Читать книгу: «Тринадцатый шаг»

Name: Тринадцатый шаг
Author: Мо Янь
ISBN: 978-5-04-235275-1

Шрифт:

Другие восьмидесятые

В современном Китае, который уже на четыре десятилетия отстоит от 1980-х годов, за этим временем закрепился вполне определенный образ. Это время больших надежд: в чем-то наивное, в чем-то нелепое, в чем-то трогательное. На восьмидесятые пришлась молодость родителей нынешних 40-летних – так называемых «пост-восьмидесятников», детей, родившихся в условиях политики «одна семья – один ребенок», без братьев и сестер. С позиций сегодняшнего дня это время кажется «пост-восьмидесятникам» чем-то романтически-идиллическим, когда в обществе еще не было сильного имущественного разрыва, будущие миллионеры жили на одной лестничной площадке с будущими сторожами и курьерами, когда люди были еще не испорчены деньгами, роскошью, мониторингом новостей с фондовых бирж…

И при этом это уже время начавшихся реформ: как экономических, так и идеологических. Уже можно было говорить многое, что раньше и представить себе было нельзя (по некоторым направлениям сейчас тоже нельзя, а тогда можно было!); уже появилась дома еда в холодильнике (да и сами холодильники появились!), уже никого больше не отправляли на трудовое воспитание в деревню, а на молодежных посиделках играли не только военно-патриотические песни, но и записи Терезы Тенг – суперзвезды тайваньской эстрады.

Вот такое оптимальное сочетание, «золотая середина». Сравнивая эту эпоху (я ее называю «долгими восьмидесятыми», расширяя декаду почти в два раза: от смерти Мао Цзэдуна в 1976 году до смерти Дэн Сяопина в 1997 году) с периодом «культурной революции», который ей предшествовал, да и с последующими временами «дикого капитализма», восьмидесятые действительно кажутся временем, в которое хочется вернуться.

Но, как часто бывает, «пост-память» весьма сильно отличается от ощущений современников «здесь и сейчас». Это нынче тот же Мо Янь, судя по его интервью, испытывает ностальгию по временам своей молодости в восьмидесятых (в 1988 году, когда он опубликовал «Тринадцатый шаг», ему было 33 года), – а тогда, в моменте, он написал жесткую социальную сатиру, полную горького разочарования и яростного протеста против нравов в пореформенном китайском обществе.

1988-й – это же еще и за год до событий на площади Тяньаньмэнь. Исторический отрезок 1987–1989 годов вообще стоит особняком, даже в контексте относительно свободной эпохи «долгих восьмидесятых». В 1987 году на XIII съезде Коммунистической партии Китая ее возглавил Чжао Цзыян – горячий поборник реформ, сторонник либерализации политической системы. Влияние Чжао Цзыяна в китайском руководстве не было всеохватным – в конце концов на самом верху неформальной иерархии был еще умудренный опытом Дэн Сяопин, занимавший более нейтральную позицию, да и среди сверстников Чжао Цзыяна во власти хватало убежденных противников слишком решительных преобразований. (И именно эти противоречия между ними стали главной причиной «тяньаньмэньского кризиса», по итогам которого победили консерваторы, а Чжао Цзыян был отправлен под арест). Однако же именно тогда, в 1987–1989 годы, страну захлестнула волна свободомыслия, и если был в истории Китая период, похожий на горбачевскую «гласность», то это как раз эти годы.

Мы не можем не рассматривать «Шаг» в отрыве от данного контекста. Те реалии, которые описал Мо Янь в своем произведении, не появились именно в эти два с небольшим года – так или иначе они существовали все пореформенное время, которое и другие авторы (тот же Юй Хуа в своих знаменитых «Братьях») характеризовали как эпоху лицемерия, гротеска и абсурда. Однако, именно в 1988 году общественная обстановка была столь накалена и при этом столь располагала к публичным высказываниям, что Мо Янь смог (решился/захотел/дерзнул) опубликовать такой решительный манифест.

Случись кому из высшего китайского руководства прочитать тогда эту книгу, он мог бы повторить знаменитую фразу Николая I на премьере гоголевского «Ревизора»: «Всем досталось, а мне более всех!» Ведь вице-мэр Ван, один из ключевых персонажей романа, тучный, недалёкий и при этом привыкший всего добиваться, не прилагая особых усилий, – что это как не аллюзия на все партийно-правительственное чиновничество?

Другая ассоциация, которая может возникнуть у среднестатистического читателя, тоже касается чиновников. Это «Замок» Франца Кафки. Реальность «Шага» тотально абсурдна, но ни в чем этот абсурд не проявляется так ярко, как во взаимодействии с бюрократическими процедурами. И в выборе этого острия для сатиры проявляется ещё одна яркая черта китайских 1980-х – стремление вывести наконец личность из-под определяющего «всё и вся» диктата государственного молоха, которое на практике обычно олицетворяет конкретный мелкий чиновник. Как мы увидим в романе, – получается не очень.

Из других примет времени – гротескная бедность главных героев, относящихся к интеллигенции. Читателю, возможно, покажется парадоксальным, но весной 1989-го студенты – суть, та же будущая интеллигенция – вышли на площадь не столько ради демократии и прав человека (хотя эти лозунги тоже были), сколько против некомпетентности, непотизма, коррупции во власти и за свою собственную «железную чашку риса», неотъемлемый атрибут маоистского времени, который был потерян с началом реформ, и первыми, кто почувствовал на себе эту потерю, – были учителя, преподаватели, сотрудники государственных больниц, контор, бюро. Единственным выходом из нищенского положения, которое было очевидно по сравнению с положением тех, кто обуздал «волну реформ», – было «выйти в море», как тогда говорили в Китае, то есть заняться предпринимательством, спекуляцией, поискать счастья в частном найме. Кто-то преуспел на этой ниве, кто-то так и не смог заставить себя «потерять лицо» (с точки зрения традиционных представлений о месте интеллигенции в структуре китайского общества); большинство же, даже встав на этот путь, не смогли пройти его до конца – потерпели крах или поняли, что это не их призвание. Как тут не вспомнить наши российские 90-е?..

Роман Мо Яня «Тринадцатый шаг», безусловно, носит вневременной характер, и как литературный шедевр представляет ценность сам по себе – вне страноведческого контекста. Однако для историка или просто человека, который хочет разобраться, что лежит в анамнезе китайского «экономического чуда», эта книга интересна еще и как уникальное свидетельство о настроениях в 1980-х годах. Отдельные детали, элементы быта, повседневности, подсвеченные в книге, – благо, что текст сопровожден точными и компетентными комментариями переводчика, – также представляют интерес. Все вкупе позволяет рекомендовать ее каждому, кто увлечен современным Китаем и старается расширить свои знания и впечатления об этой стране.

Иван Зуенко

Переделкино, октябрь 2025 года

О жанрах, играх с местоимениями и сдвоенных тире

Вводное слово от переводчика и литературного редактора

Для нас эта книга уже подошла к концу, а для вас, уважаемые читатели, только начинается. И именно поэтому считаем целесообразным – да простят нас те читатели, которым такие отступления кажутся излишними, – немного сориентировать вас по стилистике и форме произведения, чтобы погружение в мир «Тринадцатого шага» стало минимально болезненным – Именно минимально, поскольку боль здесь, как и во многих романах Мо Яня, предполагается по умолчанию.

Если попытаться приписать «Шагу» жанр, то, вероятно, это будет «полифонический моноспектакль», трагикомедия с мощными метаэлементами. Из уже доступных на русском произведений Мо Яня ближе всего к «Шагу» не менее авангардистская «Страна вина». Причем метанарративы в «Шаге» особенно сильны. Оцените степень погружения: он (Мо Янь) рассказывает историю о том, как он (сказитель) рассказывает нам (и аудитории внутри книги, и читателям вне нее) о том, что случилось, когда он (учитель физики средней школы) скоропостижно скончался за кафедрой во время урока… Автор не просто признает тот факт, что он пишет эту историю, а мы ей внимаем. Автор разыгрывает нестабильное позиционирование субъектов повествования как ключевой мотив всего сюжета. И мы еще опускаем переводчика и редактора, которые – более-менее по собственной воле – в определенной мере становятся здесь на место автора и его сказителя, накладываясь на них, но парадоксальным образом оставаясь в стороне. Причем весь этот спектакль в идеале должно озвучивать одним голосом со способностью к искусной мимикрии. Это тот роман, который одновременно выигрывает при чтении вслух и крайне сложен для читки – Мы заранее выражаем сочувствие и признательность уважаемому чтецу, который возьмется за озвучку романа, это предприятие не из легких!

Мы не видим необходимости объяснять, как следует понимать «Шаг». Каждый читатель в конечном счете самостоятельно проходит по тексту – Этому и любому другому – свой собственный, неповторимый путь, по которому, как ни странно, больше можно сказать о самом читателе, нежели о тексте. Мы сознаем, что, будучи переводчиком и редактором, оказались теми же читателями, вовлеченными в сюрреалистическую (или же все-таки реалистическую?) игру, которую достопочтенный Мо Янь разыгрывает на протяжении всего романа, и постарались как можно меньше в нее вмешиваться. Со своей стороны мы только выносим в сноски контекст, необходимый для понимания вводимых писателем тонких аллюзий. И отдельно благодарим коллегу Ивана Зуенко, известного китаеведа и публициста, за статью о реалиях «долгих 1980-х» в Китае. Мы надеемся, что эти ориентиры дадут дополнительно прочувствовать и осознать, как и чем жили китайцы в это время. Цель настоящего вводного слова – прокомментировать некоторые стилистические моменты.

И в ходе перевода, и в ходе редактуры стало очевидно одно: это роман о том, кто и как рассказывает истории. Мо Янь постоянно заставляет нас мучаться тем же вопросом, которым мучаются те самые мы-слушатели его-сказителя: кто и зачем нам повествует этот сюжет? Совет от переводчика и редактора, уже прошедших все «тринадцать шагов»: читайте неспешно, расслабленно и – самое главное – обращайте внимание на местоимения. Роман четко структурирован, но в разных разделах, абзацах, даже предложениях фокус легко и неожиданно сдвигается от него-сказителя через нас-слушателей к, например, ему-учителю, который может фигурировать даже в отдельной фразе одновременно как «он», «ты» и «я». В «Шаге» достигается некий пик склонности Мо Яня погружать читателя в мысли и чувства персонажей. Местоимения в каждом отдельном случае – важная подсказка, о каком конкретном герое дальше пойдет речь. Расплывчатость фигуры автора, сказителя и героев – ключевая характеристика «Шага». Грани между этими фигурами не было, нет и быть не может. Ведь в конечном счете любой роман, как крайне ортодоксальный, так и крайне экспериментальный (а именно таковым представляется нам «Шаг»), находит свой исток обычно в одной-единственной голове.

По той же причине предлагаем обратить внимание на специфический знак препинания, который вы, читатели этой книги, уже, скорее всего, заметили в данном вводном слове – и который, к сожалению, недоступен вниманию слушателей этой книги, но вероятно будет удобен как ориентир для чтеца: сдвоенное тире. В китайском языке тире всегда сдвоенное (в частности, чтобы оно не путалось с иероглифом, обозначающим «единицу»), но в целом китайские тексты обычно структурируются как сложносочиненные предложения с множеством запятых. «Шаг» поразителен засильем тире, причем это не просто пунктуационные знаки, это разделители уровней повествования, указание на поворот в сюжете – Редактор признает, что в самом начале было трудно привыкнуть к этому – Переводчик соглашается, благодарит редактора за взаимодействие и подчеркивает, что это часть авторского замысла. Сдвоенные тире направляют повествование, выделяя места, где, например, он-сказитель вмешивается в мысли их-героев. Мы постарались подойти к этим повествовательным тире с позиций здорового минимума и обыграли их во всех возможных случаях, фактически сохранив эти знаки как часть инструментария романа. Так, предложения за ними мы систематически начинаем с заглавной буквы, поскольку это новые идеи, «вторгающиеся» в основной текст.

В (не) добрый же путь, уважаемые читатели, и надеемся, что наши небольшие мысли вслух будут вам в помощь при поиске ответа на не менее важный вопрос: а почему роман называется именно «Тринадцатый шаг»? Переводчик здесь заметит, что с тем же успехом название могло быть и «Тринадцать шагов» (обратите внимание на количество частей), но даже изначальное китайское издание допускает трактовку именно как «Шаг». Потому что из всех тринадцати шагов тринадцатый – самый важный…

Кирилл Батыгин и Екатерина Казарова, сентябрь 2025 года

Часть первая

Не только от живых, но и от мертвых мы страдаем. Le mort saisit le vif! [Мертвый хватает живого!]
Карл Маркс, Предисловие к первому изданию «Капитала»

Раздел первый

Маркс ведь тоже не владыка Небесный! Ты сидишь, свесив худые, длинные ноги и усохшие руки с желтой перекладины в клетке, – В смутной мгле то появляются, то скрываются твои нагое тело и непокрытое лицо, тени железных прутьев сетью охватывают твою фигуру, придавая тебе сходство с коршуном, который вопреки голоду и усталости сохраняет бодрость духа. – Безо всяких колебаний говоришь ты нам: немало горечи мы вкусили из-за Маркса!

От слов его, неимоверно преступных и сумасбродных, нас бросает в ужас. Он приподнимает голову так, что полоса тени посреди яркого света ложится ему на кадык, отчего создается впечатление, будто он собирается блестящим лезвием отсечь себе башку – Истина, как и я, – вещь совершенно голая и ничем не прикрытая. Гласят поговорки: «Говоря правду, вредишь себе», «Правдивые слова просто сказать, но тяжело воспринять». Не критикуя Маркса, мы передохнем с голода! Нельзя считать сторонником Маркса того, кто его не осуждает! – Нам безразличны твои вздорные речи, разве ты не видишь, что всех нас уже одолевает непрерывная зевота? Жесткие листочки черного бамбука проникают пачками острых лезвий сквозь прямоугольные отверстия между прутьями. Мы просовываем тебе белые мелки. Ягоды, которые мы тебе подкидываем, ты не ешь. Мелки мы кидаем из вредности, потому что ты даже свежие фрукты не ешь. В неисчислимых клетках этого громадного зоопарка нет ни одного животного, будь то млекопитающее или пресмыкающееся, которое бы отказалось от свежих фруктов, а вот ты их не ешь. Ловко вытягиваешь лапы, подхватывая закидываемые нами мелки, открываешь рот, являя непроглядно черные зубы, надкусываешь мелок и начинаешь рассказывать историю. Ты – заключенный в клетку сказитель. Медленно жуешь ты, а потом, обжигая нас похожими на тлеющие кончики сигарет глазами, принимаешься беспрерывно болтать…

Понедельник, вторая половина дня, Фан Фугуй¹, учитель физики третьего класса высшей ступени² общегородской средней школы №8, стоит у кафедры и рассказывает о законах, по которым вертятся атомы, и занимательные сюжеты из истории изобретения человечеством первой ядерной бомбы. Ученики замерли и слушают. На кафедре стоит коробка с разноцветными мелками, и ты обращаешь наше внимание, что пока учитель без остановки тарабанит, сжатый у него в руке мелок чиркает, выводя на доске замысловатые зигзаги, будто сплетая из железной проволоки клетку. На переносице у учителя пристроились очки в крупной оправе, дужка обвита белым лейкопластырем. Это хороший человек, и никто из верхов и низов школы ничего дурного про него сказать не может. Жена у него тоже прекрасная, работает поденщицей на открытом при школе заводе по производству консервов из крольчатины³, «снимает халатики и сдирает шапки» кроликам. У учителя также есть сын и дочь, сына нарекли Фан Луном, а дочь – Фан Ху⁴. Это дети с тончайшими чертами лица, образованные и воспитанные, общепризнанные молодцы – Но о них мы пока рассказывать не будем! Ты говоришь, что Фан Фугуй рисует аудитории такое грибовидное облако, что глаза лезут на лоб, а мозги вскипают у всех пятидесяти с лишним учеников. Учитель этот – мой близкий соратник. Мы сразу замечаем, что у тебя лицо неестественно перемазано губной помадой.

– Когда бомба взрывается, сталь превращается в пар, а каждая песчинка в пустыне – в стекляшку! – Это он заявляет – Это ты нам говоришь – Головы учеников мелькают в грибовидном облаке, которое он описывает: голова, еще одна и еще одна… Три лица, пять, семь… На каждой голове дыбом встают жесткие волосики, походящие на бушующие языки огня… В клетке справа от меня, кажись, живут горделивые альпаки… Он чувствует себя довольно скверно, то и дело в голове собирается все больший туман, какими-то совсем диковинными на вид становятся эти детки, чего это они задумали? Звук пережевываемых тобой мелков смешивается со звуком витиеватых движений мелка по черной доске из твоего рассказа, и нас передергивает, аж до зубовного скрежета. Ты говоришь: ну что, хотите поглядеть, что думают ученики? Ты, что, хочешь, чтобы увидели все глазами Фан Фугуя?

Десять с чем-то учащихся думают о том, как бы поступить в вузы, отучиться на магистров, потом стать докторами наук, пойти работать на завод по производству атомных бомб и строить те самые бомбы. Десять с чем-то учащихся думают, что в университеты им не поступить и потому придется им заняться скупкой не то котят, не то голубей. Десять с чем-то учащихся размышляют о любовных романах, ведь все равно им в вузы попасть не светит, так что пускай все идет на самотек, как вода из треснувшего горшка. У десяти с чем-то учащихся мозги онемели, вроде бы сидят они с открытыми глазами, а на самом деле спят. Недосып в третьем классе высшей ступени – обычное явление, замечаешь ты. И тут у кафедры случается нечто необычное.

Заступить за кафедру – что выйти на сцену, и худое лицо лоснящегося ликованием и самодовольством педагога-физика-отличника Фан Фугуя покрывается слоем серой пыли и вдруг обливается потом, глаза выпучиваются, язык зеленеет, из горла раздается невообразимое стрекотание, руки задираются вверх, будто у хлопающего крыльями и зашедшегося криком петуха. Ученики раскрывают рты, готовые закричать, что так нельзя! Учитель Фан мотает головой, вспрыгивает обеими ногами на кафедру и, пристроившись, замирает на ней, словно прогнившее деревце. Простоял он с полминуты таким трухлявым дубом – и тут в аудиторию через окно со всей дури прорвалась стайка воробьев. Потеряв большую часть перышек на макушках в давке, плешивые старички-воробушки принимаются носиться по комнате с гулким писком.

Ученики застыли. И надолго… Ты говоришь это мрачно, на лице у тебя проступает крайняя тоска. Мы бежим к вольеру с жирафами, набираем пригоршню разбросанных по полу разноцветных блестящих мелков и великодушно передаем их, чтобы накормить тебя. В мире так много вкусностей, которые можно есть, что же ты мелки-то жрешь? Мы недоумеваем. Ты жадно грызешь мелки, из щелей меж зубами пробивается полусухая, еще не успевшая увлажниться пыль, пристающая к подбородку. Кончиком языка ты слизываешь пыльцу с нижней челюсти и заявляешь: сотканное языком образов Фан Фугуя грибное облако, тихо покачиваясь, рассеивается. Все будто погрузились в сон. Несколько учеников поближе к кафедре поднимаются со своих мест, вытягивают шеи и, прикрывая обеими руками лица из опасения, что плешивые воробушки им глаза выклюют, наблюдают за учителем Фаном сквозь пальцы. Тело преподавателя сотрясают конвульсии, и оно валится на кафедру.

– Учитель Фан, вы заснули?

Еще больше учеников встают, тянут шеи, вглядываясь вперед. Стоя у клетки, вытягиваем шеи и мы, смотрим на тебя.

