказывает, что я зря велел ему оставаться на месте.
Он собирался на этом закончить, но всё-таки добавил:
— Я бы его выслушал. Может, у него была причина.
Оссе посмотрел на господина почти с вызовом. Ему хотелось, чтобы Годрик тоже допускал такую возможность.
Господин коротко кивнул.
— Вот и посмотрим, сумеешь ли поступить так, когда самому будет чем рисковать. Учись, пока за тебя ещё отвечает другой. Потом примешь материнское хозяйство, и спрашивать будут уже с тебя. Хотя я до сих пор не понимаю, как твоей матери дозволили оставить владение внебрачному сыну. У неё ведь есть брат.
— Такова была её воля, сэр. — Оссе произнёс это тише, чем хотел, но глаз не отвёл.
Годрик окинул его неприятным оценивающим взглядом.
— Древнее имя не делает тебя взрослым, парень. Для поездки мне всё ещё нужно согласие твоего дяди.
— Я напишу ему, что вы спрашиваете о согласии, сэр.
Подвода наконец освободила дорогу. Оссе тронул коня вслед за господином. Уж сэру Годрику дядя наверняка ответит. Он ухватился за эту надежду, хотя было обидно, что для ответа на его просьбу понадобилось вмешательство господина.
Между потемневшими деревянными крышами показалась стена Большой Ямы. В щелях старой кладки росла трава; поверх выщербленных камней шёл частокол из дубовых брёвен. Над ним тянулся дым. Подвода с сеном сворачивала под низкую каменную арку, цепляя грузом почерневшие створки ворот.
Оссе невольно привстал в стременах. В этой древней крепости разводили пустотников — огромных коней, которых ловили в Пустошах. На таких ездили только богатые и самые искусные всадники, выполнявшие поручения за пределами Оплота. Как и всякий мальчишка в Золотом Городе Оссе мечтал однажды назвать себя хозяином такого скакуна.
Он подобрал повод, готовясь свернуть вслед за подводой.
Годрик проехал мимо.
— Мы не в Яму, сэр?
— Я сказал, что еду покупать коня. Не помню, чтобы поручал тебе выбирать, где именно.
— Я думал, мы… — Оссе постарался скрыть разочарование.
Ближе к реке потянуло сыростью. Улица стала шире; за лавками мелькала вода, а на другом берегу над деревянными башнями возвышались плечи каменного Стража. Его закрытый шлем был выше любой крепости, какую Оссе доводилось видеть. По камню скользнул солнечный свет, тогда как тесные проходы между домами ещё лежали в тени.
Годрик поправил застёжку плаща.
— Мне нужно поговорить кое с кем до отъезда. Держись возле лошадей, пока я не позову.
У Северного Дозора Годрик свернул в торговый двор. Под навесом складывали мешки; от конюшни тянуло тёплым запахом лошадей и прелого сена. Стоявший возле дверей красивый смуглый мужчина шагнул им навстречу.
— Эвтарих, — приветствовал его Годрик.
Оссе с любопытством посмотрел на чужака. Эстуриец, да ещё из клана Балтаров. Сэр Годрик прежде и словом не обмолвился о таком знакомстве. После гибели эстурийского Оплота король Эдмунд принял беженцев и дал им земли; верховный принц Хильперик и эстурийские дворяне признали себя вассалами Золотого Города. По воле короля они соблюдали мир с брегонскими кланами, но тому же дядюшке Креоде, как и большинству дворян, это не мешало кривиться при одном упоминании виде беженцев.
А господин сам приехал к одному из них. Интересно, дядя об этом знал?
— Останешься здесь, — сказал мальчику Годрик. — Присмотри за лошадьми.
Оссе сдержанно кивнул. Годрик с Эвтарихом отошли за угол постройки; Рихер последовал за ними. Оссе ещё надеялся услышать начало разговора, но пришлось посторониться, пропуская подводу. Колесо глубоко вошло в колею и обрызгало ему сапог. Он с досадой отступил к воротному столбу.
За подводой показался сэр Креода.
Дядя шёл рядом с каким-то рыцарем, чуть склонив к нему голову. Соломенные волосы лежали на вороте тёмного кафтана; край зелёного шерстяного плаща дядя перекинул через плечо, открыв рукоять меча.