Одна особенно смелая ученица выбирается из-за парты, подходит к кафедре, склоняет голову, выгибает спину, внимательно присматривается, заходится пронзительным криком «а-а-а-а-а» и объявляет: «Ребята, учитель Фан умер!» Воробьи с грохотом вылетают из класса, помещение заполняет клубящаяся пыль, которую птицы смахнули с перекладин, пыль эта забивается в ноздри ученикам, и шквалом выстрелов звучит общее чиханье.

Кто ты: человек или зверь? Если человек, то что ты делаешь в клетке? Если зверь, то как же это ты по-человечьи говоришь? Если человек, то зачем ты ешь мелки?

Раздел второй

Учитель Фан умер, и над средней школой №8 сгустились скорбные тучи, даже тополи у дороги изрядно приуныли, наперебой заходясь шорохом листьев, который издалека кажется звонким плачем. Администрация школы уделила происшествию особое внимание, позвонили в городское управление образования, а поскольку происшествие случилось аккурат накануне Дня учителя⁵, руководство управления образования тоже восприняло инцидент с повышенной серьезностью. Связались с городским правительством, и мэр тоже придал случившемуся большое значение. Всхлипывая в телефонную трубку, он объявил, что скорбит.

При падении учитель Фан лицо себе разбил, да к тому же его воробушки изрядно изрешетили, потому отправили педагога в похоронное бюро и пригласили облагородить его лик косметолога-танатопрактика высшей категории Ли Юйчань⁶. От вида побитой физиономии учителя Фана Ли Юйчань стало тяжело на душе, поскольку ее супруг Чжан Чицю⁷ тоже работал учителем физики в средней школе № 8 и числился коллегой учителя Фана. И жили они в домиках по соседству, разделял их друг от дружки лишь единый простенок, а так они каждый день виделись. Кроме того, у учителей Фана и Чжан Чицю в облике было много схожего: отвечавший за прием корреспонденции и школьные звонки сторож дядюшка Ван проработал с ними несколько десятков лет и все равно регулярно объявлял Чжан Чицю: «Учитель Фан, письмецо тут для вас!»

Учитель Фан умер, и все его коллеги были удручены этим событием, у всех будто развилась болезнь в тяжелой форме.

Нас вообще не интересует, что там в школе творится, нам важнее узнать, кто тебя в клетку засунул. И еще – кто тебя вынуждает жрать мел? Неужели у тебя в пузе завелась аскарида?

Не перебивайте!

Или, может, это анкилостома?

Не перебивайте!

Так ты расскажешь, кто тебя в клетку посадил?

Не перебивайте!

Или ты по собственному желанию забрался в клетку? Слышали мы, что в Америке было что-то подобное. Говорят, одному философу как-то вдруг втемяшилась мысль, что если в зоопарке не содержится человек, то зоопарк получается неполным, вот он и написал письмо директору зоосада с предложением по собственной воле стать обитателем зверинца. Зоопарк подготовил для него клетку, у которой установили табличку со следующим текстом: «Человек, примат, млекопитающее. Ареал обитания: по всему миру. Особи подразделяются по цвету кожи на белых, желтых, черных, красных… Представленная особь относится к гибридам красных и белых».

Не перебивайте, ладно? От негодующего взгляда твоих вдруг вытаращившихся, прежде сощуренных глаз мы прямо подпрыгиваем со страху, затем ты снова щуришься и продолжаешь повествование. Ты говоришь, что директор школы попросил учителя Чжан Чицю заменить учителя Фана. Учитель Фан умер, но физика умереть никак не может, и уж тем более не может прерваться школьная учебная программа.

Раздел третий

Так много времени прошло, а мы все никак не можем забыть, как он, лежа в клетке, ел мелки и параллельно рассказывал нам обо всех обстоятельствах истории: разноцветная меловая пыль постоянно сыпалась у него меж зубов, оседала на подбородке и железных перекладинах, опадала на дно пестрящей ржавчиной клетки. Он беззаботно свешивал с перекладин все свои конечности, словно забирающийся по осадной лестнице на городскую стену и вдруг повалившийся от острой стрелы из баллисты воин. Он еще не захватил наше воображение в тиски своего рассказа, а просто рассказывал нам твою историю.

Вечером в среду Чжан Чицю, учитель физики третьего класса высшей ступени средней школы № 8, поддался табачному голоду. Он говорит, что ты рыщешь повсюду, но даже бычка не нашел. Страсть к курению жучком о сотне лапок возится у тебя в животе. Поиски завели тебя под устроенный на кухне полог. Под навесом теснится койка, на которой лежит твоя теща. Теща от кровоизлияния в мозг лишилась речи, полтела ей парализовало, и она регулярно истошно вопит. Не в ладу с остальными человек, которого хватил страшный недуг, фарфоровой взор женщины мечется без цели, подобно взгляду глубоководной рыбины. Ты улыбаешься ей, покидаешь полог, и штора из голубой ткани возвращается в исходное положение, повинуясь тем же природным законам, что и водопад. Я прежде был близким соратником Фан Фугуя. Я прежде был близким соратником Чжан Чицю. Я прежде был близким соратником всем учителям средней школы, утверждаешь с бесстыжим хвастовством ты, надменно выпячивая костлявый живот.

На столе лежит большая стопка работ с пробного экзамена, ты извлекаешь из нее лист, берешься за красную ручку для проставления оценок, значки на бумаге уклончивые, подобно клубам дыма, подобно сплетенной в клетку проволоке.

В столе на три ящика есть один, закрытый на замок,– там лежат деньги. Ты думаешь, что достаточно взять деньги, выйти за дверь, повернуть на восток, перепрыгнуть ту канаву с комарами и мухами, где круглый год скапливаются сточные воды. Ароматы из той сточной канавы, что круглый год плодит комаров и мух, так бьют в нос, что трудно различить, благоуханные или вонючие это запахи, у края канавы пышно разрослись зеленые травы, красиво распускаются красные цветы; прежде чем прыгнуть, надо дать себе разбежаться на несколько шагов, чтобы избежать инерции: лучше уж перемахнуть через канаву, чем отправиться на тот прогнивший деревянный мостик, ведь расходуемые запасы тепловой энергии и затрачиваемые усилия на прыжок через канаву и движение вперед на пятьдесят метров, быстрое движение на пятьдесят метров и медленное движение на пятьдесят метров эквивалентны друг другу? В теории, да. Разница – во времени, время – деньги, время – сама жизнь, так что надо двигаться быстро. Он нам говорит: я сказал Чжан Чицю, что, хочешь не хочешь, а ты уже стоишь у прилавка магазинчика. Расплывающаяся в улыбке хозяйка натирает тыльные стороны ладоней ракушечным маслом⁸ и приветствует тебя. Добрый день, учитель Чжан, давно Вас не было, Вы похудели, что ж Вы позволяете женушке Вашей так помыкать Вами, на лице одно несчастье написано, как же это Вы, педагоги Вы эдакие, жен своих боитесь? Потому что денег мало зарабатываете? А то и правда, женщины ведут себя покорно, только когда деньги есть. Он думает, а какого у нее цвета лицо? Пронзительно березово-белое, аж глаза слепит. Перед железной хижинкой есть ивовая роща. Много солнечного света. Голос у нее с хрипотцой, полной притягательной силы, от чего сами собой возникают неблаговидные ассоциации. Только по прошествии долгого времени заметил ты, что у нее на груди висит красный помпон, а кофта из кроличьей шерсти украшена геометрическим узором, в котором угадываются натянутые луки и несущиеся стрелы. Ш-ш-ш, кажись, у радиоприемника помехи случились. Учитель Чжан, когда ты мне телевизор починишь? Ее глаза сужаются в подобие молодых месяцев, блещут намазанные красным губы, напоминающие два лепестка розы. Согласишься помочь мне делом – и я в долгу не останусь! Учитель Чжан! Каждый мужчина может получить с меня свою выгоду, никто в накладе не остается. Ты немного пугаешься этой умелой на всякие уловки женщины, смертельно боишься этой ловушки, расставленной красавицей. Что покупаем? Сигареты! Какой марки? «Яшмовую птаху». Самые дешевые, по четыре мао и семь фэней за пачку⁹. Снова подорожали. Ты качаешь головой. Она достает и кидает тебе пачку «Большой двойной девятки». Тебе не надо, слишком уж дорого. Покупай в рассрочку. Она свирепо охватывает тебя взглядом. И говорит, какой же ты жалкий, прежде был гораздо бодрее. Тебя слегка бросает в дрожь, душок прошлого льнет к сердцу.

– Э, ба-у-ба-у… – Слегшей с параличом престарелой теще, видимо, нужно по малой нужде. Какой страшный у нее голос, и не похож он на волчий вой, и сильнее он волчьего воя, сердце екает от этого звука.

Он говорит, что тебя зовут Чжан Чицю.

Ты нам говоришь, что его зовут Чжан Чицю.

Все это, пристроившись на перекладине в клетке, рассказывает он нам.

Все это, пристроившись на перекладине в клетке, рассказываешь ты нам.

Раздел четвертый

Чтобы слушать рассказываемую тобою историю, мы подобно заботливым батюшкам превозмогаем опасения, что животные сочтут нас за врагов, и добываем мелки тебе на пропитание у железной клетки, где обитают альпаки в кудрявых кипах из белой шерсти. У клетки альпак стоит ограда, на ней висит черная доска, на которой вкривь-вкось крупно написано:

отруби пятьдесят кило

солома десять тюков

спаривание кулана № 3 с Безухой прошло успешно

В деревянном желобке на доске валяется множество мелков разной длины и разнообразных цветов. Ты питаешь такие глубокие чувства к мелкам, что у тебя от одного их вида в глазах появляется ярчайший блеск. Кадык ходит вверх-вниз, изо рта раздается отчетливое хрусь-хрусь обгрызаемых мелков. И пока ты их грызешь, из глаз у тебя текут мутные слезы, а мы вспоминаем крокодилов из павильона пресмыкающихся. Ты говоришь…

Пробивается через дупло в стекле тоненькая струйка желтого света. Теснятся шесть преподавателей. Площадь кабинета учителей физики – двенадцать квадратов. Каждый из квадратов вымазан золой и нечистотами от мух, трупики мух облепили выбеленную стену; следы крови и высохшие струпья мушиных внутренностей пятнают пособия учителя Фан Фугуя. По правде говоря, готовиться к урокам ему совершенно нет нужды, все познания он давно сберег в сердце. Чжан Чицю сидит напротив Фан Фугуя, лицом оба похожи, будто два брата-близнеца, которые совсем чуть-чуть отличаются друг от друга. Его жена и твоя жена хорошо знакомы. Сыновья твои Дацю и Сяоцю¹⁰ также хорошо знакомы с Фан Луном и Фан Ху, ведь две семьи отделяет только стеночка, ни курочек, ни собак у них не водится, явственно слышны голоса человеческие, временами то приближающиеся, то отдаляющиеся. Солнечный свет. Сплошная белая стена из мух, золы и плевков. Где ты, любовь? Новоиспеченный, распределенный в школу после пединститута учитель малой Го обоими глазами вперился в стенку, изо рта у него вырывается потоком напев: «Где ты, любовь?»

Большой чан, в который набирают воду, облачился в багровую глазурь, в нем достаточно места для шести ведер воды. Вода давит на стенки чана, но тот не лопается. Сила и давление, величина давления и тому подобное. Обязательно настанет день, и чан лопнет, возможно, под напором внешней силы, точки давления. Формул и тому подобного. Солнечный свет озаряет воду в чане, тень воды движется по потолку. Оптика и тому подобное. Формулы. Угол падения, угол отражения и так далее. Глаза физика во всем видят физику, глаза математика во всем видят математику. Глазные яблоки у преподавателя химии сделаны из пластика, в придачу к пластиковым ушам, пластиковому рту, пластиковым рукам, пластиковым ногам – идет и все у него хрустит и скрипит на ходу. Преподаватель языка гадит словами, отливает сочинениями и подтирает зад газеткой, а на сбережения от туалетной бумаги покупает сигареты и всякое другое, что нас не касается, хотя ему и грозит отравление свинцом через задний проход.

К чему в кабинете поставили огромный расписной чан? Чтобы было чем тушить огонь? Нет, ведь в кранах на втором этаже никогда не было воды, потому что в водокачке недостаточно мощный напор. Гидромеханика, формула. Пользуясь удобным случаем, ватерклозет оккупировал учитель математики Юй Хуаху, повесил он на двери огромный красный плакат со словами «двойное счастье», затащил туда девушку, пустил шутиху, и с того времени ватерклозет превратился в обитель любви, девушка стала невестой, а парень – женихом.

– Малой Го, ты завидуешь тому, что малой Юй женится?

– Я не вправе искать себе жену, моей зарплаты едва хватает, чтобы себя прокормить. Растут цены, товарищи, цены растут, товарищи, товарищи, цены растут, цены – как взбесившаяся степная лошадь или градусник, который запихнули в кипяток! Завтра я собираюсь уволиться, стану перекупщиком креветочной пасты!

– Утомляются, действительно, люди от нужды сохранять лицо!– оглашает, поглаживая усы, премногоуважаемый патриарх Мэн Сяньдэ¹¹. Он – учитель Фан Фугуя, а Фан Фугуй – учитель малого Го. Проводя рукой по козлиной бородке, Мэн замечает: – А по сути перекупать креветочную пасту – тоже хорошее дело… По сути… По сути…

– У Вас, наставник Мэн, всегда «по сути», все «по сути»! Я, к несчастью, попался на Вашу уловку. Вы мне говорили, подавайся в педучилище, подавайся в педучилище, профессия учителя рано или поздно станет завидным ремеслом! А как только поступил я в педвуз, так неудача со мной и породнилась. Лучше бы я провалился на вступительных. Поглядите вот на Ма Хунсина¹² – прекрасный человек, открыл заведение, продает курицу-гриль и давно уже гребет сотни тысяч, а я промучаюсь целый месяц и заработаю шестьдесят восемь юаней да два мао. Хунсин за один день больше получает…

С этим открываются все шлюзы, сдерживающие поток недовольства преподавателей, бурлят они о бюрократии уклонении об уплате налогов дачах взяток получении взяток приглашениях в гости подарках больших пирушках больших пьянках спекуляциях с верблюжьими копытами медвежьими лапами грибами-ежовиками ласточкиными гнездами разъездах на «коронах» кондиционерах устилании полов коврами поддельном алкоголе поддельных сигаретах мошенничестве демографическом взрыве…¹³ Не галдите тигры расхитили электричество леопарды забрали воду грабители с большой дороги без воды жуткая жажда без электричества сплошная темнота… Надо бы всех вас разом объявить правыми элементами…¹⁴ Оттого, что нечем подмываться, ученики-дежурные не проявляют активности, уборные походят на болото, из них свободно изливается обильный смрад, который вместе с теплым весенним ветерком носится по коридорам. Вонь в ходе физических и химических реакций распадается и расщепляется, в конце концов обращаясь в благоухание поджаренного на масле петушка. Запах потихоньку просачивается в аудиторию первого класса высшей ступени, проникает в аудиторию второго класса высшей ступени, попадает в аудиторию третьего класса высшей ступени, продвигается в новые дома педагогов, орошает души учащихся, питает мясо преподавателей, а еще же есть плод во чреве возлюбленной учителя Юя.

– У-у…

– Кто ревет?

– Я так не могу… Какое же это вонючее место, сплошь кал да моча…

– Это новобрачная учителя Юя.

– Вроде собираются разводиться?

– Вот она, нынешняя молодежь!

– А что с нынешней молодежью? Что же вы хотите, чтобы мы жрали дерьмо и не говорили, как оно дурно пахнет?

– По этому поводу обращайся к директору школы!

– Да я хоть главу провинции отыщу, только бы разобраться с вонью!

– Если бы мы были растениями, то нам бы даже хорошо было от этой вони. Воняет – будем, значит, быстро расти.

Ты сглатываешь мелки и продолжаешь невнятно бормотать.

– Мы – садовники, а учащиеся – цветы и саженцы, неужто садовникам можно бояться вони? Неужто цветам и саженцам не нравится вонь?

– Поговаривают, что у выпускников средней школы № 8 даже волосы пахнут сортиром!

– Похоже на правду!

На цыпочках заходит еще один учитель. Среди всего преподавательского состава только наставник Мэн позволяет себе роскошь в развалку шататься по коридорам в сапогах с калошами и высокими голенищами. Малой Го замечает, что Вы, конечно, наставник Мэн, с возрастом становитесь столь же лукавым, сколь осел плутоватым, а заяц уклончивым от когтей коршуна. Наставник Мэн безо всякого раздражения отвечает, что у молодежи, малой Го, все обиды на языке, меньше говорить и больше делать надо, как завещал Ленин, знаем мы отлично, как ты болтать любишь. Старик с пареньком каждый день без устали бранятся, принося тем неиссякаемые радости всей учительской. Пока что распространяться об этом не будем – Мы помним, что, когда ты говоришь «распространяться не будем», тело у тебя ужимается, худосочный позвоночник выгибается в мостик. Затем ты хватаешься за балку и усаживаешься, подобно крупному попугаю, не хватает тебе только яркого оперения.

Еще мелков?

Это спрашивает тебя один из нашего числа.

Еще!

Тренькает звонок, пора на урок. Заходятся свистки, онагры в павильоне онагров, зебры в павильоне зебр, архары в павильоне архаров… Все подпрыгивают, бросаются бежать, суют морды через железные решетки, ожидая, когда смотрители их покормят. А ты нам говоришь, мелки гоните!

Раздел пятый

Он говорит нам: ты думаешь, как бы дать всему телу пропитаться благоуханием сорных трав, пропахнуть лучезарной улыбочкой и теплотой, которыми тебя наградила такая красивая, что скушать хочется, хозяйка магазинчика, с пачкой «Двойной девятки» спешно возвращаешься в каморку, зажигаешь сигарету и затягиваешься, сразу же чувствуя, как тебя охватывает воодушевление, будто ты петрушка, которой только что подсыпали мочевины, склоняешься над письменным столом, правишь пробные экзаменационные работы… Однако сигарет у тебя на деле нет. Дрожа, он свешивает длинные ноги с балки, уголки рта, по чувственности напоминающие сталь, едва уловимо искривляются в усмешке, он смеется над нами, точь-в-точь как смеется над тобой. Через его рассказ мы узнаем, что у тебя нет сигарет, потому что у тебя нет денег, потому что у тебя нет власти. Деньги и власть целиком в руках твоей жены, она ведает всеми денежными потоками в вашей семье. Ее зовут Ли Юйчань, она – косметолог высшей категории в похоронном бюро, любой покойник, попадающийся ей под руку, становится прекраснее, чем был при жизни.

Невезунчик Чжан Чицю, говорит он нам. Ты сидишь у письменного стола, чуть ли не хватая себя за уши и не расчесывая щеки от волнения, поддался ты соблазну табака, купил на оставшиеся деньги сигареты и выкурил, а теперь ошарашенно глядишь на средний из трех ящиков стола. Ящик закрыт на замок, а ключ висит у Ли Юйчань на поясе брюк. От волос ее каждую секунду веет специфическим ароматом похоронного бюро.

Шур-шурша меловым порошком во рту, ты заявляешь нам:

Учитель физики встает, перед ним скопищем облаков проплывает белое широкое лицо хозяйки магазинчика. Учитель хлопает по крупному медному замку, от безысходности мотает головой, делает два шага вперед, сдергивает со стены рваную серую портьеру, за которой оказывается большая ниша, с круглым входом, а в углублении висит испускающая тускло-зеленый свет длинная лампа на восемь ватт. Две лысые головки припали к маленькому квадратному столику, уроки делают. Головки, схожие по форме, но разные по размеру, одновременно вздергиваются, личики у них сине-белые, прямо как у бесят.

– Папа!

– Папочка!

Эта ниша служит им обоим спальней. Все в этой дыре забито разноцветными кусочками поролона, а поролон добыт на фабрике по производству диванов – Ли Юйчань приводила в порядок матушку директора предприятия. Еще в норе имеются два матраца и два одеяльца. На сводчатых стенках пещеры накарябаны птицы, звери, насекомые, рыбы, шакалы, волки, тигры, леопарды, самолеты и пушки. Внутри чрезвычайно покойно, режет посеребренной нитью барабанные перепонки пронзительное шипение лампы. Ты объявляешь, что это два прекрасных сына, учатся они на «отлично», тревожиться за себя повода не дают – гордость учителя физики. Чем отец может гордиться сильнее, если не превосходными детьми? Ничем. Ты говоришь, что он шлепает две звонко откликающиеся бритые головки, ощущая, как его переполняет радость.

– Дацю, Сяоцю, а у вас денег нет?

Дацю и Сяоцю обмениваются взглядами и с категоричностью, которой можно гвозди рубить и железо резать, в один голос заявляют:

– Нет, у нас денег нет!

– Дайте папе взаймы, в следующем же месяце верну… Папа ваш написал научно-популярную статью, как опубликую – получу гонорар, верну вам деньги с большим процентом!

– Ты в прошлом месяце одолжил у меня три мао и так и не вернул!

– А мне задолжал четыре мао!

– Папка ваш очень любит табак, а карманные деньги от вашей мамы уже закончились… Одолжите, бедный папа купит себе пачку сигарет…

Сяоцю чуток смягчается; Дацю же решительно заявляет:

– Даже не думай! Наше доверие к тебе обернулось пшиком!

– Как же вы так, дети, с отцом?

– Отцы отцами, дети детьми, а деньги возвращать надо. Папочка, вы идите к себе на пост, не мешайте нам учиться. Или ты хочешь, чтобы мы не поступили в престижный вуз и пошли в прогоревший пединститут, где готовят нищих учителей?

С глупым смехом он покидает углубление, быстренько прикрывает его занавесом, и Дацю с Сяоцю вдруг как не бывало.

Тут же в комнату заходит Ли Юйчань.

Он нам говорит: я пояснял уже, что прихожусь Фан Фугую и Чжан Чицю близким соратником, в «одном окопе» надышались мы туалетной вонью. Когда любопытствующий спрашивает, бывало ли такое, что в бытность учителем физики средней школы № 8 у него от смеси стыда и гнева краснел подобно раскаленному угольку кончик носа, он резко отвечает: Ублюдки – вот вы кто, учителя физики в средней школе № 8, ублюдки! – Мы расходуем массу мелков, прежде чем удается его умилостивить, чтобы он продолжал рассказывать о Ли Юйчань.

Раздел шестой

Ли Юйчань – прекрасная женщина, которая рачительно подходит к ведению домашнего хозяйства и придерживается строгой экономии. Только войдя в комнату, она хмурит брови, учуяла что-то, подобно собаке-ищейке, и затем звучно чихает. В тот же момент на проспекте загораются разноцветные фонарики, а в комнате – желтый свет.

– Еду приготовил?

– Нет, – говорит он, кланяясь и головой, и поясницей, – у меня каждая минута на вес золота, мне нужно закончить проверку пробного экзамена. Скоро аттестация, нельзя делать кое-как.

– Врешь, падаль! – Ли Юйчань хватает учителя физики за ухо и со всей силы тащит его на себя, у учителя физики от боли распахивается рот, ты нам говоришь, что, на твой взгляд, плотью он страдает, а душой радуется, потому что научен прошлым опытом: каждый раз, когда уху приходится больно, от жены перепадает и что-нибудь хорошее. И потому нежной и покорной Ли Юйчань он боится пуще змей, скорпионов, волков и букашек и совсем не боится скалящейся и щерящейся Ли Юйчань.

Он щебечет и лопочет, а другая ее рука уже ухватывает его за второе ухо, и обе руки со всей мочи дерут уши, отчего рот у него рвется в разные стороны.

В местах, где уши срастаются с головой, уже образовались трещинки, и отпускает она их, только когда показывается жидкость апельсинового цвета.

Учитель физики плачет.

Она же пинает его в ногу и чертыхается:

– Сопли распустил! Утри слезы, не позорься! Как не стыдно! Мужик же!

Он говорит:

– Уши теперь обвисли, как я завтра на уроки пойду?

– Да лучше бы ты никогда не ходил на них!– говорит Ли Юйчань, скрежеща зубами, с треском сдирает белый халат с отштампованной надписью «Прекрасный мир», снимает рубашку, стаскивает брюки, оставаясь в одних трусиках и алом бюстгальтере, напоминающем два разгорающихся уголька, от которых учителю физики приходится щурить глаза.

– Чего уставился? Извращенец! – шипит Ли Юйчань.

Учитель физики бормочет себе под нос:

– Милая, а с ушами моими драными ты чего-нибудь сделаешь?

– Я не сделаю – кто сделает? Отвечай: я не сделаю – кто сделает? – говорит Ли Юйчань, нащупывая и вытаскивая из белого халата необходимый ей по работе рулон полупрозрачной клейкой ленты цвета человеческой кожи. Опытными движениями она подклеивает учителю физики подранные уши, припаивая их так крепко и плотно, что они настороженно взмывают вверх, как у молоденького кобелька, и выглядят даже свежее и красивее, чем прежде.

Косметолог высшей категории похоронного бюро с удовлетворением осматривает дело своих рук.

Он говорит, что тело ее покрыто золотистыми волосками, а на уже начавшем копить жирок животе появились две линии складок. Живот ее напоминает громадный лоб.

Надув губы, он слегка заискивающе говорит:

– Приклеить-то приклеила, а все равно немного больно…

– Хорошо я сделала! – Она безо всякого сочувствия подходит ближе, бесцеремонно ударяя ему в нос запахами похоронного бюро. – На славу сделала! – Она хватает его за нос, резко выкручивает, пока ноздри не разворачиваются к небу, ноющая боль не потрясает барабанные перепонки, белые угри не протискиваются неожиданно наружу, а голубые слезы не проливаются шумным дождем.

– Ай-ай-ай-ай-ай-ай…

– Еще болит? – холодно спрашивает она.

– Болит…

– Где?

– В носу…

– А уши?

– Не болят…

– Вот что значит перенести болевую точку! – В голосе ее чувствуется большой опыт, лицом она – хирург, прорывавшийся тысячи раз под человеческую кожу. – У человека в теле всегда что-то хоть чуточку болит, нет боли – значит мертв. Если у тебя болят уши, крути нос, нос болит – глаза ковыряй, глаза болят – палец ноги кромсай…

Дрожа, он разглядывает в мягком освещении целиком покрытое пушком тело жены, и его охватывает чувство ужаса от сильного ощущения жамевю. Он держится за скрученный до горечи нос, ничего не видит перед собой сквозь слезы, еле дышит. Дождавшись, когда она отвернется, ты говоришь, что он видит у нее на трусиках два черных лейкопластыря, походящих на два глаза суровой красавицы, два глаза, до слез раздраженных ветром, и только тогда он выдыхает. И вдруг она внезапно выворачивает голову обратно, пугая его до полусмерти.

Жена шумно плещется над раковиной. Он пользуется возможностью и думает про себя: в свое время я был в расцвете сил, над головой у меня реяли густые и растрепанные как у псины черные волосы, носил я толстовку с надписью «Педагогический университет» и спортивные брюки марки «99», стригся под ежика, в любовную пору обривал лицо, пока оно не становилось сочно-зеленым, как всходы пшеницы, и напевал популярнейший хит тех лет: «Зеленые-презеленые всходы пшеницы, желтеет цветная капуста…» Забывая дальнейшие слова песни, я их заменял на «пам-ба-ра-рам-пам-ба-ра-рам» и каждый день бегал на заре по проспекту¹⁵. Весной расцветали стократно цветы, едко пахло в парках сиренью, от навязчивого аромата которой все непрерывно чихали. С тополей у дорог свешивались бесчисленные гроздочки напоминающих бахрому кофейного цвета пушинок, лишь ищущие предлог в подвижной атмосфере, чтобы опасть на землю. Через несколько дней тополиный пух разлетался, и дорожного покрытия под ним было практически не видно. Нанесенные из пригородов клочья ивового пуха бурлили и слипались в комья, перемешиваясь с тополиным. Бежал я, ступая по нежному тополиному и ивовому пуху, и в сердце моем носились столь же нежные мысли, а к ветру примешивался горький тополиный привкус.

Ты говоришь, что в мечты о былом врывается косметолог, руку которой обвивает нить блестящих бусин, покачивающихся поверх податливых волосков. Тело женщины давно не видело воды, говоришь ты нам – Мы видим чудаковатую морду сказителя – Она гневно кричит: – Подлец! Черепицей блестят твои вороватые глазки, смотрят на мой ящик! Вздумал взломать замок, денег у меня своровать? Растратил уже карманные? Сосунок ты заячий! Сказала же тебе, чтобы ты бросал курить. Я тебя заставлю! Зарабатываешь жалкие медяки, а тебе еще курево подавай? Специально, что ли, для вас, глотателей пыли от мелков, делают сигареты? Погляди только, как ты безобразно выглядишь: весь в красных и синих чернилах, лицо перекошенное. Ослепла я, наверное, когда встретила тебя, повелась на циферки у тебя…

На сердце у тебя одна нежность. «99»! Ты вспоминаешь: когда в первый раз учуял растворенный в прогретом солнцем весеннем воздухе запах тополя, кишки у тебя вдруг оглушительно зашевелились, жажда любви ударила в черепушку, губы зачесались и захотелось отыскать девушку, чтобы поцеловаться. Горький тополиный привкус вне всяких сомнений стал катализатором половозрелой любви… Твои лучшие воспоминания оказываются прерваны, как он нам поясняет, криком жены.

– Зараза мне в кровь попала, когда вышла за тебя! – звонко ревет во всю глотку косметолог.

Рот закрой! Это ты нам говоришь: он завывает в ответ, будто желая отстоять некое достоинство, ты говоришь, что догадываешься, как ревут тоскливо у него и душа, и нутро, рев прорывается в полость рта, превращаясь в звучную, нескончаемую икоту, которая только и слышна. Учитель физики попрекает жену: Дурная баба… Ик… Я тебе не позволю оскорблять народного учителя… Ик… Лобызаешься с мертвяками, пудришь и румянишь мертвых бесов… Ик… Дьяволица ты… Ик…

Ли Юйчань сильно ударяет учителя физики по хребту и удрученно заявляет:

– Прекрати икать и слушай меня! Не позволяю я тебе больше икать! Если кто-то услышит, что ты икаешь, подумает еще, будто у тебя язва желудка, и кто тогда тебя в завучи порекомендует?

Она достает из-за двери пластиковый пакет, встряхивает его, раздувая кисловатую вонь, и достает оттуда ком спутанных свиных кишок.

Тушеными в соевом соусе и сахаре до красной корочки свиными кишками, тушеными без специй свиными кишками она проявляла любовь ко мне – Пристроившись на корточках поверх перекладины, ты нам говоришь, что он когда-то тебе это говорил – Она заявляла, что вам, Дацю и Сяоцю, надо есть супчик, а потроха пусть папа кушает, особенно тот конец, который когда-то служил свинье задним проходом – его обязательно должен папа съесть. У папы от нехватки энергии ци прямая кишка вываливается, а вот свиные кишки подтягивают кишку и укрепляют ци, этот народный рецепт отыскала ваша третья тетка. К чему бежать к врачу по любой надобности, если даже тяжелые недуги лечатся народными средствами, съел – и здоров. Считай, что тебе очень повезло с такой добродетельной женой, как я, согреваю я тебя вниманием, болею за тебя и люблю тебя, если бы я о тебе не заботилась, ты давно уже попал бы к нам в «Прекрасный мир» и стал бы черной тучкой в небе…

– Хватит икать, у меня для тебя штрафное наказание, мозгами шевели и иди кишки мой!

– По какому праву ты меня кишки мыть отправляешь? – бормочет учитель физики. – Неужели выдающемуся народному учителю такое применение уготовано?

– Чушь собачья! – Ли Юйчань выбрасывает вперед ногу и почти что заезжает учителю физики по спине. – Боишься мыть?

– Наоборот, отмою наперекор тебе! – злобно шипит он, хватая вязанку потрохов и устремляясь вон, будто тянущий за собой шланг пожарный.

Намывая кишки, он забывает об икоте. Скользкие и гладкие кишки живо плавают в глиняном тазике, напоминая угрей в пруду. Ты нам поясняешь, что он вдруг припоминает сюжет про то, как Чжу Бацзе обернулся сомом и начал хаотично шнырять меж бедер женщин-оборотней¹⁶, и прыскает, чем навлекает гнев Ли Юйчань.

Соды возьми! Бестолочь! Кабинетный червь! Тупица! – Это ты повторяешь слова Ли Юйчань.

Все, что говорит Ли Юйчань, – истина, но ничему из того, что она говорит, верить нельзя, утверждаешь ты. Он говорит нам, что ты думаешь про древнее изречение: «Нитка судьбы сведет супругов, даже если их разделяют тысячи верст» – это, конечно же, безукоризненно верно, поправдивее законов физики. В былое время радостно дрожали белые тополя, только обронившие похожие на волосатых гусениц цветы, напомнили деревья охваченных любовью женщин; источаемый топольками запах был ароматом любви, и пронзил он твое сердце острой стрелой.

– Выворачивай! Или тебе нравится есть свиной кал? Соды добавь!

После соды кишки становятся еще более изворотливыми. Марш! Золотистые лучи солнца высвечивают счастливые улыбки на лицах собравшегося люда. В дворике дома на краю дороги цветут пышные подсолнечники. Все сущее растет благодаря солнцу, время утекает водным потоком, путь в большом море прокладывает кормчий¹⁷. Эту песню всякий спеть сможет, говоришь ты, душой ее споет немой. Утро в маленьком городе – красивое утро. Уютно-медовое и чуточку терпкое это воспоминание. Дождь и роса увлажняют могучие хлебные всходы. Громко заходится репродуктор. Алеет Восток, восходит солнце; заря напоминает розу, пропитанную росой. Бежит-бежит-бежит, уходит-уходит-уходит, в один миг проходит, уходит в один миг, походят на свежепокрытые лаком жерди в чугунной ограде народного парка вертящиеся спицы, пока я на ходу. Ревет одинокий тигр за будто вертящейся, но на самом деле не вертящейся железной оградой. Гремит, крях-кряхтя и пищ-пища, доставляющий молоко трицикл. Свежий, бодрящий запах молока и пахнущий баранчиком только пробудившийся теленок. В один миг промелькнуло ее порозовевшее лицо, но глубокое, отчетливое впечатление о нем врезается тебе в грудь чувством, в котором уже не страшишься ни жизни, ни смерти: поверх чуть-чуть вздернутой верхней губки видишь ты сочно-зеленые усики. Сильно пугают тебя эти усики, чувствуешь ты, как обе твои почки с бам-чпок бацают друг о друга медными тарелками, чудесные переливы трясутся у тебя под ребрами. И ты признаешь, что девушка с раскрасневшимся личиком и сочно-зелеными усиками над верхней губой – наикрасивейшая женщина в Поднебесной, особенно оттого, как ее шею в придачу ко всему обвивает шелковый платок яблочно-зеленого цвета… Скользь-скользь… Вжик-вжик…

– Воду смени!

Вжик-вжик… Вжик-вжик… Ослепило тебя сияние алого солнца… И сейчас только понимаешь ты, нет, еще не женившись, осознал ты, что не может женщина с зеленоватыми усиками над губой быть рохлей… Ты несешься за ее мчащимся во весь опор велосипедом, как щенок бежит вслед за запахом… Шуф-шуф… Переулок Золотых рыбок, дом тринадцать…

– Ва… Ва… – отзывается престарелая теща, будто она все знает.

– Дацю, Сяоцю, сходите поглядите, что там с бабушкой.

Бах-бах-бах, на дверях дома тринадцать по переулку Золотых рыбок висят два золотисто-желтых молоточка, выпячиваются они барабанчиками, напоминающими груди девушки… Мать отсылает тебя прочь, ты хочешь знать, с какой стати тебе идти прочь… Вдвоем идете вы, ярко-красный меч в ярко-красных руках кромсает пронзительно-красный сушеный перец, пах-пах-пах-пах-пах! Рассеивается острый привкус, подобно безумной любви. Тогда госпожа эта была еще молода… Ты хочешь смахнуть слезы, проступившие у тебя от укола любви, да только размазываешь по лицу вонючий свиной жир… Бах-бах-бах, скрип-скрип, двери дома тринадцать по переулку Золотых рыбок открываются внутрь. Тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек – ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Кто бы мог подумать, что пройдет двадцать лет, и она сляжет с параличом… Матушка, я вам попить принесу… Юйчань, налей этому товарищу чашку холодного чая… Ты – учитель школы № 8? Двадцать шесть лет? Не женат? Пах-пах-пах, кромсайся, острый перец…

– Мам, бабушка сходила по большому!– громко объявляет Дацю. Скажу я вам: в последующее время от того, что маловато стало этих пах-пах-пах от кромсаний перчика, сильно наивными стали воспоминания учителя физики средней школы №8 о почившей любви. Свиные кишки скользкие и вертлявые, хулиганские у них немного замашки. Ты принял холодный чай, нет, это был горячий чай. Она, невзирая на еще поднимающийся пар, обеими руками поднесла тебе чашку, и ты, принимая ее, никак не мог унять дрожь в руках, и от беспокойства, что ты прямо там обделаешься, ты задрал одну ногу. Горячий чай пролился тебе на руку. Тогда я только и глядел, что на ее зелененькие усики. Она зашлась «ай-ай-ай», и студеное чувство счастья пронеслось по всему твоему телу, и ты ощутил, что готов прямо там выпустить себе в штаны все диво-дивное… Учитель малой Чжан, вы как-то изменились в лице, сходили бы Вы прилегли в комнате… Подушка ее огромна и пышна, от нее исходит в высшей степени необычный запах… А потом будет воскресенье, и матушка тебе налепит пельменей с начинкой из трех ингредиентов, растолчет чеснок в пюре, добавит чуток соевого соуса и уксуса, а еще кунжутного масла… В какой рабочей ячейке ты трудишься?¹⁸ «Прекрасный мир»! Она отвечает с улыбкой, а усики над губой лоснятся как свежие листочки душистого олеандра… Надув губки, она заявляет, а моя мама пошла в гости к старшей тетке… Ну как я не осознал, что это западня? На ткани в клетку воткнут над соском алый комсомольский значок… Дай мне распробовать твои зелененькие усики… Нет, нет же говорю… Это она жеманится, не говорит ни да, ни нет… Что это такое: «Прекрасный мир»?.. Эге! Твое сердце опаляет жаром… Те же самые ручки, которые гладили прежде меня, гладят еще и мертвяков… Мы работаем в перчатках… Ты решил бросить меня, девушку на выданье? Я на тебя в твою школу пожалуюсь… Ты свесил голову, словно марионеточное войско, пойманное живьем… Благоухают типографской краской газеты, поздравляют со свадьбой выпускника университета и девушку-сотрудницу похоронного бюро, новые люди, новые дела, новое общество… Только и мечтаю я, как бы ободрать тебе подчистую зеленые усища! Скрепя сердце попрошайка досадует на то, что обеднел! Вырвешь мне хоть волосок, на флагшток тебя посажу! Памятник ему поставлю!