Оссе просиял и помахал ему. Но сэр Креода смотрел на спутника; оба шли так споро, что Оссе не успел и окликнуть дядю, прежде чем они свернули за лавки. Он опустил руку. Несколько недель ждал ответа, сердился, придумывал, как ещё убедить дядю, — а сейчас обрадовался ему так, что обо всём забыл. И вот упустил.
Оссе оглянулся в глубину двора. Господин всё ещё разговаривал с эстурийцем. Если остаться здесь, придётся опять писать и ждать, пока Годрик готовится к отъезду. От этой мысли стало почти нестерпимо. Дядя ведь совсем близко. Оссе догонит его, получит согласие и вернётся. Только бы на этот раз Креода дал ему объяснить всё до конца.
— Подержи, пожалуйста, — почти умоляюще попросил он работника, которому Рихер оставил коня. — Вон мой дядя прошёл. Мне только два слова сказать.
Как только тот принял поводья, Оссе торопливо поблагодарил его и со всех ног бросился за лавки.
***
За лавками Оссе перескочил через канавку и едва не налетел на человека с охапкой жердей. Увернулся, выкрикнув извинение уже на бегу. Зелёный плащ дяди мелькнул впереди, в воротах хозяйственного двора. Успел! Оссе невольно улыбнулся. Теперь Креода его выслушает. Он даже не станет спрашивать про письма — лишь бы получить согласие. Хорошо бы ещё при том рыцаре: отказать племяннику при постороннем, пожалуй, будет труднее.
У ворот Оссе перешёл на шаг и перевёл дух. Ему хотелось говорить спокойно, по делу, чтобы Креода сразу понял: он всё обдумал. Одна створка была распахнута; мальчик подошёл к её краю.
— За последние остатки вдовьего цвета пришлось доплатить, — говорил Креода. — Разницу верни мне сейчас.
Дядя стоял возле навеса, боком к воротам. Его спутник, широкоплечий мужчина с тёмными волосами и почти белой бородой, развязывал кошель. Оссе остановился у входа. Сейчас рассчитаются, и можно подойти.
— Сколько?
Креода назвал сумму. Незнакомец отсчитал деньги и передал их ему.
— Груз передашь сегодня.
Оссе уже шагнул было во двор.
— А Ивовы луга? — спросил дядя.
Мальчик остановился. Эти луга мать оставила ему вместе с домом. Пока Оссе жил у сэра Годрика, хозяйством распоряжался Креода. Должно быть, опять понадобилось о чём-то договориться. Оссе захотелось услышать, о чём именно: в письмах дядя почти ничего не рассказывал.
— Привези запись, — ответил рыцарь. — Брат подтвердит, что твоей сестре дали их только пожизненно. Оттон за тебя вступится.
Оссе недоумённо посмотрел на дядю. Как это — пожизненно? Мать умерла, но луга остались за Оссе. Он знал это так же твёрдо, как то, что Креода был её братом.
Дядя пересчитал деньги большим пальцем.
Оссе ждал, что он поправит незнакомца. Может, тот говорил о другой земле? Однако название прозвучало совершенно ясно. Мальчик невольно подался вперёд.
— Ты говорил с Оттоном? — спросил Креода. — Мне нужно его слово. Пока луга не присудят мне, от ваших обещаний толку мало.
Монеты звякнули о пряжку, когда он убрал их за пояс.
Оссе вдруг испугался. Дядя не ошибся, не оговорился — он хотел получить луга себе. И уже нашёл людей, которые помогут. Оссе смотрел на знакомое лицо и не мог придумать, что сказать, если сейчас выйдет во двор. Креода ведь прекрасно знал, кому мать оставила землю.
— Говорил-говорил. Свою часть мы выполним, — ответил белобородый рыцарь. — Ты своё дело исполни.
Креода повернул голову к воротам.
Оссе шарахнулся за створку и ударился правым плечом о доску. Боль прошила руку до локтя. Он прикусил губу, удерживая вскрик. Створка глухо стукнула.
Оссе застыл. Сейчас дядя подойдёт. Спросит, давно ли он здесь, что слышал. Мальчик прижал больную руку к животу и смотрел на проём, не решаясь даже отступить. Ему отчаянно хотелось оказаться подальше от ворот, но стоило шевельнуться — и дерево могло стукнуть снова.
— Ратбоду скажи, чтобы не задерживал, — произнёс незнакомец.
Креода ответил негромко. Оссе не разобрал слов. Несколько мгновений он ещё стоял, вслушиваясь, потом осторожно отошёл от створки и выскользнул за угол.