За поеданием тушеных до красной корочки и тушеных без специй свиных кишок сыновья учителя физики заявляют решительный протест супруге учителя физики:

– Мам, какая же ты несправедливая! Почему ты его кормишь потрохами, а нас – супом?

– Так у вашего папы выпадает кишка!

– У меня тоже выпадает кишка!

– А у меня тем более!

– Дурачки. Разве так бывает, что слабая кишка передается по наследству?

Раздел седьмой

Глубокая ночь, половина одиннадцатого, шумный городок начинает затихать, отчетливо доносятся механические звуки с отдаленных стройплощадок, ты нам поясняешь, что Дацю и Сяоцю храпят у себя в норе, а учитель физики под настольной лампой наспех проверяет экзаменационные работы. Работать же все равно надо, и усердно, даже если достойной работу педагога не признают. Ты говоришь, что он чувствует приступ зуда в шее, поворачивает голову и видит, что косметолог уже сорвала с себя бюстгальтер. Ты спокойным тоном заявляешь нам, что косметолог твердыми сосками трет шею склонившемуся над работой учителю физики! Столь небывалая ласка бросает все его тело в студеный мороз, а глаза – в жгучее пламя; плохо прожеванные свиные кишки клокочут в животе. Ты особо подчеркиваешь: у косметолога два пунцовых соска, таких выдающихся сосков ни у кого в округе не сыщешь. Когда речь заходит о сосках, мы замечаем, что глаза твои в затемненной железной клетке, словно два скитающихся светлячка, вспыхивают зелеными огоньками от свежего запаха гипса, заляпавшего твои кромешно-темные щеки, бросает в слезы. В руках рабочих гипс обращается в мелки, а в животе у тебя мелки вновь обращаются в гипс. Ты говоришь:

От вида тех зеленых усиков, которые с течением возраста разрастаются все более густо, повышается его бдительность, и хотя заполняющий рот привкус свиных кишок напоминает ему, что не стоит забывать о ее достоинствах, он заявляет:

– Грубая ты, прекрати меня домогаться!

Лицо косметолога заливается краской, и она возмущенно откликается:

– А на кой я тогда за тебя вышла? У меня есть потребности!

Ты бесстрастно пересказываешь:

Гулкий удар по макушке учителя физики – Думаю, что он еще пожалеет о промахе – Он вытягивает руку и прикрывает ей рот, однако она тут же впивается ему в запястье.

Затем они отправляются в кровать. Он, с трудом сдерживая омерзение, целует ее в губы, специфические запахи похоронного бюро просачиваются в самые глубинные пласты его сознания. Он осознает собственную мнительность: косметолог как-то прямо у него на глазах намылила высокосортным мылом все частички тела, не пропустив ни один волосок, и все равно он чуял тот резкий аромат, который никакими словами не опишешь. И каждый раз от этого он становился никчемным мужчиной.

Слезы в глазах косметолога вызывают у него угрызения совести, сумеречный свет лампы озаряет тело, которое, вопреки наступлению средних лет, все еще блестит глянцем за счет мягких золотистых волосков на коже. Он с трудом выговаривает:

– Матушка моих Цюев, дело не в том, что мне не хочется, просто запах перебивает все чувства…

Косметолог взвивается карпом и бормочет невнятно:

– Нет у меня никакого запаха… Нету… Милый… Знаю… Ты от работы сам не свой… Питаемся мы так себе… Говоришь, что попахивает, а в прежние годы что ли не было запаха? Или ты боишься, что это навредит революционной работе?

Ты даешь нам возможность разглядеть все подробности:

Ее увесистые груди пневматическими молотами колотят его по ребрам, дрожь от них ощущается даже в сердечной мышце. Затем он снова чувствует, как ее соски окурками прожигают ему кожу, и выгибается, пытаясь сесть. Снова его придавливает сверху грудью Ли Юйчань. Скрипит под телами сложенная из бамбуковых жердей постель. Ты говоришь, что он, превозмогая наступление Ли Юйчань, вдруг замечает выглядывающие из проема в стене две головки. Ощутив прилив сил, он бросает навзничь уже было получившую желаемое Ли Юйчань. Та в гневе поднимается с пола, хватает кстати подвернувшийся веник, поднимает его высоко над головой и целится им прямо в черепушку учителя физики. Однако ее руки замирают в воздухе: она тоже заприметила две высовывающиеся из бреши в стене головки. Те обмениваются усмешками и в один голос объявляют:

– Какая смешная парочка.

Она кидается веником в них, и обе головки молниеносно пропадают.

Она тяжело дышит с распахнутым ртом, видно, что злится и размышляет, и наконец тигрицей набрасывается на учителя физики.

– Мать моих детей, пожалей меня! – От того, как податливая плоть женщины шлепается о его тело, он сердится, но привычно подавляет вспышку гнева, ведь даже когда понимаешь, что не рад, надо все равно по-доброму просить пощады.

Ли Юйчань садится и, надув губки, начинает одной рукой с глубоким сожалением поглаживать усохшее до кожи и костей тело Чжан Чицю.

– Учитель Фан такой же худой, как ты, – замечает она.

– А ты откуда знаешь? – настороженно спрашивает он.

– Он же сейчас валяется у меня на столе…

Ты говоришь, что он досадливо произносит:

– Хороший человек умер…

В отдаленной деревне не ко времени заливается криком петух.

– Очумелая птица тоже с ума сошла! – Она обращает взор на кровать, не зная, что сказать.

Чжан Чицю, свободно выдыхая, хлопает жену по животу.

– Спи, а я закончу проверку работ.

Ли Юйчань отворачивается. Ты говоришь, что он прыгает на стул.

Когда петух снова дает о себе знать, ночь уже совсем тихая, слышно, как за стенкой тихо всхлипывает вдова учителя Фана.

Ли Юйчань сидит на краю кровати, свесив обе ноги вниз так, что кончики пальцев соприкасаются с полом.

Чжан Чицю зевает и боязливо трепет ее по плечу:

– Спи, мать моих детей.

– Иди ты в жопу со своим «спи»! – выкрикивает она, и снова – ни звука, ни вдоха.

После того как женщина крепко засыпает, у нее изо рта начинает веять навязчивым травяным запахом, который бывает во рту у коров и овец. В сочетании с ароматом похоронного бюро это уже не совсем нестерпимо, но в то же время и нельзя сказать, что терпимо, зависшие между выносимостью и невыносимостью пары изо рта Ли Юйчань оседают на лице учителя физики с выступающими скулами.

– Сон мне приснился… Видела в нем учителя Фана… – Изо рта у нее вязкой нитью свисает слюна, а зеленые усики выглядят в высшей степени очаровательно. – Он поднялся со стола, совсем нагой, как ощипанный петух… И сказал мне: «Сестрица Чжан, не хочу я умирать, беспокоюсь за жену и детей… Сердце у меня все еще трепыхается…»

Говорит это все Ли Юйчань и начинает плакать, да к тому же так горько, что у Чжан Чицю даже зарождается некоторая ревность, вот он и говорит:

– Не у тебя муж умер, что ж ты рыдаешь?

– Вот если бы мой умер, то я не плакала бы, – выговаривает она, смотря на него в упор, – ни одной слезинки не проронила бы!

– Почему даже ни одной? – удивленно спрашивает он.

– А к чему хоть одну слезинку ронять? – с не меньшим удивлением возвращает она ему вопрос.

Вслед за этим наступает мертвецкая тишина, будто лишенный веса, переливающийся зеленью прозрачный жучок танцует в воздухе между ними, связывая мысли двух людей, усиливая враждебность во взоре обоих и заодно выстраивая связь между ним, ей и тобой, а равно между тобой и нами. Женщина сходит с ума от того, что мужчина не может удовлетворить ее плотское желание, – от изумительного откровения сердце учителя физики гудит, подобно бронзовому колоколу. Разумеется, говорит он, для вас это никакое не «изумительное откровение», вы же все молоды, обретаете в любви жизнь, а в совокуплении – смерть.

В этот миг слышится стук в дверь, говоришь ты вроде бы ровным голосом, но крепко ухватываются за перекладину все десять пальцев на твоих руках – прямо-таки когти филина. С того самого момента, когда Фан Фугуй умер за кафедрой, во мне зародилось неистребимое желание жрать мелки, в экстаз я прихожу от запаха мелков, все говорят, что у меня случился психоз, пускай говорят, что угодно, а я хочу мелки жрать. Я всего-то кушаю мелки. Рассказываешь ты со слезами на глазах о своих ощущениях, ты даже пробуждаешь наши собственные, давно позабытые чувства к мелкам: прежде, когда мы набирали в руку разноцветных мелков, у нас тоже начиналось обильное слюноотделение, а желудок принимался оглушительно бур-бурлить. А отсюда вот какой вопрос: эти мелки выданы на пропитание тебе или это угощение для нас?

Часть вторая

Раздел первый

Хотя небо близится к рассвету, все же еще не рассвет; предрассветный цвет – самый черный мрак, и это страшная истина. Вновь издалека стенает петух, звонко и ритмично отзывается дверь с точностью часового маятника.

Ее немного ужас охватывает. Когда на сердце нет посторонних мыслей, то не страшится она стука бесов в дверь, а когда на сердце есть посторонние мысли – страшится. Ты говоришь, что она с большим стыдом припоминает произошедшее накануне во время послеобеденного сна в косметическом кабинете похоронного бюро. Она также вспоминает, как много лет тому назад еще молодой учитель физики Чжан Чицю стучал в похожие на соски молоточки на воротах ее дома.

Я признаю прежде всего, что стук учителя физики в ворота был поступком сравнительно уместным, замечаешь ты, из-за того, как с течением времени меняется настроение у думающего, меняются и краски, и направление мыслей.

Мать Ли Юйчань… Не обращайте внимания, что она сейчас на лежанке, по сути превратившись в живую мертвечину, в свое время эта женщина была словно отлитой из пчелиного воска красавицей, слава о ее прелестях гремела на весь город. Сейчас на ягодицах прежней восковой красавицы имеются следы двух крупных пролежней, сочащихся кровью и испускающих отвратный запах, кожу и плоть ей перемалывают с настырностью, с которой Юй Гун горы двигал¹⁹, серовато-белые вши. Заметим: женщина, которая к средним годам становится более очаровательной в сравнении с молодостью, напоминает драгоценный чайный лист, который при первой пробе горчит и вяжет, и потому того, чей язык и рот первым опробует его, ждет неудача, однако при последующих пробах удается прочувствовать душистость и насыщенность напитка. Восковая красавица определенно была из женщин этого рода, явно именно таким драгоценным чаем. Опробовавшим ее первым, подобно чаю, стал сдержанный в поведении молодой человек, которого отвратили от нее едкость и вязкость. И вновь заметьте: бывают мужчины из той породы, которая, будучи нацелена на урожай, никогда не окропит обильным потом вспахиваемую девственную почву. Мужчиной такого рода был руководитель одного из отделов городского управления труда. Фамилия у него была Ван, тело и черты квадратные, родом он, по слухам, был из провинции Шаньдун, недалеко от тех мест, откуда происходил «Черный вихрь» Ли Куй из благородных разбойников с Ляншаньбо²⁰. Руки у Вана были крупные, Ли Юйчань всегда себе представляла, что у него не руки, а две секиры, как-то она воочию наблюдала за тем, как руководитель Ван этими секирами оприходовал походившие на свиное сало груди восковой красавицы, стоял летний полдень, и покуда цикады нервно стрекотали на фирмианах в зоопарке, руководитель Ван обеими руками лапал оба вымени; ты нам говорил, что розовые соски, дрожа, подобно остреньким хоботкам мелких тварей, возбужденно высовывались из щелей между средних и безымянных пальцев.

Именно в тот момент во мне родилось сильное желание припасть к этим соскам, подумала она, одурманенная любовью – Это он нам говорит – тут раздается стук в дверь, ритмичный, точно маятник часов. Тяжело сдавливает мир увесистая тьма предрассветного часа, а у нее на сердце разливается яркий свет – Он все равно требует с нас мелки. Живот у него распух в многогранное, многоугольное диво, и кажется, что его вовек не заполнишь до отказа, таращат глаза уже на нас, стадо ворующих мелки разбойников, жирафы и бизоны – Повязанная красным пионерским галстуком Ли Юйчань еще пухленькая девчушка, рот у нее совсем пересох – то ли от того, что во рту пересохло, и родилась мысль о том, как бы присосаться к груди, то ли от того, что захотелось присосаться к груди, во рту пересохло? Она запуталась. Припоминается, что все у нее спуталось именно с того момента, в голове пошел полный раздрай, отпечатались в белоснежном мозговом веществе два красных, как финики, соска. Она отупело устремляет лицо к чану для воды во дворике, в чане отражается залившееся краской девичье личико, щеки сдвигаются вверх-вниз, будто у шамкающего челюстями верблюда. В чане отражается и гранатовое дерево, на котором вот-вот распустятся семь-восемь цветков; семь-восемь пышных бутонов напоминают по пылу огоньки, а по густоте – вино. Неудивительно даже, что у мамы с губ срывается песенка, которую она часто напевала:

Зацветает гранат алым пламенем,
Люби меня, как я люблю тебя.
Много, как песка, в городе девчушек,
К чему ты все мешкаешь со мной, полуженой,
Ой-ей-ой-ей, братец мой?

Руководитель Ван еще умеет играть на скрипке-хуцинь²¹. Затягивает он на хуцине и запевает, словно горец из фильма:

Цветок за цветком зацветает гранат,
Но только один из них – что огонь.
Девушки по юности надоедливы,
Женушка моя в соку.
Сестрица, вот скажи мне:
Если не с тобой, то с кем мне мешкать?

Он вскакивает и провозглашает нам: мне всегда претит вписывать в сочинения хулиганские мотивчики; а раз уж на то пошло, то и «зацветает гранат алым пламенем» сойдет, и «цветок за цветком зацветает гранат» сгодится, это хотя бы не хулиганские мотивчики. Я вам в третий раз торжественно объявляю, что я не учитель физики из школы №8, только размазня может быть учителем средней школы! В свое время этот мотивчик по степени воздействия на Ли Юйчань уступал лишь двум красным соскам. Нет, как подсказывает мне Ли Юйчань, красные соски, красные цветки граната, звуки и запахи, совместно издаваемые мамой и руководителем Ваном, когда они обнимались, переплелись с вовсе нехулиганским мотивом про «зацветающий гранат», став единым звуковым и ароматным целым. Вот вам и сила искусства!

То была золотая пора прогрессивной политики, развивающейся экономики, стабильных цен и процветающего рынка, даже в столь удаленном от приморья мелком городке, как этот, можно было в любое время купить себе двух тигровых креветок весом двести пятьдесят граммов и морского краба, тянущего на те же двести пятьдесят граммов. Свежую толстенную рыбу-саблю отдавали всего по три цзяо за полкило, а в сезон поступления в продажу молодых побегов цедрелы рыбный рынок на севере города приобретал серебристый цвет, под слепящим глаза весенним солнцем сияли рыбы-сабли. После того как рынок закрывался, улицы устилали переливающиеся в красных лучах заходящего солнца и мерцающие в белом сиянии полной луны чешуйки, если к вечеру случался дождь, то по его окончании луна серебрилась тускло, дымка уподоблялась чаду, каменный арочный мостик над отдаленной рекой напоминал белого дракона, а во влажном воздухе ощущался запах свежей рыбы. По возвращении с рынка девчушка взбиралась на чан с водой и в огненно-красном сиянии гранатового дерева заглядывалась на воду и двух выращиваемых в ней речных мохнаторуких крабов, на изобилующем дарами моря рынке именно крабы казались особенно важными, вот парочку их и купила восковая красавица, чтобы можно было любоваться ими в чане.

На крупных клешнях росли густые зеленые волоски… То резко приподнимались, то резко прятались длинные глазки… Зеленоватые, как железо, крабы вписались подобно инкрустации на изделиях местной кустарной фабрики в мягкий образ гранатовых цветков и песенки о гранатовом дереве… Сияют золотистые волоски на двух свешенных с края кровати упитанных ножках, покачиваются они с шалостью скучающего ребенка. Инфантильным называют поведение, когда половозрелая женщина неосознанно проявляет детский восторг, это похоже на притягательный атавизм – Так с полной убежденностью поясняет он – Как-то дискутировали мы с учителями физики школы № 8 о том, как власти крайне заинтересовались случаем, когда женщина из деревни в какой-то провинции Китая родила малыша с гипертрихозом. Наставник Мэн посчитал, что раз уж вещь эта редкая, то ею тем более надо дорожить. И правительство переполошилось не только потому, что чрезмерно волосатый ребенок – это атавизм. Схожим образом власти реагируют, например, когда у человека на голове вырастают рога, или когда роженица производит на свет девять мальчиков разом, или когда старуха за восемьдесят лет вдруг обретает свежие зубки. И так происходит не только в Китае, такой же пристальный интерес к подобным вещам проявляют и зарубежные страны, ведь это феномены внеклассовые, внережимные. Что из этого следует? В тот момент учителя физики больше досадовали по поводу проблем с уборными, так что особого любопытства к этой теме они не проявили; тогда учитель Фан Фугуй был еще в добром здравии, но и он к этому вопросу остался равнодушен. Тогда его лицо имело серовато-белый цвет, а к волосам пристал слой белой пыли – сейчас кажется, что уже тогда у него была физиономия мертвеца, образцовое предзнаменование скоропостижной смерти. К чему мы так активно обсуждали такую тоскливую тему, как мохнатые дети, и не тревожились по поводу находившегося на грани смерти учителя Фана? Лишь наставник Мэн с повисшим в уголке рта маленьким ошметком пены говорил со мной. Он заявлял, что человек – зверь, которому любы странности, вот почему для потворствования психологическим потребностям людей власти всеми силами выявляют и распространяют информацию о невероятных происшествиях: тем самым затхлая жизнь обретает больше стимулов, а также наслаждений, которые исходят из этих стимулов. В обществе может не быть искусства, но не может не быть аномалий; и если в обществе большого искусства нет, то следует ожидать больших причуд… Малой Го подтолкнул к нам газетку, на первой полосе значилась выведенная крупным жирным шрифтом грандиозная новость: мохнатые дети поступают в начальные школы, и умственное развитие у них выше, чем у обычных. Там же была фотография размером с игральную карту, с которой нам улыбался повязанный почерневшим от частого ношения красным пионерским галстуком малыш с большими глазами, густыми бровями и покрытым мелкой шерстью лицом.

Продолжается стук в дверь, который будто тянется уже вечно без остановки. Обращала ли девчушка внимание в то время на тонкие золотистые волоски у себя? Что она ощутила, когда увидела на водной глади, какая у нее над губой растет буйная поросль зеленых волосков? По таким вопросам почти что частного характера неловко справляться у самой Ли Юйчань. Раз уж она мне жена, то даже если бы я ее не любил отчаянно, то все равно бы с таким вопросом к ней не обратился. Период полового созревания – время таинственное и мучительное, когда день изо дня пребываешь в перманентном страхе, и наступает оно безмолвно – Говоришь ты безостановочно, уподобляясь психиатру – Постоянно такое ощущение: еще вчера она была сопливой девчонкой и вдруг за одну ночь превратилась в прелестную, как цветок, прекрасную, как яшма, взрослую девушку. Еще вопрос. Есть такие категории, вроде «подмышечные волосы» и «лобковые волосы», которые постоянно навлекают на себя критику. Почему от таких слов люди ощущают стыд и неловкость? Очевидно же, что если намывать их отличным шампунем, да еще сбрызгивать дорогими духами, то эти волосы не только будут мягкими и эластичными, но и будут источать забивающееся в нос благоухание. Видишь такое наяву – и думаешь, как это прекрасно. Почему же от вида этих же значков на письме ощущаешь, словно оскверняешь всех святых духов и позоришь родную матушку? Болезнь это, утверждает он! Весьма распространенный недуг.

С учетом всех отмеченных сложных причин учитель физики решил ни в коем случае не уточнять, когда у Ли Юйчань выскочил первый волосок. И, раз уж на то пошло, как связаны с нашей уже затянувшейся историей волосы на лице, подмышками и прочих местах у Ли Юйчань? Очень даже связаны, тесно связаны, да еще боль людям доставляют они; но поскольку время долго течет, боль уже обратилась онемением.

Раздел второй

Мы отлично запомнили восковую красавицу двадцатилетней давности, которую ты нам описал: тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек, ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Ты, вовсе не смущаясь многословности, повторяешь нам описание внешности восковой красавицы и решительно объявляешь:

Красный цветочек на виске у восковой красавицы был сорван с гранатового дерева во дворе. Она выбрала себе цветок с полураспустившегося гранатового дерева. В те времена не было еще таких предметов роскоши, как всякие бальзамы-ополаскиватели, и восковая красавица натирала волосы смоченной стружкой тунгового дерева, протирала лицо настоянной в вине свиной поджелудочной железой, в общем обходилась подручными средствами, которые и окружающую среду не портят, и человеческому телу не вредны, воплощая безыскусную красоту в условиях натурального хозяйства.

При описании в литературных произведениях нагого тела, в вопросе о том, нарушаются ли какие-то табу, все сводится к тому, намерен ли писатель при описании заставить ту неприкрытую плоть колыхаться в нашем сознании. Или же, если говорить еще более бесстыдно, – должны ли мы чуять запах выделений того тела? Если да – разве фантазии на сексуальные темы не фонтанируют жизнью? Если нет – можно ли вообще избежать пошлостей в описаниях человеческой плоти?

Мы никак не можем воспрепятствовать твоим бесцеремонным отступлениям. Слушаем мы, что ты говоришь, а ты продолжаешь рассуждать и заявляешь:

Пока что стоит держать в уме следующее: с самого конца части первой стук в дверь до сих пор продолжается с неизменным темпом и устойчивой силой, все с той же точностью часового маятника, и кто же, спрашивается, в конце концов в самый мрачный час предрассветного времени колотит в дверь дома учителя физики? Узнать это можно, лишь отворив дверь.

Ли Юйчань не может забыть, как ее нагая мать расхаживала туда-сюда по дворику. Для сохранения ног в чистоте восковая красавица носила расшитые атласные туфли, и еще держала она у виска только что распустившийся бутон граната – когда Ли Юйчань рассказывала мне о блестящем облике матери, в моих мыслях неторопливо проносился образ Пань Цзиньлянь из «Цветов сливы в золотой вазе»²², хотя, конечно, я никогда не наблюдал в жизни Пань Цзиньлянь – она бережно оглаживала свою плоть. По улице бежал благоуханный ветер пятого месяца²³; пронесся мимо небольшого горохово-зеленого домика в западном стиле, где заседает городское правительство, яркие пятизвездные флажки то расправлялись, то обвисали; также проскользнул ветерок по верхушкам белых тополей, внезапно зашлись шуршанием крупные, как медяки, покрытые сзади белым пушком листья; благоухающий ветерок пятого месяца скапливается в двориках мещан, и все приобретает картинную свежесть и красоту. Ли Юйчань неподвижно сидит на пороге, разглядывая ходящую взад-вперед мать. Ласточка свила белое гнездышко под карнизом ее дома. И еще маленький волкособ с ушами, подрезанными наподобие коленец бамбука, неотрывно следует за чуточку вздернутым задом обнаженной дамы и, непрерывно, страннейшим образом чихая, то и дело принюхивается.

Как исчезает чувство стыда в период полового созревания? Неужто одной силой той детали, когда красный сосок показал головку между средним и безымянным пальцами, можно разом начисто лишить девицу стыдливости – Он приподнимает свешивающееся с перекладин клетки тело и тянет шею, этим привычным движением он подступается к большому красноречию – У руководителя Вана имеются красивая и ласковая жена и двое простодушных и бойких ребятишек, а следовательно, восковая красавица могла быть руководителю Вану лишь любовницей. Какие бы реакционные не стояли времена на дворе, любовники и любовницы будут существовать всегда. Синонимичны с «любовницей» такие весьма негативные определения, как «зазноба» и «другая женщина», к чему же людям заводить себе любовниц? Неужели одним только «нравственным разложением» можно со всей определенностью это объяснить? Уверяю вас, я нисколько не осуждаю руководителя Вана, мне близка точка зрения Ли Юйчань; она как-то в высшей степени искренне заявила: он – хороший человек, мы с матерью ему премного обязаны за заботу!

В их доме половое влечение не было чем-то запретным, секс, непринужденный и непритворный, был чудесным явлением. Восковая красавица посоветовала пятнадцатилетней Ли Юйчань снимать одежду и вместе с ней прохаживаться по двору, принимая благоприятные и полезные для здоровья солнечные ванны, и мать с дочерью, освободившись от последней нитки одежды, вышагивали с горделиво вздернутыми головами, преисполняясь схожих устремлений и идя одной дорожкой.

Именно в тот день Ли Юйчань, опустив голову, поняла, что самая достойная часть ее тела – выросшие на теле золотистые волоски. Она удивленно вскрикнула:

– Мам, у меня внизу борода!

Мать от смеха сложилась пополам и, еле переводя дыхание, сказала:

– Глупое дитя, ну какая это борода, это… бровки, вот что!

Потом руководителя Вана повысили до замначальника управления в городском правительстве.

Ли Юйчань откровенно поделилась со мной – с чистейшей откровенностью, будто рассуждала о капусте или редьке: замначальника управления Ван и моя мать занимались любовью, а я слушала, как они радостно вскрикивали, и в сердце копилась зависть. Как-то раз Ван явился, когда матушки не было дома. Он мне купил тогда бывшие в большой цене нейлоновые чулки в красную и голубую полоску, очень красивый был узор, я потом долго носила их не снимая! Ван с усмешкой поинтересовался:

– Девочка моя, даже спасибо мне не скажешь?

Я стащила кофту, стащила брюки, стащила трусы, стащила лифчик, сняла цветок с гранатового дерева и приладила его к волосам, натянула атласные туфли матери и пошла по двору. Лицо замначальника управления Вана вспотело. Смеясь, я шаг за шагом приближалась к нему, а из его глаз жур-журча полились слезы. Потом он сказал:

– Ты же еще ребенок…

Плюнула я в него. Он – большой мальчишка с неуклюжими руками и нескладными ногами. Я оседлала его, и он пополз со мной верхом по двору. Мать рванула во двор, зачерпнула воды из чана и облила ею нас, все мы посмеялись. Мать тоже разделась донага, и мы стали кататься в грязи, покуда замначальника управления Ван подражал повадкам и голосу кабана – ни дать ни взять боров. К полудню мы вытащили крабов из чана, обратили их в кашицу в ступке для чеснока, добавили яиц, пожарили с душистым лучком, вкусные они были…

Как же все это было прекрасно! Говорю это я в переизбытке чувств.

На душе у меня остался нераспутанный клубок сомнений: раз уж ты в таких отношениях состояла с замначальника управления Ваном, чего же ты не попросила его выбить тебе место в рабочей ячейке получше? Он же – заместитель начальника управления труда, что же ты предпочла оказаться в похоронном бюро?

От ее презрительного взгляда я ощущаю, насколько грязная у меня душонка, от стыда не нахожу себе места под ее испепеляющим взглядом. Мелки, несите мелки! До нас постепенно дошло, что мелки ты ешь не для насыщения, а для того, чтобы скрыть охватывающие тебя изнутри волнение и испуг.

Раздел третий

С уже припорошенными сединой висками вице-мэр Ван каждый день после обеда устраивает себе небольшую передышку на полчаса. Эти полчаса – священны и неприкосновенны, и это его святое право соблюдают как домочадцы, так и подчиненные. По правде говоря, за эти полчаса заснуть у него не получается, он лежит, призадумавшись, и вслушивается в то, как благозвучно урчат у него в животе преданные желудок и кишки, подобно свернувшейся и похрапывающей на диване бенгальской кошечке, у которой в голове вертятся мыши, в животике крутятся мыши, мыши, которые сидят по норкам, мыши, которые бесшумно снуют у стен, и мыши, которые дают грозный бой. Говорят, что даже если ты тысячу раз ляжешь с женщиной глубоких чувств и честных помыслов, упомнишь ты в конечном счете максимум один-два. Разумеется, привычка заниматься любовью – важная составная часть наших житейских привычек, если вы осмелитесь нагие контактировать – Мы не осмелимся!– Ты подчеркиваешь, что, с твоих же слов, если осмелитесь, то обнаружите, что секс – это несущий столп, который поддерживает все хоромы нашей жизни, столп этот имеет мясисто-красный цвет, обвивает все разукрашенными во многие краски лозами да испускает ярчайшее сияние. Вам нравятся метафоры? Если проводить сравнение с мужским причиндалом, то жизнь – что корабельная мачта, а если с женскими прелестями – естественно, корабль; мачта возвышается по центру корабля – простой символ полных жизненной силы совокуплений. Все метафоры беспочвенны, но без метафор мир никак не опишешь. Половая активность осаждает вновь и вновь, принимая разнообразные формы, неизменно претерпевая изменения и при этом оставаясь, в сущности, неизменной, однако без половой жизни невозможно плодить людей, впрочем, не в одном размножении дело. А потому вице-мэр Ван в те самые полчаса может только бесконечно перемалывать одно воспоминание: первый раз, когда они занимались любовью с Ли Юйчань. Невыносимо было бы детально описывать длительный акт соития, я хочу до вас донести лишь некоторые из реплик, которыми он обменялся с ней:

Ты – мой папа?

Нет, я тебе не папа.

У тебя волосы черные, почему же у меня волосы желтые?

Так ты ж желторотая да к тому же желтоволосая девчушка!

Я учиться не хочу.

И отлично, целеустремленные молодые революционеры должны закаляться в классовой, производственной и научной борьбе, заблаговременно посвящая себя истинной, каждодневной революционной работе.

… Эта девчушка – чудачка, от которой не знаешь, чего ожидать… Думает вице-мэр Ван: чутье подсказывает ему скорое окончание получасовых сладостных воспоминаний, но ему не хочется даже приподнимать грузное до невозможности тело с уютного дивана. Обильные запасы жира под кожей совершенно преобразили фигуру молодца из Шаньдуна, неужто вся эта тучность только от того, что он много кушает рыбы и мяса? Ты словно к нам обращаешь этот вопрос, но не даешь нам на него ответить, ты лишь изображаешь диалог с нами и тут же кидаешься дальше: он ждет, когда его позовет секретарь, у которого внутренние часы точнее настенных. Во второй половине дня ему надо идти в среднюю школу № 8, поучаствовать в панихиде по какому-то усопшему учителю физики. «Средняя школа № 8», «учитель физики» – слова, от которых у него во рту ощущается приятный душисто-кисловатый вкус, и вне всяких сомнений исток такой физиологической реакции кроется в половом влечении, в его романе сколько-то десятков лет назад с Ли Юйчань, юной прелестницей, у которой тогда только проступали податливые желтые волоски – Он вытягивает шею перпендикулярно поперечной балке в клетке, затем вытягивает язык и облизывает потрескавшиеся губы…

В литературе мы часто изображаем руководителей и начальников как в высшей степени рассудительных героев, среди которых будто и не может затесаться ни одного страстного типа – это подход нереалистичный. В конце концов, какое положение уготовано на политической арене любовницам политиков? Повелительниц половины страны или половых подстилок? Принцип золотой середины и справедливость требуют принятия обоих указанных начал. У некоторых политиков обязательно будут любовницы, а потому некоторые любовницы обязательно будут и повелительницами половины страны, и половыми подстилками, это всем очевидная, общеизвестная тайна, от того, что мы прикрыли глаза, небесные выси и пути под ними вовсе не прекращают свое существование.

Сколько десятков лет у нас «любовницы» подвергались страшной хуле, и каков же результат?²⁴ Отвечайте! Это он выкрикивает особенно громогласно. Мы шевелим губами, показывая себя сравнительно немногословными в этом отношении.

Как определить, сколько здесь притворства и искренности? Что ж вы не отвечаете? Мы благоразумно протягиваем тебе горстку мелков. Хотим ли мы тебе ими рот заткнуть?

Не решаемся мы все-таки признать ни похотливые чувства у политиков, ни логичное существование у политиков любовниц, а равно влияние любовниц политиков на историческое развитие? – Он у себя в клетке руками машет и ногами притопывает, мягкое тело извивается на поперечной балке, не дающей ему из-за его жестикуляции и телодвижений свалиться на поддон. Мы, кажется, поняли, почему он сидит в клетке и жрет мелки. У нас в головах начинает зарождаться мысль о том, чтобы вытащить его из клетки, а он, словно разглядев наши намерения, выкрикивает: я не выйду! Если вынудите выйти, то я сразу на себя руки наложу!

Раздел четвертый

В этом городишке тайн не бывает.

На общегородском совещании директоров школ ведающий вопросами культуры и образования вице-мэр Ван выступает с докладом по школьной инфраструктуре.

Во всех школах отмечается дефицит как аудиторий, так и преподавательских общежитий.

Как говорится, каши мало, а монахов много, конкуренция ожесточенная.

Во время перерыва директор средней школы № 8 внезапно стучится в комнату отдыха.

Вице-мэр Ван открывает глаза и с неприветливым взглядом приветливо отзывается:

– А, директор Ма, присаживайтесь.

Директор Ма – человек долговязый и худощавый, с оттопыренными ушами размером с ладошки, он, разумеется, разглядел раздраженный вид вице-мэра Вана, но имея в душе определенные намерения, улыбается, являя два лукаво-желтых резца, сгибается в поклоне и с особой осторожностью усаживается на диван.

– Что случилось, директор Ма?

Высказанное ранее – брехня. Сам знаю. Надеюсь на ваше понимание.

Директор Ма начинает:

– Вице-мэр Ван, тяжко у нас в школе, нет другой школы, где бы было так тяжко… Позвольте пример приведу: Чжан Чицю – бакалавр престижного университета, учиться закончил еще в начале шестидесятых²⁵, учитель физики, более двадцати лет преподавал в средних школах, жена у него – косметолог высшей категории в похоронном бюро, по фамилии она Ли, а по имени – Юйчань. Жила прежде в тринадцатом доме по переулку Золотых рыбок. Во дворе там росло гранатовое дерево. – У вице-мэра Вана в голове тут же распустились гранатовые цветки… – С того момента, как переулок Золотых рыбок бульдозерами сровняли с землей, она вместе с мужем поселилась при восьмой школе. При ней парализованная мать и два ребенка, один – в средней школе, другой – в начальной. Семья на пять ртов живет в одном полуторном помещении, ужасающее зрелище, скажу я вам! Вице-мэр Ван, ребятишки спят в стенном проеме, а престарелая мать – на кухне… У меня как директора школы от того боль на сердце…

Директор Ма сопит, глаза его краснеют, еще чуточку усилий – и глазницы наполнятся слезами. Однако больше всего трогают человеческие сердца слезы непролитые, как бы нам ни хотелось их пролить. Культура и порядок требуют выдержки, только самая никчемная бестолочь будет ронять сопли и слезы на глазах у политика.

Вице-мэр Ван прищуривает глазки, выражение лица у него безмятежное, только губы слегка побелели.

Директор Ма, откланявшись, покидает комнату отдыха.

Раздел пятый

Ножки у нее все еще также мило, непроизвольно, по-детски восторженно дергаются вверх-вниз, это движение, подобно неустанному стуку в дверь, стало уже частью жизни, уделом, которому противиться нельзя.

Учитель физики ощущает глубочайшие муки совести от собственной беспомощности. Не осмеливаясь разглядывать ее обнаженное тело, он конфузливо зарывает голову в подушку, от которой исходит тончайший, специфический аромат похоронного бюро – Повсюду ощущается этот особый запах похоронного бюро, которому, как и судьбе, невозможно противиться.

Она думает: всему, как и судьбе, невозможно противиться, жить в этом мире – страшнейшая невезуха, так что не стоит корить себя. Неужто преподнести девственную плеву замначальника управления Вану было таким уж развратом? Неужели благороднее было бы, если бы я поборола вспыхнувшую во мне страсть из-за цветения граната, из-за несшегося с рыбного рынка сыро-соленого смрада? Перед лицом любви рационально не рассуждаешь, и раз уж на то пошло, стоит ли изводить себя из-за случившегося накануне в полдень в похоронном бюро? Плева у девственницы – всего-то слой кожи, да к тому же тоньше, чем даже ласта для плавания, ее можно надорвать даже во время езды на велосипеде. И только тот отвратный лейтенант придавал этой кожице значение.

Минувшие дела подобны этим стукам в дверь, будоражат они своими ударами ее сердце, будто желают пробиться через проржавевший за много лет лист железа, слой за слоем кроша налет ржавчины, и она становится все тоньше и тоньше, с духом и плотью прозрачными, как крылышки у цикады.

Замначальника управления по делам труда вообще-то мог бы ее пристроить на условную «пристойную» работу, однако он меня сделал танатопрактиком в «Прекрасном мире». Это последний пункт назначения для людей из городка, и всем жителям этого городишки, будь то достойным или недостойным, предстоит пересечь эту заставу. Она говорит вице-мэру Вану: если ты умрешь, то я обязательно тебе красоту наведу. Замоченной в теплой воде ватой я сотру с твоего тела всю пыль и грязь, даже задний проход и пупок тебе начисто отмою; бритвой счищу тебе бороду, из ноздрей выдеру пучки черных волосков, ни в коем случае их не упущу, ножницами тебе залезу в ноздри и выковыряю черные волоски. Я ведь отвечаю за то, чтобы гримировальными красками замазать все безобразное, чтобы живущие могли обрести упокоение в красивом лице. Небесному владыке, разумеется, известно, что потроха твои уже прогнили, да и Небесный владыка – тоже тот еще дурень, видит только обертку, а не то, что внутри нее. Впрочем, не мое это дело. У меня на ложе нет людей благородных и незнатных, богатых и нищих. Есть у тебя работающая в похоронном бюро любовница, и это, считай, большая удача, правильно гласит народная молва: родиться не успел, а уже задумываешься о смерти; левой рукой шьют тебе тапочки с тигриными головками²⁶, а правой уже простукивают тебе крышку гроба.

Получится ли как надо – живой стандарт, которым проверяются дружеские чувства. От воспоминаний о том, как скончавшийся от ожирения вице-мэр Ван лежит с выпяченным брюхом у нее на рабочем столе, у Ли Юйчань на языке дрожит легкое ощущение подступающей рвоты. У него глаза не смыкаются, холодно распространяют они вокруг себя грустное воспоминание о любви, от которого я тяжело вздыхаю, говорит она.

Церемония прощания с трупом начнется в девять часов утра уже завтра, придут на нее и важные персоны, и видные деятели, и прочие представители общества, и пережившие покойника друзья. Руки выше локтей у всех них будут обмотаны сшитыми из лучшего атласа повязками, спрятанные в потолке динамики будут транслировать с клекочущим скрипом монотонную музыку, словно мыши перегрызают доски на кровле, смех, да и только. Как утверждают китайцы, в трех чи от макушки головы – ясное небо, имя которому – Небесный владыка²⁷. У Небесного владыки над похоронным бюро в услужении имеются только грызуны, и пока люди будут со страдальчески нахмуренными бровями прощаться с вице-мэром Ваном, Небесный владыка будет со скрипом и скрежетом пережевывать крышу.