Здесь он наконец выдохнул. Плечо ныло. Оссе сердито вытер глаза здоровой рукой, от удара опять защипало веки.
Надо было кому-нибудь рассказать. Только после смерти матери со всякой бедой он шёл к сэру Креоде. Другого родного человека у него не осталось. Ещё несколько минут назад Оссе так обрадовался дяде, что забыл, как сердился на его молчание. Теперь возвращаться к нему было страшно.
Оставался сэр Годрик.
От одной мысли о рыцаре Оссе поморщился. Господин первым делом припомнит ему приказ оставаться при лошадях. Но он взял Оссе в оруженосцы и сам говорил сегодня, что отвечает за него, даже если мальчик ослушается. Креода доверил ему племянника. Значит, Годрик мог спросить с дяди, что тот собирается делать с землёй Оссе.
Оссе очень хотелось в это верить.
Он поспешил обратно. Пусть господин ругается. Он дождётся, когда тот закончит, и расскажет всё. Только бы Годрик не отправил его разбираться к самому Креоде.
***
У ворот торгового двора стоял сэр Годрик. Светлые волосы растрепались по плечам; на гладко выбритом лице было знакомое Оссе выражение брезгливого недовольства. Рихер был рядом; работник всё ещё держал оставленных ему коней.
Оссе поблагодарил работника и взял поводья. Очень хотелось заняться лошадьми, лишь бы господин перестал на него смотреть.
— Я оставил тебя при лошадях, — негромко произнёс Годрик, отчётливо выговаривая каждое слово, как будто мальчик был туг на ухо или на редкость туп.
— Простите, сэр. Я увидел дядю и хотел спросить про разрешение.
— А у меня отпроситься не догадался?
Оссе опустил глаза. Теперь ещё и это. Он надеялся вернуться с согласием дяди, а вместо того придётся просить господина за него вступиться. Оссе помедлил, досадуя на собственную робость, и всё-таки поднял голову.
— Сэр, мне нужна ваша помощь.
Годрик скривился.
— Что ещё?
— Дядя собирается забрать Ивовы луга. Я слышал, как он договаривался с другим рыцарем. Тот обещал, что луга присудят ему. Дяде, — поспешно уточнил Оссе. — Говорят, мать получила их только до своей смерти. Но она оставила их мне.
— Ты спросил его об этом?
— Они меня не видели, сэр.
Годрик хмуро разглядывал его. Оссе выпрямился; за последние пару месяцев он почти сравнялся с господином ростом. Хотелось отвести глаза, но он заставил себя выдержать этот взгляд. Он и сам понимал, как всё выглядело: ослушался, подслушал и теперь просит за него вступиться. Только луга от этого не переставали быть его.
— Я разберусь, — сказал наконец господин. — Поговорю с твоим дядей. Показывай, где он. Рихер, пойдём с нами.
Оссе с облегчением кивнул и тут же спохватился:
— Сэр, он ведь не знает, что я слышал.
— Вот и послушаем, что он скажет мне.
Годрик взял у него повод своего коня. Оссе повёл своего коня к воротам; Рихер двинулся следом. Вновь идти к дяде совсем не хотелось, но теперь рядом был господин. Оссе уже собирался показать, за какими лавками нужно свернуть, когда конь Рихера вскинул голову.
С площади донёсся треск, затем заржала лошадь. Оссе повернулся на звук. За повозками ещё ничего не было видно, но люди у восточной стены уже оборачивались; кто-то бросил на землю тюк и побежал, огибая телегу.
— Внутрь их, — велел Рихер хозяину.
Тот повёл коня Оссе под навес. Работник вернулся за господским, Рихер отвёл своего от ворот. Оссе остался с сэром Годриком возле въезда.
В низком проёме подпорной стены что-то ударилось о дерево. Створка перекосилась, из щели посыпалась труха. Человек возле неё попятился, споткнулся о край мостовой и на четвереньках бросился прочь.
Иглоклык вышел боком, содрав шкуру о камень, мотнул тяжёлой головой и едва не упал. Это был огромный кабан, почти с быка величиной. Могучая передняя часть тела сидела низко на коротких ногах, из пасти торчали длинные клыки, а от толстой шеи вдоль всего хребта поднимались костяные наросты — длинные острые шипы, из-за которых зверь и получил своё имя. На плече и брюхе чернела кровь. Кто-то рядом завопил, иглоклык резко вскинулся и рванул туда, где перед ним открылся проход.