Уложили к ней на рабочий стол вице-мэра Вана. Явилась к ней поддерживаемая сыном и дочерью его жена, худая, как кочерга, которой ворошат угли.

У косметолога руки и ноги сразу же похолодели, негодующие мыши коготками и все шлифующими, как ветер, зубками бесцеремонно вцепились ей в слепую кишку. Любовь делает людей жестокими и беспощадными. Однако она сразу же огорошила, встревожила, ошеломила ее вопросом: любила ты вице-мэра Вана? Совокупление – то же ли, что и любовь? – И вы, будьте уж так любезны, на эту тему подумайте. – Нам это кажется вопросом малоинтересным, и мы о нем думать не хотим.

Много лет тому назад, в ту пору, когда за ней неотступно бегал короткостриженый учитель физики, она увидела прогуливавшегося у берега реки замначальника управления Вана с женой и детьми за ручки. Стекает голубая речушка с горы Яшмового лотоса, протекает через бескрайне широкую равнину и, неся с собой благоухание злаков и непринужденно покачивающиеся тени деревьев, пересекает этот не имеющий аналога в мире городишко. В народном парке в центре города речушка изгибается, заключая в свои объятия тополя с их белой корой, народный парк – уникальное начинание, душистые зеленые травы, пышно цветущие цветы, ряды скамеек, на которых было зачато немало младенцев. Каждое утро перед рассветом уборщица собирает здесь в ведерко не один «узелок» из прозрачного латекса. Это работница с причудливым характером, она не скидывает презервативы в мусорные корзины, а проходит через рощицу белых тополей, выходит на влажную отмель так, чтобы оставались и потихоньку заполнялись просачивающейся водой следы на песке, и потом опрокидывает ведерко презервативов прямо в голубые воды речушки. Закидывает уборщица презервативы движением, напоминающим толкание диска легкоатлетом, вероятно дама эта во время обучения в средней школе №8 была ученицей физрука Ли Чанцюаня²⁸. Ноги ее раздвигаются циркулем, упираясь в землю, туловище разворачивается на сто шестьдесят градусов, мышцы в теле напряженно сжимаются, в глазах играют молнии, она повергает в прах чудесный вид на реке, издавая трескучий звук, будто от разлетающегося во все стороны водопада или расставляемой на берегу одиноким старым рыбаком большой сетью из серебристых нитей. Гондоны плывут по голубой речной воде и постепенно уносятся на восток. Красивое зрелище, эдакие набухшие плавательные пузыри у рыбок. Уборщица замирает, уподобляясь отдавшейся смиренной молитве верующей, услыхавшей церковный колокол.

Уносит в океан речушка плоды ночного разврата человека, расщепляя бесчисленное множество невезучих сперматозоидов на белки и воду. Нет такой реки, которая бы не служила отводом для выделений человека.

Кто эта уборщица? Так перед рассветом думает Ли Юйчань. Вечером на голубую реку лег золотистый солнечный свет, и Юйчань увидела идущего ей навстречу замначальника городского управления по делам труда Вана. Тот держал под руку худосочную жену и тянул за руку дочурку, а жена тянула за руку сыночка, выстроилась семья на четыре рта линейным строем бесчинствующих в реке крупных крабов. Оттенки речных крабов из чана и гранатовых цветков в сочетании с привкусом полости рта замначальника управления Вана переполнили ее чувства, наводя на мысль о рыбках с рынка. Верно говорят, что с любовником, как и врагом, невозможно не встретиться.

Если бы замначальника управления Ван не скосил намеренно вбок напоминающую наковальню квадратную голову, если бы замначальника управления Ван не прикинулся, что его взгляд убежал вслед за птицами к реке, если бы замначальника управления Ван безо всяких церемоний и без промедления отпустил руку жены, выступил вперед, по-дружески взял ее за руку да кокетливо поскреб ей мизинцем ладонь, то ничего бы не произошло. Заявляет он нам это тоном заправского повесы.

Она шла с востока на запад, огненная заря придавала ее лицу ослепительную красоту, и тощая женщина с полными мрака глазами, не отрываясь, глядела на нее.

В сыночке замначальника управления Вана ждал своего часа страстный любовник, он стал вырываться из рук худощавой особы со словами:

– Мам, а мам! Смотри, какая тетенька красивая! Погляди на ее лицо!

Ли Юйчань мне говорила, что она в тот момент ничего такого и не думала, а тут вдруг все шестеренки у нее в голове заклинило, почувствовала она только невыносимые сухость и жар, и еще властный голос откуда-то сверху приказал ей: «Стаскивай! Стаскивай всю одежду!»

С ее слов, она не могла противиться предписанию свыше, и впоследствии ей казалось, что этот голос был голосом того мужчины, который впрыснул семя в матку матери и сотворил ее собственную плоть. И хотя его лица она никогда не видела, она упорно утверждала, что это был голос отца. А кто осмелится противиться указу Отца Небесного? И сказала она мне, повторюсь: как я могла отвергнуть его зов?

Проворным движением она сорвала с себя в то время модную шелковую рубашку с короткими рукавами, круглым воротником и каймой, и по взмаху руки сорочка понеслась по ветру, уподобившись парящей в воздушном танце крупной бабочке, которая, как по мановению судьбы, опустилась прямо на голову замначальника управления Вану.

Вот так красота! Сын замначальника управления Вана одобрил зрелище.

«Тетенька» сына замначальника управления Вана согнулась, сдернула с ног брюки и запулила их в грудь замначальника управления Вана.

Ой, а у тетеньки волосы на теле!

От красоты покрывавших все ее тело мягким слоем золотистых волосков сердце дергалось, а плоть трепетала. У жены замначальника управления Вана от неожиданности произошло непроизвольное мочеиспускание. Замначальника управления Ван оцепенел, сжимая легшую к нему на руки пестрой кучей одежду.

Покрутилась она в одну сторону, затем в другую сторону, чтобы они оглядели ее и спереди, и сзади, и слева, и справа. Оставшись в одних резиновых тапочках, она медленно сделала два шага вперед, а затем, выдержав паузу, птицей сиганула в реку. Тело ее, войдя в воду, сверкнуло радугой по глади, озаряясь блеском только распустившегося пламенем цветка граната.

Звук шлепнувшегося о воду живота с завидной смачностью закружился вокруг стволов белых тополей.

Замначальника управления Ван охнул, сунул брошенную ему Ли Юйчань одежду жене, пошел к берегу реки и стал неспешно раздеваться, напоминая насильно изолированного больного, с которого срезают зараженную одежду. Ван был не столь последователен, как Ли Юйчань: Ли Юйчань прыгнула в реку в одной обуви, а замначальника управления Ван пошел в воду в блестящих черных кожаных ботинках и широких труселях.

Он сперва ногой попробовал реку, вода, сразу зажурчавшая по темным уголкам туфель, оказалась теплой и мягкой. Ноги у замначальника управления Вана были потные, жутко вспрели и набухли, а от соприкосновения с весело булькающей водой они обратились в двух сомиков. И, как эти самые сомики, ноги сами собой понеслись вглубь. Рассекая воду, он шел через реку, потонули его голени, затем ушли под воду и ляжки, труселя в мгновение прилипли к заду. Тем временем костлявая жена вместе с сыном встала на лужайке подальше от реки и криком созывала людей на помощь.

В бедро ему сильно ударилась крупная рыбина, и он с усилием лег ничком в воду и поплыл вперед.

Ли Юйчань рассказывала мне, что она, прыгнув в реку, сразу же набрала полный рот воды. Речная вода оказалась свежей и сладкой. Чтобы напиться не пронизанной насквозь солнечным светом воды еще свежее и слаще, она погрузилась на дно. По утверждениям Ли Юйчань, вода на дне прозрачная, напоминает синие ледышки, дерутся там друг с другом множество мелких карасиков, да так, что только чешуйки да плавники разлетаются, а в нос бьет рыбья гниль. Она увидела тело замначальника управления Вана. Она рассказывала, что, когда замначальника управления Ван обхватил ее, отец приказал ей взвыть, вот она и взвыла, испытывая от того сравнимое с соитием наслаждение, небывало мощно вскрикнула она. Небывало мощно. Приведу ее же слова: я, похоже, потеряла сознание, самый счастливый человек – новобрачная, помирающая прямо на брачном ложе, а умереть в объятиях бывшего любовника тем большее счастье.

Теперь иссиня-черный взгляд женщины напрочь утратил блеск, и Ли Юйчань увидела перед собой уродливую старуху с огромным ртом, дряблыми щеками, сквозившим сквозь щели между зубов пронзительно холодным дыханием, и если можно было сравнить женскую физиономию с преисподней, то именно так следовало бы назвать рожу жены вице-мэра Вана. Громко крикнувший тогда «какая тетенька красивая» мальчик вымахал в высокого мужчину с копной длинных волос, которая придавала ему сходство с господином Ньютоном, великим ученым. Темное квадратное лицо, похожее как две капли на лицо вице-мэра Вана, было усыпано белыми головками прыщей. Подросла и девчушка, с вероятностью восемьдесят процентов выйдет она замуж и обрюхатится, хотя, разумеется, и не выходя замуж можно обрюхатиться. Она тяжело дышит, двигается замедленно, на смоляном лице бабочками осели хлоазмы, напоминая налет ржавчины на железном сосуде.

Тощая женщина при поддержке дочери подходит к Ли Юйчань.

Новоявленный молодой заведующий похоронного бюро заявляет:

– Госпожа, это косметолог высшей категории, отличница труда городского уровня, передовица 8 марта²⁹, мы ее попросили подготовить усопшего вице-мэра Вана к прощанию.

Ли Юйчань сначала губами притрагивается к маске-респиратору, а затем зубами впивается в нее, над маской находятся те зрительные органы, которые она называет «глазами», проще «глазками», а по-старинному «очами», и этими безделицами, прежде одержимыми вице-мэром Ваном, она презрительно охватывает живую жену умершего любовника, крупная маска скрывает победную улыбку – огромное упущение. Она мягко кивает головой.

Взором она провожает покидающую зал похоронного бюро под руки сына и дочери вице-мэра Вана жену вице-мэра Вана.

Один из городских начальников вместе с новоявленным заведующим обступают Ли Юйчань слева и справа, словно готовясь взвалить ей на спину ношу.

Начальник заявляет:

– Наставник Ли, Вы же – образец человека, служащего народу всеми чувствами и помыслами! Десятки лет пролетели как один день, а Вы по-прежнему принимаете мертвых как родных и приносите утешение живым.

Начальник вынуждает ее пережить то изменение, которое органично происходит в человеке под гнетом большого почета; она ощущает, как по двум передним частям тела, которые зовутся грудями, пробегают мурашки, а соски становятся твердыми. Она вспоминает, как Ван тянул средним и безымянным пальцами красные соски матери, красные-прекрасные, словно тлеющие кончики сигарет, переливающиеся огоньками в тусклой ночи.

Начальник продолжает:

– Сейчас горожан охватила одна зараза, и главный ее симптом – рассиживающиеся на диванах, присосавшиеся к сигаретам с фильтром и уставившиеся в цветные телевизоры городские руководители. Преподаватели языка и литературы из средней школы № 8 называют все начальство в городе «толстобрюхами», думают, что у нас животы полны соков и жира народа.

– Чистая клевета! – возмущенно вставляет заведующий бюро.

– Вице-мэр Ван при жизни трудился денно и нощно, каждый день отрабатывая по четырнадцать часов; жил скромно, питался одним скверным чаем и жидкой кашей, тучность тела у него развилась вследствие болезни, он из той породы людей, которые толстеют даже от водички из-под крана.

– Определенно от болезни! – признает заведующий.

– Завтра вечером в теленовостях должно появиться прощальное фото покойного вице-мэра Вана. Наставник Ли, Вы же – косметолог высшей категории…

Она глядит на начальника, потом на заведующего и не без колебаний говорит:

– Вы хотите, чтобы я его сделала потоньше…

Начальник хватает руку Ли Юйчань и, активно потрясая ею, добавляет:

– Товарищ Ли Юйчань, вы же самый что ни на есть достойный отличник труда нашего города, чтобы избежать антипатии со стороны масс, или, если изволите, чтобы не допустить ненужных недопониманий, мы обязаны восстановить первоначальный облик вице-мэра Вана. Вы же сами среднего возраста, знаете, как он раньше выглядел? К тому же это просьба родственников покойного, и мы должны выполнить их пожелание, облегчить тяжелую душевную боль от утраты близкого…

– Я хотела бы, чтобы мне никто не мешал, пока я буду работать, – говорит Ли Юйчань.

Четверо дюжих молодых людей перетаскивают труп вице-мэра Вана в рабочий кабинет Ли Юйчань.

Затем отключают похоронную музыку, и во всем бюро наступает тишина.

Он напоминает нам о сказанном ранее стуке в дверь, а мы о нем и не забывали.

Раздел шестой

– Товарищи, кхе-кхе. – Вице-мэр Ван, ты в этом году еще сильнее разбух, чем в прошлом, двигаешься еще более неловко, дышишь еще чаще, число занятий любовью с женой у тебя сократилось с пяти раз в неделю до двух, и не ты один тому причина. Тщедушная жена все с большим трудом выдерживает наступление тяжеленного танка и не особенно-то хочет попадать под его залпы. Сегодня ты выступаешь с отчетом о долгосрочных градостроительных планах, и все видят на твоей багровой физиономии тень студеных широких черных перьев из крыльев бога смерти. Чтобы избавиться от беспрестанно заполняющей глотку вязкой слизи, ты издаешь коронное «кхе-кхе» и заглатываешь холодный чай. Ты в последнее время даже горячий чай не осмеливаешься пить, у тебя развилось нездоровое «пристрастие к распитию холодных напитков», в животе у тебя будто развели костер, и огонь этот словно подкоптил тебе как следует все пять плотных и шесть полых внутренних органов, в том числе напоминающую коротенький хвостик слепую кишку. Ты глотаешь мороженое, пьешь охлажденную газировку, грызешь замороженное мясо и замороженную же капусту; в общем, ты отказался от всех продуктов питания с плюсовой температурой.

По поводу странной болезни, которая мучила вице-мэра Вана, врачам высшего разряда городской больницы тоже оставалось только чесать в затылке и топтаться на месте – раз уж диагноз не ставится, то, разумеется, и рецепта лечения не найдешь. Некоторые рекомендовали Вану обратиться к средствам традиционной китайской медицины. Работающий в городе ветеран этого дела возложил три пальца на запястье вице-мэра Вана, сразу впал в дрожь, в итоге наплел кучу всего про астрономию и географию, выписал кое-какие снадобья, наподобие кожуры корневища тростника и корки арбуза, и был таков.

Ван отпил холодного чаю, раздвинул синий шелковый занавес, за которым на стене висел общий чертеж города. Голубым цветом была отмечена река, белым – дороги, зеленым – парки, желтым – здания.

Потом свита сопроводила вице-мэра Вана в просторный и светлый, прекрасно продуваемый со всех сторон, местами благоухающий цветами зал. По центру стояла крупная платформа, сверху обрамленная стеклом. Нажал вице-мэр Ван на кнопочку, и стекла медленно и бесшумно сдвинулись, подобно скрывающимся в убежищах гекконам. Перед ними предстал в живописной красе наш город:

Пронизывает голубая речушка городишко. На берегу речушки разместилась рощица белых тополей. А ты фотки там делал? Амуры крутил?

И вот здесь расположится дом внешней торговли, который сдадут в 199X году. Высота здания составит восемьдесят девять метров, сверху оно будет широкое, а снизу узкое, как расправившая крылья летучая мышь, и цвет его тоже будет крыла летучей мыши.

Тень крыльев летучей мыши полностью накрывает среднюю школу № 8.

Зеленеет народный парк за пределами тополиной рощи.

В основании другой красивой многоэтажки стоит штамп «Прекрасный мир».

– Эта высотка – наш дворец бракосочетания, в 199X году запустится его строительство, через два года он будет сдан в эксплуатацию, высота основного корпуса составит девяносто девять метров, что будет олицетворять невозможность в жизни обрести полностью идеальный брак – если решился жениться, то надо приложить девяносто девять долей усилий, чтобы обрести одну долю благополучия. Главное здание и пристройки в совокупности по форме напоминают пронзающий сердце меч, являя собой символ жестокости и ужаса любви. Основной корпус будет окрашен в бледный цвет, ассоциирующийся с женским лицом, а пристройки – в алый, цвет кровоточащего сердца! – Вице-мэр Ван стучит указкой из органического стекла по дворцу бракосочетаний и гневно добавляет: – Я выступаю против возведения всего этого, ведь любовь – сладкая как мед, а брак – большое счастье. Не может иметь комплекс, выстраиваемый ради любви и счастья, такие цвета и такие формы, однако воля народа что крепкая стена, и переступать через чаяния масс невозможно, из всех строений только это сооружение получило всестороннюю поддержку жителей нашего города, в особенности молодежи.

Готовившийся к началу строительства в ближайшем будущем дворец бракосочетания по форме весьма сильно напоминал колбаску со скругленной верхушкой, олицетворяя собой, по имеющимся разъяснениям, жизнь. Когда стеклянная палочка коснулась белых слов «Прекрасный мир», в сердце и легкие Вана проник леденящий поток воздуха, перед его глазами возникла облаченная в белоснежный халат, под которым ничего иного не наблюдалось, и улыбающаяся ему Ли Юйчань, мясной запах «Прекрасного мира» нектаром растекся у него в душе. Мы будто видим твое серо-белое лицо, с плоти твоей бурным потоком стекают начисто лишенные тепла капельки пота.

Стеклянная палочка падает на пол, звонко бьется о выложенный искусственным мрамором пол, подскакивает вверх и на расстоянии двадцати сантиметров от пола ломается в воздухе на две части. Услыхав о таком явлении, учитель физики Чжан Чицю задумался: какая же это сила расколола указку из органического стекла? Вице-мэр Ван полетел лицом вперед, прямо на грандиозный макет нашего прекрасного города через два года. Одна из опухших рук Вана легла между дворцом бракосочетания и «Прекрасным миром», жуткий, но гармоничный образ. Вещество у вас в мозгах твердостью одолевает хрупкость и навсегда оставляет неизгладимое воспоминание, верно?

Умер вице-мэр Ван.

Шофер помирает за баранкой, солдат помирает в окопе, учитель помирает у кафедры, продавец помирает за прилавком, Маркс помер за письменным столом, а вице-мэр Ван помер поверх макета города.

Когда группка крепких молодых людей втащила вице-мэра Вана в ожидающий в ближайшем будущем выравнивания бульдозером «Прекрасный мир» и положила на рабочий стол к косметологу высшей категории, городской отличнице труда первой категории Ли Юйчань, на часах было уже восемь утра и восемь вечера, оба времени верны, а потому они сосуществуют друг с другом.

Раздел седьмой

Все еще продолжается стук в дверь. Со слов в ближайшем будущем чудесным образом соскочившей с постели и вернувшей себе дар речи развратной вдовы, той самой восковой красавицы, которая приходится тещей учителю физики Чжан Чицю: еще лежа парализованная в постели, она вместе с нами внимает отбивающемуся с четкостью часового маятника стуку в дверь. Переволновалась до полусмерти, возненавидя и дочь, и зятя, и даже обоих бритоголовых внучков. Она утверждает, что, по ее опыту, так терпеливо и без какого-либо ожесточения умеют стучаться в двери к простому люду только представители народной армии³⁰ или же прикидывающиеся представителями народной армии тайные агенты. Будь это какие-то другие войска, то они давно бы уже обеими ногами выбили вам дверь. В образе восковой красавицы происходят большие перемены. Прежде ей нравилось прохаживаться по двору нагишом, в одних туфлях из красного атласа и с ярко-красным гранатовым цветком у виска; сейчас же она лежит на койке наполовину парализованная, прежде мягкой, как вата, гладкой, как атлас, плотью кормит стайку вшей, но в скором будущем бывшая восковая красавица чудесным образом поднимется и не просто поднимется, а скосившийся рот встанет на исходное место, утраченная речь полностью вернется к ней, и тогда будет она без умолку говорить, словно желая восполнить все те невыговоренные за время болезни слова. Будут люди – будет вещать им, не будет людей – будет вещать псам, не будет ни людей, ни псов – будет стенам вещать.