Лошадь потащила повозку поперёк площади. Возчик соскочил с облучка, повис на вожжах; за телегой закричала женщина. Иглоклык свернул, задел плечом оглоблю и оказался с другой стороны, там, где только что шли люди.
— От ворот! — заревел сэр Годрик.
Оссе шагнул назад. Мимо него в торговый двор вбежал мужчина с ребёнком на руках; вслед протиснулась женщина, обеими руками задрав юбку. Годрик уже отступил к створке и махнул Оссе, чтобы шёл за ним.
Мальчик обернулся ещё раз. Поперёк пути к воротам выкатилась телега.
Лошадь дёрнула телегу в сторону. Люди рассыпались. Другая повозка выкатилась поперёк улицы. Перед иглоклыком один за другим закрывались выходы — и каждый раз зверь выбирал оставшуюся щель.
Та вела к Оссе.
Он побежал к тяжёлой повозке у стены, рядом с воротами. За ней было достаточно места, чтобы спрятаться, но в последний миг лошадь в оглоблях шарахнулась, телега подалась назад и встала наискось. Между колесом и стеной осталась узкая щель.
Оссе бросился к ней.
Плечо прошло. Грудь тоже.
За спиной раздался топот, не похожий на лошадиный, тяжелее и реже. Оссе дёрнулся сильнее, зацепился пряжкой пояса за край доски и застрял.
Он рванулся ещё раз — не вышло. Тогда он оглянулся. Иглоклык был уже совсем близко.
Оссе увидел белёсую пену на его пасти, кровь на клыке и маленькие тёмные глаза под тяжёлым лбом. Шипы на загривке сотрясались при каждом ударе копыт о землю. Зверь даже не смотрел на него — он просто бежал туда, где ещё оставался путь.
Прямо к телеге. Прямо к Оссе.
Годрик уже добрался до ворот и шагнул за створку.
Оссе дёрнулся ещё раз и только сильнее затянул зацеп. Эльфгаринг оглянулся.
Оссе увидел, как тот сначала посмотрел на иглоклыка, потом на телегу. Мальчик хотел крикнуть, но только рванулся ещё сильнее, стараясь показать, что не может выбраться.
Сэр Годрик побежал обратно.
— Не стой!
— Я зацепился!
Годрик обогнул перегородившую дорогу телегу и подбежал к Оссе. Тот уже пытался расстегнуть пояс, но пряжку заклинило, а позади них тяжёлый топот становился всё громче. Годрик рванул его за плечо — то самое, которому досталось от Рихера этим утром. Оссе стиснул зубы от боли, но с места не сдвинулся. Господин взялся за его пояс обеими руками.
— Давай!
Оссе оттолкнулся ногами от земли, а Годрик рванул его назад, к себе.
Что-то треснуло.
Оссе вывалился из щели, и Годрик, не отпуская одежды, толкнул его за воротный столб, под прикрытие створки. Мальчик рухнул на колени. За ним полетел оборванный ремень.
Он сразу обернулся. Но сэр Годрик ещё не успел отступить следом.
Иглоклык был уже возле повозки. Годрик шарахнулся к створке, поворачиваясь к зверю правым боком. Клык скользнул снизу вверх по наружной стороне бедра, распоров одежду и плоть. Правая нога молодого человека подломилась, и он упал возле столба.
Иглоклык даже не остановился. Протиснулся мимо телеги, зацепив шипами борт, и понёсся дальше по площади, где снова закричали люди и заржали лошади.
Оссе несколько мгновений тупо смотрел на Годрика. Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть стать настоящим: только что Годрик стоял у ворот, потом бежал к нему, ругался, тянул за пояс — и теперь почему-то лежал.
— Сэр Годрик?
Молодой рыцарь шевельнулся, и Оссе испытал почти облегчение. Значит, ничего. Ранило, но сейчас поднимется.
Он подался к нему на коленях. И только тогда увидел кровь.
Она уже растекалась под Годриком, тёмная и густая. Оссе остановился на четвереньках. Ему вдруг стало холодно, хотя ещё мгновение назад он задыхался от бега.
Сэр Годрик попытался подтянуть ногу и не смог.
Оссе посмотрел на разорванный ремень возле собственного колена, потом на рану Годрика. Мысль пришла сама, короткая и такая ясная, что от неё свело живот:
Он вернулся за мной.