Пока что у нас нет времени, чтобы думать про эту женщину, говоришь ты, пускай она лежит себе на койке. Мы надеемся, что она, переживая всю нынешнюю боль, вспоминает проведенные с руководителем Ваном романтичные годы и месяцы. Тогда Ли Юйчань была еще совсем девочкой.

Ли Юйчань давно дала себе слово привести в порядок внешность вице-мэра Вана, чтобы отблагодарить за то доброе дело, которое он тогда сделал, прыгнув спасать ее в синие речные воды. Когда она дала себе это слово, работа в «Прекрасном мире» стала ей даже мила.

Вице-мэр Ван лежит у нее на рабочем столе, устремив лицо в потолок. Высота рабочего стола сто сантиметров, в ширину он сто сантиметров, в длину сто сантиметров, если бы не лежащий поверх него труп, мы бы увидели его покрытым белоснежной тканью, а поверх ткани – горшок с искусственными цветами. Четыре ножки оснащены четырьмя колесиками, благодаря которым приведенный в порядок труп можно вытолкать в зал, чтобы на лицо покойника с почтением поглядели посторонние, вроде близких и сослуживцев, а потом оттолкать к большой печи, где тело можно будет ухватить железным крюком и перенести на стальную плиту установки наподобие катапульты, после чего близкие и родные покойника должны будут удалиться, а крематорщик нажмет кнопку, и тело снарядом залетит в нутро печи.

Рабочее место у тебя большое, этот белый рабочий стол установлен по центру комнаты, вокруг расставлено несколько десятков зимой и летом цветущих одним цветом растений, самое любимое твое – давший желтые цветочки кактус в горшочке. Красивые и живучие цветы у тебя здесь.

На ночь двери похоронного бюро закрывают, сложенная из многоцветных неоновых лампочек вывеска «Прекрасный мир» зазывает гуляющие по улицам влюбленные парочки. Закрыта и дверь в твое помещение, чтобы никакие агенты внутренних дел не подглядывали, замочную скважину ты хитро закупорила мылом. Сердце беспорядочно колошматится, напряженнее даже, чем от романа на стороне. Глотая мелки, он сообщает нам:

Ты потушила свет и, усевшись на деревянный стул, глубоко дышишь, желая вернуть сердцу привычный ритм. Запах от вице-мэра Вана такой обстоятельный и значительный, что в сравнении с ним аромат нескольких десятков свежих цветов кажется жиденьким, обстановка подтверждает слова о железе, «довлеющим над тьмой благоухающих цветов»³¹. Без света комната напоминает царство бессмертных, многоцветные лепестки шушукаются во мраке, оконное стекло едва заметно трепещет. Пробивается через трещину в оконном переплете ночной грохот бетономешалки: возводят учительское общежитие при средней школе № 8. Ушел из жизни вице-мэр Ван, но никогда не уйдет из памяти та забота, которую он оказывал средней школе № 8.

К сердцу вернулся привычный ритм, и Ли Юйчань включает свет, от пронзительной ряби в глазах все мутнеет. Не переживала она прежде такую неловкость от реставрации лиц мертвецов, и причина тому не то, что на рабочем столе лежит мертвый вице-мэр. Следовательно, объяснение тому кроется в том, что ты – мой бывший любовник, а заодно и бывший любовник моей матери.

Говорила я тебе, что сколь выносливым бы ты ни был, все равно ляжешь ко мне на стол и дашь мне привести тебя в порядок, а ты все упрямствовал, утверждая, что после смерти тебя надо сразу совать в печку, никакой красоты тебе наводить не нужно, однако в смерти ты на это повлиять никак не можешь.

Она выдвигает ящик в настенном шкафчике, достает и надевает латексные перчатки, такие тонкие и светлые, что создается впечатление, будто вовсе и нет перчаток на руках. Ты берешься за скальпель, который ярче света дня, тоньше оконной бумаги³². С расплывшейся во все лицо сладкой улыбкой ты встаешь перед столом.

На оплывшей физиономии вице-мэра Вана замерла маска ужаса, крепкие шаньдунские губы, которые прежде скрепляли поцелуями мои благоуханные губы, будто бы дрожат. К чему дрожь? Неужели и ты можешь бояться? Неужели член Коммунистической партии Китая после смерти опасается маленького скальпеля? Этот человечишка, ненасытный поросенок, вечно понуждал он меня совать ему язык во всевозможные места. Ли Юйчань щипцами зажимает верхнюю губу вице-мэра Вана и приподнимает ее, показываются зубы вице-мэра Вана, из щелей между которыми вырывается запах вчерашнего толченого чеснока. У тебя изо рта тогда тоже пахло чесноком, только то был аромат свежего чеснока. Щипцами она зажимает ему и нижнюю губу и тянет вниз. Рот вице-мэра Вана приобрел форму ромба. Жаль, что его руки не могут подняться, содрать обе пары щипцов, чтобы рот его принял первоначальную форму. Но угроза чувствовалась, когда она растягивала ему рот в ромбик, смутно ощущала она вероятность того, что его руки в любой момент могут подняться. Во рту у него все ослепительно сверкает золотом. Она ощущает глубочайшее изумление: я-то думала, что обо всех волосках у тебя на теле знаю, откуда же это яркое золотое сияние? Разве у людей могут рты излучать золотой свет? Снова начинает бешено стучать сердце, даже обе пары щипцов принимаются трепетать вслед за ним. Мы видим, как побледнело твое лицо. Ты – сказитель, черным грифом сидящий на корточках на поперечной балке у себя в клетке, ты – косметолог «Прекрасного мира», ты – покойник, рту которого щипцами придали форму многоугольника. В такой ответственный момент лицо твое вероятно должно побледнеть, лицо твое возможно должно побледнеть, лицо твое определенно должно побледнеть. Мы четко видим твое лицо, а через твой рассказ опосредованно видим еще одно твое лицо и еще одно твое лицо. Три «тебя» – три отдельных человека, в некотором смысле триединство.

Учитель физики видит, как красивое лицо косметолога приняло почти мечтательный вид, мечтательный вид – важная особенность красавиц, от золотистого блеска тонкого слоя волосков на ее теле самое мрачное и холодное время до рассвета становится ярким и теплым. И приходится неутомимо повторять: стук в дверь продолжается, как и прежде, рождая сомнения в том, звучит ли он наяву.

Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Это, снова выключив свет и усевшись в темноте, думает уже она. С того времени, когда ты стал вице-мэром, я тебя видела только по телевизору, и когда ты раскрывал рот, у тебя даже голос блестел, я-то полагала, что это отблеск телевизора или камеры, и даже представить себе не могла, что ты золотые зубы себе вставил. Я – твоя любовница. Если бы другая была тебе любовницей, то она, видя, что ты стал вице-мэром, обязательно бы неустанно тебя одолевала, а я так не делала. Я знаю, что ты каждый день скучал по мне и скучал сильнее, чем по тебе скучает твоя худышка, верно? Во тьме лепестками, напоминающими языки, шепчутся цветущие пышным цветом растения. Тычинки – на самом деле половые органы растений, любуясь цветками, мы любуемся их членами и вагинами, эту истину вовсе не я открыл. Это очевидно.

Вице-мэр Ван холодно хихикает на рабочем столе. Это правда происходит?

Она резко включает свет и щипцами дотрагивается до лба бывшего любовника. Покойный, ты чему смеешься?

Твоя мать знала, что хлебнет уксуса с нами.

Ты прожорливый!

Старому быку любо щипать молодую траву!

Мы времени не теряем, а подносим тебе практически ко рту прихваченные у онагров мелки.

Я выдерну тебе зубы!

Косметолог излучает кокетство, в бледном сиянии ламп дневного света лицо это кажется прелестно-стыдливым, подобно лепестку персикового цвета под мелкой изморосью на праздник Чистого света!³³

Она щипцами треплет губу вице-мэру Вану, а другими щипцами один за другим выдергивает у него изо рта три золотых зуба, которые один за другим отправляются в кювету со спиртом. Ты замачиваешь золотые зубы, ты промываешь золотые зубы, ты подносишь к носу и нюхаешь золотые зубы, ты чуешь запах вчерашнего толченого чеснока в золотых зубах. Ты снимаешь с полки спички и поджигаешь спирт в тарелочке, голубоватые язычки пламени легко полыхают, жжешь ты в голубоватых язычках пламени золотые зубы, вспоминается тебе, что, как гласит народная молва, «настоящее золото огня не боится», и ты видишь, что золотые зубы и в пламени ярко блещут. Снова ты кладешь и промываешь золотые зубы в спирте, снова нюхаешь, чуешь сладковатый аромат банана – вот он, запах золотых зубов.

В пятидесятые годы в нашем городишке повсеместно разошлась детская песенка, в те времена вы все были детьми, а песенка эта имела хождение и в шестидесятые годы, когда вы чуток подросли, и все вы ее пели, слова у нее… Помните?

Мама большая,
А папа маленький.
Папу пустили в бегство,
И добежал до Тайваня.
Вот и папа вернулся
В кожаных ботинках,
При дорогих часах,
Со связкой зеленых бананов…

Этот звонкий детский напев тогда слышался на всех проспектах, во всех переулках, разносился он заливистым весенним ветром по улицам и улочкам. Партийные и административные органы обратили на нее повышенное внимание, потому что в ней упоминался остров Тайвань, а также реакционные образы кожаных ботинок, часов и бананов, городские структуры общественной безопасности систематически отправляли большие партии дознавателей: некоторые переодевались в почтальонов, некоторые рядились старьевщиками, некоторые изображали из себя точильщиков кухонных ножей и ножниц… На все учения и течения, на все занятия и ремесла находился свой человек. Из каждого уголка настороже торчало по паре ушей. Потом эту песенку сменила другая, но память о той, первой, отпечаталась у тебя в памяти, точно так же как и воспоминание о вкусе банана.

Она открывает ящик, находит марлевый бинт, оборачивает в него три золотых зуба, затем сует их в ящик, а ящик закрывает на ключ; ключ же она укладывает к себе в карман, а карман скрепляет тремя булавками; все кажется, что пара бдительных, всепроникающих глаз уставилась на тебя. Еще чуть-чуть, и он проникнет через стену, еще чуть-чуть – через дверь, еще чуть-чуть – через оконное стекло. А потому ты впопыхах тушишь свет. Мгновенно наступает мрак, снова выпрямляются во весь рост и начинают шушукаться лепестки. Во мгле посреди комнаты порхают две напоминающие летучих мышей черные бабочки, упокоившийся мужчина холодно усмехается на операционном столе, будто бы даже слышен скрежет зубов, и если это не у покойного вице-мэра Вана зубы скрежещут, то точно у тигрят из народного парка. За окном – мы только сейчас это понимаем – за окном, совсем недалеко, протекает та речка, которую он нам уже описывал, а по водной глади плывут в один слой набухшие рыбьими пузырями презервативы. Огни городка озаряют синие речные воды, а речная вода отражает эти огни в стекла окон. Продолжает строиться преподавательское общежитие при средней школе № 8, легкая дрожь стекла свидетельствует о грохоте бетономешалки.

В тот вечер, после того как косметолог высшей категории со злобы на то, что вице-мэр Ван проорал «старому быку любо щипать молодую траву», вырвала ему три зуба, в сердце у нее разлилось такое необъяснимое чувство, что она выключила свет, встала перед окном и даже легонько двинула задвижку, приподняла створку, под которой нежно протиснулся ветерок с реки. Ты слышала похожие на струнные переливы звуки, которые издавали у омываемого водой берега обнаженные штуковины, напоминавшие извилистые усы земли. В центре народного парка растут четыре крупных древних софоры, под которыми разместилась зеленая железная клетка, голодный тигриный рев сотрясает твои барабанные перепонки. В сиянии звезд тигр широкими шагами бродит по клетке, изворотливо отбрасывая внушительную тень. Голова Ли Юйчань вдруг разбухает, и тень тигра снует через нее туда-сюда: зашла через ноздри, вышла через рот, зашла в левое ухо, вышла через правое ухо, зашла через анус, вышла через пупок. Косметолог привычными движениями сначала раздевается донага, а затем облачается в чистенькую рабочую форму, и переодевания вызывают у нее почти навязчивую бредовую идею: я будто чистенький ангел, взаправду, даже без трусов (ангелы же не носят трусы). А потому ветерок с реки, мягкий, но все же стремительный, наполняет ее плоть, и те три увесистых золотых зуба, подобно трем студеным наростам, вжимаются в распаленную болевую точку на ее слепой кишке. Приливно-влажный ветерок заливается за шиворот, и ты ощущаешь, как твердеют парой черных фиников соски.

Все свидетельствует о том, что никто за тобой не подсматривает, люди усердно трудятся и уже выбросили из головы покойного вице-мэра Вана, никто не озаботится тем, что косметолог-передовичка выдернула у покойного вице-мэра Вана изо рта золотые зубы.

Она закрывает окно, включает свет и приступает к работе. Ты сдираешь с него одежду с той же бесцеремонностью, с которой тогда, в тот последний раз, вскоре после того, как в жаркий полдень он прыгнул в реку и спас тебя, он как бестактный юнец содрал с тебя кофту и юбку в глубине белой тополиной рощи подле синей речной воды.

Часть третья

Раздел первый

На днях доктор медицинских наук Оуян Шаньбэнь в разделе «Семейная жизнь» ежедневной газеты этого прекрасного городишка сообщил горожанам известие, которое невозможно описать такими словами, как «радостное» или «печальное». Позвольте я немного расскажу вам об этом издании: кажется, будто во всяком небольшом городе просто обязана иметься такая ежедневная газета в четыре полосы, по формату напоминающая всем известные «Справочные известия»³⁴, на отличной бумаге, по фактуре напоминающей муаровую, прекрасно впитывающей в себя воду и самоочищающейся от пыли, что с самого начала предопределило ее тесную связь с сортирами. Городское правительство каждый год выделяет редакции этой газеты пятьсот тысяч юаней. Рассуждать о целесообразности ее существования нет нужды, поскольку целесообразно все, что существует. Мы непроизвольно задумываемся: что было бы, если бы во всех городках была ежедневная газета, и только в одном нашем городке не было бы такой газеты?

В прошлом году перепивший выдержанного вина старый член городского комитета НПКСК³⁵ выступил с петицией о том, чтобы покончить с городской газетой, и две с лишним тысячи местных жителей зашлись праведным гневом, пламенем взметнувшимся высоко в небеса; канцелярию секретаря горкома безостановочно осаждали возмущенные люди, кто-то даже во всеуслышание заявил, что надо подорвать и сровнять с землей каморку подвыпившего нпкскашника по адресу: дом девятнадцать, переулок Накопления богатства.

Главный редактор вместе с заместителем наведались к вице-мэру Вану.

Главред достал из искусно изготовленного вручную портфеля из выделанной бычьей кожи пожелтевшую старую газетенку, в которой было представлено следующее послание:

Замначальника управления отважно спасает юную женщину, упавшую в реку…

Накануне вечером замначальника управления по делам труда городского правительства Ван Гочэн³⁶ вместе с женой и детьми гулял по тропинке у тополиной рощицы на берегу реки Тополиной, когда милая девушка споткнулась и очутилась в реке. Быстрые воды подхватили женщину, ее жизни угрожала большая опасность. Однако в критический момент замначальника управления Ван, пренебрегая собственной безопасностью, кинулся в реку и спас бедную девушку…

Гладил вице-мэр Ван ту пожелтевшую газетенку, будто гладил прелестную, блестящую, укрытую золотистыми волосками руку любовницы…

Доктор Оуян Шаньбэнь в привычно бескомпромиссной авторитетной манере решительно провозгласил волю горожан… От какой бы болезни ни скончался человек, в теории нельзя исключить вероятность его воскрешения… И тем самым был опровергнут вздор о том, что «жизнь дается всего один раз».

Специалист на основе великого множества ссылок приводил бесчисленные примеры и посредством почерпнутых из высшей математики линейных поливариантных функций и однородного марковского уравнения делал многофакторные выводы – на самом деле выводы его были совершенно излишними, поскольку едва ли кто-то захотел бы заглянуть в его математические формулы, так что мы пребывали в полной уверенности по поводу верности статьи.

По первому требованию мы можем произвести на свет любое человеческое чудо, люди будут существовать, даже если людей не будет, будет огнестрельное оружие, даже если не будет огнестрельного оружия, будет атомная бомба, даже если атомной бомбы не будет…

Раздел второй

…Когда взрывается атомная бомба, сталь обращается в пар, а пустынный песок превращается в стекло. У тебя перед глазами вдруг поднимается грибное облако, тело плывет в воздухе, не зная, куда ему устремиться. И только благодаря тому, что правая рука крепко сжимает какой-то предмет, тебя не уносит в неизвестном направлении – после воскрешения ты многократно пересказывал предсмертные ощущения; смерть напоминает витающие в воздухе клубы дыма – ты цепляешься за эту точку и изо все сил расширяешь ее сферу. Это приводит к известному результату, ты ощущаешь себя живым, к тому же внезапно осознаешь: та точка, та весомость, которая не дала тебе обратиться в летучий дымок, была вовсе не золотом или бриллиантами, а зажатым в руке кусочком мела.

Он открывает глаза, и тут же два студеных пальца зажимают ему веки и не просто зажимают, а поглаживают, одновременно ты, исходя из элементарной формулы о распространении звуковых волн, заключаешь, что рот, который безостановочно издает речевые звуки, находится примерно в метре и двух сантиметрах от твоих глаз, и он безостановочно тебе лопочет: учитель Фан, закройте Вы глаза, передохнули бы… Вам, конечно, статусности не хватает, но мы все уже уладили с похоронным бюро, лицо Вам подправит Ли Юйчань, косметолог высшей категории «Прекрасного мира»… Завтра днем вице-мэр Ван придет к нам в школу, примет участие в поминальной церемонии в Вашу честь…

Ты чувствуешь, что студеные пальцы директора школы, несомненно, подавляют тебя, они давят на глазные яблоки, подавая тебе команду: глаза закрой!

Тут только до тебя доходит, что мир живых уже отринул тебя, и директор школы властными пальцами вынуждает тебя прикрыть глаза. Мертвым глаза открывать не положено!

Ты открываешь рот, хочешь сказать директору школы: «Я жив!» По теории доктора Оуян Шаньбэня, покойные же могут возродиться!

Раздел третий

Новость о славной кончине Фан Фугуя – помер от усталости за кафедрой – в средней школе № 8, да и у всех народных учителей городка, была встречена с сочувствием и уважением. Городская газета на видном месте пафосно оформленной полосы известила все население города о смерти педагога. Со всех домов и дворов зазвучали всеобщие призывы, которые сложились в единое движение. Призывы: заботьтесь о жизни учителей, повышайте педагогам среднего возраста зарплаты! Движение: собирайте пожертвования с прибыльных предприятий и состоятельных людей на создание «Фонда здравоохранения учителей средних лет».

Призывы с каждым днем звучали все громче; движение неуклонно набирало обороты; улицы заполонили пионерские галстуки.