Оссе тут же отбросил её. Не сейчас. Сначала надо было что-нибудь сделать. Если кровь идёт — её останавливают. Если человек ранен — зовут помощь. Всё ещё можно было исправить.
Он бросился к Годрику.
Кровь шла из-под ладони Годрика и за несколько мгновений пропитала одежду до колена. Разрез тянулся по наружной стороне правого бедра. Оссе опустился рядом, не думая уже ни о звере, ни о собственном ремне.
— Прижмите сильнее, сэр.
Годрик будто услышал его, но рука рыцаря только скользнула по мокрой ткани. Оссе оттолкнул её и навалился обеими ладонями сам. Кровь полезла между пальцами, горячая до обжига.
— Эй. Не двигайтесь. Сейчас позовут лекаря. — Слова вырвались быстрее, чем Оссе успел подумать, откуда здесь возьмётся лекарь.
Кровь вдруг пошла слабее. Оссе прижал ткань ещё сильнее и почти обрадовался.
— Вот. Видите? Уже меньше.
— Клеймо… — выговорил Годрик.
Оссе нагнулся, решив, что господин просит о чём-то. Тот же смотрел мимо него, вслед зверю. Губы его шевельнулись ещё раз, но вместо слова вырвался короткий стон. Мальчик торопливо кивнул. Сейчас надо было остановить кровь.
— Я держу, сэр.
Глаза господина закрылись.
Оссе прижал ладонь к разорванной одежде. Под рукой было мокро, и он не понимал, достаточно ли сильно давит. Хотелось приподнять край и посмотреть, помогло ли; он удержался, навалился обеими руками и наконец крикнул:
— Рихер!
Ему протянули сложенное полотно:
— Возьми. Оно чистое. — Какая-то женщина присела возле головы Годрика.
Оссе вспомнил, что уже видел её возле лавок — кажется, она торговала в одной из них. Серый платок съехал у неё к затылку, рукава были закатаны. Она придержала руку раненого, пока Оссе подкладывал ткань. Звякнула связка ключей на её поясе.
Рихер выбежал из ворот.
— За лекарем! — крикнул он работнику. Затем старый солдат опустился с другой стороны, позвал господина, наклонился к его лицу. Оссе ждал, что скажет Рихер. — Дышит, — произнёс Рихер с облегчением. — Давай-ка я, парень.
Старик положил руки на полотно. Оссе не сразу убрал свои: стоило отпустить, как по краю ткани выступила кровь.
— Не отпускай, — сказал он неизвестно кому. — Кровь почти остановилась.
Рихер положил руку ему на запястье, но Оссе дёрнул плечом.
— Я держу.
— Дай мне, парень.
— Я сказал, я держу.
— Оссе. Я сам.
Рихер дождался, пока он разожмёт пальцы, и прижал полотно. Женщина расправила полы господского плаща, прикрыв грудь и живот сэра Годрика. Тот лежал очень бледный, с закрытыми глазами. Под воротом едва заметно поднималась грудь.
Оссе всё ещё стоял рядом на коленях. Его словно вытеснили из происходящего: несколько мгновений назад он зажимал рану, а теперь вокруг Годрика уже крутились люди, которые знали, к кому бежать, кого звать и что делать дальше.
— Оссе!
Сэр Креода пробирался к нему через площадь почти бегом. Зелёный плащ сбился набок; лицо дяди побелело.
— Меня не ранили, дядя, — поспешил успокоить его Оссе. — Это кровь… сэра Годрика. Он за мной вернулся. Я зацепился, а он…
Оссе посмотрел на господина и замолчал. Ещё немного — и рассказал бы всё, вплоть до обещания Годрика поговорить с Креодой.
Перед глазами вдруг опять возник сэр Креода с деньгами в руке. Дядя ведь даже не возразил тому белобородому рыцарю. Сам потребовал, чтобы материнскую землю присудили ему.
Женщина принесла воды. Дядя намочил тряпицу, убрал со лба Оссе тёмные волосы и вытер ему лицо, придерживая за затылок.
— Поедешь со мной домой, — произнёс сэр Креода. — Хватит с тебя на сегодня.
На мгновение Оссе захотелось согласиться. Уехать с этой площади, переодеться, отмыть руки и вернуться в материнский дом. Только отчего-то дядино присутствие уже не успокаивало, как прежде. А сэр Годрик, этот несносный человек, лежал здесь потому, что вернулся за ним. Уехать теперь Оссе счёл бы последним свинством.
— Я останусь у господина, — сказал он.