Смерть Фан Фугуя оказалась более стоящей, чем жизнь Фан Фугуя – Он без устали с прямой, как шип, шеей говорит:

Если бы еще не окончательно умершего или, если изволите, воскресшего из мертвых Фан Фугуя доставили в «Прекрасный мир» и в качестве мертвеца подвергли бесчеловечному обращению, то эта совсем небольшая человеческая жертва была бы принесена во имя гораздо большей человечности. История знает тому бесчисленные примеры: чтобы усмирить боевой дух солдат, Цао Цао пожертвовал головой усердного и верного долгу ответственного за продовольствие офицера Ван Хоу; чтобы стать императором и вести гуманное правление, Ли Шиминь перерубил шею родному брату³⁷. Всякая революция разменивает мелкую бесчеловечность на большую человечность, ровно как курс «одна пара – один ребенок» ценой малой безжалостности обеспечила большее милосердие.

В свете улучшения бытовых условий для учителей всего города и продления им жизни воскрешение Фан Фугуя стало бы реакционным действием, попадание же еще живого Фан Фугуя в похоронное бюро стало бы большим проявлением человеколюбия – По окончании рассуждения твоя шея втягивается обратно, ты возвращаешься к пережевываемому тобой с пищей рассказу; в глотке у тебя булькает, словно там клейстер циркулирует.

Ты стискиваешь зубы, не давая звуку вырваться изо рта, все учителя города надеются, что ты умер, боятся, что ты жив. Чтобы поддержать сбор пожертвований, газета опубликовала статью доктора философии, которая с позиций и методики философии опровергала утверждения доктора медицины, будто «жить можно многократно». С живыми людьми хлопот не оберешься, нельзя допустить, чтобы еще и мертвые под ногами путались. На фоне демографического взрыва пространство для жизни день ото дня схлопывается, как можно позволить мертвым оживать?

Весь народ городка яростно взревел: Фан Фугуй никак не может воскреснуть! Умер – значит умер, не надо путать границы между жизнью и смертью.

И хотя жена твоя Ту Сяоин горько плачет, и хотя дети твои Фан Лун и Фан Ху тоже горько плачут, ты не осмеливаешься открыть глаза. Ты можешь только подглядывать сквозь щелочки под ресницами на заплаканные лица жены и детей. Свежие цветы и почести омывают дождем твое тело, ломаными кирпичами, прогнившей черепицей, глиной и гравием сдавливают они тебе грудную клетку. Упокоившимся не разрешено воскрешаться. Это железная истина.

Грузовичок открытого при средней школе № 8 завода по производству консервов из крольчатины повез на вид мертвого, а на деле живого тебя в «Прекрасный мир», в кузове трепещет на ветру, подобно ивовому пуху по весне, кроличья шерсть.

Прельщает тебя фривольный весенний запах, медленно продвигается по цементной дороге вдоль реки перевозящий живых кроликов грузовичок, мелкими чешуйками покрывает рябь водную гладь, плавают рыбы, черепахи, раки и крабы. Отдельно взятому человеку в десять крат тяжелее вынужденно не открывать глаза, чем вынужденно играть в молчанку, и объясняется это тем, что веки подвижнее и удобнее губ, от открытых глаз больше пользы, чем от открытого рта, а потому разыграть из себя немого можно с большим успехом, а вот разыграть слепого – сравнительно тяжелое занятие.

По переполненной через край любовью улице Сладкой любви едет возящий живых кроликов грузовичок, нарушая правило о недопустимости проезда этим путем грузовых автомобилей и гужевых повозок; оказывая честь в связи с кончиной Фан Фугуя за кафедрой, везет он твой труп, гудит в свой клаксон, медленно следует своей дорогой, демонстрируя все свое превосходство. Парочки влюбленных теснятся к обочине и, ухватившись за белые тополя, кидают на грузовичок косые взгляды. Ты тайком чуток приоткрываешь глаза и прицениваешься к довольно очаровательно посиневшему небу. По небу блуждают напоминающие грибы огромные клубы белых облаков, показывает в воздухе трюки реактивный самолет, таща за собой серебристо-белую шелковую нить. Похожая на шелковую нить дымка потихоньку разбухает и превращается в потрясшую весь мир физическую формулу: «E=mc2». «E=mc²» прямо сейчас всемерно меняет облик мира, однако формула эта никоим образом не исчерпала тайны вселенной; да-да, не исчерпала и не просто не исчерпала: это один волосок с девяти быков, это капля в море; сколь бы необыкновенные события ни происходили, сколь большие подвиги ни затмевали бы весь мир, сколько бы выдающихся личностей ни увековечивалось в истории – все это один волосок с девяти быков, одна капля в целом море! Надеюсь, что из моих учеников выбьется несколько человек, которые превзойдут Эйнштейна!

Он приоткрывает рот, чтобы призвать к рождению сверх-Эйнштейнов, но выплевывает из себя бесформенный звук: большая ладонь зажимает тщетно пытавшуюся подать голос пещеру.

– Учитель Фан, ты же уже умер! – сурово грохочет сверху, в одном метре и двух сантиметрах над ним, низкий голос. – У мертвых нет права лясы точить!

Я согласен с твоей точкой зрения, нет у мертвых права голоса. Если бы покойные безостановочно говорили, то наш тихий мир сразу обернулся бы разноголосым хаосом, который наблюдается на птицефермах; если бы покойные не прикрывали незамедлительно рты, то у живых сплошь и рядом наблюдались бы постоянные запоры, окоченевшие руки и ноги, бирюзовый налет на языке, толщиной с медную монету. И все же, директор, я так тревожусь за моих учеников, все рассчитываю увидеть среди них сверх-Эйнштейнов, сверх-Кюри, сверх-Ян Чжэньнинов, сверх-Ли Чжэндао³⁸, сверх-Марксов, сверх-Лениных…

Грубые и сильные указательный и большой пальцы директора школы крупными клешнями краба или массивными стальными щипцами приближаются к неугомонным щекам учителя физики – как раз кстати на щеках имеются две овальные ямочки, прежде считавшиеся показателем красоты, а теперь ставшие прекрасными метками, попав в которые удобно зажимать рот.

Фан Фугую только и остается, что унять обуревающий его брюхо энтузиазм и сглотнуть туда переполняющие его глотку и просящиеся наружу речи. Слова идут ко дну с негодованием непризнанного таланта, который, проходя через многочисленные препятствия и изломы, в конечном счете превращается в свободно плавающее в кишечнике неиссякаемое облако газов.

Он позволяет нам заглянуть в мыслительные процессы, творящиеся в голове директора школы: слыхал я как-то шаньдунские частушки на улице, зачитывал их тучный старик, умело вещавший из книг о «Втором братце У». Подвеска дребезжит, точь-в-точь как повествователь громко колотил дощечками уточек-мандаринок: дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает, подзинькало, потренькало, и начинается напев, сегодня мы ни о ком другом говорить не будем, кроме как о Втором братце У Суне, славном молодце из Шаньдуна. Говорил он, что У Сун познакомился со Второй сестрицей Сунь и прикинулся пьяным на склоне Креста… Говорил, что У Сун был высоким, а Вторая сестрица низенькой, так что не под силу ей было никому навешать люлей. В штанах У Суна образовалась дырища, а в штанах Второй сестрицы – брешь… Пошла она в прохудившихся штанах, как вдруг ощутила, как ей несколько раз вдарили по копчику. Говорил он, что Вторая сестрица шла и думала, думала и шла: с давних времен известно, что шмель умирает, а жало не умирает, но никогда не сказывалось, что человек умирает, а хрен остается здравствовать! Знали б мы раньше, что водится за У Суном такой грешок, то предупредили бы вас заранее, Вторая сестрица…³⁹

Директор школы, раскусив самую соль частушки, не удерживается и прыскает, и сопровождающие покойника в траурном шествии люди разом поворачивают головы в его сторону. Директор школы снова горько усмехается и глубоко выдыхает.

А мысли в мозгу директора школы все не унимаются: слыхивал я, что у жабы, если ободрать с нее всю кожу, сердце продолжит жить, а что, если у человека Фан Фугуя после смерти рот еще будет разеваться? Дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает! Слова зачастую навлекают на живого человека беду, к чему нам еще твоя мертвая белиберда! Если не прислушаешься к моим увещеваниям, то найду по твой рот марлевую затычку.

Машина печально трясется, потому что дорожное покрытие выложено разноцветными голышами. Сердца. Цветы. Панды – От этих красивых галечных узоров машину шатает из стороны в сторону. Ты хорошо понимаешь законы механики и кинетики, от которых ты раскачиваешься.

Дребезжание машины дополняют звучные пуки, беспрерывно прорывающиеся из заднего глаза мертвеца, запаха вроде как и нет, а провожающие труп люди все равно смыкают брови, ощущая, как смрад забивает ноздри.

Мысли в голове директора школы не остановить: Фан Фугуй, ты обычно не горланил и не хохотал, уходил с головой в тягостную работу, тебя всегда называли старым волом, который без единой передышки тащил за собой повозку революции, а повозка все не переворачивалась, вот ты и продолжал идти вперед, ведь и из мякины можно выжать масло. Я-то думал продвинуть тебя в члены КПК, но у секретаря Лю были возражения на этот счет, утверждал он, что у тебя в затылке есть бунтарская кость, а Лю же изучал френологию, и по личному опыту знал, что у людей с таким костяком, как у тебя, вечно большие притязания⁴⁰. Десятки лет они скрываются на глубинах, а потом разом пойдет реакция. Печальный вздох. Стоит восхищаться секретарем Лю, не зря он специалист по партийным, а заодно и человеческим делам. Умер ты, а все не забываешь учеников, всех этих сверх-Марксов и сверх-Лениных! Долгий вздох. Если бы ты не умер, то за одни такие слова тебя бы провели через все восемнадцать уровней ада⁴¹ и не дали бы подняться до конца жизни. От мертвых только и ожидают, чтобы те не доставляли хлопот живым, живые обыкновенно с вами не желают иметь никаких отношений.

Директор школы не удерживается и начинает тихонько бормотать, словно ведет задушевный разговор с близким другом:

– Учитель Фан, будь поосторожнее, если бы не память о том, что при жизни не водилось за тобой прегрешений, то я отчитался бы наверх и попросил бы лишить тебя статуса, дозволяющего, чтобы над твоим лицом поработала косметолог высшей категории.

Он пристально вглядывается в лежащую на дне кузова черепную коробку – из-за выпирающей кости на затылке голова покачивается влево-вправо, а к лицу пристала, очень напоминая бороду и усы, кроличья шерсть – и проникновенно заявляет:

1.Да простят читатели и слушатели вашего покорного слугу за встревание с возможно никому не нужными разъяснениями. Общеизвестно, что сторонние наблюдения исполнителя чужого текста на новом языке могут быть излишними и надоедливыми. Буду прилагать все усилия для того, чтобы мои сноски служили исключительно на пользу знакомству с романом почтенного Мо Яня. Считаю важным доложить вам здесь следующее. Имена наших скромных героев зачастую говорящие и нередко ироничные. Так, «Фугуй» – буквально «Богатый и знатный». (Здесь и далее – прим. перевод.)

2.Школьная система Китая включает неполную среднюю школу (7–9 классы, с 12 по 14 лет) и полную среднюю школу (10-12 классы, с 15 по 17 лет). «Высшая ступень» подразумевает именно последние классы средней школы.

3.Такие промышленные и сельскохозяйственные предприятия при учебных заведениях разных уровней не только китайская реалия. В частности, китайцы перенимали схожий опыт из СССР. Для наших целей важно знать, что подобные инициативы реализовывались еще на опорных пунктах Коммунистической партии Китая в период войны сопротивления японским захватчикам (1937–1945). После 1949 года – образования КНР во главе с КПК – по всему Китаю поощрялось создание предприятий при школах для поощрения параллельной учебы и трудовой практики. После 1976 года – кончины Мао Цзэдуна, окончания разрушительной, в особенности для системы образования, «культурной революции» и начала постепенного сдвига Китая к более открытой, рыночной экономике – описанная практика позволяла, помимо прочего, восполнять расходы учебных заведений.

4.Буквально «Дракон» и «Тигрица».

5.Впервые отмечался в КНР 10 сентября 1985 года – за три года до выхода романа. Соответственно учитель Фан скончался 9 сентября. Какого года – мы узнаем несколько позже.

6.Буквально «Яшмовая цикада».

7.Буквально «Красный шар». Наиболее вероятно подразумевается «Красный кочан [капусты]».

8.Это получаемое из моллюсков-мактр увлажняющее масло для кожи.

9.Каждый китайский юань делится на 10 мао/цзяо, каждый из которых в свою очередь делится на 10 фэней.

10.Буквально «Большой кочан» и «Малый кочан».

11.Буквально «Наставление и нравственность».

12.Буквально «Великая звезда».

13.Копыта, лапы, ежовики и ласточкины гнезда – дорогие деликатесы, которые могут использоваться в качестве взятки. Под «коронами» подразумеваются Toyota Crown – старейшие седаны автоконцерна. Прежде чем попасть в Китай, такие автомобили изначально продавались в Японии и других азиатских странах.

14.Отсылка к кампании по борьбе с правыми элементами 1957–1959 годов, в рамках которой в КНР вычищались предполагаемые сторонники «буржуазных» идей. Де факто привела к усилению КПК. По официальным данным, политическому преследованию было подвергнуто не менее 550 тысяч человек. В данном случае звучит как ироничная угроза.

15.Речь об отрывке из песни «Председатель Мао приехал к нам в деревню» (1950-е годы) на слова Чжан Шисе и музыку Цзинь Ша. Примечательно, что Чжан Чицю забывает не просто какие-то слова, а название песни: дальше по тексту просто цитируется само название песни.

16.Эпизод из классического китайского романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад» (конец XVI века). Мы еще не раз встретимся с отсылками к нему в «Шаге».

17.Сбитая цитата по песне «Путь в большом море прокладывает кормчий» (1964) на музыку Ван Шуанъиня и слова Ли Юйвэня. Вторая строчка вплетается в переставленные местами первые две строчки.

18.Также даньвэй. Подразумевается схожая с советскими комбинатами система, где работник закреплялся за определенной структурой, предоставлявшей ему полное социальное обеспечение, от жилья до пенсии. Рабочие ячейки были введены на начальных этапах формирования КНР, однако утратили свое значение в годы «культурной революции» (1966–1976) и фактически были упразднены в Китае в период политики реформ и открытости, последовавший за кончиной Мао Цзэдуна.

19.Классическая история о «глупом старце» Юй Гуне, решившем передвинуть горы, которые преграждали ему путь к полям. На вопросы «мудрого старика» о том, что свой труд Юй Гун не успеет закончить до конца жизни, Юй Гун заявил, что тогда его дело завершат потомки. По легенде, ему на помощь приходят боги и переносят горы. Сюжет восходит, по крайней мере, к IV веку нашей эры, он нашел отражение в известной речи Мао Цзэдуна от 11 июня 1945 года, где лидер назвал «горами», которые предстоит передвинуть китайскому народу, империализм и феодализм.

20.Герои классического приключенческого романа «Речные заводи» (XIV век).

21.Часто обозначаемый как «китайская скрипка» смычковый инструмент, обыкновенно с двумя струнами.

22.Классический эротико-бытовой роман (XVII век). Пань Цзиньлянь, одна из его героинь, – архетип коварной, похотливой женщины в китайской литературе.

23.Здесь и далее, если не указано иное, подразумеваются месяцы по китайскому лунному календарю – традиционной системе исчисления времени, где начало каждого месяца отсчитывается по новолунию, а новый год приходится на первое новолуние после зимнего солнцестояния. Кроме того, в Китае действует система разделения года на двадцать четыре сельскохозяйственных сезона. Современные китайцы фактически живут параллельно по двум календарям: григорианскому и традиционному лунному.

24.С учетом того, что роман начали публиковать серийно в 1988 году, Мо Янь фактически подразумевает весь период с начала существования современного Китая, наиболее вероятно со времен образования Китайской республики (1912 год) до 1980-х годов с условной демократизацией нравов. По иронии на протяжении большей части истории Китая для мужчины, располагающего надлежащими средствами, не считалось предосудительным, помимо жены, иметь наложниц.

25.Это важная оговорка: с началом так называемой «культурной революции» (1966–1976) китайская система образования, в особенности высшего образования, практически развалилась.

26.Традиционная детская обувь, носки которой украшает соответствующий узор. По легендам, такие «тигры» оберегают малышей от несчастий.

27.Чи – китайская мера длины, равная 1/3 метра.

28.Буквально «Длиннокулачного».

29.Подразумевается знак, выдаваемый Всекитайской федерацией женщин отличницам труда.

30.Подразумевается Народно-освободительная армия Китая в противовес любым другим вооруженным формированиям, которые могли действовать на территории Китая, в частности – «красногвардейцам»-хунвэйбинам, которые во времена «культурной революции» вне каких-либо жестких норм боролись против «врагов» Мао Цзэдуна.

31.Отсылка к стихотворению поэта Лю Кэчжуана (1187–1269).

32.В Китае при сравнительно раннем открытии стекла большую часть истории рамы не остекляли, а заклеивали бумагой.

33.Также праздник Цинмин. День поминовения усопших, отмечаемый 4–6 апреля.

34.Также «Цанькао сяоси». Крупнейшая газета Китая, издаваемая государственным информационным агентством «Синьхуа» с 1931 года. Изначально была внутрипартийным изданием КПК. На момент повествования газета широко издавалась по стране в течение нескольких лет – с января 1985 года.

35.Народный политический консультативный совет Китая – совещательный правительственный орган КНР, в который входят как члены, так и нечлены КПК. Часть Патриотического единого фронта китайского народа во главе с КПК.

36.Буквально «Преданный государству».

37.В первом случае речь об эпизоде из классического романа «Троецарствие» XIV века, где военачальник убивает офицера, чтобы смягчить гнев солдат в связи с перебоями продовольствия. Во втором случае имеются в виду обстоятельства прихода к власти Тай-цзуна (599–649), второго императора династии Тан. Отец Ли Шимина основал династию Тан, и между Ли Шимином, вторым по старшинству сыном, и его братьями развернулась вражда за влияние, а потом и за престол. Во время попытки покушения на него Ли Шимин убил старшего брата, а через некоторое время отец уступил трон сыну.

38.Ян (г) Чжэньнин (г. р. 1922) и Ли Чжэндао (1926–2024) разделили Нобелевскую премию по физике 1957 года. Тонкая деталь: это свершение произошло на территории США, куда оба исследователя перебрались в 1946 году.

39.Шаньдунские частушки, или шаньдун куайшу,– известные по меньшей мере с XVI века повествовательные напевы. Дощечки уточек-мандаринок или юаньянбань – колотушки в форме полумесяцев, которыми отбивают такт в частушках. Роман «Речные заводи» – один из популярных источников сюжетов для частушек. В данном случае рассказывается о том, как Сунь Эрнян принимает у себя на постоялом дворе У Суна с компаньонами и пытается их обобрать, подмешав в вино зелье. У Сун прикидывается пьяным и дает сдачи некстати подошедшей хозяйке. По иронии после этого эпизода герои становятся друзьями.

40.Френология – признанные на настоящий момент лженаукой исследования, пытавшиеся обосновать связи между психикой и строением черепа. Изначально зародилась в Европе и была популярна в первой половине XIX века. В «Шаге» френология может восприниматься как необычный анахронизм, однако важно помнить, что такие научные изыскания достигали Китая сравнительно позднее и с определенными отклонениями в смыслах и выводах.

41.Подразумевается преисподняя в представлениях буддистов.

Бесплатный фрагмент закончился.